Кавычки

Огромный редактор едва помещался за обшарпанным столом, но и литератор не подкачал: румяный богатырь, пускай и не первой молодости. Оба налысо бритые, оба со свернутыми носами.

В руках у редактора сжимался от страха бумажный листок. Он был обычного печатного формата, но в этих лапах казался вырванным из блокнота для нужд, далеких от письменных.

— Вот ваш рассказ! – прогремел редактор. – Давайте его разберем. Давайте попробуем его улучшить!

Автор криво, нехотя улыбнулся:

— Очень даже неожиданно. Обычно сразу в помойку…

— Это же конкурс. Мы учимся!. Итак. Берем первую фразу. «Хирург сидел в своем кресле-качалке». Дальше у вас начинаются всякие глупости: вызов на работу, кого-то спасают и прочее… Мы этого касаться не будем. Достаточно затравки. Подумайте и скажите: вас ничто не смущает?

— Да вроде нет. Не считая вас лично.

— А напрасно. Вот это ваше «своем». Давайте над ним поработаем. Почему вам так важно подчеркнуть, что он сидит в своем кресле?

Литератор пожал крутыми плечами.

— Ну, вычеркните.

— Зачем так безжалостно? Тогда и все можно вычеркнуть, и закончить нашу беседу… Давайте пофантазируем. Не намекает ли этот акцент на существование какого-то чужого кресла? Как вы считаете?

— Может, и намекает. Наверно.

— Тогда и поставим чужое кресло. Получится так: «Хирург сидел в чужом кресле-каталке». Согласитесь, что появилась интрига?

— Соглашусь. Но…

— Никаких «но», — перебил редактор. – Мы пишем новую историю с почти девственного листа. Вы сами убедитесь, что она будет куда интереснее. Перейдем к хирургу. Как вы смотрите на то, чтобы написать этого хирурга с большой буквы и закавычить?

Автор наградил его тяжелым взглядом.

— Это еще зачем?

— Затем, что он никакой не хирург, а опасный преступник, находящийся в розыске. Что мы имеем? «”Хирург” сидел в чужом кресле-качалке». Вам не кажется, что это кресло рвется на первый план?

— Да, есть немного. И это напрягает.

— Отлично. Напрягаться незачем. Обозначив его как чужое, мы намекаем, что у «Хирурга» есть и свое кресло, а это значит, что существуют, как минимум, два человека с такими креслами. А то и больше. Это неспроста. Чье же это кресло, в которое уселся «Хирург»? Может быть, «Терапевта»?

— И где же этот «Терапевт»? – осведомился автор, уже изрядно вспотевший.

— Да не важно! – отмахнулся редактор. – «Терапевт» лежит перед ним с паяльником в жопе, потому что стукач! Его песенка уже спета. Интереснее то, что мы имеем дело с целой бандой якобы медиков, которые оснащены креслами-качалками. Но моя творческая мысль на этом не останавливается, она взмывает к самому солнцу. Готовы послушать?

— Валяйте. Почему они банда, откуда она взялась?

— Они потому банда, что их всех повыгоняли из больниц. Одних за дело, а где-то просто сократили. Вместе с больницами. И они свернули на кривую дорожку. Наладили производство и продажу кресел-качалок… продолжать?

Автор не ответил, он молча смотрел на редактора.

— Расцениваю как согласие. В этих креслах банда перевозит разную контрабанду. Ювелирные изделия, кокаин, роговицы, патроны… Разве не остроумно? Никому и в голову не придет заподозрить такую громоздкую, дурацкую вещь. Что скажете, Хирург?

Автор начал привставать.

— Сидеть! Вы, наверное, успели догадаться, что я редактор тоже в кавычках. Мы давно тебя ищем, скотина. Спасибо твоей графомании, рассказы пишешь и рассылаешь, а то и дальше искали бы.

 

© апрель 2021

 

 

Пионерская зорька

Однажды директор сделал в палате младшего отряда объявление:

— Ребята! Отныне с вами в одной палате будет ночевать один дядя. Вы его не пугайтесь, спите спокойно. Это сторож. Он будет охранять вас от местных хулиганов. Только вы с ним не разговаривайте, он глухонемой.

— А где он будет спать? – спросил один мальчик.

— Вон там, — директор указал на мемориальную кровать, где ночевала память о пионере-герое, навечно зачисленном в отряд.

Главные озорники, Щук и Хек, приуныли. Теперь не пошалишь. Уж больше не намажешь Павлика зубной пастой, не наложишь кучу Марату в постель.

Но до отбоя было далеко, и новость быстро забылась.

Весь день ребята провели в забавах и хлопотах. Играли в «Зарницу», выслеживали шпионов, разучивали бодрую песню, подсматривали за девочками. Вечером – уставшие, загорелые, в ссадинах сплошь – они вымыли ноги, подчиняясь свирепой врачихе, и разбежались по койкам. Обменялись свежими новостями о Красной Простыне, которая целыми семьями похищает спящих граждан, и вскоре уснули.

Ночью Хека разбудил шорох: дядя. Хек приоткрыл глаза и различил в темноте кряжистый силуэт. Дядя сидел на кровати, не спал. Он был космат, с огромной бородой, в вязаной шапке и темных, несмотря на ночное время, очках. Сторож взирал на мальчиков и шевелил руками, что-то там делая у себя.

Хек зажмурился и погрузился обратно в сон.

Утром, когда проиграл горн, глухонемого дяди уже не было. На священной постели осталась вмятина, но больше ничто не напоминало о его визите.

Следующей ночью все повторилось, только на сей раз проснулся Щук. Сторож сидел неподвижной глыбой. Щуку сделалось неспокойно от его присутствия, хотя полагалось наоборот. Вдруг дядя бесшумно встал и крадучись приблизился к кровати сопящего Павлика. Склонился и вроде как подоткнул одеяло. Не очень удачно, пришлось повторить. И еще. Одеяло оказалось на редкость непослушным, и сторож, согбенный, надолго застыл над спящим. Локоть медленно двинулся вверх, потом вниз. Снова вверх. Щук повернулся на бок и приказал себе спать. Павлик же спит – значит, ничего страшного.

Третья ночь прошла спокойно, все почивали беспробудно. Правда, утром Щук и Хек обнаружили на своих одеялах и простынях странные влажные пятна.

А дальше наступил родительский день, и оба поделились недоумением с родителями.

Папа Щук и Папа Хек дружили домами, приехали вместе. Без жен, чтобы веселее доехать. Перед самым лагерем папу Хека едва не высадили из автобуса, но обошлось.

Уже в лагере, на поляне, они расстелили, как положено по-людски, скатерку и принялись потчевать оголодавших отроков домашними пирогами. Сами не ели, добродушно отмахивались и хлебали из картонных пакетов не совсем сок. Когда сомлели, Щук и Хек рассказали им о ночных глухонемых бдениях.

Сок моментально выветрился из отцовских голов, оба родителя встрепенулись.

— А ну-ка, поподробнее с этого места…

Выслушав немногочисленные детали, папа Хек и папа Щук отослали сынов резвиться, а сами остались сидеть в мрачном молчании. Наконец, папа Хек очнулся.

— Сделаем так, — сказал он.

Отцы решили задержаться. На закате, когда родителей начали со всей строгостью выпроваживать, они послушно выкатились за ворота, свернули в ближайшую рощу и там затаились. Вздремнули там, чего таить, часок-другой, проснулись злые, похмельные. Невозмутимо светила луна, и слабо тянуло дымом от далекого цыганского костра. Вернулись к лагерю, выломали в заборе доску. Протиснулись, подкрались к спальному корпусу и притаились за дождевой бочкой под пожарным щитом с конусом ведра и топором на длинной ручке.

Дядя не заставил себя ждать. Шумно дыша, он поднялся на веранду, по-хозяйски отпер дверь и скрылся внутри. Папа Щук и папа Хек последовали за ним, то и дело замирая и прислушиваясь. Достигнув двери в палату, они слегка приотворили ее, заглянули. Сторож был поглощен делом. Он стоял к ним спиной, нависая над Хеком, который свернулся под одеялом клубком. Отцы не стали ему мешать. Они позволили дяде закончить начатое, отступили, дали сторожу выйти и настигли уже на лужайке, шагах в двадцати.

— Постой, куда ты разогнался…

Очки слетели от первого же удара, борода осталась у папы Хека в руке – и перед недовольными родственниками предстал директор лагеря. Он упал на колени и принялся сбивчиво объяснять, что сам не понимает, что на него такое находит – это началось давным-давно, когда он впервые услышал позывные «Пионерской зорьки». С тех пор он не в состоянии с собой совладать и вынужден нести этот крест…

Пожарный топор, которым папа Щук завладел еще в начале этой исповеди, опустился ему на череп. Мозговые полушария разошлись аккуратно, как цивилизованные супруги, а из ствола выпорхнула ошарашенная душа директора. Не веря в случившееся – произошедшее, по ее мнению, преждевременно, — она понеслась в стратосферу и пронзила небесную твердь.

Немного позднее, уже позабыв о существовании Щука, Хека, их родителей и не заботясь об их дальнейшей судьбе – весьма, конечно, плачевной, душа угодила в Чистилище, имея в себе единственный вопрос к высшим силам: зачем и за что? Почему «Пионерская зорька»?

— Проследуйте на собеседование к нашей Утренней Звезде, — сказали ему. – О, как он пал!

— Кто это – Утренняя Звезда? – спросил директор.

— Для вас – Пионерская Зорька.

Директор очутился в приемной, где перед ним развалился в кресле вылитый черт.

— Итак? – осведомился Утренняя Звезда, он же Зорька.

Директор открыл было рот, но тут его внимание приковало диковинное существо, куда-то просеменившее мимо. Продолговатая, как дыня, голова с серьезным лицом и без туловища, на двух коротеньких ножках – тоже не полных, ступнях.

— Во какой, — потрясенно выдохнул директор, мгновенно забыв о своем вопросе.

Он двинулся на цыпочках за головой по пятам, весь вскинулся, скрюченные руки воздел, колени стал поднимать высоко.

А черт тоже на что-то отвлекся, встал и куда-то ушел, директор вылетел у него из головы.

(c) март 2021

Гражданин Еда

1

 

«Арнольд».

Мутное пробуждение.

Мыслей у клубня не было. Он обходился бездумным узнаванием. Оно ни радовало, ни огорчало – почти. Вместо радости он довольствовался спокойствием, когда ничто не угрожало его цельности. Если же узнавание сопрягалось с ее памятным нарушением, он испытывал нечто вроде тревоги.

Арнольда он знал хорошо.

Нюансов и оттенков не различал. Арнольд мог ликовать, печалиться – все едино. Мог надевать что угодно – свитер, пиджак или расхаживать голым, и это не влияло на общее впечатление об Арнольде.

Но стебель дрогнул. Исключительно рефлекторно.

Арнольд находился в необычно приподнятом настроении. Он хлопнул клубня по бугристому плечу:

— Живем, картошка! Пляши!

Арнольд не вошел, он влетел; хлопнула дверь, и он заметался по комнате, выделывая нелепые коленца. Клубень бесстрастно взирал на него, плясать неспособный. Он считывал с Арнольда привычные сведения: каплевидный, среднего роста, с угольно-черной челкой и глубоко посаженными глазами, которые дико сверкали из темных ям. Арнольд швырнул на спинку стула бархатный пиджак, тоже черный. Тропический галстук полетел в угол. С ботинок сыпалась пыльная грязь. Арнольд остановился, запустил в шевелюру свою непропорционально большую, красную пятерню и пропустил меж пальцев слипшиеся пряди.

— Я получил место, картошка. Новая жизнь! Аванс!

Он выхватил из заднего кармана банковскую карточку и помахал ею перед клубнем. Этого предмета клубень не знал. Он стоял себе истуканом, сутулым и серым, с картофельным брюхом до колен, обезьяньими лапами, бесполый, коротконогий. Скособоченный нос торчал из пористой щеки, мясистые уши еле заметно пульсировали. Клюквенные бусинки глаз следили за Арнольдом, не мигая и ничего не выражая.

— Еще я выиграл в лотерею, картошка. Знаешь, сколько? Ну, откуда тебе знать. Много! Очень много! Ты себя не узнаешь, голубчик.

Арнольд сунул руку между ног клубня, провел. Чисто, гладко.

— Не горюй, старина. Наладишься! Мы весело заживем, я тебя научу…

Он вынул из буфета бутыль, зубами выдернул пробку и хорошенько приложился. Отрыгнул, шутовски прикрылся ладонью:

— Извини. Забегаю вперед, но тем не менее.

Опять подступил вплотную. Повел носом. Обнял клубня и впился в плечо. Клубень не шелохнулся, но снова отреагировал узнаванием. Тревога. Ленивая, привычная, безнадежная, но все же тревога. Сейчас его станет меньше. Он потерпит ущерб.

Арнольд практиковал сыроедение. Он выхватил из клубня солидный шмат. Брызнула кровь, потекла на елочку ламината. Арнольд отпрянул, энергично жуя; клубень стоял неподвижно. Арнольд вторично уткнулся в него и заработал челюстями, хрустнул хрящ, переломилась хрупкая ключица. Клубень тупо фиксировал происходящее, и только однажды не то в груди его, не то во чреве глухо ухнуло что-то, будто вздохнуло. В окно лился солнечный свет, и все представало выпуклым, ярким, окончательным. Арнольд переминался с ноги на ногу, сосредоточенно урчал и мысленно окунался в роскошь, которую позволит себе очень скоро, прямо сегодня начнет, и перво-наперво займется клубнем и стеблем.

Насытившись, он лег на кушетку, подобрал с пола стебель, затолкал себе в зад, присосал. Тогда уже клубень начал топтаться, и красный огонь в его глазках разжегся гуще.

 

2

 

Арнольд, как многие, начинал с чана. Опять же многие и оставались с чаном. Тогда, в начале, он был уверен, что путь в салоны ему закрыт. Простолюдины довольствовались стационарными инкубаторами, совмещая их с самогонными аппаратами. Арнольд хорошо помнил, какие сомнения испытал при виде своего первого инкубатора. Кто же мог представить, как разовьется этот почин. Древние, когда считали на счетах, тоже не умели вообразить ноутбук.

И первый соскоб он сделал тоже не откуда запросила душа, а по инструкции, с внутренней стороны щеки. Новая Продовольственная Программа придерживалась строгих гигиенических правил – на первых порах. Не прошло и недели, как в чане образовался Арнольд Номер Два, Дериват, бесцветный слизистый студень, весьма неаппетитный на вид, но исключительно питательный. При малой поливке, при самых скромных удобрениях, которые не стоили почти ни гроша, он поднялся, как тесто. И Арнольд, превозмогая себя, погрузил в него ложку, пока опара не перевалилась через край. Он быстро насытился и остался премного доволен собой. Правда, не удержался и добавил томатной пасты.

Еще ему не удалось избавиться от легкого раздражения. Студень, пусть и сугубо эпителиальный, был все же им, плоть от плоти Арнольдом. Да и никто не радовался, когда рассматривал эту дрянь и с нею соотносился. Надо же, это я. Это тоже я. Вот я какой еще, оказывается. Очень полезно и вкусно, но нельзя ли сделать это безобразие чуть более на меня похожим?

Так появились геномни. В подавляющем большинстве – частные, за исключением Главной Государственной, куда записывались за годы, бесплатно. Там были очереди, драки и в целом бездушное отношение. В геномнях же частных любое лицо могло за доступную ему лично сумму добиться от Деривата подобия. Той или иной степени. Чем дороже, тем больше смахивал на хозяина студень. Пресыщенные одинокие богачи выращивали из себя полных двойников, наделенных способностью к стремительной регенерации и лишенных критического восприятия жизни. Неизбежным стало и то, что дериваты начали применяться не только в пищевых целях, но и в прочих модальностях ублажения естества. Появились пары, соединенные стеблями: протагонисты и клубни. Насыщаясь клубнем, протагонист клубень же и питал, одновременно предоставляя ему клеточный материал. Образовавшиеся системы приближались по действенности к вечному двигателю, но требовали, конечно, некоторых добавок и не противоречили законам природы.

…Арнольд отвел клубня в геномню ближайшую, она очень кстати располагалась в цокольном этаже его же многоэтажки. Спускались медленно, Дериват еле-еле передвигал ноги. Стебель Арнольд переставил в ухо, и клубень периодически останавливался, вздыхал, усваивал ушную серу. Арнольд подгонял его, не желая показываться соседям на глаза, хотя стыдиться ему было нечего. По меркам среднего класса его клубень был очень даже приличный, умел ходить, имел простенькие органы зачаточных чувств. А стебель скрывался в чехле из натуральной кожи, но Арнольду, внезапно вознесшемуся, все это представлялось убогим.

В геномне он толкнул клубня вперед.

— Тариф «Премиум», — бросил.

Очкарик-приемщик мельком взглянул на клубня.

— Горчицу положить? Лук, острый перец?

— Не надо, — поморщился Арнольд. – Сделайте из него человека, пускай говорит что-нибудь.

— Интим-апгрейд?

— Да, по дамскому образцу, но сам пусть останется как я.

Приемщик понимающе кивнул и поставил несколько галочек.

— С мозгами поконкретнее. Я сделаю скидку, можно прокачать до дебила.

— Давайте, только без слюней. И чтобы на меня не накинулся.

— Наши не накидываются, — назидательно ответил приемщик. – У нас все строго, мы придерживаемся государственных стандартов.

— Без консервантов и сои, да, — подхватил Арнольд. – Знаем. Только по городу так и бродит маньяк. Это не считая всяких политических.

— Не беспокойтесь, будет нормальный. С восприятием не глубже развлекательных программ.

— Мне они, между прочим, нравятся, — заметил Арнольд.

Приемщик натянуто улыбнулся, ничего не сказал и продолжил строчить в бланке заказа.

 

3

 

Настройка заняла минут пять, Деривату что-то вкололи и заставили немного посидеть, а потом отпустили. Дома начался внутренний рост. Он отразился на внешности, и Арнольду стало немного неприятно при виде себя самого в скотской версии. Он откусил клубню ухо – чисто попробовать. Клубень обеспокоенно заворчал, и Арнольд хлопнул его по дряблой щеке. Продукт, однако, стал вкуснее. В нем появилась некая нотка, легкий привкус пищевого благородства. Арнольд, не имевший опыта сосуществования с развитыми клубнями, на всякий случай связал ему ноги до выяснения нюансов. Поставил напротив зеркало и уселся рядом. Да, сходство усиливалось на глазах. Жгучая челка, черные ямы орбит, чугунная челюсть, лошадиные зубы. Слабая грудь и могучий, женского сорта таз. На лице клубня все явственнее проступало очумелое выражение, и это был несомненный успех, если принять во внимание полное отсутствие каких-либо выражений в прошлом. Клубень разомкнул клубничные губы и выдал звук.

— Молчать, — приказал Арнольд.

Ухо еще не отросло, но второе дрогнуло. Арнольд привстал, подсунул под себя стебель. Подумав, распустил молнию и снял чехол. Стебель, ранее походивший на прозрачную кишку, обзавелся натуральной младенческой кожей.

Стебли были излишеством, Дериваты могли преспокойно без них обходиться. Хозяйские клетки, однажды угодившие в чан, он же инкубатор, отлично размножались сами, но потребителю захотелось пуповины. Некоторый резон в ней был. Хозяин непрерывно мутировал, а потому становился все менее похожим на некогда отщепившееся производное. Это не бросалось в глаза, но помнилось и чесалось, а стебель обеспечивал постоянную связь и загружал обновления. Наука это всячески одобряла, говоря, что чем глубже подобие, тем безопаснее и питательнее продовольствие. Ей вторила психология. Нашлось довольно много пользователей, которые считали, что без пуповины затея вообще лишается смысла. Здесь затрагивались мутные глубины, куда обыватель предпочитал не нырять, и только узкий круг азартных специалистов отваживался ковыряться в разнообразных проекциях, отождествлениях, катарсисах и психодрамах.

Клубень продолжал преображаться. Он вдруг поднял руку и отвел волосы. Арнольд не осознавал, насколько личным был этот жест, и оскорбился заимствованием – нет, кражей! – но клубень ничего не украл, это и был Арнольд с полным правом на авторские автоматизмы.

Грудь у клубня набухла.

— Ты не станешь возражать против платья? – осведомился Арнольд. – В каждом мужчине скрывается женщина. Мне давно хотелось сделать поблажку своей.

— Не стану возражать, — пропел клубень.

У него был неприятный голос, не женский и не мужской.

— А молока дашь?

— А ты?

— Надо же! – поразился Арнольд. – Еще не дебил, а уже шутить!

— Дебил я, дебил, — оскалился клубень. В доказательство он привстал с демонстративным намерением опорожниться.

— Только попробуй! – взвыл Арнольд. – Не здесь! Не смей этого делать, придурок!

— Ладно, — послушно ответил тот и сел обратно.

«Еще сбежит, — обеспокоился Арнольд. – Вон, всюду пишут, что их уже много бегает, не отличишь. И скоро власть захватят. Вранье, конечно. Никто не позволит, а все же черт его знает».

Он решил проверить клубня на вшивость.

— Откуси себе палец и передай сюда, — приказал.

Дериват напрягся, переваривая команду. Он сунул в рот мизинец – самый маленький, отметил Арнольд. Неужели сокращает ущерб?

— Откуси все!

Клубень резко сжал челюсти, подставил здоровую ладонь и сплюнул. Протянул Арнольду.

— Брось на пол, не люблю их.

Пальцы глухо стукнулись о клеенку, которую Арнольд предусмотрительно подстелил.

— Мы отправимся в приличное место. Там собирается светское общество, это салон Вишневской. Я собираюсь представить тебя, отныне ты дебютант.

— Дебютантка, — неуверенно уточнил клубень.

— Оно самое, короче говоря, — кивнул Арнольд. – Я не просил меня поправлять. Еще раз так сделаешь, и я распоряжусь присобачить тебе болевой анализатор. Знаешь, что это такое?

— Понятия не имею.

— «Понятия не имею», — передразнил Арнольд. – Экие обороты! Не уверен, что столь быстрое развитие пойдет тебя на пользу. Придется забрать у тебя немного мозгов. У меня для такого случая припасен горошек.

 

4

 

Салон Вишневской был первой ступенькой на пути в высший свет. Таких винтовых лестниц насчитывалось немало, и все они, как положено, к вершине становились узкими и крутыми. Арнольду, как только он освоился в новом служебном кабинете, выдали именной сертификат на десять визитов.

Делать оные полагалось пешком, сколько бы ни шагать. На променадах щеголяли клубнями. Стебли превращались в поводки, и рядом со знатью семенили, топали, скакали и ковыляли Дериваты разного уровня. Чаще всего это бывали если не полные двойники, то подобия – иной раз весьма отдаленные, ближе к животным, а то и вовсе причудливые, словно с другой планеты, но обязательно хоть чем-то, самой малостью похожие на хозяев. По бульварам вышагивали господа – кто фланировал, а кто дефилировал; знакомые останавливались и заводили приятные беседы, а их клубни общались между собой: переталкивались, кривлялись, обнюхивали друг дружку, покусывали, обменивались шутками и тычками в зависимости от развитости. У самых состоятельных они вступали в дискуссии, обсуждая новости политики и культуры. Случалось и передраться.

До Вишневской Арнольду было полчаса быстрого хода. Салон располагался в обшарпанном переулке с кое-как подлатанными старинными домиками, жилье здесь стоило дорого, а жильцы претендовали на духовное родство с былым дворянством. Припарковаться было негде, лакированные автомобили-гробы стояли вплотную. Казалось, что в старый драный чулок натолкали огромных колючих бриллиантов с крутыми яйцами Фаберже. Это было тем более странно, что приходили туда, как уже сказано, на своих двоих.

Арнольд вел клубня в поводу. Стебель, упрятанный в натуральную меховую муфту, искрился свежим снежком. Дериват был в дохе и дамской шляпке набекрень, обут же в новенькие валенки; сам Арнольд упаковался в бобры и обзавелся тростью с набалдашником в виде головного мозга, который был выполнен из слоновой кости со всем изяществом и как бы продолжался в спинной, саму трость. Поигрывая ею и сшибая с кустов снежные шапки, Арнольд достиг перекрестка, где его остановил жандарм. Коп, закованный в броню, напоминал огромного инопланетного муравья.

— Так что митинг, уважаемый, пройдите стороной, — распорядился он в вычурной  архаичной манере.

Арнольд приподнялся на цыпочки и заглянул ему через плечо. За черным оцеплением в сквере колыхалась небольшая толпа. Торчали разноцветные флаги. Автозаков и снегоуборочной техники было больше. Невидимый оратор гремел в мегафон:

— Есть ли у них душа? Можно спорить сколько угодно, но их матери – это наши матери! Это ваши матери! И ваши отцы! Вы скажете – чан, а я вам отвечу, что и сами вы немногим отличаетесь от пшенной каши в наших печальных реалиях!

Раздались аплодисменты и возгласы: «Да!»

Арнольд покосился на клубня, и тот жеманно, как у него уже получалось, улыбнулся. Арнольд порылся за пазухой и вынул пригласительный билет, отпечатанный на золотой бумаге.

— К Вишневской, — сказал он коротко.

Муравей нехотя глянул, подумал.

— Только живо, — буркнул он. – Сейчас начнется спецоперация, и ваших претензий никто не примет. Бегом, пока по жопе не настучали!

Повторять не пришлось. Арнольд дернул стебель, и они с Дериватом затрусили по наледи, стараясь держаться подальше от зданий с кинжальными сосульками.

Мегафон же не унимался:

— В резолюции нашего митинга будет требование немедленного запрета на оскорбительное, дискриминирующее слово «клубень»… Я верю, мы станем свидетелями того, как эти люди – не побоюсь сказать «люди»! – приобретут естественное право быть полноценными гражданами великого города, великой страны, мира…

Тут кто-то выкрикнул:

— Позор!

Кому и за что позор, никто разбираться не стал. Возможно, то было условленным знаком. Оцепление громыхнуло щитами и ринулось в атаку. Сиамские близнецы в составе Арнольда и Деривата еле успели бочком, иноходью прошмыгнуть мимо навозного броневика с водяной пушкой. Сверкающие насекомые вмялись в толпу и принялись колотить ее палками. Кого-то поволокли за ногу. Кому-то оторвали клубень, которому тоже заломили не вполне еще сформировавшиеся руки – скорее, ласты – и погнали к транспорту. Автозак уже разинул нетерпеливую пасть и, казалось, присел, чтобы вместить поудобнее и побольше.

К Деривату метнулся тощий, бритый налысо оппозиционер с длинной шеей, в распахнутом полушубке на голое тело. В птичьем носу качалось кольцо. Он сунул клубню прокламацию.

— Брат!

Арнольд замахнулся тростью.

— Пошел отсюда! Пошел!

Мятежник отпрянул, втянул голову в плечи – и вовремя, его достала не трость, а полицейская палка.

Клубень тупо комкал листовку.

— Брось ее, идиот!

Арнольд погнал клубня прочь. Стебель туго натягивался, и делалось больно.

— А что он хотел… — начал клубень.

— Тебя, дурака, схомячить, — огрызнулся Арнольд.

— Он брат сказал…

— У тебя один брат, и это я. Нашелся родственничек. Может, и правда твоего племени – беглый! – Арнольда передернуло от отвращения. – Их, говорят, все больше, не отличишь…

— Он убежал?

— Молчи, а то прямо тут начну жрать, — прошипел Арнольд и поволок Деривата по тротуару мимо лепных особняков и желто-черных сугробов.

 

 

5

 

В среде господ первого уровня сложности было принято формировать свои клубнеклубы по образу салонов начала двадцатого века. Анахронизмов было не счесть: рояль, шубы, рябчики, кокаин, замороженная дюжина шампанского, художественное чтение своих поэм и пьес. Приветствовались полумаски и длинные мундштуки. Был жарко натоплен камин, тяжелые шторы изобиловали одеколонной пылью. Мороз дышал узорами на толстые оконные стекла, с черного хода вносили стерлядок. Играли в вист на зеленом, в папиросных ожогах сукне. Привечали старцев и тех, кто с ними соперничал в эпоху прогресса. Обязательно поминали несуществующий императорский двор.

Собрались Галактион Гора, отец Игнасио – в миру Ковырян Аверьянович – и собственно Вишневская, а также Арнольд, пара-другая стариков и несколько болезненного вида хлыщей при воротничках, галстухах и заранее проигравшихся в пух. Все, разумеется, были при клубнях. У Вишневской развился не просто клубень, а дебютант, который вырос до степени, обязывавшей представить его обществу. Остальные тоже располагали высокоразвитыми Дериватами, удостоившимися имен. Обычно клубней именовали по-домашнему, кулинарно: Творожок, Супец, Холодец, Баклажан. Однако люди состоятельные, сумевшие возвысить их до образа и подобия, сочиняли вполне человеческие фамилии и имена. Неизвестно, что было хуже. Галактион Гора, например, дал своему забитому клубню название «Сран». Именно так и призывал к себе в минуты голода и вожделения, не забывая подчеркнуть на людях, что это слово пишется с маленькой буквы.

Арнольд со своим отсталым клубнем моментально ощутил себя ничтожным.

— Очень рада знакомству, — произнесла Вишневская, закутанная в плед и сидевшая в кресле. Она была сухая, костлявая, с орлиным профилем и темным жаром, который, казалось, исходил от нее равномерно – от глубоко запавших глаз, складок лазоревого платья и лиловой сигариллы.

Арнольд поспешно приложился к ее горячей кисти.

— Изволите служить?

— Посильно, — потупился он.

— Имею удовольствие поздравить вас с повышением. Господа! – Вишневская ударила в ладоши. – Теперь, когда все в сборе, позвольте представить вам мое производное. Зовите его Бланманже.

— Как, сударыня? – проклокотал с дивана Галактион Гора. – Какую букву изволите ставить – неужто «я»?

— Вы хам, Галактион, — Вишневская махнула на него веером. – Стыдитесь! Я откажу вам от дома.

— Сран! – гаркнул Гора так, что от жилета отлетела пуговица. – Посторонись, голубчик, пусть пища войдет.

Дебелый увалень в малиновых портках, маячивший в дверном проеме, шагнул в сторону и пропустил в гостиную зализанного, тощего Деривата Вишневской. Бланманже сочился абстрактной радостью, граничившей с торжеством. Щеки, выбритые до синевы, соседствовали с перпендикулярным бюстом – буквально, ибо были погружены в него. При этом он ухитрялся неуловимо напоминать госпожу. Объеденные уши прирастали новой, еще младенческой по контрасту плотью.

— Душа моя, — обратилась к нему Вишневская, — садись к инструменту и покажи господам, на что ты способно.

Бланманже коротко поклонился, проследовал к роялю, заправски откинул фалды фрака, сел. Гора подал знак Срану, и тот, кривляясь, выставил на корпус фужер с игристым вином и бархатной розой.

Бланманже ударил по клавишам и чудным тенором запел:

— L’insana parola, o Numi, sperdete! Al seno d’un padre la figlia rendete…

— Божественно! – воскликнул отец Игнасио.

На него зашипели. Гости отставили бокалы, побросали карты, отложили сигары и папиросы. Бланманже самозабвенно выводил арию Аиды.

— Ma la mia prece in bestemmia si muta… delitto è il pianto a me, colpa il sospir…

На его лице постепенно утвердилось тупое выражение. Не находя силы переключиться, он уподобился автомату и длил свое по-прежнему виртуозное, но уже отчасти машинное исполнение.

Вишневская покопалась под юбками, высвободила стебель и метнула свободный конец в Бланманже. Шелковый хвост хлестнул певца по виску и шлепнулся на паркет. Госпожа подтянула его к себе и бросила снова. На сей раз метко, стебель угодил в ухо и присосался. Арнольда помимо воли пробрала томная дрожь, когда он представил, откуда тот тянется.

— Достаточно, голубчик! – сказала Вишневская, и руки Бланманже замерли в воздухе. Сверкнули запонки.

— Ах, как хорошо! – вздохнул кто-то.

Вишневская поманила пальцем:

— Поди сюда, милый.

Бланманже, чей взгляд стал осмысленным, осторожно переступил через стебель, не имея в этом нужды – просто поступь была настолько грациозной, что заслуживала лишнего. Желе приблизилось и плавно опустилось к стопам Вишневской, приняв поэтическую позу: согнуло в колене одну ногу, вторую вытянуло, грациозно подперло подбородок ладонью, затуманило глаза.

Арнольд покосился на своего клубня, готовый провалиться сквозь землю. Дериват ничего не воспринял и мало того – разразился глухим непристойным залпом. Все сделали вид, что не замечают ни его, ни Арнольда, один Галактион Гора шмыгнул носом.

— Сделай нам декларацию, мое славное Бланманже, — распорядилась протагонистка.

Дериват кашлянул, широко улыбнулся и застрочил на одном дыхании:

— Аз есмь андрогин нерожденный, питательное богосущество, меня вкушать, меня уестествлять; равно женский и мужеский, в потенции других полов тож; не черный и не белый, не хворый и не здоровый вполне; терпимый ко всему и нетерпимый ко всему же; соединяем пуповиной с мамой, дабы не отрываться от чрева, им питаться, его питать; открытый мужеским вторжениям и женским приятиям; душою чистый, благо ее не имеющий, но как бы причастный; активный в утверждениях и ниспровержениях, царственно претендующий и механически автономный…

— Мне бы такого! – вырвалось у Арнольда, который забылся в этом великолепии потенций.

Бланманже умолк и с ласковой улыбкой уставился на него.

Вишневская дернула стебель, и тот со щелчком отскочил.

— Ступай, мое счастье, — сказала она Деривату. – Туда, на стол. Время ужинать, господа.

 

6

 

За трапезой многие набрались, увлекшись настойкой из тайных соков хозяйки. От Бланманже остался костный остов с редкими ошметками алого мяса. Скелет унесли в чан, и Вишневская, извинившись, ненадолго уединилась с ним для пусковой запитки. Вернувшись, она обнаружила, что захмелевшее общество пустилось спорить о свободе воли и праве личности на самоопределение.

Осмелел и Арнольд.

— Говорят, — вставил он, — что иные клубни живут среди нас людьми…

— Живут-то, может быть, и живут! – хохотнул отец Игнасио и погрозил ему вилкой. – Только как живут?

— Беглые которые, — просопел Галактион Гора. – Читали, как потрудился наш маньяк?

— Не за столом, пожалуйста, — поморщилась Вишневская.

О маньяке, предположительно – клубне, судачил весь город. Душегуб и каннибал, эта фигура нападала на одиноких прохожих, чаще бедняков, и пожирала их с особой неаккуратностью.

— Вот все-таки душа, — кашлянул какой-то старик в бакенбардах и при многоугольной звезде на мышином мундире. – Возможно ли ее перетекание и дальнейшая самостоятельность? Ведь существуют бастарды. Этого отрицать нельзя.

— Такой же корм, — возразил Игнасио. – Вот мы покушали, вы видели скелет. Сейчас он обрастает плотью, клетками нашей уважаемой хозяйки. Очнется таким же, с прежней так называемой душой. Но ведь она, если была, уже отлетела к Создателю, она сейчас путешествует – как же тогда?

— Возможно, она еще не улетела далеко, — сказала немолодая дама, похожая на лошадь в мехах. – Не сомневаюсь, падре, что вы и сами разделяете поверье насчет трехдневной задержки души в земных пределах. Полетала – и возвратилась!

— Душа это вам не чайный пакетик, макать опять и опять…

Галактион Гора, совсем осоловевший, подтянул к себе Срана. Поднял стебель, показал обществу:

— Вот она, ваша свобода! Вся и вышла. Свободен, к примеру, только я. Могу быть кем хочу, когда помру – пойду, куда угодно, хоть к богу, хоть к черту…

— Не все согласятся с вами, любезный Галактион, — хихикнула дама. – Уже существует подполье. Оно набирает силу. Недавно, вы только представьте, меня заклеймили в одной беседе. Поначалу все шло хорошо – ну, я и высказалась. Чего мне только не понаписали! И буллинг мне приплели, и шейминг, и обесценивание, и абьюз! Нас ждут тяжелые времена…

— Я видел! – подал голос Арнольд, еще не растерявший неприятные впечатления от недавнего митинга.

Дама ломалась и паясничала; казалось, что жуткое будущее возбуждает в ней вовсе не страх, а сладостное предвкушение.

— По сути это опухоли, — каркнул из угла уважаемый военврач. – Рачок-с. Мы поедаем рачок. Дифференциация – да, очень разная, бывает чрезвычайно высокая, как мы только что убедились, но это не меняет дела. Иные опухоли тоже почти не отличаются от оригинала, однако при отсутствии препятствий к неукротимому росту… беда!

Все это время клубни присутствующих стояли в отдалении навытяжку, готовые по первому требованию предоставить себя для употребления в пищу. Однако в салоне затевалось другое.

— Гасим свечи, господа, — вкрадчиво молвила Вишневская. – Помойте клубни, кому пора, ванная комната прямо по коридору.

…Срывая с себя сорочку, Арнольд решил, что ошалел еще не полностью и подался к хозяйке с просьбой: хочу такого же, как у вас… Куда обратиться, как вам удалось? Мой – совершенный чурбан.

— Я сведу вас, — шепнула Вишневская. – Вы удивитесь, до чего там недорого. Это свой человек, он исключительно надежен и делает быстро…

 

7

 

Через два дня Галактиона Гору подкараулили в поздний час и выпотрошили так, что осталась одна оболочка, которую дворник принял за кем-то выброшенный мешок. Слухи о кровожадном Деривате всколыхнулись с утроенной силой. Жандармы встали на каждом углу и принялись грести всех подряд, в город вошла военная техника. Злодеяние записали на счет обнаглевшей фронды и принялись прочесывать подвалы и чердаки.

Арнольд узнал эту новость, находясь в элитной геномне для посвященных, куда пришел по рекомендации Вишневской. Дериват, еще недавно его радовавший, сейчас представлялся дегенератом, с которым стыдно выйти на улицу. Он так и заявил с порога, на что местный мастер, услужливый великан в дорогом кафтане, но с выдранными ноздрями, ответил пространной тирадой. Он заверил Арнольда, что после его реконструкции клубень сможет претендовать на литературную премию и звание народного артиста.

Арнольд расписался в закладной, не сомневаясь, что жилье не пропадет. Пара лет – и он благополучно рассчитается с долгами.

— Пошли, — пригласил Деривата мастер.

Когда он повернулся, Арнольд разглядел у него на шее подозрительный след. Такой оставался от стебля на принимающей стороне. Кружок был замазан тональным кремом, но зоркий Арнольд пришел в уверенность, что перед ним – именно клубень. Вольноотпущенный? Беглый? Не тот ли маньяк, о котором все говорят?

Он решил не вдаваться в эти тревожные подробности. В конце концов, почему бы и нет? Мастер скрылся за шторой, и вскоре из-за нее донеслись хлюпающие звуки, сменившиеся зубоврачебным жужжанием. Прошло полчаса. Когда клубень вышел, Арнольд ахнул. Перед ним стоял он сам, но какой! Ни широкого таза, ни уродливых впадин-глазниц – писаный красавец, орел, будущий сердцеед. Как бы не только сердце, поежился Арнольд, изрядно фраппированный столь очевидным превосходством.

— Какого он пола? – выдавил Арнольд.

— Какого хотите, — улыбнулся мастер. – Располагайте на здоровье!

Арнольд не сразу решился пристегнуть к Деривату стебель. Тот снисходительно подмигнул и подставился сам.

«Как же его назвать? Надо дать какое-то имя».

По дороге домой Дериват без умолку болтал обо всем на свете, стараясь пригасить оторопелое смущение Арнольда. Он рассуждал о звездах, тарифах, живописи, флоре и фауне. Дома собственноручно накрыл на стол, задернул шторы, убавил свет.

Потом сделал подсечку, Арнольд упал, и клубень отключил ему ноги. Для этого хватило прицельного удара по хребту. Дериват снес Арнольда в чан и переставил стебель.

— Пожалуйте в колыбельку…

Небольшая коррекция полностью примирила Арнольда с его новым положением, и к вечеру он, уже ведомый, а не ведущий, смог вторично наведаться к Вишневской – в логово клубней, отлично известное осведомленным людям и непонятное дуракам вроде Галактиона Горы.

 

© март 2021

Кабель

 

Работа не задалась с утра, Баденкову отдавило ногу. Кадин толкнул катушку, нога высвободилась, но Баденков ее не убрал, ступня погрузилась в грязь, а он уставился на нее, матерясь; Кадин сунулся посмотреть, убрал руку, и катушка наехала снова, Баденков взвыл, ругаясь дальше уже сдавленно, будто его душили, монотонно, кря-кря-кря. Мокрунов, бригадир, подошел вразвалочку, навалился плечом.

Дальше уже не работали; катушка осталась наростом на пустоши, словно забытая огромным котом. Баденков дохромал до бытовки, сел на ступеньку и, что-то сквозь зубы свистя, стянул сапог. Ступня налилась фиолетовой кровью.

Развели костерок, пацан вынес бутылки, стаканы. Открыли консервы, разломали хлеб. Небо провисло серым мешком, ветра не было; не то накрапывало, не то испарялось и плавало. Баденков прискакал на одной ноге. Грузный Мокрунов неуклюже оседлал доску, положенную на пару камней. Эти камни перевозили с собой давно, еще с Пятой Натяжки. Кабель тянули, а равнине не было конца и края, камней не видать.

Кадин разлил вермут, Мокрунов посмотрел на часы.

— Давай политинформацию, пацан, — бросил он и вылил в себя стакан.

Пацан был приблудный. Бегал за бутылкой, да подставлял жопу, когда на бригаду накатывала тоска. Ему и вменили в обязанность проводить обязательные пятиминутки.

— Полные Штаны – наша цель! – послушно откликнулся олигофрен. – Мы уверенно шагаем навстречу Десятой Натяжке…

Мокрунов хмуро пялился на ослепительно влажную траву. Кадин зевнул и поскреб седую щетину. Баденков пробовал играть синюшными пальцами.

— Дальше, — бросил Мокрунов, когда молчание пацана затянулось. – Где мы сейчас находимся?

Пацан моргал, находясь в замешательстве.

— Где-то в Германии, — подсказал ему Кадин. – Раньше была тут. Или в Польше. Хер его знает, бригадир, чего ты спрашиваешь.

— А того, что через час приедет Нуляр и даст всем просраться, если спросит.

Кадин умолк. Баденков пошарил вокруг себя, подобрал какую-то ветошь и занялся бинтованием. Мокрунов пошарил вилкой в консервной банке, что-то съел, банку отставил и уперся ладонями в неестественно вздернутые колени.

— Слушай давай, безмозглый, — обратился он к пацану. – Были страны. Потом не стало. Проснулись – и нет никого. Только мы. Россия то есть. Запоминаешь, что сказать?

Пацан кивнул и пустил слюну.

— Поначалу маленько прихуели, конечно, — продолжил Баденков. — Ты так не говори – скажи: удивились. Самолеты в воздух, ракеты на старт, население под ружье. Потом осмелели, высунулись. Пусто!

— Голая степь, сколько хватает глаз, — подхватил Баденков. — Полынь да ковыль. Местами ландыши. Ну, потом кое-где – леса и реки, как раньше. Но ровное все, как блин. Не сразу поверили, но со спутника передали – все правильно, нет никого. И никаких тебе дорог, деревень, городов. Кроме наших. Все наше на месте. А ихнее испарилось.

— Хорош ему объяснять, — отчаялся Кадин. – Посмотри на него – он же ни хрена не понимает.

— Ладно, — сдался Мокрунов. – Скажи тогда одно: что есть Полные Штаны?

— Победа, — пискнул пацан.

— Правильно. А почему Штаны?

— Надевать чтобы.

— Да. Может, и доживешь до Полных. Штаны это мы сами. Надеваемся на глобус… бля, ты же не знаешь, что это такое. На земной шар. На землю, короче! На все вокруг натягиваем портки, — Мокрунов обвел ручищей пасмурные окрестности. – Сколько было Натяжек?

Пацан наморщил лоб, уставился на свои пальцы, стал загибать.

— Девять, — вздохнул Кадин. – Сейчас Десятая. Чем важна Пятая?

Тот потупился, совсем обалдев.

— Тем, что прошла по старой границе. Еще советской. А Шестая уже за рубежом.

— Откуда ему знать, что такое советская граница? – хмыкнул Мокрунов. — Ты глянь на него.

— Ну, глянул. Между прочим, к нему есть вопросы. Ты вот знаешь, откуда он, кто?

— На хрена мне это знать?

— Ты же его пригрел. Он, может быть…

— Ага, конечно, — отмахнулся Мокрунов и взялся за вермут. – Он же по-нашему говорит.

— Можно и насобачиться.

— Ему-то? Он даже считать не умеет.

— Это мы так думаем…

— Заглохните, — вскипел Баденков, которому надоело баюкать ступню. – Хера с нас взять? Мы кабель тянем. Кому мы нужны?

Мокрунов с натугой поднялся, ушел в бытовку. Вернулся с мешком угля, надорвал, досыпал в костер. Пламя взвилось, рассыпая искры. Мокрунов погладил усы, наподдал головешку и огляделся. Степь раскинулась, сколько хватало глаз. Навозная, местами рыжая, пропитанная водой, с грязевыми проплешинами. Обшарпанная голубая бытовка смахивала на инопланетный корабль. Неподвижная катушка – на якорь. К бытовке был прилажен плакат, призывавший к Полным Штанам.

Кадин пожамкал пачку, вытряхнул папиросу. Закурил.

— Я вот считаю, — сказал он веско, — что все они и правда где-то прячутся.

Пацан, услышав это, занервничал и принялся озираться.

— Ссышь? – усмехнулся Кадин. – Правильно, ссы. Сидят себе в другом измерении, выжидают. А потом ударят. Мало не покажется, это точно. Они сбежали, потому что Правда глаза колола. А Правда – вот она, здесь. Ни перед чем не остановятся, только бы извести. Так что кто тебя знает, пацан. Может, ты и есть из ихнего измерения. Докладываешь, как мы тут кабель тянем. А куда мы его тянем – как доложишь? Хуй его знает – вот как надо отвечать…

— Они на том свете сидят, — буркнул Мокрунов. – Их же предупреждали, что сдохнут все. Вот и сдохли.

— Они и с того света ударят, — возразил Кадин и выдохнул рваный дым. – Нас первыми положат. Огораживание еще когда произведут.

— Колючки не хватает, — сказал Баденков. – Ее еще в начале израсходовали. Ведь оцепили всю страну дополнительно, да еще стенку поставили.

— А иначе никак, — рассудил Кадин. – Иначе все разбегутся – ищи их потом. Земля большая.

Баденков первым услышал рокот мотора. Он сделал ладонь козырьком, хотя солнца не было. Вдали обозначилось пятнышко, оно постепенно росло.

— Нуляр, — пробормотал Баденков. – Прячьте бутылки.

Кадин свистнул пацану. Тот похватал посуду и метнулся в бытовку. Мокрунов принялся месить ногами костер и стал похож на страшное божество, окруженное искрами: пляшет в огне, огромный, в зловещем молчании. Баденков остался сидеть с ногой напоказ: травма. Уазик приблизился, затормозил. Вышел Нуляр – невысокий, при погонах с миниатюрными катушками. Соломенные волосы выбивались из-под фуражки без кокарды. Кожаный плащ был распахнут, сапоги в грязи. Нуляр объезжал передовую и успел навестить кого-то еще.

Он подошел. Брезгливо спросил:

— Хули тут у вас?

Не дожидаясь ответа, схватил за ворот Кадина, толкнул.

— Замаскировался, гад! – Нуляр потеребил кобуру, выдернул пистолет. – Руки на голову! Пошел!

Бывалый Кадин спорить не стал. Старый уже, сутулый, ломаный-перебитый, он сцепил на затылке кисти и зашагал к машине.

Нуляр, до поры о нем не заботясь, поворотился к остальным.

— Сколько раз предупреждать? Мало их, измерений? Четвертое, пятое, двадцать пятое… расслабились, ебена мать! На небо гляньте – вон оно как растопырилось, того и гляди, разойдется, и хлынет сюда мало ли что!

Он больше ничего не сказал и пошел к уазику. Кадин уже сидел внутри, за решеткой. Пацан придурковато таращился, а остальные – тоже.

Баденков опомнился первым. Он встал, поморщился и, подволакивая ногу, направился к катушке.

 

(c) февраль 2021

Исторический код

Дом был старый, соломенного цвета с потеками, скованный льдом. Он смахивал на желтую, сиреневую на изломе сыроежку. Наружный лифт приказал долго жить полувеком раньше, и его – тоже уже давно – выковыряли из мутной шахты. Кровля ощерилась ледяными клыками, из подвала тянуло могилой.

Патрульный джип бесшумно обогнул здание и резко затормозил. Так и есть! На крыльце перетаптывался манифестант. Он размахивал флагом, надеясь попасть в объективы далеких дронов.

— Работаем, — бросил Мухарев и выскочил из машины.

Грузный Бубенщиков последовал за ним. Вдвоем они помчались к крыльцу, но дверь, проклятая, уже закрывалась за врагом государства – тяжелая, железная, анахроничная в трущобах; промороженная, подернутая инеем, она неумолимо, плавно пожирала вожделенную щель.

— Стоять!..

Створка встала на место. Мухарев, пусть и тщедушный, остервенело дернул ее на себя с беспричинной силой..

Бубенщиков, уже надевший шлем, подал ему второй – они снимали их, пока разъезжали по окрестностям. Размахнулся и врезал по двери дубинкой.

— Погоди, — сказал Мухарев и ткнул перчаткой в домофон. Повторил еще трижды, и кто-то откликнулся. – Полиция, откройте!

Ему не ответили, но замок отомкнулся. Не веря в удачу, Бубенщиков и Мухарев нырнули внутрь. Там, на полутемной лестнице из древнего, стертого камня густо пахло тушеной капустой, кашей и чем-то невразумительно сладким.

— Из которой открыли? – деловито спросил Бубенщиков.

— Из пятой. Вот она. – Мухарев шагнул к пятой квартире и позвонил раз, другой. На сей раз ему не ответили.

— Падлы, — кивнул Бубенщиков и врезал уже по этой двери. – Запоминаем, вернемся.

Мухарев положил руку на перила, помедлил. Вошли, и что дальше? Куда ломиться, где притаился этот гад?

— Будем звонить всем подряд, — прогудел Бубенщиков. – Всех, кто не откроет – на карандаш. Будет им дальше инспекция.

— Если не дома – значит, на митинге, — согласился Мухарев и позвонил в соседнюю квартиру.

Глухо. И в следующей. Всего их было три.

Поигрывая дубинкой, Мухарев поднялся на второй этаж. Бубенщиков устрашающе топотал сзади, воплощая большую беду, которая следует за малой.

Им открыли на пятой попытке. Жилец попятился, оба шагнули в полутемную прихожую. Перед бойцами стоял коренастый дед с бородой веником, которая начиналась от колючих глаз. От него несло псиной. Вытянутый тельник достигал чудовищных босых ступней. Они казались бы слоновьими, не будь у них обезьяньих пальцев с трубчатыми ногтями. Бойцы уставились на эти когти, догадываясь, что до такого звероподобия им еще служить и служить.

Дед распростер объятия. Имея целью захватить обоих, он со скрипом качнулся вбок, поскольку Бубенщиков был высок. Рукава тельняшки съехали и обнажили могучие ручищи. Жилец схватил гостей за бронированные загривки и сшиб лбами. Шлемы раскололись и осыпались, как яичная скорлупа. Мухарев и Бубенщиков повалились без чувств, а когда очнулись, обнаружили себя прикованными к еле теплой батарее-гармошке. Дед стоял посреди комнаты и ласково улыбался. Мухарев осторожно повел глазами: обычное жилище, скромное, в меру чистое – абажур, пианино, пожилые ковры.

Бубенщиков застонал.

— Ты что, охуел, отец? – осведомился Мухарев. – Тебя же посадят до конца твоих дней.

— Давно охуел, давно, — закивал дед, и его борода еще живее встопорщилась. – Как съели меня, так это изменение и произошло.

— Кто тебя съел, что ты плетешь?

— Дядька один. В блокаду. Я маленький был, всего шести годочков. Мамка лежала, уже не вставала, послала меня на прорубь. Только я вышел, а дядька высунулся. Хвать меня – и съел. Потом я очнулся, гляжу – а я уже сам этот дядька.

— Ебанулся ты, сволочь, — простонал Бубенщиков, ворочая ушибленной головой.

— Человек есть то, что он ест, — назидательно возразил дед. – Тот дядька съел меня и стал мною. А я стал дядькой. Но уже никого другого не ел, не везло. Стал жить-поживать, так и выжил.

Мухарев попытался его вразумить с соблюдением казенных речевых нормативов.

— Ты, папаша, серьезно рехнулся. Блокада когда была? Кто кого съел, все покойники? Тебе, придурку, на кладбище уже прогулы бы ставили.

— И ставят! – воскликнул дед. – Я именно тут его и прогуливаю, я уже давно домовой. Жил-жил, а потом кто-то въехал. Гляжу – вселились. Меня не замечают, ходят мимо. Я перед ними и так, и сяк – без толку. Тут я и сообразил, что не видно меня.

— Мы-то видим, — каркнул Бубенщиков.

— Это я позднее научился. Плотнею в нужные моменты. В судьбоносные. Я – душа этого места, историческая прошивка. Содержу генетический код.

— А где же твои жильцы, если ты домовой? Чье это все? – Мухарев мотнул головой, имея в виду дешевую обстановку и относительный общий порядок.

— Так у вас они, — недоуменно ответил старик. – С утра ушли возмущаться, и все их нет. Где же еще им быть? Время ужинать, а они отсутствуют. Значит, в участке. Значит, не скоро выйдут, вам ли не знать. Они хорошие хозяева. Меня не видят, но признают. Намедни оставили печенья, молочка. Я такого давно не ем, желудок не принимает. Мне стюдню хочется, но стюдень они не варят…

Бойцы переглянулись.

— Слышь, дед, — сказал Бубенщиков. – Отстегни нас, а иначе тебе пизда. Это я тебе ответственно заявляю со всей серьезностью.

— Как же вас отстегнуть? – оскалился тот. – Вы же немцы. Не немцы, что ли?

— Какие, блядь, немцы?!

Мухарев рванулся, Бубенщиков ему помог. Батарея дрогнула, напряглись жилы и цепи. Дед шагнул вперед. Он выпучил глаза, надул щеки и протяжно дохнул. Космический холод хлынул из его уст. Бубенщиков и Мухарев замерзли разом и целиком, превратившись в глыбы черного льда. Оба успели привстать, теперь присели, и руки у них обломились. Кисти, по-пироговски срезанные, остались прикованными, а все остальное со звоном повалилось на выцветший паркет.

Старик примерился к Бубенщикову, схватил его за ногу, поволок в ванную. Отпихнул ногой флаг. По пути он бормотал: «Стюдню сварю». Кто-то ему отозвался перханием, да и не только, вскоре весь дом наполнился бормотанием, визгом и невнятными диалогами.

(c) февраль 2021

Опыты ворожбы

Бабушка выросла на дворе за ночь, с наступлением календарной весны. Вечером ее еще не было, а на рассвете она уже сидела на скамейке – в заносчивом одиночестве, нога на ногу, в капюшоне, с папиросой на отлете.

В окрестных домах ее заметили сразу.

Двор – обычный, с круглым пятачком и четырьмя затертыми скамьями по окружности – десятилетиями привечал знаковые, как принято сейчас выражаться, фигуры. Обычно это бывала всякая беспробудная пьянь, которая селилась там лет на пять и привлекала внимание непотребством, а потом бесшумно исчезала и через пару месяцев сменялась другой. Сам пятачок пустовал, если только никто не лежал по центру; там не было ни горки, ни песочницы. Ехидные жильцы предлагали установить небольшой памятник: граненый стакан.

Перед прибытием бабушки двор как раз осиротел. Местное чудовище, наводившее оторопь на микрорайон, навсегда увезла машина с красным крестом. Бабушка объявилась еще затемно и тем привлекла внимание. Неурочный час. Обычно в такое время если кто и сидел на скамье, то мучился от излишеств и дожидался невесть чего – не то открытия магазина, не то обыкновенного чуда. Бабушки выползали к полудню и группировались в коллектив.

Но делать выводы было все-таки преждевременно. Тени, призраки, оборотни – все они тоже забредали во двор и скрывались стремительно, не оставляя следов и не задерживаясь в памяти. Мало ли откуда приковыляла старушка. Статус достопримечательности, маяка и демона местного радиуса влияния еще следовало заслужить. Однако акции бабушки взлетели очень быстро. В самом скором времени началась эпидемия, всем бабушкам и дедушкам запретили выходить на улицу, а эта как оккупировала скамейку, так и продолжала усаживаться с аккуратностью швейцарского хронометра. Она ни с кем не общалась и сидела неподвижно часами, курила, смотрела перед собой, и лицо ее было скрыто от окружающих неизменным капюшоном. Те же, кому удавалось увидеть бабушку анфас, наблюдали строгие черты потомственной аристократки – возможно, директора школы на покое или мертвеющей поэтессы с сиреневым строем мысли.

Людям свойственно усматривать причинно-следственные связи там, где их нет и в помине. Это такое психическое расстройство, не всегда подпадающее под международную классификацию болезней. Уж больно часто и широко оно встречается. Нашлись недобрые языки, которые не только связали старицу с мором, но и объявили собственно Чумой в человечьем образе, она же – Смерть, до поры безлошадная и без косы. Остальные не додумались до такой конкретики, но в целом сочли бабушку фигурой зловещей, во дворе нежелательной.

Смерть и Чума неприятны и все же чересчур глобальны для бытовой персонификации. Отождествленная с ними, бабушка могла вызвать боязливую неприязнь, но ничего, как говорится, личного. Однако и личное не заставило себя ждать, проступив против ударов жестоких и точечных. Для начала вырубило подстанцию. В один не особенно прекрасный вечер на двор пала тьма. Бабушка, между прочим, явившаяся на скамейку за полчаса до события, осталась там сидеть совершенно невозмутимо, без всякого внимания к катастрофе. Лишь уголек ее папиросы хищно мерцал в темноте. Через сутки освещение починили, но, как только это произошло, от балкона боковой пятиэтажки отломился солидный фрагмент. Он проломил крышу чужого автомобиля и включил его свирепую сигнализацию.

Бабушка мирно отдыхала на скамейке. К ней в руки просились спицы. Она могла бы неторопливо связывать нити судеб в олений узор.

Через два дня одного жильца обсчитали в дворовом магазине, да так дерзко, что он психанул. Хрряя… хряяя! – ревел он на выдохе, нанося удары охраннику и товаром первой необходимости. Его скрутили; в отделении деньги вдруг нашлись, но ненадолго – вновь исчезли, и уже окончательно.

Бабушка сидела.

Неделю спустя обнесли квартиру на последнем этаже. Выгребли все, спустили бесшумно, несмотря на временный и загадочный паралич лифта. Хозяин, что примечательно, был дома, но столь же загадочно спал, охваченный внезапной сонливостью. Он не проснулся даже когда из-под него вынимали диван, а самого аккуратно перекладывали на пол.

А потом в угловом подъезде родился рогатый циклоп с полным набором ослиных зубов.

Все эти бедствия разворачивались под мертвящее безмолвие карантина. Моровое поветрие деловито, не сильно спеша, набирало силу и входило во вкус. Жильцы прилипли к окнам, когда в двор впервые приехала медицинская машина, из которой неуклюже вывалились страшные существа в состоянии полной химической защиты.

После этого окрестности зашептались. Не дружно, конечно, потому что в больших городах зачастую не знаешь по имени даже соседа по лестничной клетке – опять-таки, изоляция. Но молва заструилась. К бабушке и раньше не совались, а теперь и вовсе обходили ее за версту. Ее это ничуть не огорчало. Она плавно курила, упрятанная в просторный дождевик и черные расклешенные брюки. Напасти множились, ее не задевая. В квартире дома наискосок взбесились все восемь собак и четырнадцать кошек. Забирать их приехал спецназ. Хозяйка же, взбешенная заодно, выбежала во двор, достигла скамейки, раскорячилась и принялась орать, размахивая руками:

— Сука! Сука! Чтоб тебе провалиться, нежить! Чтоб тебя вывернуло!

Бабушка молча курила, время от времени сбивая пепел элегантным постукиванием. Из окон смотрели. Жильцы наблюдали живую Беду, перед которой бессильно любое негодование. Хозяйка животных была широко известна. Двор пустел, когда она выходила проветриться. Она орала всегда и на всех. До сих пор не находилось героя, способного выдержать ее натиск, но бабушка переносила его без всякого для себя ущерба. Когда хозяйка устала и двинулась прочь, брызжа остаточной слюной, она поднялась, прихватила картонку, которую подкладывала под себя, и царственно удалилась.

А к ночи вернулась.

Была на месте и в четыре утра, и в семь.

В домах происходили неприятности. Пропал кошелек. Нашли наркотики. Сломался телевизор. Случилась супружеская измена. Свадьбу тоже сыграли. Рогатого циклопа выходили в инкубаторе и доставили в семью. Прорвало трубу, и двор окутало паром, в котором виднелась невозмутимая, прокуренная Беда.

Наступило Прощеное Воскресенье.

В это светлое утро, в предчувствии неизбежных верб, Анатолий Сергеевич Помазун пропитался сочувствием к бабушке. Он проживал в одном из домов. Ему пришло в голову, что эта немолодая, интеллигентная женщина бесконечно одинока и тихо страдает от всеобщего отторжения. Его потянуло на какой-нибудь добрый поступок. Анатолий Сергеевич был кроток, имел миролюбивый склад ума и чувствовал себя неуютно при виде зла. Он вышел во двор и подошел к бабушке. Та как раз поднялась. Она отряхивала картонку, когда Анатолий Сергеевич к ней обратился:

— Здравствуйте… Простите, пожалуйста, за беспокойство, но мне хотелось бы извиниться. Я давно замечаю, что к вам относятся недружелюбно. Это очень грустно. Вы и сами знаете, что вас называют ведьмой. Считают, что это вы виноваты во всех напастях.

Бабушка развернулась к нему лицом. Она оскалилась под капюшоном.

— А кто сказал, что нет? – осведомилась она.

И чинно двинулась прочь, а он остался стоять.

 

© январь 2021

Зимняя притча

Это было время, когда советская мерзлота еще не переплавилась в гной и казалась вечной. На тихой улочке против кирпичного, тюремной наружности комбината существовал маленький стадион. Его называли Синим за цвет забора. И даже Синеньким – за размер. Ранними зимними вечерами там играли в хоккей. Ярко горели белые фонари, в их свете кружила манна, и тяжелые коньки с шероховатым свистом взрезали лед. То и дело звучали щелчки, глухие удары, перемежавшиеся отрывистыми возгласами. Шагов за пятьдесят все это возбуждало щемящее ощущение непоправимого детства и навсегда оседало в злой памяти.

Среди любителей-хоккеистов выделялся один профессионал с незатейливым прозвищем Шайба. Мастер спорта, он выходил на дворовый лед якобы размяться, но все подозревали, что – пофорсить. Шайба это понимал и старался не давать повода к неудовольствию, тем более что думали правильно. Он умышленно играл ниже плинтуса, оставаясь при этом на голову выше всех. А по воротам вообще бил редко. Но если это случалось, то всегда – неожиданно, в самом финале, в последний миг. Среди овец вдруг объявлялся молодец. Шайба небрежно, без малейших затруднений и напряжения сил забивал гол и с напускным равнодушием уезжал с площадки совсем, домой, не дожидаясь оваций. Их и не бывало. Случалось, он становился на ворота сам, и тут уже спесь брала верх неизменно: не забивал никто.

Шайба не улавливал растущего раздражения игроков и достукался. В один пушистый зимний вечер, под кашель голодных ворон, ему сделали темную, благо было темно. Расправа состоялась у двери его дома, на обледенелом крыльце. Били молча, быстро, клюшками и коньками; у кого-то нашелся шлем, кто-то управился рукой и ногой. За полминуты Шайба заработал несколько сотрясений мозга и трещину черепа как завершающий аккорд. Она образовалась после удара о ступеньку. На закуску Шайбу пнули и оставили лежать. Шайба лежал, не слыша лая далеких собак и снежного скрипа. Немногочисленные прохожие принимали его за пьяного, пока кого-то не насторожило хоккейное облачение.

В больнице он оклемался, но развились головные боли, с которыми не было никакого сладу. Шайба сделался завсегдатаем нейрохирургии. Он появлялся в отделении едва ли не с тем же постоянством, что на Синеньком стадионе: ложился, как там выражались, на поддувку. В голове у него образовались какие-то спайки, которые приходилось разрывать воздушной струей. Шайбу кололи в спину и нагнетали воздух в позвоночный канал. Он привык и, по его признанию, почти не страдал. Поддувки стали делом обыденным, похожим на санацию рта. Шайба продолжал выходить на дворовый лед и держался так, будто не произошло ничего особенного. Любители тоже помалкивали. Поведение Шайбы нисколько не изменилось, он по-прежнему досаждал товарищам художественными бросками и покидал поле боя с гордо поднятой, хотя и дрожащей слегка головой. А когда начались смутные времена, ему припомнили спортивное прошлое – на сей раз в положительном смысле. Черт его знает, как вышло, но Шайба прошел в местный совет.

Первой и последней реформой, которую он протолкнул, была ликвидация Синенького стадиона.

— Району нужна баня, — заявил Шайба. – Помыться-то негде!

Инициативу одобрили. Для бани, разумеется, не нашлось площадки удобнее хоккейного пятачка. Синий забор исчез. Под бестолковый галдеж перелетных птиц из весенней собачьей грязи выросло трехэтажное здание навозного цвета с круглыми, как иллюминаторы, окнами. В скором времени к нему зачастили дорогие, не виданные при старой власти автомобили. На высоком крыльце появились надменные барышни в облезлых шубках, курившие длинные сигареты. Допускались и простолюдины. По ситуации. До поры.

С возведением бани общественно-политический потенциал Шайбы исчерпался, поддувки тоже не способствовали законотворчеству, и в следующий совет он не попал. Наступила очередная зима, без фонарей и победных возгласов. Дворы томились на нулевой температуре, а круглосуточно гудевший комбинат замолчал навсегда. Стало очень тихо. Временами что-то звенело в воздухе, но еле слышно, как медная паутинка под напряжением. Дома оплывали сырыми потеками, похожие на черствеющий хлеб. Черные клены топырились неподвижно.

Шайба уже нигде не играл. Однажды он решил сходить в баню.

Купил веник, упаковал белье, взял кошелек. Натянул вязаную шапочку.

На этаже сидели банщики, двое, не первой молодости. Мытьем они не занимались и были контролерами, да иногда еще оказывали мелкие услуги: продавали пиво, когда появлялось, да звонили блядям. Шайбе показалось, что они же его и били, но он не подал вида. Еще ему показалось, что его узнали.

Баня стоила рубль.

— А с тебя, батя, пятьдесят копеек, — снисходительно вздохнул банщик.

Шайба стал постоянным клиентом, и постепенно вышло так, что его начали впускать вообще бесплатно. Прошло года три. Огни погасли уже везде. Мамы и папы, чудовищные бесформенные призраки с каланчу ростом, дорассказали нетрезвым детям новогодние сказки. Паутинка истаяла, и еле слышное дрожание прекратилось. Навалился тяжелый, непрекращающийся сон. Шайба спал на тахте беспокойно и бессмысленно, временами хватаясь за голову.

Было дело, пришел он ранним вечером, когда сумерки загустевали в ночь. Как обычно, кивнул банщикам. Тут вышли два мускулистых клиента, бритых налысо, обернутых простынями на чреслах У одного по спине тянулись алые прочерки, оставленные ногтями.

— А чего это тут? – нахмурился первый и кивнул банщику номер два: — Звони блядям. – Переключился снова на другого: — Почему он здесь?

— Да это свой, — ответил банщик с добродушной небрежностью: мол, пустяк. Но голос его дрогнул.

— Я не понимаю, — протянул молодой человек. – Мы с друзьями пришли отдохнуть, расслабиться. А он…

— Наш это, — жалобно нахмурился банщик и вильнул ниже пояса. – Мастер спорта!

Молодой человек обернулся к товарищу.

— А мы не любим мастеров спорта, — сказал он веско. – За это вот все.

— Звони давай, — буркнул второй банщику, и тот нехотя взялся за трубку.

Прозвучал риторический вопрос:

— За что нам не нравятся мастера спорта? Да просто!

Шайба получил в глаз. Потом в соседний.  Дальше его начали бить.

Потом выволокли на выход и вытолкнули.

Там добавили. Шайба ударился головой о ступеньку.

 

(с) декабрь 2020

Внутренние резервы

 

За столом собрались мама, папа, Павлуша и Дядий Геннадий. До полуночи оставалось часа полтора. А дальше – радость: Новый год.

Павлуша ерзал и капризничал, желая немедленно, сей же час видеть Деда Мороза.

Дядий Геннадий, красный уже, нагнулся к папе:

— А что, он и правда придет?

— Прилетит, — загадочно улыбнулся папа.

— Как тебе удалось, карантин же? Они не ходят. Или кто из знакомых?

— Ну да, сейчас. Промышленный альпинист! Они мигом уцепились за эту халтуру. Еще и очередь к ним, представь?

Дядий взглянул на черное, в морозных узорах окно.

— И дорого встало?

— Да уж не дешево. Так встало, что у меня упало. Но сдуру пообещал – все-таки Новый год. Может, вообще последний…

Дядий Геннадий посерьезнел и молча чокнулся рюмкой. Оба выпили.

— Где же Дед Мороз, — заныл Павлуша, ковыряясь вилкой в горошке.

— Надоел канючить, — сказала ему мама. – Не придет!

Павлуша раззявил рот, но тут долгожданное чудо явилось. Что-то обрушилось за окном. Павлуша так и не закрыл рта, Дядий Геннадий застыл в недоверчивом и веселом удивлении, а папа с мамой ритмично захлопали в ладоши, скандируя:

— Дедушка Мороз! Дедушка Мороз!

Стекло изрядно замерзло, и бородатая рожа обозначилась фрагментарно. Она качалась, заключенная то ли в бороду, то ли в маску. Дед Мороз махал рукавицами и медленно вращался.

— Пустите его! – закричал Павлуша.

— Форточку открой, — приказала мама папе: — Маску надень.

Пошатнувшись, папа вышел из-за стола. Маску он нацепил не с первого попадания. Подошел к форточке. Дед Мороз проворачивался на тросе и все размахивал руками.

Папа обернулся.

— Мы так в советское время курей вывешивали на холод, — оскалился он под маской. – Холодильника-то не было.

Дохнуло холодом, запахло зимой и счастьем.

— У меня что-то с тросом! – донеслось снаружи. – Ни туда и ни сюда, блядь!

— С ума сошел, что ли! – возмутилась мама. – Вы к ребенку пришли!

— С тросом мы разберемся, — уверенно крикнул в форточку папа. – Давайте подарок, ребенок уже извелся.

— Упал ваш подарок, — провыл верхолаз. – Весь мешок!

Дядий Геннадий встал.

— Я спущусь, принесу…

— Поздно! Какая-то гнида уже сподобилась! Как ждали внизу, ей-богу!

— То есть подарка нет? – прищурился папа и полез в карман за квитанцией.

Мама поежилась и надела кофту.

— Доставим мы вам подарок, помогите с тросом!

— Повисите пока, — отозвался папа и притворил форточку. – Он лыка не вяжет, — сообщил остальным, повернувшись.

— Понаберут всякую пьянь! Налей мне, Гена, заморозили…

— Мешок украли? – ахнул Павлуша, до сей минуты не вполне веривший в реальность страшного чуда.

Дядий Геннадий похлопал его по плечу:

— Да, брат! Вот она, жизнь. Постигай, уже вырос. Любуйся, какой сволочной народ.

— Нет, погодите, — со значением произнес папа и сел. – Вот документ. Вот чек. Все оплачено. Сумма такая, что придется ответить.

— Думаешь не снимать его?

— А как я его сниму? На крышу полезу?

— Не сам, можно им позвонить…

— Да там уже все лежат в лежку. Ты посмотри на часы – куда звонить?

— В полицию! – выпалил Павлуша.

— Успеется, — зловеще возразил папа. – Пусть повисит. Это, Павлуша, не настоящий Дед Мороз. Это какое-то мурло.

— Что такое мурло?

— Вот это, — папа мотнул головой в сторону окна.

Мама подошла и снова распахнула форточку.

— Вы нам праздник испортили! – крикнула она. – Вам это понятно?

— Я все возмещу! – прохрипел Дед Мороз. – Снимите меня, тут дубак, я скоро околею!

— Ничего. Небось не околеете. Побудьте там, подумайте над своими поступками.

— Все правильно, — кивнул папа. – Закрой форточку. Давайте проводим старый год.

— Вы уже проводили! – взвизгнул Павлуша, который исправно, как ему посоветовали, постигал действительность. – Вы обещали подарок!

На этом его терпение истощилось, и началась истерика. Павлушу утешали четверть часа, суля ему несметные сокровища и засыпая другими невыполнимыми обещаниями.

Дядий Геннадий отдувался. Вдруг лицо у него сделалось хитрым.

— А прочитай Деду Морозу стишок…

— Он мурло!

— Ну и что? Ты, главное, не будь мурлом сам! А я тебе дам тысячу рублей. Устроит?

Глаза у Павлуши высохли.

— Тысячу?

— Вот! – Дядий Геннадий помахал бумажкой.

— А какой стишок?

— Какой-нибудь подлиннее, — зловеще улыбнулся папа.

Дядий Геннадий осклабился, подался к его уху и что-то зашептал.

— Он это знает, — заметил папа, послушав. – Ты научил?

Мама приставила к окну стул.

— Встань на стульчик, Павлуша. Погоди, я тебя потеплее одену. Стой, не вертись. Шапочка, масочка…

— Я не знаю длинного стишка…

— Ну, прочти два. Или три. Вас же учили в садике.

Холод ворвался в комнату вновь. Дед Мороз молча покачивался в ночи и только смотрел. Лицо у него побелело так, что не спасали румяна.

Павлушу установили на стул.

— Давай, Павлик!

Тот затараторил:

— Крокодильчик взял бутылку, бегемот туда насрал…

Дядий Геннадий оглушительно захохотал.

— Мудак, — бросила ему мама, снимая Павлушу и ставя его на пол.

Папа посмотрел на часы.

— Включаем, — хрюкнул он, берясь за бутылку. – Пора!

— Может, стакан ему налить? – предложил Дядий Геннадий.

— Обойдется.

— Нет, правда?

Папа наполнил рюмку, подошел к окну.

— Эй, Карлсон! Двигай сюда, получи гонорар… Суточные, праздничные плюс высокогорные.

Дед Мороз не отреагировал. Глаза у доброго волшебника сверкали.

Папа привалился к окну, высунул руку с рюмкой по самый плечевой сустав.

— Не достаю, — сообщил он через пару секунд. – Ну, не судьба.

Он вернулся за стол.

В телевизоре обозначились главные часы государства. Забили куранты. Циферблат сменился знакомым лицом.

— Тихо вы все, — цыкнула мама.

За столом воцарилась напряженная тишина, и только Павлуша сопел, сглатывая остаточные слезы. Дед Мороз маячил неподвижным призраком. Мама шепнула:

— Откройте ему, пусть послушает.

Дядий Геннадий в очередной раз отворил форточку. Поздравление полилось наружу.

— Наливайте, наливайте, — забормотала мама ближе к концу.

Хлопнула пробка.

— Не сомневаюсь, — заявил с экрана глава государства, — что вместе мы преодолеем все трудности, опираясь на наши внутренние резервы и многовековые традиции…

Раздался грохот. В окно влетели валенки.

Смертельным усилием оттолкнувшись от стенки, Дед Мороз раскачался и ударил ногами в раму. Она разломилась, посыпалось стекло. Что-то произошло и с тросом: неисправность не то исчезла, не то сменилась другой. Деда Мороза так или иначе отпустило, и он ворвался в помещение валенками вперед. Шапка съехала набекрень, шуба раскрылась. Он проехался по столу, сметая салаты и холодец. Руки были широко разведены, и по пути он скинул со стульев маму и Дядия Геннадия. Валенки врезались в сосредоточенное лицо главы государства. Телевизор опрокинулся и умер.

Дед Мороз проворно вскочил на ноги, сжимая в рукавице бутылку. Он хватил ею о край стола, и розочка ощерилась кривыми зубами.

— Какие могут быть сомнения, — прошелестел он из синтетической бороды.

 

(c) декабрь 2020

Лихоленд

Блогер Никита пожаловал в Лихоленд с намерением обесценивать духоподъемный почин и паясничать.

Лихоленд был построен с назидательной целью, в послушание и поучение. Его соорудили для мальчишек и девчонок, а также их родителей, предпослав ему огромный щит с указанием возрастного ограничения: Ноль Плюс. Воссоздавать лагеря перестало быть модным после того, как производство их компонентов поставили на поток. Эти аттракционы наглядно показывали, Как Было, Когда и Как Бывает, Если. Игрушечные Аушвицы постепенно вытеснили старорежимные детские площадки, и созидательный зуд потребовал большего. Поэтому реконструкторы воспроизвели в Лихоленде собственно Ад, дабы продемонстрировать, как Может Быть, Если Нет. Для показа приятной альтернативы — как Может Быть, Если Да — в отдалении возвели внушительный храм, где можно было не только огородиться от ужасов экспозиции, но и предотвратить оные в личной жизни.

Блогер Никита стоял у шахты, которая вела в интерактивный Теремок – Преисподнюю. Он кривлялся и вещал на палку с прицепленным телефоном:

— Привет, котаны, я только что приобрел билет – недешевый, кстати – в так называемую Геенну для детишек младшего возраста. Снаружи вид, конечно, устрашающий. Смахивает на ракетную шахту. Того и гляди, лепестки разойдутся и вжуххх! Общий пиздец. Короче, я пошел! Помашите мне лапками!

Подземный Теремок представлял собой опрокинутый конус, уходивший под землю на девять уровней по кругам хрестоматийного Ада. Обитателей пришлось добавить, в хрестоматийном Теремке их насчиталось недостаточно. Теремок доукомплектовали Лосем, Ежом и Гадюкой.

Никита уселся в тележку, разрисованную языками пламени, пристегнулся и с грохотом покатил. В Круге Первом взору его предстала Мышка-Норушка, которой пришлось легче других: ее всего-навсего не окрестили. Мышка пребывала в интерактивной тоске. С завязанным горлом сидела она у окна Лимба и скорбно таращилась на веселых крещеных деток, что лепили снеговиков и катались на санках.

Участь горшая выпала Лягушке-Квакушке на уровне под номером два. С чваканьем сочным швыряло ее на камни – томимую неутолимой похотью, в наказание за тягу к межвидовому скрещиванию. Невидимый диктор объяснил, что лягушку плющит за дружбу с нехорошими мальчиками, которые слушают ритмичную музыку.

— Не слушайте, деточки! – глумился под запись Никита. – Иначе вам жаба не даст!

Этажом ниже мучился Зайчик-Побегайчик. Этот согрешил чревоугодием, ел в постные дни фастфуд, и теперь его, гниющего в осенней грязи, лупили ливень и град. Зайчик лопался там и тут, из него лезли белые черви.

Лисичка-Сестричка согрешила скупостью, не купила к престольному празднику свечку. В Круге Четвертом ей привязали на шею жернов и заставили ходить.

— Какие-то убогие у них наказания, — кривился Никита. – Но дальше у нас Волчок-Серый Бочок. Экшен, котаны! Экшен!

Волчка упоенно мудохали на пятом уровне. Били палками, цепляли баграми, топтали, пинали, рвали пасть. Волчок при жизни не просто участвовал в акциях недовольства, но и держался там агрессивно: плевался, бросался песком, выкрикивал плохие слова. Он выпендривался и здесь, пока ему не проломили череп. Наступило многозначительное затемнение, и Никита поехал дальше.

Лось-Хорошо Жилось лежал в раскаленной могиле на крепостной стене города Дит, уровень шесть. Это был еретик. «Он плохо учился, ребята», — пояснил диктор. А в самом городе, на уровне семь, томилась Гадюка-Злюка, страдавшая за содомию.

— Заценим! — оживился Никита.

Но был разочарован. Диктор сухо сказал, что это слишком ужасно для разъяснений мирских и детям предстоит ознакомиться с этим грехом из уст духовных лиц.

Круг восьмой занял Ежик-Без Ножек. Их у него и правда не было: отсекли за сводничество, лесть, воровство, лицемерие и богохульство. Лишенный ног, Еж выглядывал из отверстия дачного нужника.

— Тут криповый дубак! – пожаловался Никита и показательно поежился.

Конус уже предельно сузился, и в Круге последнем, Девятом, тележке почти не осталось места. За обитателем этого скорбного этажа, ниже которого падать было некуда, пришлось наблюдать вплотную. То был медведь: настоящий, не нарисованный. Впрочем, чучело. Его затолкали в мощный холодильник и нацепили ледяную корону. Глаза медведя горели мертвым красным огнем. Он предал Родину и обрек себя на вечную мерзлоту одиночества.

Глубже не было ничего интересного, да туда и не пускали. Десятый, вспомогательный Круг, был служебным. Там находились операторы, администраторы, бухгалтеры, уборщики и создатели Теремка. Тележка винтом вознеслась на поверхность, к свету. Никита вышел, поморщился на яркое солнце, глянул на храм. Собрался закончить репортаж, но в голову не пришло ничего путного, и он отложил это дело на потом. Он ощутил легкий голод и огляделся в поисках съестного. В сотне шагов виднелось одноэтажное строение: ретро-столовая под вывеской «СССР». Чуть дальше – «Бургер Кинг» и «Кофе-Хаус». Никита еще ни разу не бывал в ретро-столовых и решил восполнить пробел.

Он толкнул стеклянную дверь, вошел, огляделся. Людей почти не было. Трещала и мигала лампа дневного света, пахло гречневой кашей и тушеной капустой. Никита присел за столик. Скатерть была стираная, клетчатая, но в мутных пятнах, похожая на несвежую простыню. В кухонном оконце что-то гремело, сокрытое клубами пара. Мерно шумел какой-то насос, где-то лилась вода.

Никита повертел пластмассовый стаканчик с резаной бумагой: салфетки. Включил телефон, но вайфая не оказалось. Никто к нему не спешил, не обращал на него внимания.

— Здесь надо самому, — подал голос лысеющий хрен из-за соседнего столика. Хрен сидел над граненым стаканом с чаем. Оскверненный поднос нависал над краем стола.

Никита встал, сходил за подносом себе. На том засох сладкий кружок от неизвестного десерта. Никита хотел взять салатик, но ничего подобного не нашел; тогда он прошел прямо к кассе, из-за которой выросла квадратная женщина в медицинском халате. Меню было написано от руки и пришпилено кнопкой. Выбор был небогат, и Никита взял биточки с макаронами плюс компот. Карту не приняли, пришлось наскрести мелочь. Все истребованное ему подала из окошечка мохнатая рука в закатанном рукаве.

Никита вернулся за столик. Выудил из стаканчика листок, протер алюминиевую вилку. На бумаге остались серые следы. «И как я догадался, что нужно так сделать?» — удивился Никита. Он ткнул вилкой в биточек, и тот рассыпался. Прохладные макароны напомнили о червях, которые лезли из Зайчика-Побегайчика. В компоте оседала неустановленная взвесь.

Никита был человеком общительным. Он повернулся к отобедавшему хрену:

— Это что, продолжение аттракциона?

— Нет, — отозвался тот после короткой паузы и промокнул губы. – Это современность, альтернатива тьме. Одна из альтернатив. Как вам понравился Теремок? Спускались туда?

— Неубедительно, — улыбнулся Никита, сверкая очками. – Никакой мистики! От слов совсем и вообще.

— И не должно быть, — кивнул едок. – Мы же материалисты. Вы пробовали здесь чайный гриб?

— Чайный гриб? Нет, пока не довелось.

— А вы спросите. Тут ретро. Правда, чайного гриба в столовой раньше не подавали, но здесь собрали все, так сказать, знаковое для недавнего прошлого. Спросите! Да я вам сам принесу, если позволите.

— Давайте, — согласился Никита. – А сколько стоит?

Хрен развел руками:

— Все вам за деньги! Это бесплатно. В каждом доме стоял на окне в трехлитровой банке, марлей прикрытый. У наших мам и пап, бабушек и дедушек… Разве они брали с нас деньги?

Не дожидаясь ответа, он встал и отошел к оконцу. Вернулся и правда с огромной банкой. Внутри, поверх мутной жижи, плавал толстый бахромчатый блин.

— Вот, пробуйте.

Никита доверчиво сунулся лицом в банку. Блин вдруг сжался и дернулся вверх, переломил очки, впился в щеки, лоб, глаза. Он присосался, сокращаясь и наливаясь краснотой. Никита вскочил, размахивая руками. Банка опрокинулась, скатилась со стола и разбилась вдребезги. Никита истошно завизжал. Гриб пульсировал, вбирая соки. Никита вцепился в его кромку, отодрал с мясом, отшвырнул. Брызнула кровь.

Дверь ретро-столовой распахнулась настежь. Никита, окровавленный, вывалился наружу и побежал.

— Ну, так примерно, — бросил ему вдогонку едок.

 

(с) ноябрь 2020

Ам

Мягкое мороженое легло в рожок луковкой, и это мгновенно засекла Варвара Хрипова. Ам! Прохладную луковку, возмутительно похожую на церковный купол, целиком упихал в бородатую пасть какой-то турист.

Варвара Хрипова немедленно на него донесла. Ее чувства сделались глубоко оскорбленными. Она была из тех неприметных тетенек, которых время от времени наблюдаешь в метро. Они сидят, обутые в боты; на них черные юбки до пят и дутые куртки, на головах – платки. Они серьезны, кротки; читают брошюрки без картинок с виньетками и пронумерованными параграфами.

Когда кощунника поволокли в участок, Варвара засеменила следом. И всюду мелькала в дальнейшем по мере того, как раскручивался маховик возмездия. Поджимая губы, она дежурила у ворот следственного изолятора и смотрела зоркой вороной на всех, кто выезжал и въезжал. Она явилась на суд, который был скор.

Безбожник получил два года колонии. То, что он оказался иностранцем по имени Робин Бобин, явилось отягчающим обстоятельством. Он не доехал до места. Непонятно, как это вышло, но череп ему проломили уже в автозаке, как только вывели из зала суда.

А Хрипова умерла прямо в зале. Радость ее была так велика, что сердце не выдержало.

И в скорбной юдоли за гранью суетной жизни Робин Бобин уже караулил Хрипову – он вырос перед нею, едва она пришла в чувство и огляделась.

Вокруг нее расстилалась унылая пустыня. Вдали голубели какие-то нехорошие горы. Лежали бурые и красные камни, кое-где пробивался чертополох, обнадеженный сменой среды обитания. В далекой дали слабо горел белый свет. Шныряли и порхали равнодушные уродливые создания – бесстрастные лица на кривых ножках, отдельные носы и крылья, многолапые хребты; рядами ползали дырявые плоские панцири.

А бородач был огромен. Исполин высился, расставив могучие ноги, и голова его достигала скучных неподвижных туч.

— Даже если пойду дорогой смертной тени, не убоюсь я зла, — прошелестела Хрипова.

Она выпрямилась, одернула юбку. Безбожник упер волосатые лапы в бока. Он оглушительно расхохотался, и смех его был удушлив, ибо не порождал эха. Звук словно пропитывал невидимую вату, в которую превратился воздух.

Слева и справа вдруг выросли великолепные строения – соборы о десяти, сорока, пятидесяти куполах, но не только они, а и другие милые Хриповой достопримечательности: здания государственной власти, правоохранной архитектуры и следственного зодчества. Возникла и главная крепость страны. Появились люди: многочисленные цари, включая действующего – столь почитаемые Хриповой, а также старцы, иерархи, маршалы и телеведущие.

Все они с улыбкой направились к ней.

«Тоже умерли?» — неприятно удивилась Хрипова.

Безбожник схватил за купол ближайший храм, выдрал с корнями, откусил.

— Ам!

Далекий свет был для Хриповой единственным маяком, и она укрепилась в вере.

— Не убоюсь я зла, — повторила она и решительно зашагала по пепельной почве.

— Ам!

Робин Бобин сцапал первого попавшегося царя.

— Ам!

Он обезглавливал все, что было дорого Хриповой. Громовой его хохот сотрясал безжизненное пространство.

— Не убоюсь я зла, — твердила Хрипова, шагая вперед.

Зло наседало. Гурман продолжал бесчинствовать, обкусывая славные символы. Самый свежий царь отделился от собратьев и двинулся к Хриповой. Он не замечал смертельной опасности, шагал вразвалочку с вытянутой рукой и приветливо улыбался.

— Осторожнее, не шевелитесь! – крикнула она, однако – беззвучно. Кто-то замкнул ей уста, а может быть, перекрыл кислород.

Волосатая лапа настигла государя в момент готовности к поздравительной речи.

— Ам!

Царь продолжил идти, но уже в усеченной, театральной версии.

Варвара, не будучи в силах наблюдать дальше, потупила взор.

— Не убоюсь, не убоюсь, не убоюсь, — бормотала она, спеша на свет, в горы.

Царь глухо шлепнулся где-то сзади. Стало слышно, как он пополз: зашуршали камешки.

Хрипова смотрела себе под ноги, а вокруг разносилось: Ам! Ам! Ам!

Тем временем свет разгорался, и Хрипова – не видя его, но чувствуя – все надежнее обретала уверенность. Хруст и чавканье множились, обещая заключить ее в пищеварительный кокон, но становились все менее страшными.

Свет же – магнетизировал. Чем дальше, тем сильнее влекло ее к свету.

— Ам! – крикнул Робин Бобин, стараясь вернуть себе внимание скромной аудитории.

— Не убоюсь я зла! – воскликнула Хрипова, ныряя в ослепительное сияние.

И неприступные горы вдруг чудесным образом остались позади, а с ними сгинули звуки нечестивой трапезы. Перед Варварой простерлось изумрудное поле под синим небом. Обжора, теперь нисколько не страшный и укрощенный, бродил себе в травах и упоенно угощался чем-то невидимым, бесплотным и приятным на вкус.

— Ам! Ам! Ам! – приговаривал он блаженно, уже не обращая ни малейшего внимания на Варвару.

— Все мы изменимся, — доброжелательно напомнил голос справа.

Хрипова увидела доброго старца с пухлым фолиантом в руках. Ей сразу стало понятно, что это апостол от райских врат. Варвара подалась к нему с надеждой:

— И я?

— И вы, — кивнул старец. – Но не сию секунду. Придется немного подождать.

— Ам! – ликовал в травах Робин Бобин.

Хрипова, уже взиравшая на него милостиво, уже простившая его, слегка нахмурилась.

— Чего же прикажете подождать, отче?

— Вам придется ненадолго вернуться, — ласково оскалился старец. – Вы так и не попробовали мороженого. Не видели нового, а оно как раз поступило в продажу. Очень вкусное. Называется «Монастырское». И красивое – разноцветное, всех цветов радуги. Конечно, мы удалим из вашей памяти последний неприятный опыт. Как попробуете – милости просим обратно. Не огорчайтесь, эта процедура не займет много времени.

(c) ноябрь 2020