Люли-люли

Юпитер Андреевич любил подрочить на березку. В момент окончательного торжества фантазии она представлялась ему сестрицей Аленушкой, а то и братцем Иванушкой.

«Некому березу заломати», — лицемерно вздыхал Юпитер Андреевич, прекрасно зная, что есть кому.

Воскресными днями он приходил в рощу, кушал чекушку, садился на пригорок и размеренно кручинился, а затем приступал к делу.

По будням же Юпитер Андреевич служил в Бюро Жалоб.

Обязанности его были просты. По электронной почте поступала жалоба. Юпитер Андреевич внимательно ее изучал, печатал крупным кеглем: «Предатель» и отсылал далее по назначению.

В один окаянный день Юпитеру Андреевичу сообщили, что электронных жалоб больше не будет.

— Кеглей не стало, — уведомили его. – И с программным обеспечением нехорошо. Отныне все жалобы будут приниматься в бумажной версии.

Начальству пришлось напрячься и раскопать древний штемпель, который с незапамятных времен завалялся в кладовке. Нашлась и чернильная подушечка. Юпитер Андреевич обзавелся нарукавниками, и дело наладилось.

Жалобы текли рекой, и он с утра до вечера проштамповывал их словом «Предатель».

Но вот и этот ручеек истончился. Юпитер Андреевич все больше скучал, томился и бессмысленно вертел в пухлых пальцах невостребованную печать.

Однажды к нему пришли и сказали:

— Все, теперь и бумага кончилась. Жалоб больше не будет. Вот последняя.

Ему положили на стол лист оберточной бумаги, и он прочел следующее:

«Считаю своим долгом сообщить, что ваш сотрудник Юпитер Андреевич регулярно посещает рощу и онанирует на березу, тем самым оскверняя национальный символ. Помимо считаю необходимым отметить, что рядом с рощей находится действующий военный аэродром. Не могу исключить, что действия Юпитера Андреевича имеют более зловещий характер и являются неким сигналом».

Юпитер Андреевич растерялся. Рука с печатью зависла и замерла.

Он просидел в таком положении около часа, но в итоге привычка взяла свое, и жалоба украсилась все тем же фиолетовым оценочным суждением. «Предатель», — констатировал Юпитер Андреевич, но что-то в нем екнуло. Он впервые подумал, что его резюме может быть понято двояко.

Не дожидаясь конца рабочего дня, он отправился в рощу, где выкушал втрое больше обычного.

И на пригорке просидел тоже намного дольше.

— Некому, значит, тебя заломати, — проговорил он зло. – Врешь! Найдутся желающие!

Юпитер Андреевич, пошатываясь, встал. Он навалился на березку и заломал ее. Потом принялся отдирать бересту, орудуя зубами и ногтями. Ногти переломались, закапала кровь.

— Бумаги у них нету, — выдохнул Юпитер Андреевич.

Он начал писать кровью на бересте: Предатель! Предатель! Предатель!

Позади него хрустнула ветка, и кто-то пробасил:

— Допрыгался, сволочь! Поднимайся, с нами пойдешь. Степанов! Собери его писанину, потом приколотишь к делу. Там вроде еще осталась пара гвоздей.

 

(с) апрель 2022

Бабушка Смерть

Боец не помнил, как очутился под стеганым одеялом; не узнавал бревенчатые стены, где из щелей торчала пакля и расползался мох; впервые, как ему мнилось, наблюдал огромное, круглое, отечное лицо, которое плавало над ним и приговаривало: солдатик, касатик. Было жарко, несло сундуком. Под мутным ликом неопознанного святого горела лампада. Лицо приблизилось. Оно слегка пузырилось и было из желтого теста.

— Поешь булки. Кусай, солдатик, ну-ка.

Горбушка толкнулась в запекшийся рот.

— Скушай булки, скушай. Булка – благо. Булка – добро.

Боец вдавился в перину, подушку, не имея ни сил, ни желания вкушать благо.

Лицо отъехало, и он соотнес его с пепельными космами, тулупом, валенками. Сложилось: бабушка. Большая тучная старуха с травоядными глазами, пальцы скрючены, юбка не стирана, разит мышами.

Боец шевельнулся и глухо охнул. Горница качнулась, бабушка расплылась.

— Я тебя как нашла, решила, что ты совсем умерши, ну полежи еще, полежи.

Она поковыляла куда-то вбок, приговаривая:

— И я полежу, я тоже скоро буду умерши, мы с тобой полежим.

Но бабушка не легла, она вернулась с огромным альбомом. Присев в изголовье, она распахнула его, и несколько снимков цвета сепии порхнули на горбатый пол, бабушка не стала их поднимать. Она подсунула альбом бойцу.

— Вот Петенька, умерши уже…

Боец скосил глаза. Он смутно различил изображение молодого человека в галстуке и с набриолиненным пробором.

— А вот Коленька, тоже умерши.

Коленьку боец не разглядел, но бабушку это не огорчило. Было ясно, что она разговаривает сама с собой, и голос ее стал напевным.

— Вот Авдотья, умерши. Все, все уже умерши. Я уж тоже почти умерши.

Напевая, бабушка чуть раскачивалась и увеличивалась. Она заполняла горницу, грозя навалиться на бойца.

— Вот Лыковы, до войны. А это они после. Сейчас уж умерши, конечно. Вот Степановы, посмотри. Не знаю, про них. Наверно, умерши.

— Ты кто сама-то? – выдавил боец.

— Я-то кто? Я тебе маменька. И бабуля. И тетка. И дочка я тебе, и жена. Скоро мы будем умерши … Вот послушай.

Она выудила ветхий листок, исписанный фиолетовыми чернилами.

— Это мне от Федора письмо. Пишет, что все умерши. «Здравствуйте, мои дорогие! Тут кругом одни умершие, так что и я, похоже, не задержусь…»

Бабушка захлопнула альбом. Заполнив почти все пространство, она пустилась в обратный путь и мало-помалу сократилась до терпимых размеров.

— Булку так и не съел, — мяукнула она укоризненно. – Умерши будешь скоро…

Боец приподнялся на локте и обнаружил, что кое-что все-таки может. Голова кружилась, но если постараться, то удастся и встать. Бабушка отошла, он попробовал. Горница качнулась, и голова здесь была не при чем. Помещение дрогнуло самостоятельно. Боец сделал шаг, другой, схватился за черный стол. Бабушка хлопотала у печи. Она взяла большую квадратную лопату и повернулась к бойцу.

— Садись, солдатик!

Боец прищурился, присмотрелся к печи. Подступил ближе, прочел: «Печь для кремации Millennium Series. USA, Oklahoma. Made in China».

— Ты покажи, как…

— Да вот же! – раздраженно каркнула бабушка. Она положила лопату, развернулась, приподняла юбки и неуклюже уселась. Хрустнули артрозные колени, набухли узловатые вены. – Понял теперь?

— Понял, не вставай…

Боец и сам не знал, откуда взялась в руках сила. Память ему отшибло, но все дальнейшее показалось привычным, заученным. Схватив лопату, он вставил бабушку в печь, но далеко не продвинул, потому что хозяйка растопырилась и застряла. Ее лицо стало свекольным от ярости. Она приоткрыла рот. Боец выдернул лопату и ударил в этот рот ее штыком. Как додумался – то ему было неведомо, но тоже, наверное, приходилось. Голова бабушки разделилась горизонтально напополам. Изумленные бешеные глаза остановились. Лопата засела прочно, и боец попятился к выходу.

Он вывалился из избушки, намереваясь бежать, но курья нога успела взбрыкнуть и полоснуть его когтем по животу.

Вывалился клубок. Разматываясь, он покатился по лесной тропе, и боец побежал за ним в сумрачный ельник, над которым мигало мелкими звездами не то рассветное, не то закатное небо.

 

(с) апрель 2022

Ступени в небо

Мы промышляли втроем: Петюня, Пипа и я. У нас было вот что: аккордеон, на котором наяривал я, и труба, в которую дул Петюня. Не хватало деревянных ложек и балалайки, но я знал, что рано или поздно мы дойдем и до них. Еще недавно я пользовался гитарой, а Петюня колотил в бубен, но все это перестали разрешать.

Изменился и репертуар.

Мы заскочили в последний вагон. Я откашлялся и воскликнул:

— Добрый день, уважаемые граждане пассажиры, всем хорошего дня и немного музыки наших дедушек и бабушек в эти весенние дни!

Мало кто посмотрел в нашу сторону, и чуть повернулись всего две, три… пять голов. Остальные сидели прямо и смотрели перед собой. Многие не смотрели – подсматривали. Опущенные веки чуть подрагивали, выдавая бодрствование.

Я развел меха и запел:

— Много девушек есть в коллективе, а ведь влюбишься только в одну! Можно быть комсомольцем ретивым и весною вздыхать на луну!

Пока я пел, Пипа приплясывала, держа наготове вязаную шапочку. Она гримасничала, изображая весенний энтузиазм.

— Как же так: на луну и вздыхать всю весну? Почему, растолкуйте вы мне?

Петюня тоже приплясывал, на двух первых строчках. Лицо его выражало игривую заинтересованность и как бы вопрошало.

— Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!

Это был ответ, и Петюня облегченно преображался. Он впивался в трубу и победоносно дудел. Он и не ждал другого, он успокаивался. Его незначительные сомнения моментально рассеивались.

— …Как же так: резеда и герою труда? Почему, растолкуйте вы мне?

Виляя жопой, Пипа пошла по проходу. Она совала свою шапочку всем подряд, и кое-что сыпалось в эту мошну – в основном, медяки, но дважды залетела и бумажка.

— Всем приятного пути и спасибо за внимание!

Поезд остановился. Мы выскочили из вагона и метнулись в следующий. Я отметил, что в метро маловато народу. Почти никто не вышел и не вошел.

— Добрый день, уважаемые граждане пассажиры!..

В этом вагоне к нам и вовсе не повернулись. Публика полностью оцепенела и не отреагировала на наш концерт. К улыбке Пипы примешалась растерянность, но Пипа все равно двинулась собирать дань и отчасти преуспела. Странно же ей подавали, нельзя не признать. Отдельные руки механически взлетали и опускались, не будучи связаны с телами и бесстрастными лицами.

— Всем спасибо, хорошего настроения!

Мы выбежали снова. На платформе не было ни души.

— Где все-то? – спросил на бегу Петюня.

— Не отвлекайся, шевелись… Добрый день, уважаемые!

Не скрою, что в этом третьем вагоне и я немного смешался. Приветствие застряло в горле. Пассажиры выглядели не совсем людьми. Вроде все у них было на месте, но местами заострялось, а где-то сглаживалось, и в их чертах и позах проступало нечто животное. Пипу заклинило, ее улыбка неестественно застыла. Кое-что она собрала, но половину просыпалась. Я собственными глазами видел, как у одной женщины рука простерлась из солнечного сплетения, в строгом перпендикуляре к туловищу. Две положенные от природы приросли к пальто.

— Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!

— Ну на хер, — шепнула на выходе Пипа.

— Вали, если хочешь, — огрызнулся я, однако голос мой дрогнул.

Мы заскочили в очередной вагон, и там сидели не все, некоторые лежали. Исключительно ничком, лиц не было видно, и слава богу. Остальные кто скрючился, кто развалился, кто замер с закушенными пальцами рук и ног.

— Под весенним родным небосводом даже старые клены цветут! Можно быть очень важным ученым и играть с пионером в лапту!

Угловой пассажир лопнул. Приглушенный хлопок – и вот он сдулся, сочась зеленым, однако успел – все так же механически – одарить Пипу свернутой в трубочку бумажкой.

Двери разъехались.

— Немного осталось, — выдохнул я. – Терпим, народ.

Пипа осталась стоять.

— Я больше не пойду, с меня хватит.

— А жрать мы что будем? – осведомился взмокший Петюня. Рыжий вихор выбился из-под картуза и прилип к белому, как бумага, лбу.

В следующем вагоне сидели крысы.

А в том, что далее, не оказалось и крыс. Сиденья были застланы полиэтиленом, и под ним медленно пузырилось что-то черное.

— Как же так: и в лапту, старый клен — и в цвету? Почему, растолкуйте вы мне? Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!

Монеты посыпались сами собой, не сдерживаемые ничем. Лампы мигали, поезд ревел, за окнами кривлялась ночь. Пипа опустилась на четвереньки и поползла. Металл выскальзывал из ее прыгающих пальцев.

Мы вылетели на перрон, как ошпаренные. Вдали на лавочке неподвижно сидел грузный железнодорожник, больше не было никого.

— Последний – и все на сегодня, — сказал Петюня, хотя мы и так видели, что остался один вагон, самый первый.

Ноги стали ватными. Поезд не трогался. Возможно, он ждал нас.

Мы вошли, двери съехались, и свет погас.

— Добрый день…

Я осекся. Вагон был одновременно и полон, и пуст. В нем что-то растеклось, заменив собой атмосферу. Мы задохнулись, и вагон стал дышать за нас.

Слова испихнулись сами собой, как изгоняемые мехами вездесущего аккордеона:

— Как же так: на луну и вздыхать всю весну? Почему, растолкуйте вы мне? Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!

Петюня приложил к губам трубу, и она загудела самостоятельно.

Поезд ворвался на безлюдную станцию, где царил полумрак. Эскалаторы стояли.

За дверью машиниста заворочалась масса. Дверь чуть приотворилась, и к нам из кабины выпорхнула сотенная бумажка. С нею просочился черный дым. И каркнул оттуда же голос, одновременно задумчивый и насмешливый:

 

— There’s a lady who’s sure all that glitters is gold

And she’s buying a stairway to heaven

When she gets there she knows, if the stores are all closed

With a word she can get what she came for

Ooh, ooh, and she’s buying a stairway to heaven.

 

Мы вывалились. Поезд жарко вздохнул и уполз в тоннель. Мы пробежали мимо узорчатых колонн и стали подниматься по неподвижным ступеням.

(с) апрель 2022

Опыты вразумления

Сабуров проснулся по будильнику. Зевая, ощупал щетину; прошаркал в ванную, пустил воду, зачерпнул горстью, плеснул в кирпичное лицо.

Перекусил, оделся. Взял сумку, посмотрел на часы: семь утра. Суббота.

Сабуров вышел из квартиры, запер дверь, вразвалочку спустился по лестнице. Снаружи стоял и курил Колобов. Одетый в пальто поплоше, он втягивал голову в воротник. Было ветрено.

Они рассеянно пожали друг другу руки.

— Сейчас приедут, — сказал Колобов.

И точно: во двор неспешно вкатил автобус, уже почти заполненный.

— Немецкая точность, — буркнул Сабуров.

Дверь отъехала, оба вошли, сели сзади – свободно было только там. Белокурый Дитер стоял в проходе со списком. Он вычеркнул двоих и махнул Томасу, сидевшему за рулем. Тот выжал сцепление.

Пассажиры сидели мрачные, заспанные. Некоторые – со своими лопатами.

Автобус останавливался еще дважды. Так же заезжал во дворы и забирал людей, похожих на Сабурова и Колобова. Последним пришлось стоять, мест не осталось. Автобус вырулил на трассу и устремился за город.

Ехали минут двадцать. Сабуров смотрел в окно, за которым мелькало разное – то разрушенное, обугленное, то вполне еще годное и даже веселое. Небо изрядно просело и колыхалось. Свежая, еще еле заметная зелень подрагивала на ветру. Виднелись спресованные холмики черного, последнего снега.

Автобус затормозил у длинного ангара. Вокруг простиралось бурое поле, вдали темнела роща. Три вооруженных охранника приблизились, и Томас вручил им какие-то бумаги.

— Всем на выход, — скомандовал Дитер. Прокаркал, акцент был силен.

Пассажиры покорно выгрузились.

— Вот это где, — хмыкнул Колобов.

— Знаешь, что ли?

— Тут был склад вторсырья. Приходилось бывать по работе.

Сабуров повел носом.

— Ну и прет же оттуда…

Тем временем Дитер и Томас надели маски. Велели построиться и получить инвентарь, у кого нет – таких оказалось большинство.

Лопаты хранились там же, в ангаре. Охранники налегли на створки, и тут уж пахнуло всерьез. Кто-то закашлялся, кто-то шумно сглотнул.

— Всем смотреть! – каркнул Дитер. – Не отворачиваться!

Вошедшие угрюмо уставились на штабеля трупов. Многие покойники успели прилично разложиться. Для мух было рано, не сезон, но они вились. Одна пристроилась Колобову на бровь, и он остервенело согнал ее.

— Брать лопату, копать и хоронить! – продолжил Дитер. – Один, второй и так далее! Копать вон там, где голая земля!

Сабуров взвесил в руке лопату. Исподлобья взглянул на Дитера, покосился на Колобова. Тот вздохнул.

— Берем, что ли…

Они взяли одного. Мертвец был неожиданно тяжел, как все мертвые. Их всегда сильнее тянет к земле. Под строгим и пристальным взглядом Дитера Сабуров и Колобов снесли покойника на земляную плешь, аккуратно там уложили и вернулись за инвентарем. Сабуров огляделся и поднял руки, словно с намерением поплевать на ладони, но не плюнул. Недоуменно на них посмотрел, вздохнул и начал копать.

Колобов тоже приступил к делу.

— Паршиво, однако, — заметил он.

— Да уж хорошего мало, что тут скажешь. Наворотили мы дел… Вот суки! – Сабуров с ожесточением схаркнул.

Тем временем к Дитеру подошел Томас. Они приспустили маски, закурили. Перешли на родной язык.

— Как думаешь, это поможет? – спросил Томас.

— Должно, — кивнул Дитер. – Нашим в свое время очень помогло. Мой ургроссфатер жил себе словно слепой и глухой. Он будто ничего не видел, не знал и не хотел знать. Американцы отвезли его в лагерь, что находился в получасе езды, под носом. Ургроссфатера сильно рвало. Его заставили копать, и он копал день и ночь, день и ночь. А потом он слег, с ним случился ужаснейший нервный срыв.

Они замолчали, наблюдая за горожанами, которые молча углубляли могилы. Не имея привычки к этому, они работали кое-как, неуклюже, оскальзываясь и падая. Трупы лежали, безразличные к происходящему.

Так прошло четыре часа.

Дитер нахмурился, глянув.

— А двое где?

Томас зашевелил губами, пересчитал.

— Да, не хватает двоих. Идем искать.

Они пошли в обход ангара. Там никого не обнаружилось, и они нацелились на подсобку – одинокую конуру со стенами из рифленого алюминия. Сабуров и Колобов нашлись за этим курятником. Они сидели на бревне и закусывали. У Сабурова была булка с сыром, у Колобова – какая-то мутная еда в пластиковом контейнере. И две чекушки, одна уже пустая.

— Что это здесь? – вырвалось у Дитера.

Сабуров встал.

— Так обед же, начальник. Обед! Времени уже вон сколько…

Томас безмолвно уставился на него. Затем развернулся и зашагал прочь. Дитер, тоже не говоря ни слова, последовал за ним.

Сабуров опустился обратно на бревно и откусил от булки.

 

(с) март 2022

 

Земля и небо

— Они запустили кордебалет. Видео, пожалуйста.

Свет погас, экран ожил. Нарисовался космический корабль: сначала бодрый старт, затем интерьер. Четверка барышень, наряженных и раскрашенных под Монро, принялась отплясывать канкан. В условиях невесомости это выглядело сомнительно, однако сносно, а если учесть положительный настрой, то и вообще на пятерку.

Спонсор закусил губу.

— Нет, мы положим этому конец… Вот суки…

Экран погас, свет зажегся.

Над полукилометровым столом повисло почтительное молчание.

— Я вот что сделаю, — сказал Спонсор. – Я трахну Землю. И небо. В первую очередь – небо. Должен быть симметричный ответ. Слушаю предложения.

Кто-то должен был высказаться первым, принять на себя. Кто-то. Грудь в крестах и голова в кустах. Получилось так себе.

— Может быть, лучше в поле, собственно на Земле? Среди ромашек, лежа на спине. В смысле – вверх. Для неба вполне символично…

— Выкиньте эту гниду, чтобы я больше не видел, — распорядился Спонсор, и место за столом освободилось.

— Другие мысли?

Молчать полагалось не больше десяти секунд. И вот один встал с опережением.

— Технически это реализуемо, но нужно проработать нюансы. Это интимный акт, и я рискну предположить, что у вас есть соображения личного свойства.

— Это так, — кивнул Спонсор, откинулся в кресле и распустил ремень.

Еще один высунулся:

— Может быть, это излишне? Гагарин уже всех выебал…

— Вашу бабушку давно уже выебли. Эту гниду тоже на выход.

Освободилось второе место, и критика пресеклась. Начался поиск технического решения.

— Понятно, что в натуральном виде это невозможно. Я имею в виду обнажение. Но если обеспечить мастурбацию с последующей отправкой микрокапсулы…

— Стоп, — сказал Спонсор. – Нам важен визуальный момент. Мало отправить капсулу, надо предъявить картинку. Наш, родной человек зависает над планетой и покоряет ее. Отдает ей, так сказать, должное. Допустим, я надену скафандр и выйду в космическое пространство. Давайте плясать от этого…

За столом взволнованно пожевали.

— Что ж, — сказали в ответ. – Вполне возможно создать устройство, которое осуществит этот акт в условиях скафандра. Затем содержимое отделится и устремится в плотные слои атмосферы…

— Вы гарантируете устремление? Я понимаю, что содержимое сгорит. Не зависнет ли оно на орбите? Давайте подумаем, как придать материалу достаточное ускорение.

— Об этом не беспокойтесь. Мы надеемся даже на большее, хотя не можем обещать, но содержимое, глядишь, и не сгорит. Если капсула распахнется на безопасной уже высоте…

— Так, так, — заинтересовался Спонсор.

Все обнадежились, и мозговой штурм разгорелся не на шутку.

— Эта маленькая капсула, контейнер… Можно сделать его и заборным устройством.

— То есть как?

— Очень просто. Вам не придется трудиться руками. Контейнер сам наиприятнейшим образом заберет материал, после чего герметизируется и отправится на Землю.

— Можно придать ему привлекательные очертания…

— Да что там – портретное сходство!

— Сделаем его в форме головы этого заокеанского самодура!

— А как минует плотные слои атмосферы – выплюнет!

— Нет, пусть проглотит…

— Проглотит оригинал! И еще не раз и не два!

Спонсор уже не участвовал в обсуждении. Он сидел расслабленно и с покровительственной улыбкой взирал на возбужденных конструкторов. Идея, еще минуту назад сводившаяся к содержанию, обрела форму, а значит, стала осуществимой.

 

***

 

Земля надвигалась. Расползались континенты и облака, горизонт выравнивался. Спускаемый аппарат мчался вниз, провожаемый печальными звездами осиротевшего космоса.

— Есть, товарищ Спонсор! Голова плюнула! Трансляция идет по всем каналам! Но возникла проблема…

— Какая, мать вашу, проблема?

Спонсора плющило в тесном пространстве. Он был один, и его понятное беспокойство росло.

— Небольшое изменение курса… Сбой программы… Вы приземлитесь в дикой местности, и мы туда не сразу доберемся… Вам придется немного подождать…

— В какой еще местности? Сколько ждать?

— День или два… А местность…. Это джунгли. Там обитает дикое племя, которое практикует с посторонними довольно неприятный ритуал… Вам следует…

Тут начались помехи, а потом связь и вовсе прервалась.

— Але! Але! – заорал Спонсор, но услышал только истеричный радиошум.

 

***

 

Было душно и жарко. Шлем отвинтили очень грубо, слегка повредив. Толпа встречающих издала восторженный клич и воздела копья. Предводитель, татуированный с головы до пят, сорвал с себя набедренную повязку.

— Голова! – воскликнул он.

Это и еще несколько понятных Спонсору слов он выучил благодаря культурному обмену в московском вузе.

 

(с) февраль 2022

Федор Фигурин

Федор Фигурин вышел из дома на пять минут. До магазина добежал за две. Купил макарон, хлеба, вспотевшее кольцо колбасы, банку сайры. Людей там было как обычно. Старые клячи рылись на кассе в кошелечках, выцарапывали рубли, чтобы получилось без сдачи; спортивный детина баюкал полторашку пластикового пива.

Фигурин в который раз подивился изобилию; ему казалось каждый божий день, что уж сегодня прилавки вычистят до состояния первобытной невинности.

Электричество отключили, но в остальном работало все, и нервно было в меру.

День повернул на вечер, близились сумерки. Еще светло, и до парадной рукой подать, но Фигурин все равно пошел очень быстро. Он весь напрягся, задышал мелко и часто, а губы плотно сжал, стараясь не сорваться на бег. Бежать тоже не следовало. Бегут неспроста и бегом привлекают внимание. Пакет вращался в руке, колотился в голень. И вот крыльцо, можно замедлиться; Федор остановился, выдохнул, нашарил ключ и обернулся – нет ли кого.

Кое-кто был.

Два полушубка вынырнули из-за угла. Один был без шапки и взопрел, да мучительно припадал на левую ногу. Второй тянул его за ватный локоть. У обоих были разбиты лица.

Двигались они тем не менее исключительно быстро, то есть именно бежали – и да, привлекали внимание Фигурина. Он отпрянул, внутри него многое похолодело, отстегнулось, разогрелось, упало, потекло. На миг забылись ключ и дверь.

Полушубки, перетянутые ремнями, не обратили на него внимания. Снег хрустел под берцами, как капуста. Они добежали до соседнего здания, куда и рвались. Один – а может быть, оба – знали код. Секунда, и за ними захлопнулась железная створка.

Пасмурный декабрьский покой не затянулся. Фигурин снова замешкался и в следующий миг увидел погоню. Толпой не назовешь, но ватагу. Человек восемь, и все раскраснелись; один был в пальто, и оно распахнулось, остальные – в куртках. Двое вооружены автоматами. Тот, что скалился впереди, сжимал арматурный прут. Пар клочьями вырывался из его огромного красного рта.

Поравнявшись с Фигуриным, отряд притормозил. Нехотя, роя копытами снег.

— Куда побежали? – выдохнул направляющий.

Взгляд у него был веселый, бешеный. С такими глазами могут обнять, а могут и вскрыть. Федор медлил секунды две, а показалось, будто пару часов.

Волна вдруг захлестнула его.

— Туда! – показал он рукой. – Вон дверь!

Погоня устремилась по следу. Тот, что спрашивал, наполовину развернулся, заскакал приставными шагами и крикнул Фигурину:

— С нами идешь?

Фигурин молча, не вполне отдавая себе отчет, спрыгнул с крыльца и поспешил за мужиками – мужики, плясало у него в голове, это дело хорошее, когда с мужиками. Он сохранял дистанцию, почтительно не причисляя себя к таким решительным, знающим свое дело мужикам.

Добежали, дернули дверь.

— Найдите, чем подцепить…

— Да вот же!

Предводитель попытался поддеть железную створку арматурой. Ничего у него не вышло.

— Автогеном…

— Не, звони всем подряд!

— Хер тебе кто откроет…

— Щас, погодите, — бросил один и направился к помойке.

На диво быстро он подобрал подходящий ломик. И даже успел повосхищаться:

— Как новенький, гляньте! Прямо везет.

— Небось специально и положили на такой случай.

— Кто? Дед Мороз?

— Снегурочка, епты! Суй сюда…

Они налегли со всей богатырской силой, и материал не выдержал. Железо, как ему и положено, сдалось под натиском бывалых мужиков. Дверь лязгнула. Створка позорно отомкнулась, унизившись до лопнувшей резинки в семейных трусах. Погоня потекла внутрь.

Фигурин не пошел. С пакетом, как был, он остался на тротуаре. Отступил на шаг, потом еще на два, заблаговременно определяясь в зрители. Из парадной доносились крики, стуки и нечто ровное, фоновое, какой-то звон. Федор не сразу сообразил, что это в черепе. Вскоре все это заглушилось топотом. Наметилось движение; силуэты стремительно, как на фотобумаге, оформились в объемные тела с торжествующими харями.

Беглецов выволокли наружу. Лица у них окончательно расплылись, но у хромого чуть меньше, и ему добавили в глаз.

— На березу их тащите, — скомандовал вожак.

Двое подволокли с помойки шифоньер, поставили его под березой, вдавили ножки в снег. Покачали – устойчиво.

— Давай его сюда… Помогай, что стоишь! – окликнули Фигурина.

Он засуетился, не вдруг понимая, что именно от него требуется.

— Залезай на хуйню, привяжи веревку…

Фигурин аккуратно положил под куст пакет и неуклюже взгромоздился на шифоньер.

— А где веревка-то?

— Блядь, выронил где-то…

— Сдирай с них ремни.

Обоих повалили, расстегнули, распутали.

— Принимай!

Фигурин, взяв ремни, бестолково повертел их в руках. Он не знал, с чего начать. События замедлились и как бы подернулись пленкой. Непонятно, чего хотелось ему – поскорее управиться или поскорее свалить.

— Не умеешь, что ли? Слезай, дай мне…

Федор тяжело прыгнул в снег. Другой вскарабкался на шифоньер, ловко связал ремни, сделал петлю, приподнялся на цыпочки, обмотал сук.

— Вира!

На шифоньер взобрался еще один, подтащили хромого. Тот задвигал руками, но вяло, и связывать их не стали.

— Ворот, ворот откинь. Ах, туша ебаная… Готово! Соскакиваем!

Приземлились дружно. Хромой осел в петле, уже удавливаясь самостоятельно.

— Нет, так не пойдет! Вот тебе, сука, решение общества!

На шифоньер навалились, хотя надобности в объединенном усилии не было. Он завалился легко, и хромой повис. Он был и правда упитан – настолько, что голова едва не оторвалась. Глаза вылезли, расползся запах.

— А он еще и обтрухался, — вылез какой-то знаток. – Всегда обтрухиваются.

— Может, проверишь?

В ехидника запустили снежком.

— Давай второго.

— Не, — возразил вожак. – Кинь-ка ствол. – Поймав автомат, он обратился к Фигурину: — Хочешь? Я покажу, как.

Фигурин пожал плечами. Вышло криво и будто судорогой.

— Возьми, не ссы.

Фигурин взял.

— Терпила сраный, — вдруг прохрипел из-под ног полушубок. – Надо же, как осмелел!

Вожак наступил ему на лицо.

— Тихо лежи. – И снова Фигурину: — Так что, показать?

— Не надо, я помню. – С Федором творилось странное, за него разговаривало другое существо, которое наливалось силой и растекалось во все его члены. – Руки помнят! – уточнил он с истеричным смешком.

Он выставил автоматическую стрельбу. Вожак сделал шаг в сторону. Фигурин вскинул оружие, подержал так, опустил. Сделал глубокий вдох, потом еще и еще. Он физически ощутил, как делится на «до» и «после» жизнь.

— Давайте скорее, — произнес кто-то. – Чего ты с ним вошкаешься?

Фигурин нажал на спуск, из полушубка полетели клочья. Он чуть повел стволом, и разлетелась голова.

— Все, погнали.

Отряд мгновенно утратил интерес. Решительные мужики затрусили прочь. Предводитель задержался.

— С нами пойдешь?

Фигурин присел на корточки, не глядя взял пакет. Никакого до и никакого после, пронеслось в голове. Тоже, нашел себе геморрой.

— Нет, я домой. Тут рядом.

— Как знаешь.

Вожак пустился догонять остальных. Фигурин зашагал домой. Он поглядывал на окна – все были темные, занавешенные. Но он понимал, что за ним наблюдают, и надвинул поглубже шапку. Почти на глаза. Бесполезно, но стало спокойнее.

 

© январь 2022

 

 

 

Мы едем в Австралию

Состав простоял на станции минут пять, и пассажиры зашевелились. Они еще не переглядывались, но уже отрывались от планшетов, сдвигали брови, поворачивали головы и озабоченно вздыхали.

По платформе пробежала толстая женщина в пилотке и с жезлом.

Два музыканта с гитарой и тамтамом топтались, имея дурацкий вид. Они заскочили с намерением исполнить на перегоне куплет, собрать мелочь и побежать в следующий вагон. Уже расположились, изготовились, но концерт откладывался. Пели они только в движении.

Пожилой дядька мрачно взглянул на часы. Курсант, сидевший рядом, свернулся и окончательно уснул. Рот у него приоткрылся, сверкнула капля слюны.

Дремал и сельский человек, одетый в рванину. В ногах у него стоял пакет, набитый пищей и хламом.

Две девушки улыбнулись друг дружке и начали целоваться.

Так прошла еще минута, и динамик захрипел:

— Закрываются двери, поезд отправляется…

Это была не запись, а живое исполнение, всегда вносящее в монотонную езду легчайший диссонанс. На сей раз более ощутимый, поскольку голос был необычно гнусный. Черт знает что уместилось в эти четыре слова – и глумливое ерничанье, и карканье мультипликационной вороны, и смутная угроза.

Двери сомкнулись.

— Добрый вечер, дамы и господа! – оживился гитарист, долговязый юноша с редкой бородкой. – Небольшая музыкальная пауза, желаем вам приятного пути!

Он взял аккорд, а поезд ускорился. В окнах замелькали узорчатые колонны. Напарник гитариста поудобнее пристроил тамтам между ног и занес ладони. Но удар не последовал, пришлось повременить, потому что динамик снова заговорил:

— Находясь на территории метрополитена… соблюдайте правила… не препятствуйте входу и выходу… находясь на эскалаторе, приподнимайте сумки и тележки…

Казалось, что говоривший кривляется. Интонации были столь уморительны, что по вагону пролетели смешки. Курсант проснулся и мутно посмотрел вокруг.

— Мя-мя-мя, — поддразнил голос.

Состав задребезжал, разгоняясь все пуще.

— Что такое? – задал кто-то вопрос.

Гитарист неуверенно взял второй аккорд, опустил руку и оглянулся на черное окно, за которым змеились шланги и мелькали огни.

— Не забывайте об использовании средств индивидуальной защиты – масок и перчаток, когда находитесь в общественном… транспорте! – хохотнула трансляция. – Включая такси… За повторное нарушение – штраф…

Дядька тяжело поднялся со своего места. Так поднимаются серьезные, опасные мужчины, которых нелегко сдвинуть, но если уж встанут, то каша заварилась всерьез, но все будет решено. Дядька нажал кнопку экстренной связи с машинистом.

Вспыхнула красная лампочка: машинист занят.

— Будьте вежливы друг к другу… находясь на территории метрополитена, снимайте рюкзаки…

Девушки разомкнули объятия и огляделись. Поезд мчался в скучной ночи и все разгонялся. Огни слились в полосу. Шланги выпрямились и затвердели. Музыканты решились работать, и вот зарокотал тамтам.

— Велкам ту зе оутель Калифорния, — пропел солист, привычно смежая веки.

— Если вы заметите человека с белой тростью, помогите ему, это инвалид по зрению, — подхватил динамик.

Пухлая дама, листавшая телефон, перестала листать. Сигнал пропал. Она посмотрела на корявые, ручной работы часики с еле видными стрелками. Поезд ехал уже восемь минут, но станция не объявлялась.

— Что такое? – повторила она чье-то.

Состав мотнуло. Он не свернул, он устремился вниз, и кабели с фонарями исчезли. Чернота стала сплошной, поезд начал бороздить почву. В приоткрытые форточки потянуло почвенной гнилью, и дядька пошел по вагону, ожесточено задвигая задвижки.

— Эни там оф ер, эни там оф ер, ю кэн файнд ми хир, — старался гитарист.

Его товарищ побрел по проходу с вязаной шапкой, и никто не дал ему ни гроша.

— Договор о совершении пассажиром перевозки не выполняется, плата пассажира за проезд и провоз ручного багажа не возвращается! – проревел динами.

Состав резко устремился вниз.

Станции не было уже давно, слишком давно.

Поезд перешел в вертикальное положение и направился строго вниз.

Вагоны встали на попа. Песня прервалась. Дядька, влюбленные девушки, спящий бомж, музыканты – все они вдруг пришли в движение. Они посыпались вниз. Тучная тетя уцепилась за поручень и выломала его. Глухо звякнули стекла, взрываясь. Исчезли огни, пропали шланги. Все повалились друг на друга, и усилитель, музыкантами привнесенный, издал протяжный басовый звук.

Состав устремился отвесно вниз. Туннель закончился, и начался тучный, все более жаркий грунт, который расходился, как масло.

— Врача! – бессмысленно крикнули.

— Мя-мя-мя! Во исполнение закона от и до всем пассажирам воспрещается за и против…

Становилось все жарче, но это мало кого заботило. У девушки, которая целовалась первой, хлынула горлом кровь. Состав разогнался до самолетной скорости, за окном царила южная ночь, и становилось все жарче. От огня понемногу светлело.

Упала сумка-тележка.

— Находясь на территории метрополитена, приподнимайте сумки-тележки!

Сумка сломала руку гитариста. Дядька, между телами сплющенный, из последних сил достал нитроглицерин.

Поезд низвергался вертикально.

— Ад! Ад! – проснулся замолчавший было машинист.

— Отпустите нас!

— Ад! Ад!

Состав сверлил земную твердь. Треснули стекла, распахнулись внутренние двери, поднялся вой. Сломанные руки и ноги, пробитые черепа — все это слилось в одну воющую кашу.

— Запрещается подкладывать предметы! От суммы по трем измерениям!

Дружный вой сделался монотонным.

Состав на что-то натолкнулся, содрогнулся, объехал, продолжил снижение. Брызнула кровь.

— Пустите меня, мне рожать!

— Соблюдайте правила… По сумме трех измерений…

В окнах обозначились скальные породы – седые, безжизненные. Жар усиливался.

— Ладно, — сказал динамик. – Успокойтесь. Надо немножко потерпеть. Мы едем в Австралию. Насквозь. Вы же хотите в Австралию? Придется капельку потерпеть, но мы приедем.

В вагонах наступила тишина. Кровь капала беззвучно.

Потом музыкант неуверенно взял аккорд.

Пожилой дядька еще раз утопил кнопу.

— В Австралию? – спросил он осторожно, морщась от боли.

На сей раз ему ответили.

— В Австралию. Не возражаете?

Он закусил губу.

— Может, внуки доедут, — продолжил машинист.

— Тогда ладно, — ответил дядька. – Мы потерпим. Если обещаете. Мы поедем в Австралию.

— Там будет ад, — предупредил тот. – Там преисподняя, пекло. Мы пересечем раскаленную преисподнюю, мы встретим дьяволов и демонов, мы будем невыразимо страдать и рискуем сгореть в ядре…

— Мы едем в Австралию, — повторил дядька.

 

(c) сентябрь 2021

Буква

Миссия прибыла из созвездия Журавля и зависла на орбите. Контакт наладили, но никто не знал, где и когда состоится высадка. Делались ставки. Тайные переговоры тянулись не первый месяц. Событие теряло новизну и остроту, начинало надоедать и обрастало шутками.

Май Михайлович решил убраться куда подальше из центра. На всякий случай. Он дождался отпуска и отправился на юг, откуда был родом.

— Там все изменилось, — сказал он жене. – Охота взглянуть. Прогуляться по улочкам. Посмотреть, где стоял отчий дом. Там теперь летний каток и зимний бассейн.

Анна Адамовна не возражала, только поджала губы.

..И вот их престарелая «лада» свернула на новенькую трассу.

— Все-таки строят, — заметил Май Михайлович и выставил седой локоть в боковое окно. – Дорог теперь много. Вот эта на Энск. А нам нужна другая, на Эмск. Они пересекаются. Сейчас доедем до перекрестка – и привет.

— Что – привет? – не поняла Анна Адамовна.

Май Михайлович и сам не знал. Болтал все подряд.

— Выражение такое. Там сложный перекресток, если карта не врет. Есть еще одна трасса, она посередке…

— Небось на Париж.

— Опять. – Май Михайлович покачал пятнистой головой без единого волоса. – Что ты за человек? Тебе моя родина – кость в горле. Сколько можно?

Они уперлись в трактор и поехали медленно.

— Вот, — торжествующе кивнула Анна Адамовна.

— Что вот-то?

Их поджимали и сзади.

— Откуда столько-то, — пробормотал Май Михайлович, глянув в зеркало.

— Все твои земляки.

Неспешный трактор выпустил, как кальмар, чернильное облако и еще пуще замедлил ход. Через минуту он и вовсе остановился.

— Пробка, — объявила Анна Адамовна. – И правда, как в столице! Действительно.

В последние годы она была предельно язвительна. Не то что раньше.

Май Михайлович поиграл желваками. Он высунулся в окно: встали намертво.

— Вон же он, перекресток, — каркнул он жалобно. – Метров двести!

— И что тебе с него?

Анна Адамовна принялась обмахиваться картой области. Пахнуло немолодыми духами. Злой солнечный луч коротко отразился от тяжелого обручального кольца.

Они увидели, как распахнулась кабина трактора. На асфальт спрыгнул бесформенный человек в бугристых от грязи сапогах. Расставив ноги, он замер и оценил перспективу. Затем сплюнул и, судя по всему, произнес непечатное.

Вышел и Май Михайлович. Анне Адамовне тоже хотелось, но она из принципа осталась сидеть.

Бабье лето дышало и тихо пело. Вереница машин вытянулась сколько хватало глаз. Тракторист прикурил, пыхнул дымом и привалился к натруженному колесу.

Май Михайлович приблизился.

— Что там?

— Да все, — махнул рукой тракторист. – Приехали.

— Авария, что ли?

— Авария, — презрительно повторил тракторист. – Можно и так сказать! Все перекрыли, все, суки такие. И спереди, и сзади… Я думал, успею. Но хрен.

— Сзади?.. – Май Михайлович оглянулся.

— Да, все, можно расслабиться. Тупик. По всем трем лучам.

Тракторист высказывался отрывисто, с привычной недобротой. Маю Михайловичу показалось, что будет нелишним обозначить общие корни.

— Я-то здешний, — и он неестественно хохотнул. – Захотелось навестить…

Ему почему-то хотелось задобрить тракториста.

— Ну, навещай! – Тот дернул козырьком в направлении перекрестка. – Добро пожаловать в букву. Не взыщите, если чего не так. Располагайтесь свободно.

— Почему – в букву? – Май Михайлович начал подозревать, что зря обозначил корни. Похоже, что он от них давно и безнадежно оторвался, потому что не понимал.

В небе зарокотало, нарисовался вертолет.

— Буква «Ж», — утомленно объяснил тракторист. – Тут пересекаются трассы, их три. Если смотреть сверху, получится «Ж». И мы аккурат в середке.

Не выдержав, на волю шагнула Анна Адамовна. Она подошла.

Сверкающие автомобили томились в беспомощной шеренге. Солнце равнодушно покидало зенит. В придорожной канаве что-то пощелкивало и свиристело.

— Сверху? – тупо переспросил Май Михайлович.

— Да, именно, — злорадно ответил тракторист, как будто обрадованный бедой. – Чтоб журавли прочитали.

— Журавли?..

— Ты сам с луны, что ли? Пришельцы. Из созвездия Журавля. Областному начальству уж месяц как сообщили, что высадка будет здесь. Мы готовимся… земляк. – Это слово тракторист произнес таким тоном, что даже Анне Адамовне захотелось в канаву, к тамошним насекомым и земноводным. – Губернатор распорядился составить приветствие. Чтоб заметили с небес. «Добро пожаловать, Журавляне!» Вот и вам здрасьте, добро пожаловать в букву «Ж».

— Так, — механически произнес Май Михайлович и вытер лоб. – И что, это надолго?

— А уж не знаю! – воскликнул тракторист. – Я, сука, ночь не спал, делали просеку. Для запятой… Там, слева, нет никаких дорог, пришлось валить березняк. Остальные буквы уже готовы. Для «В» пришлось перекрыть развязку, там люди вообще на виадуке маринуются. Кому не нравится – прыгай…

— Все это, насколько я понимаю, местная инициатива, — желчно сказал Май Михайлович. – Узнаю милого по походке.

— Какая разница, — сплюнул тракторист. – Будем стоять. Ну, или чешите пешком, куда вам надо, через лес. Если машину не жалко.

— Не жалко, — вырвалось у Анны Адамовны. Она стояла вся красная.

Тракторист отбросил окурок.

— А вот и она, — произнес он сдавленно.

Все посмотрели в небо. Из толстого облака вынырнула тарелка. Она была огромная, с разноцветными бортовыми огнями. Подбрюшье озарялось короткими вспышками.

— Фотографируют, — прошептала Анна Адамовна, которая мгновенно утратила всякий гонор.

— «Ж» у нас ничего получилась, — хрипло, с неожиданным почтением выдавил тракторист. – И мы по центру, в самой что ни на есть. Нормально. Справились.

Май Михайлович вдруг воздел руки:

— Заберите нас отсюда! – крикнул он.

Тарелка вспыхнула еще пару раз. Через минуту она поплыла прочь, взяв курс на районный центр.

(c) август 2021

Малая толика

Отдыхая в глухой, но гордой глубинке, Лбин осмотрел достопримечательность. Она прогремела на всю страну и прославила захолустье. Других экскурсий все равно не нашлось, и Лбин отправился взглянуть на нее. Можно было и не ездить специально, благо стелу «Слава» получалось увидеть за много верст. Она насчитывала девятьсот метров в высоту и представляла собой штырь, увенчанный сердцем. Не анатомическим, а условным вроде тех, что накалывают на кисти и пронзают стрелой. Из выемки бил газовый факел. Издали казалось, что это не совсем сердце. Испорченные люди сочиняли для стелы всякие оскорбительные названия. Никто не знал, что именно прославляла «Слава» — ясно было только, что нечто существенное и обязательное. Сердце сплели из струн, которые дрожали на ветру. Будучи натянуты под хитроумными углами, в особо ветреные дни они разносили специально написанную «Славную Песнь», и прослушать ее съезжались те отпускники, кому не удавалось съездить куда-нибудь еще.

«Это наше общее достояние, — объявил экскурсовод. – Уникальное сооружение построено исключительно на те самые налоги, дамы и господа, которые мы систематически платим. Все мы причастны и вправе гордиться…»

Лбин слушал молча, сосредоточенно. Плотный, приземистый, с внимательными глазками, он отличался хозяйственной жилкой каптера – каптером когда-то и был. После осмотра стелы он, и прежде немногословный, совсем замкнулся в себе. В экскурсионном автобусе он свернулся клубком. Шевелил губами, напряженно подсчитывая что-то, и морщил задумчивый лоб. Судя по выражению лица, ничего у него не получалось.

Вернувшись из отпуска, Лбин возобновил подсчеты, но быстро бросил это занятие, так как понял, что его вычислительных способностей недостаточно для задачи подобного уровня. И он обратился к соседу, за которым помнил должок. Сосед и сам о нем регулярно напоминал. Это был молодой еще человек, одаренный хакер. Однажды Лбин обнаружил его лежащим без чувств во дворе. Все проходили мимо, дело обычное, а Лбин не прошел. Он знал, что Богдан не пьет. И точно: выяснилось, что тот не выпил, а очень даже поел в кафе на углу. Лбин вызвал скорую, и медики сказали, что вовремя, что еще немного – и все. Богдан, когда выписался, поклонился Лбину в ноги и поклялся исполнить любое его желание при условии исполнимости оного. С тех пор он при каждой встрече преувеличенно сгибался, взирал на Лбина из этого неудобного положения и подтверждал обет. Лбин уклонялся от встреч, испытывая неловкость. Но и гордился собой. Как знать – быть может, в том и заключалось его личное предназначение? Не каждый может похвастать если не осознанием, то хоть подозрением промысла.

— Мне вот что нужно, — сказал он, решившись забрать причитающееся.

И рассказал о стеле, которую Богдан и сам, конечно, видел не раз в новостях.

— Мне, — продолжал Лбин, — хочется знать, какова моя доля. Они говорят: налоги. Хорошо. Я хочу выяснить, сколько конкретно и на какую часть. Сделаешь?

Богдан осторожно улыбнулся.

— Как вы себе это представляете? Знаете номера банкнот, которые вычли? Но это невозможно. Никаких номеров нет. Это абстракция, все пошло в общий котел.

— Ты хакер или кто? – осведомился Лбин. – Если не можешь – так и скажи!

Сосед неуверенно задумался.

— Тут масса факторов, — сказал он после долгой паузы. – Сколько взяли, на что, когда… Ладно, министерство финансов я вскрою. Но дальше-то что? Проекты, подряды, закупки… Как же я прослежу?

— Короче, — ответил Лбин. — Сделаешь или нет?

Сосед знал, что отказаться не вправе.

— Когда вам нужно?

— Вчера, — отрезал Лбин.

— Значит, завтра, — кивнул Богдан.

Он уже принял решение. Для порядка он задал положенные вопросы: сколько Лбин получает, сколько у него отбирают, как давно.

— Для начала я выясню, когда возник проект. Тут надо начать с этапа планирования… Будем считать, что с этого момента и крысятничали.

Лбин строго взглянул на него. Богдан смешался, поскольку не удосужился выяснить, доволен ли его благодетель участием в строительстве стелы или, напротив, им возмущен.

— Напиши потом на бумажке, — попросил Лбин.

— Да я распечатку сделаю, до копейки!

Для Богдана не составляло труда изготовить такой документ. Разбираться он, разумеется, не собирался вообще. Правда, вопрос об отношении заказчика к стеле остался не проясненным, и сосед рискнул. На следующий день он разыграл целый спектакль. Ворвался на заре, когда Лбин еще не вполне очнулся от сна, и мастерски изобразил возбуждение.

— Все узнал, все! Не поверите, куда я залез. Говорите, министерство финансов? Ха-ха! Подымай выше!

— Я и не говорил, — пробормотал Лбин. – Что там?

— Любуйтесь, — Богдан положил распечатку на стол и торжествующе скрестил руки. – Вот ваши деньги. Вот они разошлись. А потом сошлись. Я раскопал абсолютно все, вплоть до имен бригадиров и каменоломни, откуда брали гранит. Вы не участвовали в бетоне и стали, ваши средства пошли на гранит. Который в основании. Все! Видели звезду? Можете с чистой совестью считать это личным долевым участием.

— И сколько вышло?

Наступил опасный момент. Богдан был готов порадовать Лбина и сказать, что стела и вышла. Вся, целиком, включая струны и гонорар композитора, но он понимал, что это прозвучит неправдоподобно.

— Вот, — показал он ногтем мизинца. – Даже меньше.

Лбин, вопреки ожиданию, не огорчился. Он воспринял объем своей доли невозмутимо и серьезно. Лишь уточнил:

— Кубический сантиметр?

— Ноль восемьсот девяносто семь от него.

— Спасибо, — сказал Лбин.

Когда подоспели выходные, он положил в сумку молоток и стамеску, отправился на автовокзал и купил билет. Прибыв на место, снял конуру, дождался ночи и выдвинулся. Стояла черная и теплая ночь. Под облаками пламенело и пело струнное сердце.

Лбин подошел к постаменту, вынул рулетку, отмерил положенное. Сделал пометки карандашиком. Приставил стамеску, размахнулся, ударил по выпуклой звезде. В ночи разнесся короткий звон. Затем повторился еще и еще. Вскоре прервался, потому что полиция уж знала о разного рода неприятностях, грозивших стеле.

Свирепо матерясь, двое поволокли Лбина к машине. Стамеску и молоток у него отобрали под угрозой стрельбы на поражение.

В участке его принял старший лейтенант.

Лбин предъявил ему вычисления, пояснив:

— Я не давал согласия на это строительство… я пришел забрать свое.

Улыбнувшись, лейтенант сложил листок пополам.

— Это не совсем точные расчеты, — заметил он. – Вы же потратились не только на стройку, но и на нас. – Он встал из-за стола, немного втянул живот и начал расстегивать брюки. – Так что изволь получить свой кэшбек, гнида…

 

(с) июль 2021

Сенокос

— Че ты ебашишь, как окаянный?

Ермолай перестал, оглянулся.

— Слой давно стерся. Давай, отбей сам, а я посмотрю.

— Будешь и дальше так хуярить – станет тонко, обломится, — сказал Егор. – Дай сюда.

Он отпихнул Ермолая, поправил гайку. Ударил раз, другой.

— Вот так, с оттяжкой…

— Давай-давай, у тебя охуенно выходит.

Ермолай отошел, присел на чурбан, вытряхнул папиросу, дунул. Егор неопределенно хрюкнул и принялся отбивать косу на свой манер. Ермолай наблюдал.

— Что сидишь? Солнце уж высоко. Давай, мою наточи покамест.

Ермолай сплюнул, загасил папиросу, взял длинный брусок. Небрежными, но точными махами он начал затачивать егорову косу. В тихое утреннее благолепие вторглись короткие злые взвизги.

— Говоришь, выросло там?

Брат отвел руку, прищурился на косу. Тронул чугунным пальцем.

— Заросло будь здоров.

— А жгли?

— Само собой. Но она прет, как бешеная. Ей все нипочем. Силища в земле неимоверная.

Ермолай тоже отставил косу, оценивая лезвие. Оно чуть сверкнуло.

— Точно знаешь, что эти не приедут?

— Хер их знает. Не должны. Обычно в конце месяца. А в прошлом году я уж заскирдовал и убрал. Начал думать, что накрылось их предприятие. Пожаловали аж в сентябре.

— Им же лучше свежак?

— Хуй им лучше, у них пиздеж налажен. Ваши хипстеры хавают. Как левая пятка зачешется, так и приедут.

— А чего жгут-то?

— Монополия потому что, будто не знаешь.

— Я знаю, но ведь больше – никто. На хера жечь?

— Страхуются. Только напрасно. Вот ты теперь знаешь, — хохотнул Егор.

…Вскоре выступили. До луга было рукой подать. Зной уже растекался, и неподвижный воздух дрожал. Пели сухие и жесткие насекомые. Камни, остыть не успевшие, распирало от жара. В бледном небе висело свирепое солнце, похожее на циклопический глаз.

Братья перешли через ржавую одноколейку и углубились в джунгли, образованные крапивой, репьями и лопухами.

— Я, сука, рискую, конечно, с тобой, — нарушил молчание Егор.

— Не ссы.

— Ты в городе со своими, тебе ни хуя не будет, а я тут один.

— Купи ствол.

— Есть ствол.

— Ну и хули ты дергаешься? Думаешь, я не стремался? Мой человек здоровьем рисковал, втерся к ним. Срисовал рецепт. Его вычислили, на инвалидность перевели, я семье заношу ему на пенсию.

Егор остановился.

— Рестораторы, блядь. Как – вычислили? Ты не сказал.

— Ну и не думай. Я уже разобрался.

— Хера ты разобрался? Они, коли так, и правда заявятся! Тебя небось пасут!

— Не ссы, говорю. Сейчас накосим по-быстрому с краю, никто не дернется. Всего-то пара стожков.

Миновали рощу, полную комарья. Дальше открылся луг – не сильно просторный, упиравшийся шагов через триста в черный еловый лес.

Братья остановились. Ермолай смахнул пот. Егор уткнул косу в почву, навалился, застыл. Везде вибрировала невидимая струна. То и дело подавали голоса далекие птицы. Небо рассек реактивный след.

— Сколько их тут? – спросил Ермолай.

— Никто не считал.

— И все убитые?

— Нет, поначалу хоронили холерных. Это саамы нижний слой. Хотя говорят, что есть и глубже, какие-то рыцари. Забрели, заблудились, их встретили, оглоблями расхуярили. Потом чекисты работали. Следом – немцы, всех подряд. Земля шевелилась потом.

— Ебать, — покачал головой Ермолай. – Ну, погнали?

Егор снял косу с плеча. Приставил ладонь козырьком, изучил солнце. Скинул рубаху, крякнул, шагнул и взмахнул.

Они безостановочно косили часа полтора. Егор одобрительно поглядывал на Ермолая. Городской брат не растерял ни закалки, ни сноровки. Могучие мышцы-шатуны так и гуляли, к литому торсу приставал мелкий сор, который поднялся горячим облаком, и брат орудовал в пыльном столбе, как заведенный, будто и не был модным столичным ресторатором, размякшим на коктейлях и смузи.

Накосили прилично, сели передохнуть.

— Так что за рецепт-то? – спросил Егор. – Твои конкуренты молчат, как партизаны. Правда, я и не спрашивал, целее буду.

— Херня, — отмахнулся Ермолай, достал из рюкзака пластиковую бутыль с квасом, отхлебнул и плеснул на загривок.

— Вот и они так говорят.

— Сколько они уже здесь пасутся?

— Три года, — ответил Егор. – У нас тут церковка, они заехали. Там им кто-то напел. Наши давно что-то варят, я не пью. Они подсуетились, составили из отвара коктейль, прописали в своем московском меню. И к ним повалили. Они совсем охуели от такого наплыва. Решили излишки сжигать, чтобы никому больше, а оно смотри – как выперло! Говорю тебе, сила в этой земле. Оно и правда забирает?

— Да, — кивнул Ермолай. – Ты бы попробовал.

— Да ну нахуй.

— Зря. Энергия через край, башка чистая, хер стоит и смех разбирает. Я для своей точки новое название придумаю, да вейпы присобачу. Народ усрется. Нахлобучим твоих гостей по самое не могу. Спасибо тебе, брат, за идею.

— Смотри, не забудь, как приподнимешься.

— Да я тебя коммерческим директором поставлю.

— Лучше вышибалой, — усмехнулся Егор и обернулся.

Было тихо, но он учуял хребтом. Вскочил. Ермолай не успел, только поворотился на локте и посмотрел. Он заработал пулю в голову, а с Егором обошлись на деревенский манер как с местным. Взлетела коса, свистнуло лезвие. Держась за горло, Егор упал на колени, меж пальцев брызнула кровь.

Зазвучали голоса, он их не услышал.

— Прикопайте обоих.

— Надеюсь, добавится новая нотка. Грузите траву.

— Это мы через год попробуем. Что, жечь остальное?

— Жги.

(с) июнь 2021