Буква

Миссия прибыла из созвездия Журавля и зависла на орбите. Контакт наладили, но никто не знал, где и когда состоится высадка. Делались ставки. Тайные переговоры тянулись не первый месяц. Событие теряло новизну и остроту, начинало надоедать и обрастало шутками.

Май Михайлович решил убраться куда подальше из центра. На всякий случай. Он дождался отпуска и отправился на юг, откуда был родом.

— Там все изменилось, — сказал он жене. – Охота взглянуть. Прогуляться по улочкам. Посмотреть, где стоял отчий дом. Там теперь летний каток и зимний бассейн.

Анна Адамовна не возражала, только поджала губы.

..И вот их престарелая «лада» свернула на новенькую трассу.

— Все-таки строят, — заметил Май Михайлович и выставил седой локоть в боковое окно. – Дорог теперь много. Вот эта на Энск. А нам нужна другая, на Эмск. Они пересекаются. Сейчас доедем до перекрестка – и привет.

— Что – привет? – не поняла Анна Адамовна.

Май Михайлович и сам не знал. Болтал все подряд.

— Выражение такое. Там сложный перекресток, если карта не врет. Есть еще одна трасса, она посередке…

— Небось на Париж.

— Опять. – Май Михайлович покачал пятнистой головой без единого волоса. – Что ты за человек? Тебе моя родина – кость в горле. Сколько можно?

Они уперлись в трактор и поехали медленно.

— Вот, — торжествующе кивнула Анна Адамовна.

— Что вот-то?

Их поджимали и сзади.

— Откуда столько-то, — пробормотал Май Михайлович, глянув в зеркало.

— Все твои земляки.

Неспешный трактор выпустил, как кальмар, чернильное облако и еще пуще замедлил ход. Через минуту он и вовсе остановился.

— Пробка, — объявила Анна Адамовна. – И правда, как в столице! Действительно.

В последние годы она была предельно язвительна. Не то что раньше.

Май Михайлович поиграл желваками. Он высунулся в окно: встали намертво.

— Вон же он, перекресток, — каркнул он жалобно. – Метров двести!

— И что тебе с него?

Анна Адамовна принялась обмахиваться картой области. Пахнуло немолодыми духами. Злой солнечный луч коротко отразился от тяжелого обручального кольца.

Они увидели, как распахнулась кабина трактора. На асфальт спрыгнул бесформенный человек в бугристых от грязи сапогах. Расставив ноги, он замер и оценил перспективу. Затем сплюнул и, судя по всему, произнес непечатное.

Вышел и Май Михайлович. Анне Адамовне тоже хотелось, но она из принципа осталась сидеть.

Бабье лето дышало и тихо пело. Вереница машин вытянулась сколько хватало глаз. Тракторист прикурил, пыхнул дымом и привалился к натруженному колесу.

Май Михайлович приблизился.

— Что там?

— Да все, — махнул рукой тракторист. – Приехали.

— Авария, что ли?

— Авария, — презрительно повторил тракторист. – Можно и так сказать! Все перекрыли, все, суки такие. И спереди, и сзади… Я думал, успею. Но хрен.

— Сзади?.. – Май Михайлович оглянулся.

— Да, все, можно расслабиться. Тупик. По всем трем лучам.

Тракторист высказывался отрывисто, с привычной недобротой. Маю Михайловичу показалось, что будет нелишним обозначить общие корни.

— Я-то здешний, — и он неестественно хохотнул. – Захотелось навестить…

Ему почему-то хотелось задобрить тракториста.

— Ну, навещай! – Тот дернул козырьком в направлении перекрестка. – Добро пожаловать в букву. Не взыщите, если чего не так. Располагайтесь свободно.

— Почему – в букву? – Май Михайлович начал подозревать, что зря обозначил корни. Похоже, что он от них давно и безнадежно оторвался, потому что не понимал.

В небе зарокотало, нарисовался вертолет.

— Буква «Ж», — утомленно объяснил тракторист. – Тут пересекаются трассы, их три. Если смотреть сверху, получится «Ж». И мы аккурат в середке.

Не выдержав, на волю шагнула Анна Адамовна. Она подошла.

Сверкающие автомобили томились в беспомощной шеренге. Солнце равнодушно покидало зенит. В придорожной канаве что-то пощелкивало и свиристело.

— Сверху? – тупо переспросил Май Михайлович.

— Да, именно, — злорадно ответил тракторист, как будто обрадованный бедой. – Чтоб журавли прочитали.

— Журавли?..

— Ты сам с луны, что ли? Пришельцы. Из созвездия Журавля. Областному начальству уж месяц как сообщили, что высадка будет здесь. Мы готовимся… земляк. – Это слово тракторист произнес таким тоном, что даже Анне Адамовне захотелось в канаву, к тамошним насекомым и земноводным. – Губернатор распорядился составить приветствие. Чтоб заметили с небес. «Добро пожаловать, Журавляне!» Вот и вам здрасьте, добро пожаловать в букву «Ж».

— Так, — механически произнес Май Михайлович и вытер лоб. – И что, это надолго?

— А уж не знаю! – воскликнул тракторист. – Я, сука, ночь не спал, делали просеку. Для запятой… Там, слева, нет никаких дорог, пришлось валить березняк. Остальные буквы уже готовы. Для «В» пришлось перекрыть развязку, там люди вообще на виадуке маринуются. Кому не нравится – прыгай…

— Все это, насколько я понимаю, местная инициатива, — желчно сказал Май Михайлович. – Узнаю милого по походке.

— Какая разница, — сплюнул тракторист. – Будем стоять. Ну, или чешите пешком, куда вам надо, через лес. Если машину не жалко.

— Не жалко, — вырвалось у Анны Адамовны. Она стояла вся красная.

Тракторист отбросил окурок.

— А вот и она, — произнес он сдавленно.

Все посмотрели в небо. Из толстого облака вынырнула тарелка. Она была огромная, с разноцветными бортовыми огнями. Подбрюшье озарялось короткими вспышками.

— Фотографируют, — прошептала Анна Адамовна, которая мгновенно утратила всякий гонор.

— «Ж» у нас ничего получилась, — хрипло, с неожиданным почтением выдавил тракторист. – И мы по центру, в самой что ни на есть. Нормально. Справились.

Май Михайлович вдруг воздел руки:

— Заберите нас отсюда! – крикнул он.

Тарелка вспыхнула еще пару раз. Через минуту она поплыла прочь, взяв курс на районный центр.

(c) август 2021

Малая толика

Отдыхая в глухой, но гордой глубинке, Лбин осмотрел достопримечательность. Она прогремела на всю страну и прославила захолустье. Других экскурсий все равно не нашлось, и Лбин отправился взглянуть на нее. Можно было и не ездить специально, благо стелу «Слава» получалось увидеть за много верст. Она насчитывала девятьсот метров в высоту и представляла собой штырь, увенчанный сердцем. Не анатомическим, а условным вроде тех, что накалывают на кисти и пронзают стрелой. Из выемки бил газовый факел. Издали казалось, что это не совсем сердце. Испорченные люди сочиняли для стелы всякие оскорбительные названия. Никто не знал, что именно прославляла «Слава» — ясно было только, что нечто существенное и обязательное. Сердце сплели из струн, которые дрожали на ветру. Будучи натянуты под хитроумными углами, в особо ветреные дни они разносили специально написанную «Славную Песнь», и прослушать ее съезжались те отпускники, кому не удавалось съездить куда-нибудь еще.

«Это наше общее достояние, — объявил экскурсовод. – Уникальное сооружение построено исключительно на те самые налоги, дамы и господа, которые мы систематически платим. Все мы причастны и вправе гордиться…»

Лбин слушал молча, сосредоточенно. Плотный, приземистый, с внимательными глазками, он отличался хозяйственной жилкой каптера – каптером когда-то и был. После осмотра стелы он, и прежде немногословный, совсем замкнулся в себе. В экскурсионном автобусе он свернулся клубком. Шевелил губами, напряженно подсчитывая что-то, и морщил задумчивый лоб. Судя по выражению лица, ничего у него не получалось.

Вернувшись из отпуска, Лбин возобновил подсчеты, но быстро бросил это занятие, так как понял, что его вычислительных способностей недостаточно для задачи подобного уровня. И он обратился к соседу, за которым помнил должок. Сосед и сам о нем регулярно напоминал. Это был молодой еще человек, одаренный хакер. Однажды Лбин обнаружил его лежащим без чувств во дворе. Все проходили мимо, дело обычное, а Лбин не прошел. Он знал, что Богдан не пьет. И точно: выяснилось, что тот не выпил, а очень даже поел в кафе на углу. Лбин вызвал скорую, и медики сказали, что вовремя, что еще немного – и все. Богдан, когда выписался, поклонился Лбину в ноги и поклялся исполнить любое его желание при условии исполнимости оного. С тех пор он при каждой встрече преувеличенно сгибался, взирал на Лбина из этого неудобного положения и подтверждал обет. Лбин уклонялся от встреч, испытывая неловкость. Но и гордился собой. Как знать – быть может, в том и заключалось его личное предназначение? Не каждый может похвастать если не осознанием, то хоть подозрением промысла.

— Мне вот что нужно, — сказал он, решившись забрать причитающееся.

И рассказал о стеле, которую Богдан и сам, конечно, видел не раз в новостях.

— Мне, — продолжал Лбин, — хочется знать, какова моя доля. Они говорят: налоги. Хорошо. Я хочу выяснить, сколько конкретно и на какую часть. Сделаешь?

Богдан осторожно улыбнулся.

— Как вы себе это представляете? Знаете номера банкнот, которые вычли? Но это невозможно. Никаких номеров нет. Это абстракция, все пошло в общий котел.

— Ты хакер или кто? – осведомился Лбин. – Если не можешь – так и скажи!

Сосед неуверенно задумался.

— Тут масса факторов, — сказал он после долгой паузы. – Сколько взяли, на что, когда… Ладно, министерство финансов я вскрою. Но дальше-то что? Проекты, подряды, закупки… Как же я прослежу?

— Короче, — ответил Лбин. — Сделаешь или нет?

Сосед знал, что отказаться не вправе.

— Когда вам нужно?

— Вчера, — отрезал Лбин.

— Значит, завтра, — кивнул Богдан.

Он уже принял решение. Для порядка он задал положенные вопросы: сколько Лбин получает, сколько у него отбирают, как давно.

— Для начала я выясню, когда возник проект. Тут надо начать с этапа планирования… Будем считать, что с этого момента и крысятничали.

Лбин строго взглянул на него. Богдан смешался, поскольку не удосужился выяснить, доволен ли его благодетель участием в строительстве стелы или, напротив, им возмущен.

— Напиши потом на бумажке, — попросил Лбин.

— Да я распечатку сделаю, до копейки!

Для Богдана не составляло труда изготовить такой документ. Разбираться он, разумеется, не собирался вообще. Правда, вопрос об отношении заказчика к стеле остался не проясненным, и сосед рискнул. На следующий день он разыграл целый спектакль. Ворвался на заре, когда Лбин еще не вполне очнулся от сна, и мастерски изобразил возбуждение.

— Все узнал, все! Не поверите, куда я залез. Говорите, министерство финансов? Ха-ха! Подымай выше!

— Я и не говорил, — пробормотал Лбин. – Что там?

— Любуйтесь, — Богдан положил распечатку на стол и торжествующе скрестил руки. – Вот ваши деньги. Вот они разошлись. А потом сошлись. Я раскопал абсолютно все, вплоть до имен бригадиров и каменоломни, откуда брали гранит. Вы не участвовали в бетоне и стали, ваши средства пошли на гранит. Который в основании. Все! Видели звезду? Можете с чистой совестью считать это личным долевым участием.

— И сколько вышло?

Наступил опасный момент. Богдан был готов порадовать Лбина и сказать, что стела и вышла. Вся, целиком, включая струны и гонорар композитора, но он понимал, что это прозвучит неправдоподобно.

— Вот, — показал он ногтем мизинца. – Даже меньше.

Лбин, вопреки ожиданию, не огорчился. Он воспринял объем своей доли невозмутимо и серьезно. Лишь уточнил:

— Кубический сантиметр?

— Ноль восемьсот девяносто семь от него.

— Спасибо, — сказал Лбин.

Когда подоспели выходные, он положил в сумку молоток и стамеску, отправился на автовокзал и купил билет. Прибыв на место, снял конуру, дождался ночи и выдвинулся. Стояла черная и теплая ночь. Под облаками пламенело и пело струнное сердце.

Лбин подошел к постаменту, вынул рулетку, отмерил положенное. Сделал пометки карандашиком. Приставил стамеску, размахнулся, ударил по выпуклой звезде. В ночи разнесся короткий звон. Затем повторился еще и еще. Вскоре прервался, потому что полиция уж знала о разного рода неприятностях, грозивших стеле.

Свирепо матерясь, двое поволокли Лбина к машине. Стамеску и молоток у него отобрали под угрозой стрельбы на поражение.

В участке его принял старший лейтенант.

Лбин предъявил ему вычисления, пояснив:

— Я не давал согласия на это строительство… я пришел забрать свое.

Улыбнувшись, лейтенант сложил листок пополам.

— Это не совсем точные расчеты, — заметил он. – Вы же потратились не только на стройку, но и на нас. – Он встал из-за стола, немного втянул живот и начал расстегивать брюки. – Так что изволь получить свой кэшбек, гнида…

 

(с) июль 2021

Сенокос

— Че ты ебашишь, как окаянный?

Ермолай перестал, оглянулся.

— Слой давно стерся. Давай, отбей сам, а я посмотрю.

— Будешь и дальше так хуярить – станет тонко, обломится, — сказал Егор. – Дай сюда.

Он отпихнул Ермолая, поправил гайку. Ударил раз, другой.

— Вот так, с оттяжкой…

— Давай-давай, у тебя охуенно выходит.

Ермолай отошел, присел на чурбан, вытряхнул папиросу, дунул. Егор неопределенно хрюкнул и принялся отбивать косу на свой манер. Ермолай наблюдал.

— Что сидишь? Солнце уж высоко. Давай, мою наточи покамест.

Ермолай сплюнул, загасил папиросу, взял длинный брусок. Небрежными, но точными махами он начал затачивать егорову косу. В тихое утреннее благолепие вторглись короткие злые взвизги.

— Говоришь, выросло там?

Брат отвел руку, прищурился на косу. Тронул чугунным пальцем.

— Заросло будь здоров.

— А жгли?

— Само собой. Но она прет, как бешеная. Ей все нипочем. Силища в земле неимоверная.

Ермолай тоже отставил косу, оценивая лезвие. Оно чуть сверкнуло.

— Точно знаешь, что эти не приедут?

— Хер их знает. Не должны. Обычно в конце месяца. А в прошлом году я уж заскирдовал и убрал. Начал думать, что накрылось их предприятие. Пожаловали аж в сентябре.

— Им же лучше свежак?

— Хуй им лучше, у них пиздеж налажен. Ваши хипстеры хавают. Как левая пятка зачешется, так и приедут.

— А чего жгут-то?

— Монополия потому что, будто не знаешь.

— Я знаю, но ведь больше – никто. На хера жечь?

— Страхуются. Только напрасно. Вот ты теперь знаешь, — хохотнул Егор.

…Вскоре выступили. До луга было рукой подать. Зной уже растекался, и неподвижный воздух дрожал. Пели сухие и жесткие насекомые. Камни, остыть не успевшие, распирало от жара. В бледном небе висело свирепое солнце, похожее на циклопический глаз.

Братья перешли через ржавую одноколейку и углубились в джунгли, образованные крапивой, репьями и лопухами.

— Я, сука, рискую, конечно, с тобой, — нарушил молчание Егор.

— Не ссы.

— Ты в городе со своими, тебе ни хуя не будет, а я тут один.

— Купи ствол.

— Есть ствол.

— Ну и хули ты дергаешься? Думаешь, я не стремался? Мой человек здоровьем рисковал, втерся к ним. Срисовал рецепт. Его вычислили, на инвалидность перевели, я семье заношу ему на пенсию.

Егор остановился.

— Рестораторы, блядь. Как – вычислили? Ты не сказал.

— Ну и не думай. Я уже разобрался.

— Хера ты разобрался? Они, коли так, и правда заявятся! Тебя небось пасут!

— Не ссы, говорю. Сейчас накосим по-быстрому с краю, никто не дернется. Всего-то пара стожков.

Миновали рощу, полную комарья. Дальше открылся луг – не сильно просторный, упиравшийся шагов через триста в черный еловый лес.

Братья остановились. Ермолай смахнул пот. Егор уткнул косу в почву, навалился, застыл. Везде вибрировала невидимая струна. То и дело подавали голоса далекие птицы. Небо рассек реактивный след.

— Сколько их тут? – спросил Ермолай.

— Никто не считал.

— И все убитые?

— Нет, поначалу хоронили холерных. Это саамы нижний слой. Хотя говорят, что есть и глубже, какие-то рыцари. Забрели, заблудились, их встретили, оглоблями расхуярили. Потом чекисты работали. Следом – немцы, всех подряд. Земля шевелилась потом.

— Ебать, — покачал головой Ермолай. – Ну, погнали?

Егор снял косу с плеча. Приставил ладонь козырьком, изучил солнце. Скинул рубаху, крякнул, шагнул и взмахнул.

Они безостановочно косили часа полтора. Егор одобрительно поглядывал на Ермолая. Городской брат не растерял ни закалки, ни сноровки. Могучие мышцы-шатуны так и гуляли, к литому торсу приставал мелкий сор, который поднялся горячим облаком, и брат орудовал в пыльном столбе, как заведенный, будто и не был модным столичным ресторатором, размякшим на коктейлях и смузи.

Накосили прилично, сели передохнуть.

— Так что за рецепт-то? – спросил Егор. – Твои конкуренты молчат, как партизаны. Правда, я и не спрашивал, целее буду.

— Херня, — отмахнулся Ермолай, достал из рюкзака пластиковую бутыль с квасом, отхлебнул и плеснул на загривок.

— Вот и они так говорят.

— Сколько они уже здесь пасутся?

— Три года, — ответил Егор. – У нас тут церковка, они заехали. Там им кто-то напел. Наши давно что-то варят, я не пью. Они подсуетились, составили из отвара коктейль, прописали в своем московском меню. И к ним повалили. Они совсем охуели от такого наплыва. Решили излишки сжигать, чтобы никому больше, а оно смотри – как выперло! Говорю тебе, сила в этой земле. Оно и правда забирает?

— Да, — кивнул Ермолай. – Ты бы попробовал.

— Да ну нахуй.

— Зря. Энергия через край, башка чистая, хер стоит и смех разбирает. Я для своей точки новое название придумаю, да вейпы присобачу. Народ усрется. Нахлобучим твоих гостей по самое не могу. Спасибо тебе, брат, за идею.

— Смотри, не забудь, как приподнимешься.

— Да я тебя коммерческим директором поставлю.

— Лучше вышибалой, — усмехнулся Егор и обернулся.

Было тихо, но он учуял хребтом. Вскочил. Ермолай не успел, только поворотился на локте и посмотрел. Он заработал пулю в голову, а с Егором обошлись на деревенский манер как с местным. Взлетела коса, свистнуло лезвие. Держась за горло, Егор упал на колени, меж пальцев брызнула кровь.

Зазвучали голоса, он их не услышал.

— Прикопайте обоих.

— Надеюсь, добавится новая нотка. Грузите траву.

— Это мы через год попробуем. Что, жечь остальное?

— Жги.

(с) июнь 2021

Пешком до Луны

Мухомору было сорок два по бумагам и девяносто с виду.

Его уже не забирали. Он нарушал пейзаж, но – тихо. Обычно он лежал или сидел, иногда шел. Прибытие Мухомора удавалось наблюдать только тем, кому Бог подавал: ранним небесным птицам, таким же ранним вагоновожатым, да мученикам с бессонницей. Мухомор передвигался враскоряку, помогая себе палкой. Он ковылял, объятый июльским туманом под первыми лучами солнца; подрагивал черным сгустком в декабрьской тьме. Мухомор направлялся к водопою. Там, на месте, движение прекращалось. Возобновлялось оно бессистемно и ненадолго. Никто не видел, как Мухомор уходил, ибо к этому времени его окружение либо расползалось по норам, либо лежало на газоне, лишенное способности воспринимать события. Но Мухомор убирался всегда. Не мог не уйти, иначе не приходил бы.

Он был во что-то одет, но никто, едва отвернувшись, уже не описал бы, во что. Вероятно, в пиджак. И – брюки? Возможно. Все сливалось в единую бурую кожуру, включая штиблеты, и задубело от ядовитого сока. Запоминалась только измятая широкополая шляпа, из-под которой выглядывали пегие космы.

По лицу Мухомора как бы проехался трактор. В глубоких бороздах засох чернозем. Скорлупа пошла трещинами, как будто в мутное зеркало, где отразился Мухомор, ударили нетвердой ногой. Беззубая жаркая пасть была приоткрыта в постоянном предвосхищении вливаний.

Его последний день на водопое ничем не выделился из прочих. И странное дело – никто впоследствии не заметил его исчезновения, хотя Мухомор давно слился с обоссанным крыльцом павильона, положенной сбоку на кирпичи доской и зоной выдачи: прилавком, из которого рос пивной кран, и неуместных бочек с вином, откуда местная фауна никогда не пила. Зверье предпочитало тропы проторенные и жило жидкостью мгновенного и свирепого действия.

В этот день Мухомор привычно опустился на сырую доску и принялся ждать. Он всегда ждал, и успех неизменно сопутствовал. Он был терпелив, и трупы воображаемых врагов косяками проплывали мимо него до позднего вечера. Ему подносили, словно платили некий налог. Плескали и наливали, как домовому. Бывало, что и не глядя, на ходу, как стряхивают пепел. Нерегулярно, и в этой непредсказуемости скрывался корень ровного злого азарта.

Первым угостил его Буратино, прозванный так в честь любимого лимонада-запивки. Мухомор оскалился, выпил и воспламенился внутри, что стало видно по внезапному оловянному блеску неподвижных глаз. Обмен веществ начался, и Мухомор начал дышать. Вскоре компания бесчувственных молодцов согнала его с доски на изломанную картонку. Буратино подвинулся и улыбнулся юному солнцу. Из павильона послышалась ожесточенная брань, кто-то вылетел на тротуар и медленно растянулся. День разгорался. Еще было видно Луну, похожую на прозрачный кружок обесцвеченной колбасы.

Пришел Цирцанов. Это был начитанный, серьезной наружности завсегдатай, на которого сходу и не подумаешь членства в местном клубе. Он всегда ходил стремительно и ровно, щуря глубоко посаженные глаза. Густая, преждевременно белоснежная шевелюра катилась к затылку, как будто Цирцанову заехали на всей скорости в лоб, но не остановили. Не снижая темпа, он нырнул в павильон. Пытливый наблюдатель, случись такой, имел бы повод удивиться. Минуты через две Цирцанов вышел уже неспешно, держа в музыкальных пальцах пластиковый стакан. Прищурился на Луну, подсел к молодцам, выпил и после недолгого пищеварения объявил:

— Триста восемьдесят тысяч километров.

Особенность таких сообществ заключается в том, что коллектив моментально понимает, о чем идет речь, и это не зависит от темы.

— Далеко, епты! – воскликнул ближайший молодец и озабоченно сдвинул брови.

Цирцанов извлек телефон, включил калькулятор.

— Если пешком, то… Допустим, пять километров в час.

— Это смотря сколько в себя вонзить, — подал голос Буратино. – Три от силы.

— Два, — гыкнул молодец. – Сантиметра.

Мухомор скалился, слушая и греясь на солнышке. Его окликнули:

— Мухомор! Ты сколько в час проходишь?

Он отозвался смешанным звуком, в который уложились все гаммы смыслов и чувств.

— Да он не ходит час. Куда ему час идти?

— Три километра, — согласился Цирцанов. – Делим триста восемьдесят тысяч на три… Получается сто двадцать шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть часов с копейками…

Буратино внезапно заинтересовался, начал слушать серьезно.

— Нехорошо, когда столько шестерок. Округлим до ста двадцати семи. В сутках двадцать четыре часа. Разделим… Итак, мы имеем: пешком до Луны – пять тысяч двести семьдесят семь… ну, семьдесят восемь суток.

Молодцы затолкали друг друга локтями.

— Пятнадцать-то, а? Не хочешь вместо пятнадцати?

Содержимое стакана окончательно затопило Цирцанова, и его вычисления приобрели сверхценное качество.

— Делим на триста шестьдесят пять… Итого четырнадцать с половиной лет.

— Високосные посчитал?

— Это если не похмеляться. Иначе все двадцать натикает.

Тело, лежавшее до сего момента на тротуаре, неторопливо поднялось, пригнуло голову и начало идти с откровенным намерением вернуться в общество.

— Еще хочешь? – крикнул ему налысо выбритый детина с чернильными узорами на бицепсах. Он встал и шагнул навстречу.

Буратино развернулся к Мухомору.

— Слыхал? Пятнадцать лет до Луны, если пехом. Ты себе представь. Вот собрался ты. Попрощался со всеми. И всем понятно, что ты уж не вернешься. А дальше – пошел. Все выше, выше. Совсем один.

— Не совсем, пока идешь, — сказал Цирцанов. – Совсем – это будет уже на месте, когда сядешь и оглядишься. Вот тут-то тебя и накроет. Пусто вокруг! Оторвался наглухо. Ни-че-го.

Он встал. Помедлил, давая восставшему телу пролететь назад, и скрылся в павильоне. Татуированный детина принимал поздравления, снисходительно кивая на похвалы.

Мухомор пошевелился.

— Сейчас, погоди. – Буратино тоже поднялся, сходил к стойке, вернулся с двумя дозами. – Держи, не расплескай.

Мухомор взял стаканчик обеими руками, вылил в пищевод. Немного завалился, и Буратино придержал его за плечо.

— Хромай отсюда, — послышалось сбоку.

Богатырь переключился на Цирцанова, обратил на него внимание.

— Хера ты тут со своей Луной?

Цирцанов быстро глянул на тело и чуть отступил.

— А в чем проблема?

— Да, сука, в тебе!

Кулак порхнул ему в глаз. Вокруг укоризненно загудели. Детину взяли под руки, попытались оттащить. Он не противился, но вертел головой и взрыкивал. Державшийся за лицо Цирцанов метнулся к стойке, провел у нее рекордно короткое время, вышел и быстро зашагал прочь. Отойдя на десяток метров, он развернулся и выкрикнул обидные слова. Противник рванулся, его удержали.

— Хорош! – уговаривали его. – Пусть на Луну летит!

Мухомор твердо решил прилечь, и Буратино решил больше ему в этом не препятствовать. Шуршали машины, звенели трамваи. Луна растаяла, и в небе прошелестел вертолет. Подъехала полиция. У водопоя она чуть сбавила ход, присмотрелась и покатила дальше. Солнце палило. Прохожие косились на водопой, иные – делами обремененные – с завистью. Из дорогого кафе доносилась радостная музыка. Мухомор хрипло дышал и неуверенно улыбался. Гримаса зыбкого благодушия застыла на его жестком лице. Барабан времени проворачивался, день катился под откос. Нахлынули русалочьи сумерки. Остро пахло смолой, черемухой и павильоном.

Буратино пошел отлить. Стоя в кустах, он размышлял о Луне и пропитывался печалью. Он представлял, как удаляется к ней пешком. Ему было не с кем прощаться, потому что он уже давно простился со всеми, однако опыт прощания был, теперь вспоминался и переживался заново.

— Совсем никого, — произнес Буратино.

Он явственно увидел космическое небо, серую пустыню и острые скалы. Миллиарды безучастных частиц беззвучно пели, пронизывая его одинокий организм.

Буратино остался в кустах, он сел.

Мухомор, напротив, поднялся и двинулся прочь, широко расставляя ноги и выбрасывая палку вперед. Его логово находилось в паре кварталов. Он добрался до места минут через двадцать, держась кустов увесистой сирени. Входная дверь была распахнута: что-то выносили и подложили кирпич. Мухомор поднялся на первый этаж, нашарил в пиджаке ключ, отпер замок, вошел. Сбросил пиджак, отставил палку. Шагнул в ванную комнату. Его походка изменилась, сделалась пружинистой и легкой. Пустив струю воды, Мухомор смыл уличную пыль. Немного постоял, глядя в зеркало. Затем проследовал в комнату, где откатил в угол огромный лунный глобус, сдвинул шкаф и нащелкал шифр на тайной панели. Участок стены отъехал, явив Мухомору сверкающие хромом переключатели, циферблаты, счетчики, датчики. На крючке висел серебристый костюм. На полке покоился шлем – такой прозрачный и легкий, что его будто не было. Мухомор взял шприц, похожий на пистолет, и сделал себе два укола. Натянул костюм, который обтянул его, как змеиная кожа. Надел шлем. Вышел за дверь, запер ее и уже на улице выбросил ключ. Чеканя шаг, он пошел навстречу желтой луне.

Буратино подвернулся ему по пути, только очнувшийся и выползший из кустов.

— Мухомор? – пробормотал он, терзаясь сомнением. – Ты чего это?

Мухомор остановился и взял его за плечи.

— Прощай, брат, — молвил он голосом звонким. – Знай, что я звездный разведчик. Мне пора на Луну. Я находился здесь, имея поручение разобраться в ваших желаниях, устремлениях и образе жизни. Мне достался сей скромный сегмент. Теперь я все о вас знаю, и моя миссия завершена. Держитесь, мы вам поможем. Нам ясно, в каком вы нуждаетесь веществе. Мы его синтезируем, и больше вы не будете страдать.

— Когда же, когда это случится? – воскликнул Буратино.

— Запаситесь терпением. Я отправлюсь пешком. Это единственный доступный нам способ перемещения. Пятнадцать ваших лет туда, пятнадцать обратно. Будь мужественным, брат!

Мухомор обнял его, приподнял, переставил на газон и сделал первый шаг вверх. Потом второй. Он начал подниматься по невидимым ступеням, не отводя глаз от Луны, и еле видная световая дорожка протянулась к нему.

— Я тоже! Я тоже хочу! – вскричал Буратино, опомнившись, когда Мухомор уже превратился в точку.

Он принялся подпрыгивать, высоко подбрасывая колени. Он всячески имитировал грациозное восхождение Мухомора, но безуспешно. Полиция, которая проезжала мимо, заинтересовалась его телодвижениями. Буратино пылко рассказал ей о Мухоморе, и этим ухудшил свою незавидную участь.

 

(с) май 2021

Кавычки

Огромный редактор едва помещался за обшарпанным столом, но и литератор не подкачал: румяный богатырь, пускай и не первой молодости. Оба налысо бритые, оба со свернутыми носами.

В руках у редактора сжимался от страха бумажный листок. Он был обычного печатного формата, но в этих лапах казался вырванным из блокнота для нужд, далеких от письменных.

— Вот ваш рассказ! – прогремел редактор. – Давайте его разберем. Давайте попробуем его улучшить!

Автор криво, нехотя улыбнулся:

— Очень даже неожиданно. Обычно сразу в помойку…

— Это же конкурс. Мы учимся!. Итак. Берем первую фразу. «Хирург сидел в своем кресле-качалке». Дальше у вас начинаются всякие глупости: вызов на работу, кого-то спасают и прочее… Мы этого касаться не будем. Достаточно затравки. Подумайте и скажите: вас ничто не смущает?

— Да вроде нет. Не считая вас лично.

— А напрасно. Вот это ваше «своем». Давайте над ним поработаем. Почему вам так важно подчеркнуть, что он сидит в своем кресле?

Литератор пожал крутыми плечами.

— Ну, вычеркните.

— Зачем так безжалостно? Тогда и все можно вычеркнуть, и закончить нашу беседу… Давайте пофантазируем. Не намекает ли этот акцент на существование какого-то чужого кресла? Как вы считаете?

— Может, и намекает. Наверно.

— Тогда и поставим чужое кресло. Получится так: «Хирург сидел в чужом кресле-каталке». Согласитесь, что появилась интрига?

— Соглашусь. Но…

— Никаких «но», — перебил редактор. – Мы пишем новую историю с почти девственного листа. Вы сами убедитесь, что она будет куда интереснее. Перейдем к хирургу. Как вы смотрите на то, чтобы написать этого хирурга с большой буквы и закавычить?

Автор наградил его тяжелым взглядом.

— Это еще зачем?

— Затем, что он никакой не хирург, а опасный преступник, находящийся в розыске. Что мы имеем? «”Хирург” сидел в чужом кресле-качалке». Вам не кажется, что это кресло рвется на первый план?

— Да, есть немного. И это напрягает.

— Отлично. Напрягаться незачем. Обозначив его как чужое, мы намекаем, что у «Хирурга» есть и свое кресло, а это значит, что существуют, как минимум, два человека с такими креслами. А то и больше. Это неспроста. Чье же это кресло, в которое уселся «Хирург»? Может быть, «Терапевта»?

— И где же этот «Терапевт»? – осведомился автор, уже изрядно вспотевший.

— Да не важно! – отмахнулся редактор. – «Терапевт» лежит перед ним с паяльником в жопе, потому что стукач! Его песенка уже спета. Интереснее то, что мы имеем дело с целой бандой якобы медиков, которые оснащены креслами-качалками. Но моя творческая мысль на этом не останавливается, она взмывает к самому солнцу. Готовы послушать?

— Валяйте. Почему они банда, откуда она взялась?

— Они потому банда, что их всех повыгоняли из больниц. Одних за дело, а где-то просто сократили. Вместе с больницами. И они свернули на кривую дорожку. Наладили производство и продажу кресел-качалок… продолжать?

Автор не ответил, он молча смотрел на редактора.

— Расцениваю как согласие. В этих креслах банда перевозит разную контрабанду. Ювелирные изделия, кокаин, роговицы, патроны… Разве не остроумно? Никому и в голову не придет заподозрить такую громоздкую, дурацкую вещь. Что скажете, Хирург?

Автор начал привставать.

— Сидеть! Вы, наверное, успели догадаться, что я редактор тоже в кавычках. Мы давно тебя ищем, скотина. Спасибо твоей графомании, рассказы пишешь и рассылаешь, а то и дальше искали бы.

 

© апрель 2021

 

 

Пионерская зорька

Однажды директор сделал в палате младшего отряда объявление:

— Ребята! Отныне с вами в одной палате будет ночевать один дядя. Вы его не пугайтесь, спите спокойно. Это сторож. Он будет охранять вас от местных хулиганов. Только вы с ним не разговаривайте, он глухонемой.

— А где он будет спать? – спросил один мальчик.

— Вон там, — директор указал на мемориальную кровать, где ночевала память о пионере-герое, навечно зачисленном в отряд.

Главные озорники, Щук и Хек, приуныли. Теперь не пошалишь. Уж больше не намажешь Павлика зубной пастой, не наложишь кучу Марату в постель.

Но до отбоя было далеко, и новость быстро забылась.

Весь день ребята провели в забавах и хлопотах. Играли в «Зарницу», выслеживали шпионов, разучивали бодрую песню, подсматривали за девочками. Вечером – уставшие, загорелые, в ссадинах сплошь – они вымыли ноги, подчиняясь свирепой врачихе, и разбежались по койкам. Обменялись свежими новостями о Красной Простыне, которая целыми семьями похищает спящих граждан, и вскоре уснули.

Ночью Хека разбудил шорох: дядя. Хек приоткрыл глаза и различил в темноте кряжистый силуэт. Дядя сидел на кровати, не спал. Он был космат, с огромной бородой, в вязаной шапке и темных, несмотря на ночное время, очках. Сторож взирал на мальчиков и шевелил руками, что-то там делая у себя.

Хек зажмурился и погрузился обратно в сон.

Утром, когда проиграл горн, глухонемого дяди уже не было. На священной постели осталась вмятина, но больше ничто не напоминало о его визите.

Следующей ночью все повторилось, только на сей раз проснулся Щук. Сторож сидел неподвижной глыбой. Щуку сделалось неспокойно от его присутствия, хотя полагалось наоборот. Вдруг дядя бесшумно встал и крадучись приблизился к кровати сопящего Павлика. Склонился и вроде как подоткнул одеяло. Не очень удачно, пришлось повторить. И еще. Одеяло оказалось на редкость непослушным, и сторож, согбенный, надолго застыл над спящим. Локоть медленно двинулся вверх, потом вниз. Снова вверх. Щук повернулся на бок и приказал себе спать. Павлик же спит – значит, ничего страшного.

Третья ночь прошла спокойно, все почивали беспробудно. Правда, утром Щук и Хек обнаружили на своих одеялах и простынях странные влажные пятна.

А дальше наступил родительский день, и оба поделились недоумением с родителями.

Папа Щук и Папа Хек дружили домами, приехали вместе. Без жен, чтобы веселее доехать. Перед самым лагерем папу Хека едва не высадили из автобуса, но обошлось.

Уже в лагере, на поляне, они расстелили, как положено по-людски, скатерку и принялись потчевать оголодавших отроков домашними пирогами. Сами не ели, добродушно отмахивались и хлебали из картонных пакетов не совсем сок. Когда сомлели, Щук и Хек рассказали им о ночных глухонемых бдениях.

Сок моментально выветрился из отцовских голов, оба родителя встрепенулись.

— А ну-ка, поподробнее с этого места…

Выслушав немногочисленные детали, папа Хек и папа Щук отослали сынов резвиться, а сами остались сидеть в мрачном молчании. Наконец, папа Хек очнулся.

— Сделаем так, — сказал он.

Отцы решили задержаться. На закате, когда родителей начали со всей строгостью выпроваживать, они послушно выкатились за ворота, свернули в ближайшую рощу и там затаились. Вздремнули там, чего таить, часок-другой, проснулись злые, похмельные. Невозмутимо светила луна, и слабо тянуло дымом от далекого цыганского костра. Вернулись к лагерю, выломали в заборе доску. Протиснулись, подкрались к спальному корпусу и притаились за дождевой бочкой под пожарным щитом с конусом ведра и топором на длинной ручке.

Дядя не заставил себя ждать. Шумно дыша, он поднялся на веранду, по-хозяйски отпер дверь и скрылся внутри. Папа Щук и папа Хек последовали за ним, то и дело замирая и прислушиваясь. Достигнув двери в палату, они слегка приотворили ее, заглянули. Сторож был поглощен делом. Он стоял к ним спиной, нависая над Хеком, который свернулся под одеялом клубком. Отцы не стали ему мешать. Они позволили дяде закончить начатое, отступили, дали сторожу выйти и настигли уже на лужайке, шагах в двадцати.

— Постой, куда ты разогнался…

Очки слетели от первого же удара, борода осталась у папы Хека в руке – и перед недовольными родственниками предстал директор лагеря. Он упал на колени и принялся сбивчиво объяснять, что сам не понимает, что на него такое находит – это началось давным-давно, когда он впервые услышал позывные «Пионерской зорьки». С тех пор он не в состоянии с собой совладать и вынужден нести этот крест…

Пожарный топор, которым папа Щук завладел еще в начале этой исповеди, опустился ему на череп. Мозговые полушария разошлись аккуратно, как цивилизованные супруги, а из ствола выпорхнула ошарашенная душа директора. Не веря в случившееся – произошедшее, по ее мнению, преждевременно, — она понеслась в стратосферу и пронзила небесную твердь.

Немного позднее, уже позабыв о существовании Щука, Хека, их родителей и не заботясь об их дальнейшей судьбе – весьма, конечно, плачевной, душа угодила в Чистилище, имея в себе единственный вопрос к высшим силам: зачем и за что? Почему «Пионерская зорька»?

— Проследуйте на собеседование к нашей Утренней Звезде, — сказали ему. – О, как он пал!

— Кто это – Утренняя Звезда? – спросил директор.

— Для вас – Пионерская Зорька.

Директор очутился в приемной, где перед ним развалился в кресле вылитый черт.

— Итак? – осведомился Утренняя Звезда, он же Зорька.

Директор открыл было рот, но тут его внимание приковало диковинное существо, куда-то просеменившее мимо. Продолговатая, как дыня, голова с серьезным лицом и без туловища, на двух коротеньких ножках – тоже не полных, ступнях.

— Во какой, — потрясенно выдохнул директор, мгновенно забыв о своем вопросе.

Он двинулся на цыпочках за головой по пятам, весь вскинулся, скрюченные руки воздел, колени стал поднимать высоко.

А черт тоже на что-то отвлекся, встал и куда-то ушел, директор вылетел у него из головы.

(c) март 2021

Гражданин Еда

1

 

«Арнольд».

Мутное пробуждение.

Мыслей у клубня не было. Он обходился бездумным узнаванием. Оно ни радовало, ни огорчало – почти. Вместо радости он довольствовался спокойствием, когда ничто не угрожало его цельности. Если же узнавание сопрягалось с ее памятным нарушением, он испытывал нечто вроде тревоги.

Арнольда он знал хорошо.

Нюансов и оттенков не различал. Арнольд мог ликовать, печалиться – все едино. Мог надевать что угодно – свитер, пиджак или расхаживать голым, и это не влияло на общее впечатление об Арнольде.

Но стебель дрогнул. Исключительно рефлекторно.

Арнольд находился в необычно приподнятом настроении. Он хлопнул клубня по бугристому плечу:

— Живем, картошка! Пляши!

Арнольд не вошел, он влетел; хлопнула дверь, и он заметался по комнате, выделывая нелепые коленца. Клубень бесстрастно взирал на него, плясать неспособный. Он считывал с Арнольда привычные сведения: каплевидный, среднего роста, с угольно-черной челкой и глубоко посаженными глазами, которые дико сверкали из темных ям. Арнольд швырнул на спинку стула бархатный пиджак, тоже черный. Тропический галстук полетел в угол. С ботинок сыпалась пыльная грязь. Арнольд остановился, запустил в шевелюру свою непропорционально большую, красную пятерню и пропустил меж пальцев слипшиеся пряди.

— Я получил место, картошка. Новая жизнь! Аванс!

Он выхватил из заднего кармана банковскую карточку и помахал ею перед клубнем. Этого предмета клубень не знал. Он стоял себе истуканом, сутулым и серым, с картофельным брюхом до колен, обезьяньими лапами, бесполый, коротконогий. Скособоченный нос торчал из пористой щеки, мясистые уши еле заметно пульсировали. Клюквенные бусинки глаз следили за Арнольдом, не мигая и ничего не выражая.

— Еще я выиграл в лотерею, картошка. Знаешь, сколько? Ну, откуда тебе знать. Много! Очень много! Ты себя не узнаешь, голубчик.

Арнольд сунул руку между ног клубня, провел. Чисто, гладко.

— Не горюй, старина. Наладишься! Мы весело заживем, я тебя научу…

Он вынул из буфета бутыль, зубами выдернул пробку и хорошенько приложился. Отрыгнул, шутовски прикрылся ладонью:

— Извини. Забегаю вперед, но тем не менее.

Опять подступил вплотную. Повел носом. Обнял клубня и впился в плечо. Клубень не шелохнулся, но снова отреагировал узнаванием. Тревога. Ленивая, привычная, безнадежная, но все же тревога. Сейчас его станет меньше. Он потерпит ущерб.

Арнольд практиковал сыроедение. Он выхватил из клубня солидный шмат. Брызнула кровь, потекла на елочку ламината. Арнольд отпрянул, энергично жуя; клубень стоял неподвижно. Арнольд вторично уткнулся в него и заработал челюстями, хрустнул хрящ, переломилась хрупкая ключица. Клубень тупо фиксировал происходящее, и только однажды не то в груди его, не то во чреве глухо ухнуло что-то, будто вздохнуло. В окно лился солнечный свет, и все представало выпуклым, ярким, окончательным. Арнольд переминался с ноги на ногу, сосредоточенно урчал и мысленно окунался в роскошь, которую позволит себе очень скоро, прямо сегодня начнет, и перво-наперво займется клубнем и стеблем.

Насытившись, он лег на кушетку, подобрал с пола стебель, затолкал себе в зад, присосал. Тогда уже клубень начал топтаться, и красный огонь в его глазках разжегся гуще.

 

2

 

Арнольд, как многие, начинал с чана. Опять же многие и оставались с чаном. Тогда, в начале, он был уверен, что путь в салоны ему закрыт. Простолюдины довольствовались стационарными инкубаторами, совмещая их с самогонными аппаратами. Арнольд хорошо помнил, какие сомнения испытал при виде своего первого инкубатора. Кто же мог представить, как разовьется этот почин. Древние, когда считали на счетах, тоже не умели вообразить ноутбук.

И первый соскоб он сделал тоже не откуда запросила душа, а по инструкции, с внутренней стороны щеки. Новая Продовольственная Программа придерживалась строгих гигиенических правил – на первых порах. Не прошло и недели, как в чане образовался Арнольд Номер Два, Дериват, бесцветный слизистый студень, весьма неаппетитный на вид, но исключительно питательный. При малой поливке, при самых скромных удобрениях, которые не стоили почти ни гроша, он поднялся, как тесто. И Арнольд, превозмогая себя, погрузил в него ложку, пока опара не перевалилась через край. Он быстро насытился и остался премного доволен собой. Правда, не удержался и добавил томатной пасты.

Еще ему не удалось избавиться от легкого раздражения. Студень, пусть и сугубо эпителиальный, был все же им, плоть от плоти Арнольдом. Да и никто не радовался, когда рассматривал эту дрянь и с нею соотносился. Надо же, это я. Это тоже я. Вот я какой еще, оказывается. Очень полезно и вкусно, но нельзя ли сделать это безобразие чуть более на меня похожим?

Так появились геномни. В подавляющем большинстве – частные, за исключением Главной Государственной, куда записывались за годы, бесплатно. Там были очереди, драки и в целом бездушное отношение. В геномнях же частных любое лицо могло за доступную ему лично сумму добиться от Деривата подобия. Той или иной степени. Чем дороже, тем больше смахивал на хозяина студень. Пресыщенные одинокие богачи выращивали из себя полных двойников, наделенных способностью к стремительной регенерации и лишенных критического восприятия жизни. Неизбежным стало и то, что дериваты начали применяться не только в пищевых целях, но и в прочих модальностях ублажения естества. Появились пары, соединенные стеблями: протагонисты и клубни. Насыщаясь клубнем, протагонист клубень же и питал, одновременно предоставляя ему клеточный материал. Образовавшиеся системы приближались по действенности к вечному двигателю, но требовали, конечно, некоторых добавок и не противоречили законам природы.

…Арнольд отвел клубня в геномню ближайшую, она очень кстати располагалась в цокольном этаже его же многоэтажки. Спускались медленно, Дериват еле-еле передвигал ноги. Стебель Арнольд переставил в ухо, и клубень периодически останавливался, вздыхал, усваивал ушную серу. Арнольд подгонял его, не желая показываться соседям на глаза, хотя стыдиться ему было нечего. По меркам среднего класса его клубень был очень даже приличный, умел ходить, имел простенькие органы зачаточных чувств. А стебель скрывался в чехле из натуральной кожи, но Арнольду, внезапно вознесшемуся, все это представлялось убогим.

В геномне он толкнул клубня вперед.

— Тариф «Премиум», — бросил.

Очкарик-приемщик мельком взглянул на клубня.

— Горчицу положить? Лук, острый перец?

— Не надо, — поморщился Арнольд. – Сделайте из него человека, пускай говорит что-нибудь.

— Интим-апгрейд?

— Да, по дамскому образцу, но сам пусть останется как я.

Приемщик понимающе кивнул и поставил несколько галочек.

— С мозгами поконкретнее. Я сделаю скидку, можно прокачать до дебила.

— Давайте, только без слюней. И чтобы на меня не накинулся.

— Наши не накидываются, — назидательно ответил приемщик. – У нас все строго, мы придерживаемся государственных стандартов.

— Без консервантов и сои, да, — подхватил Арнольд. – Знаем. Только по городу так и бродит маньяк. Это не считая всяких политических.

— Не беспокойтесь, будет нормальный. С восприятием не глубже развлекательных программ.

— Мне они, между прочим, нравятся, — заметил Арнольд.

Приемщик натянуто улыбнулся, ничего не сказал и продолжил строчить в бланке заказа.

 

3

 

Настройка заняла минут пять, Деривату что-то вкололи и заставили немного посидеть, а потом отпустили. Дома начался внутренний рост. Он отразился на внешности, и Арнольду стало немного неприятно при виде себя самого в скотской версии. Он откусил клубню ухо – чисто попробовать. Клубень обеспокоенно заворчал, и Арнольд хлопнул его по дряблой щеке. Продукт, однако, стал вкуснее. В нем появилась некая нотка, легкий привкус пищевого благородства. Арнольд, не имевший опыта сосуществования с развитыми клубнями, на всякий случай связал ему ноги до выяснения нюансов. Поставил напротив зеркало и уселся рядом. Да, сходство усиливалось на глазах. Жгучая челка, черные ямы орбит, чугунная челюсть, лошадиные зубы. Слабая грудь и могучий, женского сорта таз. На лице клубня все явственнее проступало очумелое выражение, и это был несомненный успех, если принять во внимание полное отсутствие каких-либо выражений в прошлом. Клубень разомкнул клубничные губы и выдал звук.

— Молчать, — приказал Арнольд.

Ухо еще не отросло, но второе дрогнуло. Арнольд привстал, подсунул под себя стебель. Подумав, распустил молнию и снял чехол. Стебель, ранее походивший на прозрачную кишку, обзавелся натуральной младенческой кожей.

Стебли были излишеством, Дериваты могли преспокойно без них обходиться. Хозяйские клетки, однажды угодившие в чан, он же инкубатор, отлично размножались сами, но потребителю захотелось пуповины. Некоторый резон в ней был. Хозяин непрерывно мутировал, а потому становился все менее похожим на некогда отщепившееся производное. Это не бросалось в глаза, но помнилось и чесалось, а стебель обеспечивал постоянную связь и загружал обновления. Наука это всячески одобряла, говоря, что чем глубже подобие, тем безопаснее и питательнее продовольствие. Ей вторила психология. Нашлось довольно много пользователей, которые считали, что без пуповины затея вообще лишается смысла. Здесь затрагивались мутные глубины, куда обыватель предпочитал не нырять, и только узкий круг азартных специалистов отваживался ковыряться в разнообразных проекциях, отождествлениях, катарсисах и психодрамах.

Клубень продолжал преображаться. Он вдруг поднял руку и отвел волосы. Арнольд не осознавал, насколько личным был этот жест, и оскорбился заимствованием – нет, кражей! – но клубень ничего не украл, это и был Арнольд с полным правом на авторские автоматизмы.

Грудь у клубня набухла.

— Ты не станешь возражать против платья? – осведомился Арнольд. – В каждом мужчине скрывается женщина. Мне давно хотелось сделать поблажку своей.

— Не стану возражать, — пропел клубень.

У него был неприятный голос, не женский и не мужской.

— А молока дашь?

— А ты?

— Надо же! – поразился Арнольд. – Еще не дебил, а уже шутить!

— Дебил я, дебил, — оскалился клубень. В доказательство он привстал с демонстративным намерением опорожниться.

— Только попробуй! – взвыл Арнольд. – Не здесь! Не смей этого делать, придурок!

— Ладно, — послушно ответил тот и сел обратно.

«Еще сбежит, — обеспокоился Арнольд. – Вон, всюду пишут, что их уже много бегает, не отличишь. И скоро власть захватят. Вранье, конечно. Никто не позволит, а все же черт его знает».

Он решил проверить клубня на вшивость.

— Откуси себе палец и передай сюда, — приказал.

Дериват напрягся, переваривая команду. Он сунул в рот мизинец – самый маленький, отметил Арнольд. Неужели сокращает ущерб?

— Откуси все!

Клубень резко сжал челюсти, подставил здоровую ладонь и сплюнул. Протянул Арнольду.

— Брось на пол, не люблю их.

Пальцы глухо стукнулись о клеенку, которую Арнольд предусмотрительно подстелил.

— Мы отправимся в приличное место. Там собирается светское общество, это салон Вишневской. Я собираюсь представить тебя, отныне ты дебютант.

— Дебютантка, — неуверенно уточнил клубень.

— Оно самое, короче говоря, — кивнул Арнольд. – Я не просил меня поправлять. Еще раз так сделаешь, и я распоряжусь присобачить тебе болевой анализатор. Знаешь, что это такое?

— Понятия не имею.

— «Понятия не имею», — передразнил Арнольд. – Экие обороты! Не уверен, что столь быстрое развитие пойдет тебя на пользу. Придется забрать у тебя немного мозгов. У меня для такого случая припасен горошек.

 

4

 

Салон Вишневской был первой ступенькой на пути в высший свет. Таких винтовых лестниц насчитывалось немало, и все они, как положено, к вершине становились узкими и крутыми. Арнольду, как только он освоился в новом служебном кабинете, выдали именной сертификат на десять визитов.

Делать оные полагалось пешком, сколько бы ни шагать. На променадах щеголяли клубнями. Стебли превращались в поводки, и рядом со знатью семенили, топали, скакали и ковыляли Дериваты разного уровня. Чаще всего это бывали если не полные двойники, то подобия – иной раз весьма отдаленные, ближе к животным, а то и вовсе причудливые, словно с другой планеты, но обязательно хоть чем-то, самой малостью похожие на хозяев. По бульварам вышагивали господа – кто фланировал, а кто дефилировал; знакомые останавливались и заводили приятные беседы, а их клубни общались между собой: переталкивались, кривлялись, обнюхивали друг дружку, покусывали, обменивались шутками и тычками в зависимости от развитости. У самых состоятельных они вступали в дискуссии, обсуждая новости политики и культуры. Случалось и передраться.

До Вишневской Арнольду было полчаса быстрого хода. Салон располагался в обшарпанном переулке с кое-как подлатанными старинными домиками, жилье здесь стоило дорого, а жильцы претендовали на духовное родство с былым дворянством. Припарковаться было негде, лакированные автомобили-гробы стояли вплотную. Казалось, что в старый драный чулок натолкали огромных колючих бриллиантов с крутыми яйцами Фаберже. Это было тем более странно, что приходили туда, как уже сказано, на своих двоих.

Арнольд вел клубня в поводу. Стебель, упрятанный в натуральную меховую муфту, искрился свежим снежком. Дериват был в дохе и дамской шляпке набекрень, обут же в новенькие валенки; сам Арнольд упаковался в бобры и обзавелся тростью с набалдашником в виде головного мозга, который был выполнен из слоновой кости со всем изяществом и как бы продолжался в спинной, саму трость. Поигрывая ею и сшибая с кустов снежные шапки, Арнольд достиг перекрестка, где его остановил жандарм. Коп, закованный в броню, напоминал огромного инопланетного муравья.

— Так что митинг, уважаемый, пройдите стороной, — распорядился он в вычурной  архаичной манере.

Арнольд приподнялся на цыпочки и заглянул ему через плечо. За черным оцеплением в сквере колыхалась небольшая толпа. Торчали разноцветные флаги. Автозаков и снегоуборочной техники было больше. Невидимый оратор гремел в мегафон:

— Есть ли у них душа? Можно спорить сколько угодно, но их матери – это наши матери! Это ваши матери! И ваши отцы! Вы скажете – чан, а я вам отвечу, что и сами вы немногим отличаетесь от пшенной каши в наших печальных реалиях!

Раздались аплодисменты и возгласы: «Да!»

Арнольд покосился на клубня, и тот жеманно, как у него уже получалось, улыбнулся. Арнольд порылся за пазухой и вынул пригласительный билет, отпечатанный на золотой бумаге.

— К Вишневской, — сказал он коротко.

Муравей нехотя глянул, подумал.

— Только живо, — буркнул он. – Сейчас начнется спецоперация, и ваших претензий никто не примет. Бегом, пока по жопе не настучали!

Повторять не пришлось. Арнольд дернул стебель, и они с Дериватом затрусили по наледи, стараясь держаться подальше от зданий с кинжальными сосульками.

Мегафон же не унимался:

— В резолюции нашего митинга будет требование немедленного запрета на оскорбительное, дискриминирующее слово «клубень»… Я верю, мы станем свидетелями того, как эти люди – не побоюсь сказать «люди»! – приобретут естественное право быть полноценными гражданами великого города, великой страны, мира…

Тут кто-то выкрикнул:

— Позор!

Кому и за что позор, никто разбираться не стал. Возможно, то было условленным знаком. Оцепление громыхнуло щитами и ринулось в атаку. Сиамские близнецы в составе Арнольда и Деривата еле успели бочком, иноходью прошмыгнуть мимо навозного броневика с водяной пушкой. Сверкающие насекомые вмялись в толпу и принялись колотить ее палками. Кого-то поволокли за ногу. Кому-то оторвали клубень, которому тоже заломили не вполне еще сформировавшиеся руки – скорее, ласты – и погнали к транспорту. Автозак уже разинул нетерпеливую пасть и, казалось, присел, чтобы вместить поудобнее и побольше.

К Деривату метнулся тощий, бритый налысо оппозиционер с длинной шеей, в распахнутом полушубке на голое тело. В птичьем носу качалось кольцо. Он сунул клубню прокламацию.

— Брат!

Арнольд замахнулся тростью.

— Пошел отсюда! Пошел!

Мятежник отпрянул, втянул голову в плечи – и вовремя, его достала не трость, а полицейская палка.

Клубень тупо комкал листовку.

— Брось ее, идиот!

Арнольд погнал клубня прочь. Стебель туго натягивался, и делалось больно.

— А что он хотел… — начал клубень.

— Тебя, дурака, схомячить, — огрызнулся Арнольд.

— Он брат сказал…

— У тебя один брат, и это я. Нашелся родственничек. Может, и правда твоего племени – беглый! – Арнольда передернуло от отвращения. – Их, говорят, все больше, не отличишь…

— Он убежал?

— Молчи, а то прямо тут начну жрать, — прошипел Арнольд и поволок Деривата по тротуару мимо лепных особняков и желто-черных сугробов.

 

 

5

 

В среде господ первого уровня сложности было принято формировать свои клубнеклубы по образу салонов начала двадцатого века. Анахронизмов было не счесть: рояль, шубы, рябчики, кокаин, замороженная дюжина шампанского, художественное чтение своих поэм и пьес. Приветствовались полумаски и длинные мундштуки. Был жарко натоплен камин, тяжелые шторы изобиловали одеколонной пылью. Мороз дышал узорами на толстые оконные стекла, с черного хода вносили стерлядок. Играли в вист на зеленом, в папиросных ожогах сукне. Привечали старцев и тех, кто с ними соперничал в эпоху прогресса. Обязательно поминали несуществующий императорский двор.

Собрались Галактион Гора, отец Игнасио – в миру Ковырян Аверьянович – и собственно Вишневская, а также Арнольд, пара-другая стариков и несколько болезненного вида хлыщей при воротничках, галстухах и заранее проигравшихся в пух. Все, разумеется, были при клубнях. У Вишневской развился не просто клубень, а дебютант, который вырос до степени, обязывавшей представить его обществу. Остальные тоже располагали высокоразвитыми Дериватами, удостоившимися имен. Обычно клубней именовали по-домашнему, кулинарно: Творожок, Супец, Холодец, Баклажан. Однако люди состоятельные, сумевшие возвысить их до образа и подобия, сочиняли вполне человеческие фамилии и имена. Неизвестно, что было хуже. Галактион Гора, например, дал своему забитому клубню название «Сран». Именно так и призывал к себе в минуты голода и вожделения, не забывая подчеркнуть на людях, что это слово пишется с маленькой буквы.

Арнольд со своим отсталым клубнем моментально ощутил себя ничтожным.

— Очень рада знакомству, — произнесла Вишневская, закутанная в плед и сидевшая в кресле. Она была сухая, костлявая, с орлиным профилем и темным жаром, который, казалось, исходил от нее равномерно – от глубоко запавших глаз, складок лазоревого платья и лиловой сигариллы.

Арнольд поспешно приложился к ее горячей кисти.

— Изволите служить?

— Посильно, — потупился он.

— Имею удовольствие поздравить вас с повышением. Господа! – Вишневская ударила в ладоши. – Теперь, когда все в сборе, позвольте представить вам мое производное. Зовите его Бланманже.

— Как, сударыня? – проклокотал с дивана Галактион Гора. – Какую букву изволите ставить – неужто «я»?

— Вы хам, Галактион, — Вишневская махнула на него веером. – Стыдитесь! Я откажу вам от дома.

— Сран! – гаркнул Гора так, что от жилета отлетела пуговица. – Посторонись, голубчик, пусть пища войдет.

Дебелый увалень в малиновых портках, маячивший в дверном проеме, шагнул в сторону и пропустил в гостиную зализанного, тощего Деривата Вишневской. Бланманже сочился абстрактной радостью, граничившей с торжеством. Щеки, выбритые до синевы, соседствовали с перпендикулярным бюстом – буквально, ибо были погружены в него. При этом он ухитрялся неуловимо напоминать госпожу. Объеденные уши прирастали новой, еще младенческой по контрасту плотью.

— Душа моя, — обратилась к нему Вишневская, — садись к инструменту и покажи господам, на что ты способно.

Бланманже коротко поклонился, проследовал к роялю, заправски откинул фалды фрака, сел. Гора подал знак Срану, и тот, кривляясь, выставил на корпус фужер с игристым вином и бархатной розой.

Бланманже ударил по клавишам и чудным тенором запел:

— L’insana parola, o Numi, sperdete! Al seno d’un padre la figlia rendete…

— Божественно! – воскликнул отец Игнасио.

На него зашипели. Гости отставили бокалы, побросали карты, отложили сигары и папиросы. Бланманже самозабвенно выводил арию Аиды.

— Ma la mia prece in bestemmia si muta… delitto è il pianto a me, colpa il sospir…

На его лице постепенно утвердилось тупое выражение. Не находя силы переключиться, он уподобился автомату и длил свое по-прежнему виртуозное, но уже отчасти машинное исполнение.

Вишневская покопалась под юбками, высвободила стебель и метнула свободный конец в Бланманже. Шелковый хвост хлестнул певца по виску и шлепнулся на паркет. Госпожа подтянула его к себе и бросила снова. На сей раз метко, стебель угодил в ухо и присосался. Арнольда помимо воли пробрала томная дрожь, когда он представил, откуда тот тянется.

— Достаточно, голубчик! – сказала Вишневская, и руки Бланманже замерли в воздухе. Сверкнули запонки.

— Ах, как хорошо! – вздохнул кто-то.

Вишневская поманила пальцем:

— Поди сюда, милый.

Бланманже, чей взгляд стал осмысленным, осторожно переступил через стебель, не имея в этом нужды – просто поступь была настолько грациозной, что заслуживала лишнего. Желе приблизилось и плавно опустилось к стопам Вишневской, приняв поэтическую позу: согнуло в колене одну ногу, вторую вытянуло, грациозно подперло подбородок ладонью, затуманило глаза.

Арнольд покосился на своего клубня, готовый провалиться сквозь землю. Дериват ничего не воспринял и мало того – разразился глухим непристойным залпом. Все сделали вид, что не замечают ни его, ни Арнольда, один Галактион Гора шмыгнул носом.

— Сделай нам декларацию, мое славное Бланманже, — распорядилась протагонистка.

Дериват кашлянул, широко улыбнулся и застрочил на одном дыхании:

— Аз есмь андрогин нерожденный, питательное богосущество, меня вкушать, меня уестествлять; равно женский и мужеский, в потенции других полов тож; не черный и не белый, не хворый и не здоровый вполне; терпимый ко всему и нетерпимый ко всему же; соединяем пуповиной с мамой, дабы не отрываться от чрева, им питаться, его питать; открытый мужеским вторжениям и женским приятиям; душою чистый, благо ее не имеющий, но как бы причастный; активный в утверждениях и ниспровержениях, царственно претендующий и механически автономный…

— Мне бы такого! – вырвалось у Арнольда, который забылся в этом великолепии потенций.

Бланманже умолк и с ласковой улыбкой уставился на него.

Вишневская дернула стебель, и тот со щелчком отскочил.

— Ступай, мое счастье, — сказала она Деривату. – Туда, на стол. Время ужинать, господа.

 

6

 

За трапезой многие набрались, увлекшись настойкой из тайных соков хозяйки. От Бланманже остался костный остов с редкими ошметками алого мяса. Скелет унесли в чан, и Вишневская, извинившись, ненадолго уединилась с ним для пусковой запитки. Вернувшись, она обнаружила, что захмелевшее общество пустилось спорить о свободе воли и праве личности на самоопределение.

Осмелел и Арнольд.

— Говорят, — вставил он, — что иные клубни живут среди нас людьми…

— Живут-то, может быть, и живут! – хохотнул отец Игнасио и погрозил ему вилкой. – Только как живут?

— Беглые которые, — просопел Галактион Гора. – Читали, как потрудился наш маньяк?

— Не за столом, пожалуйста, — поморщилась Вишневская.

О маньяке, предположительно – клубне, судачил весь город. Душегуб и каннибал, эта фигура нападала на одиноких прохожих, чаще бедняков, и пожирала их с особой неаккуратностью.

— Вот все-таки душа, — кашлянул какой-то старик в бакенбардах и при многоугольной звезде на мышином мундире. – Возможно ли ее перетекание и дальнейшая самостоятельность? Ведь существуют бастарды. Этого отрицать нельзя.

— Такой же корм, — возразил Игнасио. – Вот мы покушали, вы видели скелет. Сейчас он обрастает плотью, клетками нашей уважаемой хозяйки. Очнется таким же, с прежней так называемой душой. Но ведь она, если была, уже отлетела к Создателю, она сейчас путешествует – как же тогда?

— Возможно, она еще не улетела далеко, — сказала немолодая дама, похожая на лошадь в мехах. – Не сомневаюсь, падре, что вы и сами разделяете поверье насчет трехдневной задержки души в земных пределах. Полетала – и возвратилась!

— Душа это вам не чайный пакетик, макать опять и опять…

Галактион Гора, совсем осоловевший, подтянул к себе Срана. Поднял стебель, показал обществу:

— Вот она, ваша свобода! Вся и вышла. Свободен, к примеру, только я. Могу быть кем хочу, когда помру – пойду, куда угодно, хоть к богу, хоть к черту…

— Не все согласятся с вами, любезный Галактион, — хихикнула дама. – Уже существует подполье. Оно набирает силу. Недавно, вы только представьте, меня заклеймили в одной беседе. Поначалу все шло хорошо – ну, я и высказалась. Чего мне только не понаписали! И буллинг мне приплели, и шейминг, и обесценивание, и абьюз! Нас ждут тяжелые времена…

— Я видел! – подал голос Арнольд, еще не растерявший неприятные впечатления от недавнего митинга.

Дама ломалась и паясничала; казалось, что жуткое будущее возбуждает в ней вовсе не страх, а сладостное предвкушение.

— По сути это опухоли, — каркнул из угла уважаемый военврач. – Рачок-с. Мы поедаем рачок. Дифференциация – да, очень разная, бывает чрезвычайно высокая, как мы только что убедились, но это не меняет дела. Иные опухоли тоже почти не отличаются от оригинала, однако при отсутствии препятствий к неукротимому росту… беда!

Все это время клубни присутствующих стояли в отдалении навытяжку, готовые по первому требованию предоставить себя для употребления в пищу. Однако в салоне затевалось другое.

— Гасим свечи, господа, — вкрадчиво молвила Вишневская. – Помойте клубни, кому пора, ванная комната прямо по коридору.

…Срывая с себя сорочку, Арнольд решил, что ошалел еще не полностью и подался к хозяйке с просьбой: хочу такого же, как у вас… Куда обратиться, как вам удалось? Мой – совершенный чурбан.

— Я сведу вас, — шепнула Вишневская. – Вы удивитесь, до чего там недорого. Это свой человек, он исключительно надежен и делает быстро…

 

7

 

Через два дня Галактиона Гору подкараулили в поздний час и выпотрошили так, что осталась одна оболочка, которую дворник принял за кем-то выброшенный мешок. Слухи о кровожадном Деривате всколыхнулись с утроенной силой. Жандармы встали на каждом углу и принялись грести всех подряд, в город вошла военная техника. Злодеяние записали на счет обнаглевшей фронды и принялись прочесывать подвалы и чердаки.

Арнольд узнал эту новость, находясь в элитной геномне для посвященных, куда пришел по рекомендации Вишневской. Дериват, еще недавно его радовавший, сейчас представлялся дегенератом, с которым стыдно выйти на улицу. Он так и заявил с порога, на что местный мастер, услужливый великан в дорогом кафтане, но с выдранными ноздрями, ответил пространной тирадой. Он заверил Арнольда, что после его реконструкции клубень сможет претендовать на литературную премию и звание народного артиста.

Арнольд расписался в закладной, не сомневаясь, что жилье не пропадет. Пара лет – и он благополучно рассчитается с долгами.

— Пошли, — пригласил Деривата мастер.

Когда он повернулся, Арнольд разглядел у него на шее подозрительный след. Такой оставался от стебля на принимающей стороне. Кружок был замазан тональным кремом, но зоркий Арнольд пришел в уверенность, что перед ним – именно клубень. Вольноотпущенный? Беглый? Не тот ли маньяк, о котором все говорят?

Он решил не вдаваться в эти тревожные подробности. В конце концов, почему бы и нет? Мастер скрылся за шторой, и вскоре из-за нее донеслись хлюпающие звуки, сменившиеся зубоврачебным жужжанием. Прошло полчаса. Когда клубень вышел, Арнольд ахнул. Перед ним стоял он сам, но какой! Ни широкого таза, ни уродливых впадин-глазниц – писаный красавец, орел, будущий сердцеед. Как бы не только сердце, поежился Арнольд, изрядно фраппированный столь очевидным превосходством.

— Какого он пола? – выдавил Арнольд.

— Какого хотите, — улыбнулся мастер. – Располагайте на здоровье!

Арнольд не сразу решился пристегнуть к Деривату стебель. Тот снисходительно подмигнул и подставился сам.

«Как же его назвать? Надо дать какое-то имя».

По дороге домой Дериват без умолку болтал обо всем на свете, стараясь пригасить оторопелое смущение Арнольда. Он рассуждал о звездах, тарифах, живописи, флоре и фауне. Дома собственноручно накрыл на стол, задернул шторы, убавил свет.

Потом сделал подсечку, Арнольд упал, и клубень отключил ему ноги. Для этого хватило прицельного удара по хребту. Дериват снес Арнольда в чан и переставил стебель.

— Пожалуйте в колыбельку…

Небольшая коррекция полностью примирила Арнольда с его новым положением, и к вечеру он, уже ведомый, а не ведущий, смог вторично наведаться к Вишневской – в логово клубней, отлично известное осведомленным людям и непонятное дуракам вроде Галактиона Горы.

 

© март 2021

Кабель

 

Работа не задалась с утра, Баденкову отдавило ногу. Кадин толкнул катушку, нога высвободилась, но Баденков ее не убрал, ступня погрузилась в грязь, а он уставился на нее, матерясь; Кадин сунулся посмотреть, убрал руку, и катушка наехала снова, Баденков взвыл, ругаясь дальше уже сдавленно, будто его душили, монотонно, кря-кря-кря. Мокрунов, бригадир, подошел вразвалочку, навалился плечом.

Дальше уже не работали; катушка осталась наростом на пустоши, словно забытая огромным котом. Баденков дохромал до бытовки, сел на ступеньку и, что-то сквозь зубы свистя, стянул сапог. Ступня налилась фиолетовой кровью.

Развели костерок, пацан вынес бутылки, стаканы. Открыли консервы, разломали хлеб. Небо провисло серым мешком, ветра не было; не то накрапывало, не то испарялось и плавало. Баденков прискакал на одной ноге. Грузный Мокрунов неуклюже оседлал доску, положенную на пару камней. Эти камни перевозили с собой давно, еще с Пятой Натяжки. Кабель тянули, а равнине не было конца и края, камней не видать.

Кадин разлил вермут, Мокрунов посмотрел на часы.

— Давай политинформацию, пацан, — бросил он и вылил в себя стакан.

Пацан был приблудный. Бегал за бутылкой, да подставлял жопу, когда на бригаду накатывала тоска. Ему и вменили в обязанность проводить обязательные пятиминутки.

— Полные Штаны – наша цель! – послушно откликнулся олигофрен. – Мы уверенно шагаем навстречу Десятой Натяжке…

Мокрунов хмуро пялился на ослепительно влажную траву. Кадин зевнул и поскреб седую щетину. Баденков пробовал играть синюшными пальцами.

— Дальше, — бросил Мокрунов, когда молчание пацана затянулось. – Где мы сейчас находимся?

Пацан моргал, находясь в замешательстве.

— Где-то в Германии, — подсказал ему Кадин. – Раньше была тут. Или в Польше. Хер его знает, бригадир, чего ты спрашиваешь.

— А того, что через час приедет Нуляр и даст всем просраться, если спросит.

Кадин умолк. Баденков пошарил вокруг себя, подобрал какую-то ветошь и занялся бинтованием. Мокрунов пошарил вилкой в консервной банке, что-то съел, банку отставил и уперся ладонями в неестественно вздернутые колени.

— Слушай давай, безмозглый, — обратился он к пацану. – Были страны. Потом не стало. Проснулись – и нет никого. Только мы. Россия то есть. Запоминаешь, что сказать?

Пацан кивнул и пустил слюну.

— Поначалу маленько прихуели, конечно, — продолжил Баденков. — Ты так не говори – скажи: удивились. Самолеты в воздух, ракеты на старт, население под ружье. Потом осмелели, высунулись. Пусто!

— Голая степь, сколько хватает глаз, — подхватил Баденков. — Полынь да ковыль. Местами ландыши. Ну, потом кое-где – леса и реки, как раньше. Но ровное все, как блин. Не сразу поверили, но со спутника передали – все правильно, нет никого. И никаких тебе дорог, деревень, городов. Кроме наших. Все наше на месте. А ихнее испарилось.

— Хорош ему объяснять, — отчаялся Кадин. – Посмотри на него – он же ни хрена не понимает.

— Ладно, — сдался Мокрунов. – Скажи тогда одно: что есть Полные Штаны?

— Победа, — пискнул пацан.

— Правильно. А почему Штаны?

— Надевать чтобы.

— Да. Может, и доживешь до Полных. Штаны это мы сами. Надеваемся на глобус… бля, ты же не знаешь, что это такое. На земной шар. На землю, короче! На все вокруг натягиваем портки, — Мокрунов обвел ручищей пасмурные окрестности. – Сколько было Натяжек?

Пацан наморщил лоб, уставился на свои пальцы, стал загибать.

— Девять, — вздохнул Кадин. – Сейчас Десятая. Чем важна Пятая?

Тот потупился, совсем обалдев.

— Тем, что прошла по старой границе. Еще советской. А Шестая уже за рубежом.

— Откуда ему знать, что такое советская граница? – хмыкнул Мокрунов. — Ты глянь на него.

— Ну, глянул. Между прочим, к нему есть вопросы. Ты вот знаешь, откуда он, кто?

— На хрена мне это знать?

— Ты же его пригрел. Он, может быть…

— Ага, конечно, — отмахнулся Мокрунов и взялся за вермут. – Он же по-нашему говорит.

— Можно и насобачиться.

— Ему-то? Он даже считать не умеет.

— Это мы так думаем…

— Заглохните, — вскипел Баденков, которому надоело баюкать ступню. – Хера с нас взять? Мы кабель тянем. Кому мы нужны?

Мокрунов с натугой поднялся, ушел в бытовку. Вернулся с мешком угля, надорвал, досыпал в костер. Пламя взвилось, рассыпая искры. Мокрунов погладил усы, наподдал головешку и огляделся. Степь раскинулась, сколько хватало глаз. Навозная, местами рыжая, пропитанная водой, с грязевыми проплешинами. Обшарпанная голубая бытовка смахивала на инопланетный корабль. Неподвижная катушка – на якорь. К бытовке был прилажен плакат, призывавший к Полным Штанам.

Кадин пожамкал пачку, вытряхнул папиросу. Закурил.

— Я вот считаю, — сказал он веско, — что все они и правда где-то прячутся.

Пацан, услышав это, занервничал и принялся озираться.

— Ссышь? – усмехнулся Кадин. – Правильно, ссы. Сидят себе в другом измерении, выжидают. А потом ударят. Мало не покажется, это точно. Они сбежали, потому что Правда глаза колола. А Правда – вот она, здесь. Ни перед чем не остановятся, только бы извести. Так что кто тебя знает, пацан. Может, ты и есть из ихнего измерения. Докладываешь, как мы тут кабель тянем. А куда мы его тянем – как доложишь? Хуй его знает – вот как надо отвечать…

— Они на том свете сидят, — буркнул Мокрунов. – Их же предупреждали, что сдохнут все. Вот и сдохли.

— Они и с того света ударят, — возразил Кадин и выдохнул рваный дым. – Нас первыми положат. Огораживание еще когда произведут.

— Колючки не хватает, — сказал Баденков. – Ее еще в начале израсходовали. Ведь оцепили всю страну дополнительно, да еще стенку поставили.

— А иначе никак, — рассудил Кадин. – Иначе все разбегутся – ищи их потом. Земля большая.

Баденков первым услышал рокот мотора. Он сделал ладонь козырьком, хотя солнца не было. Вдали обозначилось пятнышко, оно постепенно росло.

— Нуляр, — пробормотал Баденков. – Прячьте бутылки.

Кадин свистнул пацану. Тот похватал посуду и метнулся в бытовку. Мокрунов принялся месить ногами костер и стал похож на страшное божество, окруженное искрами: пляшет в огне, огромный, в зловещем молчании. Баденков остался сидеть с ногой напоказ: травма. Уазик приблизился, затормозил. Вышел Нуляр – невысокий, при погонах с миниатюрными катушками. Соломенные волосы выбивались из-под фуражки без кокарды. Кожаный плащ был распахнут, сапоги в грязи. Нуляр объезжал передовую и успел навестить кого-то еще.

Он подошел. Брезгливо спросил:

— Хули тут у вас?

Не дожидаясь ответа, схватил за ворот Кадина, толкнул.

— Замаскировался, гад! – Нуляр потеребил кобуру, выдернул пистолет. – Руки на голову! Пошел!

Бывалый Кадин спорить не стал. Старый уже, сутулый, ломаный-перебитый, он сцепил на затылке кисти и зашагал к машине.

Нуляр, до поры о нем не заботясь, поворотился к остальным.

— Сколько раз предупреждать? Мало их, измерений? Четвертое, пятое, двадцать пятое… расслабились, ебена мать! На небо гляньте – вон оно как растопырилось, того и гляди, разойдется, и хлынет сюда мало ли что!

Он больше ничего не сказал и пошел к уазику. Кадин уже сидел внутри, за решеткой. Пацан придурковато таращился, а остальные – тоже.

Баденков опомнился первым. Он встал, поморщился и, подволакивая ногу, направился к катушке.

 

(c) февраль 2021

Исторический код

Дом был старый, соломенного цвета с потеками, скованный льдом. Он смахивал на желтую, сиреневую на изломе сыроежку. Наружный лифт приказал долго жить полувеком раньше, и его – тоже уже давно – выковыряли из мутной шахты. Кровля ощерилась ледяными клыками, из подвала тянуло могилой.

Патрульный джип бесшумно обогнул здание и резко затормозил. Так и есть! На крыльце перетаптывался манифестант. Он размахивал флагом, надеясь попасть в объективы далеких дронов.

— Работаем, — бросил Мухарев и выскочил из машины.

Грузный Бубенщиков последовал за ним. Вдвоем они помчались к крыльцу, но дверь, проклятая, уже закрывалась за врагом государства – тяжелая, железная, анахроничная в трущобах; промороженная, подернутая инеем, она неумолимо, плавно пожирала вожделенную щель.

— Стоять!..

Створка встала на место. Мухарев, пусть и тщедушный, остервенело дернул ее на себя с беспричинной силой..

Бубенщиков, уже надевший шлем, подал ему второй – они снимали их, пока разъезжали по окрестностям. Размахнулся и врезал по двери дубинкой.

— Погоди, — сказал Мухарев и ткнул перчаткой в домофон. Повторил еще трижды, и кто-то откликнулся. – Полиция, откройте!

Ему не ответили, но замок отомкнулся. Не веря в удачу, Бубенщиков и Мухарев нырнули внутрь. Там, на полутемной лестнице из древнего, стертого камня густо пахло тушеной капустой, кашей и чем-то невразумительно сладким.

— Из которой открыли? – деловито спросил Бубенщиков.

— Из пятой. Вот она. – Мухарев шагнул к пятой квартире и позвонил раз, другой. На сей раз ему не ответили.

— Падлы, — кивнул Бубенщиков и врезал уже по этой двери. – Запоминаем, вернемся.

Мухарев положил руку на перила, помедлил. Вошли, и что дальше? Куда ломиться, где притаился этот гад?

— Будем звонить всем подряд, — прогудел Бубенщиков. – Всех, кто не откроет – на карандаш. Будет им дальше инспекция.

— Если не дома – значит, на митинге, — согласился Мухарев и позвонил в соседнюю квартиру.

Глухо. И в следующей. Всего их было три.

Поигрывая дубинкой, Мухарев поднялся на второй этаж. Бубенщиков устрашающе топотал сзади, воплощая большую беду, которая следует за малой.

Им открыли на пятой попытке. Жилец попятился, оба шагнули в полутемную прихожую. Перед бойцами стоял коренастый дед с бородой веником, которая начиналась от колючих глаз. От него несло псиной. Вытянутый тельник достигал чудовищных босых ступней. Они казались бы слоновьими, не будь у них обезьяньих пальцев с трубчатыми ногтями. Бойцы уставились на эти когти, догадываясь, что до такого звероподобия им еще служить и служить.

Дед распростер объятия. Имея целью захватить обоих, он со скрипом качнулся вбок, поскольку Бубенщиков был высок. Рукава тельняшки съехали и обнажили могучие ручищи. Жилец схватил гостей за бронированные загривки и сшиб лбами. Шлемы раскололись и осыпались, как яичная скорлупа. Мухарев и Бубенщиков повалились без чувств, а когда очнулись, обнаружили себя прикованными к еле теплой батарее-гармошке. Дед стоял посреди комнаты и ласково улыбался. Мухарев осторожно повел глазами: обычное жилище, скромное, в меру чистое – абажур, пианино, пожилые ковры.

Бубенщиков застонал.

— Ты что, охуел, отец? – осведомился Мухарев. – Тебя же посадят до конца твоих дней.

— Давно охуел, давно, — закивал дед, и его борода еще живее встопорщилась. – Как съели меня, так это изменение и произошло.

— Кто тебя съел, что ты плетешь?

— Дядька один. В блокаду. Я маленький был, всего шести годочков. Мамка лежала, уже не вставала, послала меня на прорубь. Только я вышел, а дядька высунулся. Хвать меня – и съел. Потом я очнулся, гляжу – а я уже сам этот дядька.

— Ебанулся ты, сволочь, — простонал Бубенщиков, ворочая ушибленной головой.

— Человек есть то, что он ест, — назидательно возразил дед. – Тот дядька съел меня и стал мною. А я стал дядькой. Но уже никого другого не ел, не везло. Стал жить-поживать, так и выжил.

Мухарев попытался его вразумить с соблюдением казенных речевых нормативов.

— Ты, папаша, серьезно рехнулся. Блокада когда была? Кто кого съел, все покойники? Тебе, придурку, на кладбище уже прогулы бы ставили.

— И ставят! – воскликнул дед. – Я именно тут его и прогуливаю, я уже давно домовой. Жил-жил, а потом кто-то въехал. Гляжу – вселились. Меня не замечают, ходят мимо. Я перед ними и так, и сяк – без толку. Тут я и сообразил, что не видно меня.

— Мы-то видим, — каркнул Бубенщиков.

— Это я позднее научился. Плотнею в нужные моменты. В судьбоносные. Я – душа этого места, историческая прошивка. Содержу генетический код.

— А где же твои жильцы, если ты домовой? Чье это все? – Мухарев мотнул головой, имея в виду дешевую обстановку и относительный общий порядок.

— Так у вас они, — недоуменно ответил старик. – С утра ушли возмущаться, и все их нет. Где же еще им быть? Время ужинать, а они отсутствуют. Значит, в участке. Значит, не скоро выйдут, вам ли не знать. Они хорошие хозяева. Меня не видят, но признают. Намедни оставили печенья, молочка. Я такого давно не ем, желудок не принимает. Мне стюдню хочется, но стюдень они не варят…

Бойцы переглянулись.

— Слышь, дед, — сказал Бубенщиков. – Отстегни нас, а иначе тебе пизда. Это я тебе ответственно заявляю со всей серьезностью.

— Как же вас отстегнуть? – оскалился тот. – Вы же немцы. Не немцы, что ли?

— Какие, блядь, немцы?!

Мухарев рванулся, Бубенщиков ему помог. Батарея дрогнула, напряглись жилы и цепи. Дед шагнул вперед. Он выпучил глаза, надул щеки и протяжно дохнул. Космический холод хлынул из его уст. Бубенщиков и Мухарев замерзли разом и целиком, превратившись в глыбы черного льда. Оба успели привстать, теперь присели, и руки у них обломились. Кисти, по-пироговски срезанные, остались прикованными, а все остальное со звоном повалилось на выцветший паркет.

Старик примерился к Бубенщикову, схватил его за ногу, поволок в ванную. Отпихнул ногой флаг. По пути он бормотал: «Стюдню сварю». Кто-то ему отозвался перханием, да и не только, вскоре весь дом наполнился бормотанием, визгом и невнятными диалогами.

(c) февраль 2021

Опыты ворожбы

Бабушка выросла на дворе за ночь, с наступлением календарной весны. Вечером ее еще не было, а на рассвете она уже сидела на скамейке – в заносчивом одиночестве, нога на ногу, в капюшоне, с папиросой на отлете.

В окрестных домах ее заметили сразу.

Двор – обычный, с круглым пятачком и четырьмя затертыми скамьями по окружности – десятилетиями привечал знаковые, как принято сейчас выражаться, фигуры. Обычно это бывала всякая беспробудная пьянь, которая селилась там лет на пять и привлекала внимание непотребством, а потом бесшумно исчезала и через пару месяцев сменялась другой. Сам пятачок пустовал, если только никто не лежал по центру; там не было ни горки, ни песочницы. Ехидные жильцы предлагали установить небольшой памятник: граненый стакан.

Перед прибытием бабушки двор как раз осиротел. Местное чудовище, наводившее оторопь на микрорайон, навсегда увезла машина с красным крестом. Бабушка объявилась еще затемно и тем привлекла внимание. Неурочный час. Обычно в такое время если кто и сидел на скамье, то мучился от излишеств и дожидался невесть чего – не то открытия магазина, не то обыкновенного чуда. Бабушки выползали к полудню и группировались в коллектив.

Но делать выводы было все-таки преждевременно. Тени, призраки, оборотни – все они тоже забредали во двор и скрывались стремительно, не оставляя следов и не задерживаясь в памяти. Мало ли откуда приковыляла старушка. Статус достопримечательности, маяка и демона местного радиуса влияния еще следовало заслужить. Однако акции бабушки взлетели очень быстро. В самом скором времени началась эпидемия, всем бабушкам и дедушкам запретили выходить на улицу, а эта как оккупировала скамейку, так и продолжала усаживаться с аккуратностью швейцарского хронометра. Она ни с кем не общалась и сидела неподвижно часами, курила, смотрела перед собой, и лицо ее было скрыто от окружающих неизменным капюшоном. Те же, кому удавалось увидеть бабушку анфас, наблюдали строгие черты потомственной аристократки – возможно, директора школы на покое или мертвеющей поэтессы с сиреневым строем мысли.

Людям свойственно усматривать причинно-следственные связи там, где их нет и в помине. Это такое психическое расстройство, не всегда подпадающее под международную классификацию болезней. Уж больно часто и широко оно встречается. Нашлись недобрые языки, которые не только связали старицу с мором, но и объявили собственно Чумой в человечьем образе, она же – Смерть, до поры безлошадная и без косы. Остальные не додумались до такой конкретики, но в целом сочли бабушку фигурой зловещей, во дворе нежелательной.

Смерть и Чума неприятны и все же чересчур глобальны для бытовой персонификации. Отождествленная с ними, бабушка могла вызвать боязливую неприязнь, но ничего, как говорится, личного. Однако и личное не заставило себя ждать, проступив против ударов жестоких и точечных. Для начала вырубило подстанцию. В один не особенно прекрасный вечер на двор пала тьма. Бабушка, между прочим, явившаяся на скамейку за полчаса до события, осталась там сидеть совершенно невозмутимо, без всякого внимания к катастрофе. Лишь уголек ее папиросы хищно мерцал в темноте. Через сутки освещение починили, но, как только это произошло, от балкона боковой пятиэтажки отломился солидный фрагмент. Он проломил крышу чужого автомобиля и включил его свирепую сигнализацию.

Бабушка мирно отдыхала на скамейке. К ней в руки просились спицы. Она могла бы неторопливо связывать нити судеб в олений узор.

Через два дня одного жильца обсчитали в дворовом магазине, да так дерзко, что он психанул. Хрряя… хряяя! – ревел он на выдохе, нанося удары охраннику и товаром первой необходимости. Его скрутили; в отделении деньги вдруг нашлись, но ненадолго – вновь исчезли, и уже окончательно.

Бабушка сидела.

Неделю спустя обнесли квартиру на последнем этаже. Выгребли все, спустили бесшумно, несмотря на временный и загадочный паралич лифта. Хозяин, что примечательно, был дома, но столь же загадочно спал, охваченный внезапной сонливостью. Он не проснулся даже когда из-под него вынимали диван, а самого аккуратно перекладывали на пол.

А потом в угловом подъезде родился рогатый циклоп с полным набором ослиных зубов.

Все эти бедствия разворачивались под мертвящее безмолвие карантина. Моровое поветрие деловито, не сильно спеша, набирало силу и входило во вкус. Жильцы прилипли к окнам, когда в двор впервые приехала медицинская машина, из которой неуклюже вывалились страшные существа в состоянии полной химической защиты.

После этого окрестности зашептались. Не дружно, конечно, потому что в больших городах зачастую не знаешь по имени даже соседа по лестничной клетке – опять-таки, изоляция. Но молва заструилась. К бабушке и раньше не совались, а теперь и вовсе обходили ее за версту. Ее это ничуть не огорчало. Она плавно курила, упрятанная в просторный дождевик и черные расклешенные брюки. Напасти множились, ее не задевая. В квартире дома наискосок взбесились все восемь собак и четырнадцать кошек. Забирать их приехал спецназ. Хозяйка же, взбешенная заодно, выбежала во двор, достигла скамейки, раскорячилась и принялась орать, размахивая руками:

— Сука! Сука! Чтоб тебе провалиться, нежить! Чтоб тебя вывернуло!

Бабушка молча курила, время от времени сбивая пепел элегантным постукиванием. Из окон смотрели. Жильцы наблюдали живую Беду, перед которой бессильно любое негодование. Хозяйка животных была широко известна. Двор пустел, когда она выходила проветриться. Она орала всегда и на всех. До сих пор не находилось героя, способного выдержать ее натиск, но бабушка переносила его без всякого для себя ущерба. Когда хозяйка устала и двинулась прочь, брызжа остаточной слюной, она поднялась, прихватила картонку, которую подкладывала под себя, и царственно удалилась.

А к ночи вернулась.

Была на месте и в четыре утра, и в семь.

В домах происходили неприятности. Пропал кошелек. Нашли наркотики. Сломался телевизор. Случилась супружеская измена. Свадьбу тоже сыграли. Рогатого циклопа выходили в инкубаторе и доставили в семью. Прорвало трубу, и двор окутало паром, в котором виднелась невозмутимая, прокуренная Беда.

Наступило Прощеное Воскресенье.

В это светлое утро, в предчувствии неизбежных верб, Анатолий Сергеевич Помазун пропитался сочувствием к бабушке. Он проживал в одном из домов. Ему пришло в голову, что эта немолодая, интеллигентная женщина бесконечно одинока и тихо страдает от всеобщего отторжения. Его потянуло на какой-нибудь добрый поступок. Анатолий Сергеевич был кроток, имел миролюбивый склад ума и чувствовал себя неуютно при виде зла. Он вышел во двор и подошел к бабушке. Та как раз поднялась. Она отряхивала картонку, когда Анатолий Сергеевич к ней обратился:

— Здравствуйте… Простите, пожалуйста, за беспокойство, но мне хотелось бы извиниться. Я давно замечаю, что к вам относятся недружелюбно. Это очень грустно. Вы и сами знаете, что вас называют ведьмой. Считают, что это вы виноваты во всех напастях.

Бабушка развернулась к нему лицом. Она оскалилась под капюшоном.

— А кто сказал, что нет? – осведомилась она.

И чинно двинулась прочь, а он остался стоять.

 

© январь 2021