Буква

Миссия прибыла из созвездия Журавля и зависла на орбите. Контакт наладили, но никто не знал, где и когда состоится высадка. Делались ставки. Тайные переговоры тянулись не первый месяц. Событие теряло новизну и остроту, начинало надоедать и обрастало шутками.

Май Михайлович решил убраться куда подальше из центра. На всякий случай. Он дождался отпуска и отправился на юг, откуда был родом.

— Там все изменилось, — сказал он жене. – Охота взглянуть. Прогуляться по улочкам. Посмотреть, где стоял отчий дом. Там теперь летний каток и зимний бассейн.

Анна Адамовна не возражала, только поджала губы.

..И вот их престарелая «лада» свернула на новенькую трассу.

— Все-таки строят, — заметил Май Михайлович и выставил седой локоть в боковое окно. – Дорог теперь много. Вот эта на Энск. А нам нужна другая, на Эмск. Они пересекаются. Сейчас доедем до перекрестка – и привет.

— Что – привет? – не поняла Анна Адамовна.

Май Михайлович и сам не знал. Болтал все подряд.

— Выражение такое. Там сложный перекресток, если карта не врет. Есть еще одна трасса, она посередке…

— Небось на Париж.

— Опять. – Май Михайлович покачал пятнистой головой без единого волоса. – Что ты за человек? Тебе моя родина – кость в горле. Сколько можно?

Они уперлись в трактор и поехали медленно.

— Вот, — торжествующе кивнула Анна Адамовна.

— Что вот-то?

Их поджимали и сзади.

— Откуда столько-то, — пробормотал Май Михайлович, глянув в зеркало.

— Все твои земляки.

Неспешный трактор выпустил, как кальмар, чернильное облако и еще пуще замедлил ход. Через минуту он и вовсе остановился.

— Пробка, — объявила Анна Адамовна. – И правда, как в столице! Действительно.

В последние годы она была предельно язвительна. Не то что раньше.

Май Михайлович поиграл желваками. Он высунулся в окно: встали намертво.

— Вон же он, перекресток, — каркнул он жалобно. – Метров двести!

— И что тебе с него?

Анна Адамовна принялась обмахиваться картой области. Пахнуло немолодыми духами. Злой солнечный луч коротко отразился от тяжелого обручального кольца.

Они увидели, как распахнулась кабина трактора. На асфальт спрыгнул бесформенный человек в бугристых от грязи сапогах. Расставив ноги, он замер и оценил перспективу. Затем сплюнул и, судя по всему, произнес непечатное.

Вышел и Май Михайлович. Анне Адамовне тоже хотелось, но она из принципа осталась сидеть.

Бабье лето дышало и тихо пело. Вереница машин вытянулась сколько хватало глаз. Тракторист прикурил, пыхнул дымом и привалился к натруженному колесу.

Май Михайлович приблизился.

— Что там?

— Да все, — махнул рукой тракторист. – Приехали.

— Авария, что ли?

— Авария, — презрительно повторил тракторист. – Можно и так сказать! Все перекрыли, все, суки такие. И спереди, и сзади… Я думал, успею. Но хрен.

— Сзади?.. – Май Михайлович оглянулся.

— Да, все, можно расслабиться. Тупик. По всем трем лучам.

Тракторист высказывался отрывисто, с привычной недобротой. Маю Михайловичу показалось, что будет нелишним обозначить общие корни.

— Я-то здешний, — и он неестественно хохотнул. – Захотелось навестить…

Ему почему-то хотелось задобрить тракториста.

— Ну, навещай! – Тот дернул козырьком в направлении перекрестка. – Добро пожаловать в букву. Не взыщите, если чего не так. Располагайтесь свободно.

— Почему – в букву? – Май Михайлович начал подозревать, что зря обозначил корни. Похоже, что он от них давно и безнадежно оторвался, потому что не понимал.

В небе зарокотало, нарисовался вертолет.

— Буква «Ж», — утомленно объяснил тракторист. – Тут пересекаются трассы, их три. Если смотреть сверху, получится «Ж». И мы аккурат в середке.

Не выдержав, на волю шагнула Анна Адамовна. Она подошла.

Сверкающие автомобили томились в беспомощной шеренге. Солнце равнодушно покидало зенит. В придорожной канаве что-то пощелкивало и свиристело.

— Сверху? – тупо переспросил Май Михайлович.

— Да, именно, — злорадно ответил тракторист, как будто обрадованный бедой. – Чтоб журавли прочитали.

— Журавли?..

— Ты сам с луны, что ли? Пришельцы. Из созвездия Журавля. Областному начальству уж месяц как сообщили, что высадка будет здесь. Мы готовимся… земляк. – Это слово тракторист произнес таким тоном, что даже Анне Адамовне захотелось в канаву, к тамошним насекомым и земноводным. – Губернатор распорядился составить приветствие. Чтоб заметили с небес. «Добро пожаловать, Журавляне!» Вот и вам здрасьте, добро пожаловать в букву «Ж».

— Так, — механически произнес Май Михайлович и вытер лоб. – И что, это надолго?

— А уж не знаю! – воскликнул тракторист. – Я, сука, ночь не спал, делали просеку. Для запятой… Там, слева, нет никаких дорог, пришлось валить березняк. Остальные буквы уже готовы. Для «В» пришлось перекрыть развязку, там люди вообще на виадуке маринуются. Кому не нравится – прыгай…

— Все это, насколько я понимаю, местная инициатива, — желчно сказал Май Михайлович. – Узнаю милого по походке.

— Какая разница, — сплюнул тракторист. – Будем стоять. Ну, или чешите пешком, куда вам надо, через лес. Если машину не жалко.

— Не жалко, — вырвалось у Анны Адамовны. Она стояла вся красная.

Тракторист отбросил окурок.

— А вот и она, — произнес он сдавленно.

Все посмотрели в небо. Из толстого облака вынырнула тарелка. Она была огромная, с разноцветными бортовыми огнями. Подбрюшье озарялось короткими вспышками.

— Фотографируют, — прошептала Анна Адамовна, которая мгновенно утратила всякий гонор.

— «Ж» у нас ничего получилась, — хрипло, с неожиданным почтением выдавил тракторист. – И мы по центру, в самой что ни на есть. Нормально. Справились.

Май Михайлович вдруг воздел руки:

— Заберите нас отсюда! – крикнул он.

Тарелка вспыхнула еще пару раз. Через минуту она поплыла прочь, взяв курс на районный центр.

(c) август 2021

Одноразовый доктор

А иглы у вас одноразовые? – строго спросил Тайный Клиент.

Администратор закатил глаза.

— Помилуйте!..

— А перчатки? Шприцы?

— Да за кого же вы нас принимаете!

Вкрадчиво и не без торжества:

— А доктор?

Администратор расплылся в победной улыбке:

— И доктор!

— Полно вам, — хмыкнул Тайный Клиент и тоже улыбнулся, но краем рта, недобро. – Мне нездоровится, и если я нашел в себе силы пошутить, то вам шутить неуместно. Вы должны ответить отрицательно и выразить вежливое сожаление.

Администратор давно уже вычислил оборотня. Он покачал головой:

— Извольте, вот вам и сожаление, но не об этом. Я сожалею, что вы ошиблись. Доктор действительно одноразовый. Очень хороший. Стаж тридцать лет.

— Неужели? Ну, проводите!

Администратор повел Тайного Клиента по коридору. Остановился перед дверью. Распахнул ее:

— Прошу!

В кабинете и правда оказался доктор. Седой, аккуратный, в заломленном на крахмальных изгибах халате, он неподвижно сидел в кресле и молча, доброжелательно взирал на вошедших.

— Ах, простите, — пробормотал администратор. – Небольшая заминка.

Он шагнул к доктору и щелкнул у него под носом пальцами. Тот встрепенулся:

— Ах! Здравствуйте! Как ваше самочувствие? Очень жаль, что вы захворали…

Озабоченно повернулся к экрану.

— Присаживайтесь!

— Что ж, теперь я оставлю вас, — шепнул администратор и попятился к выходу.

Тайный Клиент осторожно присел на стул.

Доктор настроил программу и обратился к нему, сияя светом натуральным, внутренним, а также отраженным, от люминесцентной лампы:

— Я слушаю вас абсолютно внимательно… Вы говорите смело, а я пока пройду дезинфекцию.

Поднявшись из кресла и скинув халат, доктор остался совершенно голым. Он юркнул за шторку, зашумел душ. Загудела синяя лампа.

— Вы рассказывайте, мне вас отлично слышно!

…Тайный Клиент покинул его через час, пребывая в некотором замешательстве. Администратор бесшумно скользнул ему наперерез:

— Приятно видеть вас снова. Какие будут замечания, нарекания?

— Никаких, — искренне ответил смущенный оборотень.

Они направились в вестибюль.

Тайный Клиент немного разволновался. Уже не будучи спрошен, он с чувством продолжил:

— И здрасьте вам, и пожалуйста… Руки вымыл, ноги вымыл, воду слил, инструмент тоже вымыл – все вымыл! Стул, кушетку, пол, окно…

— Мы рады, что вы довольны!

Тайный Клиент остановился. Помявшись, он осведомился:

— А что с ним будет дальше?

— То есть? – притворно не понял администратор.

— С доктором. Если он одноразовый. Куда его теперь?

— В отходы, естественно, — пожал плечами тот.

— Неужели? Что это за отходы?

— Биологические, — пискнул администратор, почуяв опасность. – По известному вам приказу минздрава под номером. Правила утилизации. Если сомневаетесь, можем взглянуть.

— Пожалуй…

Администратор повел его обратно. Дверь кабинета была распахнута. Внутри находились две квадратные уборщицы. Когда Тайный Клиент вошел, они как раз заталкивали неподвижного доктора в черный пластиковый мешок на шестьдесят литров. На лице доктора застыло кроткое выражение. Очки чуть съехали.

Уборщицы сноровисто подхватили мешок и понесли к черному ходу. Тайный Клиент и Администратор проводили их взглядами.

— Собственно, все, — сказал администратор.

Тайный Клиент задумчиво кивнул. Безмолвно расплатившись, он вышел из клиники сел за руль. Доехав до угла, поглядел в боковое окно. Из него открывался вид на обычную помойку. Администратор, как и подозревал Тайный Клиент, кое в чем соврал. Никаких приказов насчет отходов он не выполнял. Возле мусорных баков покоился знакомый черный мешок.

Контролер нажал на газ.

Дома он составил хвалебный отчет и лег спать. Но сон не наступил. Тайному Клиенту сделалось неуютно, его что-то тревожило. Сообразив наконец, что это совесть, он резко сел.

Доктор и правда был очень хороший. Добрый. А с ним так равнодушно, механически обошлись. Теперь он лежал на помойке в мешке, не в силах более совершать добро.

Тайный Клиент ударил себя кулаком по колену и встал. Оделся. Вышел из дома, завел мотор и по ночному городу помчался к месту прегрешения.

Мешок лежал смирно. Контролер присел на корточки и разорвал его единым движением. Изнутри на него смиренно сверкнули очки.

— Здрасьте еще раз, — сказал Тайный Клиент. – Я тут подумал, что вы добрый и незачем добру пропадать. Приберу вас. Свезу на дачу. Будете у нас домашним медиком. Полезные советы, анекдоты, можно и по водочке. Жена обрадуется даже. У нее ожирение, диабет и раздраженный кишечник. С голоду не помрете…

Он выпрямился, вернулся к машине и распахнул багажник.

Сзади послышался шорох. Клиент обернулся.

Доктор уже выбрался из мешка. С лицом, искаженным от ужаса, пронзительно визжа, он бросился наутек и вскоре затерялся в проходных дворах.

 

© июль 2021

Малая толика

Отдыхая в глухой, но гордой глубинке, Лбин осмотрел достопримечательность. Она прогремела на всю страну и прославила захолустье. Других экскурсий все равно не нашлось, и Лбин отправился взглянуть на нее. Можно было и не ездить специально, благо стелу «Слава» получалось увидеть за много верст. Она насчитывала девятьсот метров в высоту и представляла собой штырь, увенчанный сердцем. Не анатомическим, а условным вроде тех, что накалывают на кисти и пронзают стрелой. Из выемки бил газовый факел. Издали казалось, что это не совсем сердце. Испорченные люди сочиняли для стелы всякие оскорбительные названия. Никто не знал, что именно прославляла «Слава» — ясно было только, что нечто существенное и обязательное. Сердце сплели из струн, которые дрожали на ветру. Будучи натянуты под хитроумными углами, в особо ветреные дни они разносили специально написанную «Славную Песнь», и прослушать ее съезжались те отпускники, кому не удавалось съездить куда-нибудь еще.

«Это наше общее достояние, — объявил экскурсовод. – Уникальное сооружение построено исключительно на те самые налоги, дамы и господа, которые мы систематически платим. Все мы причастны и вправе гордиться…»

Лбин слушал молча, сосредоточенно. Плотный, приземистый, с внимательными глазками, он отличался хозяйственной жилкой каптера – каптером когда-то и был. После осмотра стелы он, и прежде немногословный, совсем замкнулся в себе. В экскурсионном автобусе он свернулся клубком. Шевелил губами, напряженно подсчитывая что-то, и морщил задумчивый лоб. Судя по выражению лица, ничего у него не получалось.

Вернувшись из отпуска, Лбин возобновил подсчеты, но быстро бросил это занятие, так как понял, что его вычислительных способностей недостаточно для задачи подобного уровня. И он обратился к соседу, за которым помнил должок. Сосед и сам о нем регулярно напоминал. Это был молодой еще человек, одаренный хакер. Однажды Лбин обнаружил его лежащим без чувств во дворе. Все проходили мимо, дело обычное, а Лбин не прошел. Он знал, что Богдан не пьет. И точно: выяснилось, что тот не выпил, а очень даже поел в кафе на углу. Лбин вызвал скорую, и медики сказали, что вовремя, что еще немного – и все. Богдан, когда выписался, поклонился Лбину в ноги и поклялся исполнить любое его желание при условии исполнимости оного. С тех пор он при каждой встрече преувеличенно сгибался, взирал на Лбина из этого неудобного положения и подтверждал обет. Лбин уклонялся от встреч, испытывая неловкость. Но и гордился собой. Как знать – быть может, в том и заключалось его личное предназначение? Не каждый может похвастать если не осознанием, то хоть подозрением промысла.

— Мне вот что нужно, — сказал он, решившись забрать причитающееся.

И рассказал о стеле, которую Богдан и сам, конечно, видел не раз в новостях.

— Мне, — продолжал Лбин, — хочется знать, какова моя доля. Они говорят: налоги. Хорошо. Я хочу выяснить, сколько конкретно и на какую часть. Сделаешь?

Богдан осторожно улыбнулся.

— Как вы себе это представляете? Знаете номера банкнот, которые вычли? Но это невозможно. Никаких номеров нет. Это абстракция, все пошло в общий котел.

— Ты хакер или кто? – осведомился Лбин. – Если не можешь – так и скажи!

Сосед неуверенно задумался.

— Тут масса факторов, — сказал он после долгой паузы. – Сколько взяли, на что, когда… Ладно, министерство финансов я вскрою. Но дальше-то что? Проекты, подряды, закупки… Как же я прослежу?

— Короче, — ответил Лбин. — Сделаешь или нет?

Сосед знал, что отказаться не вправе.

— Когда вам нужно?

— Вчера, — отрезал Лбин.

— Значит, завтра, — кивнул Богдан.

Он уже принял решение. Для порядка он задал положенные вопросы: сколько Лбин получает, сколько у него отбирают, как давно.

— Для начала я выясню, когда возник проект. Тут надо начать с этапа планирования… Будем считать, что с этого момента и крысятничали.

Лбин строго взглянул на него. Богдан смешался, поскольку не удосужился выяснить, доволен ли его благодетель участием в строительстве стелы или, напротив, им возмущен.

— Напиши потом на бумажке, — попросил Лбин.

— Да я распечатку сделаю, до копейки!

Для Богдана не составляло труда изготовить такой документ. Разбираться он, разумеется, не собирался вообще. Правда, вопрос об отношении заказчика к стеле остался не проясненным, и сосед рискнул. На следующий день он разыграл целый спектакль. Ворвался на заре, когда Лбин еще не вполне очнулся от сна, и мастерски изобразил возбуждение.

— Все узнал, все! Не поверите, куда я залез. Говорите, министерство финансов? Ха-ха! Подымай выше!

— Я и не говорил, — пробормотал Лбин. – Что там?

— Любуйтесь, — Богдан положил распечатку на стол и торжествующе скрестил руки. – Вот ваши деньги. Вот они разошлись. А потом сошлись. Я раскопал абсолютно все, вплоть до имен бригадиров и каменоломни, откуда брали гранит. Вы не участвовали в бетоне и стали, ваши средства пошли на гранит. Который в основании. Все! Видели звезду? Можете с чистой совестью считать это личным долевым участием.

— И сколько вышло?

Наступил опасный момент. Богдан был готов порадовать Лбина и сказать, что стела и вышла. Вся, целиком, включая струны и гонорар композитора, но он понимал, что это прозвучит неправдоподобно.

— Вот, — показал он ногтем мизинца. – Даже меньше.

Лбин, вопреки ожиданию, не огорчился. Он воспринял объем своей доли невозмутимо и серьезно. Лишь уточнил:

— Кубический сантиметр?

— Ноль восемьсот девяносто семь от него.

— Спасибо, — сказал Лбин.

Когда подоспели выходные, он положил в сумку молоток и стамеску, отправился на автовокзал и купил билет. Прибыв на место, снял конуру, дождался ночи и выдвинулся. Стояла черная и теплая ночь. Под облаками пламенело и пело струнное сердце.

Лбин подошел к постаменту, вынул рулетку, отмерил положенное. Сделал пометки карандашиком. Приставил стамеску, размахнулся, ударил по выпуклой звезде. В ночи разнесся короткий звон. Затем повторился еще и еще. Вскоре прервался, потому что полиция уж знала о разного рода неприятностях, грозивших стеле.

Свирепо матерясь, двое поволокли Лбина к машине. Стамеску и молоток у него отобрали под угрозой стрельбы на поражение.

В участке его принял старший лейтенант.

Лбин предъявил ему вычисления, пояснив:

— Я не давал согласия на это строительство… я пришел забрать свое.

Улыбнувшись, лейтенант сложил листок пополам.

— Это не совсем точные расчеты, — заметил он. – Вы же потратились не только на стройку, но и на нас. – Он встал из-за стола, немного втянул живот и начал расстегивать брюки. – Так что изволь получить свой кэшбек, гнида…

 

(с) июль 2021

Сенокос

— Че ты ебашишь, как окаянный?

Ермолай перестал, оглянулся.

— Слой давно стерся. Давай, отбей сам, а я посмотрю.

— Будешь и дальше так хуярить – станет тонко, обломится, — сказал Егор. – Дай сюда.

Он отпихнул Ермолая, поправил гайку. Ударил раз, другой.

— Вот так, с оттяжкой…

— Давай-давай, у тебя охуенно выходит.

Ермолай отошел, присел на чурбан, вытряхнул папиросу, дунул. Егор неопределенно хрюкнул и принялся отбивать косу на свой манер. Ермолай наблюдал.

— Что сидишь? Солнце уж высоко. Давай, мою наточи покамест.

Ермолай сплюнул, загасил папиросу, взял длинный брусок. Небрежными, но точными махами он начал затачивать егорову косу. В тихое утреннее благолепие вторглись короткие злые взвизги.

— Говоришь, выросло там?

Брат отвел руку, прищурился на косу. Тронул чугунным пальцем.

— Заросло будь здоров.

— А жгли?

— Само собой. Но она прет, как бешеная. Ей все нипочем. Силища в земле неимоверная.

Ермолай тоже отставил косу, оценивая лезвие. Оно чуть сверкнуло.

— Точно знаешь, что эти не приедут?

— Хер их знает. Не должны. Обычно в конце месяца. А в прошлом году я уж заскирдовал и убрал. Начал думать, что накрылось их предприятие. Пожаловали аж в сентябре.

— Им же лучше свежак?

— Хуй им лучше, у них пиздеж налажен. Ваши хипстеры хавают. Как левая пятка зачешется, так и приедут.

— А чего жгут-то?

— Монополия потому что, будто не знаешь.

— Я знаю, но ведь больше – никто. На хера жечь?

— Страхуются. Только напрасно. Вот ты теперь знаешь, — хохотнул Егор.

…Вскоре выступили. До луга было рукой подать. Зной уже растекался, и неподвижный воздух дрожал. Пели сухие и жесткие насекомые. Камни, остыть не успевшие, распирало от жара. В бледном небе висело свирепое солнце, похожее на циклопический глаз.

Братья перешли через ржавую одноколейку и углубились в джунгли, образованные крапивой, репьями и лопухами.

— Я, сука, рискую, конечно, с тобой, — нарушил молчание Егор.

— Не ссы.

— Ты в городе со своими, тебе ни хуя не будет, а я тут один.

— Купи ствол.

— Есть ствол.

— Ну и хули ты дергаешься? Думаешь, я не стремался? Мой человек здоровьем рисковал, втерся к ним. Срисовал рецепт. Его вычислили, на инвалидность перевели, я семье заношу ему на пенсию.

Егор остановился.

— Рестораторы, блядь. Как – вычислили? Ты не сказал.

— Ну и не думай. Я уже разобрался.

— Хера ты разобрался? Они, коли так, и правда заявятся! Тебя небось пасут!

— Не ссы, говорю. Сейчас накосим по-быстрому с краю, никто не дернется. Всего-то пара стожков.

Миновали рощу, полную комарья. Дальше открылся луг – не сильно просторный, упиравшийся шагов через триста в черный еловый лес.

Братья остановились. Ермолай смахнул пот. Егор уткнул косу в почву, навалился, застыл. Везде вибрировала невидимая струна. То и дело подавали голоса далекие птицы. Небо рассек реактивный след.

— Сколько их тут? – спросил Ермолай.

— Никто не считал.

— И все убитые?

— Нет, поначалу хоронили холерных. Это саамы нижний слой. Хотя говорят, что есть и глубже, какие-то рыцари. Забрели, заблудились, их встретили, оглоблями расхуярили. Потом чекисты работали. Следом – немцы, всех подряд. Земля шевелилась потом.

— Ебать, — покачал головой Ермолай. – Ну, погнали?

Егор снял косу с плеча. Приставил ладонь козырьком, изучил солнце. Скинул рубаху, крякнул, шагнул и взмахнул.

Они безостановочно косили часа полтора. Егор одобрительно поглядывал на Ермолая. Городской брат не растерял ни закалки, ни сноровки. Могучие мышцы-шатуны так и гуляли, к литому торсу приставал мелкий сор, который поднялся горячим облаком, и брат орудовал в пыльном столбе, как заведенный, будто и не был модным столичным ресторатором, размякшим на коктейлях и смузи.

Накосили прилично, сели передохнуть.

— Так что за рецепт-то? – спросил Егор. – Твои конкуренты молчат, как партизаны. Правда, я и не спрашивал, целее буду.

— Херня, — отмахнулся Ермолай, достал из рюкзака пластиковую бутыль с квасом, отхлебнул и плеснул на загривок.

— Вот и они так говорят.

— Сколько они уже здесь пасутся?

— Три года, — ответил Егор. – У нас тут церковка, они заехали. Там им кто-то напел. Наши давно что-то варят, я не пью. Они подсуетились, составили из отвара коктейль, прописали в своем московском меню. И к ним повалили. Они совсем охуели от такого наплыва. Решили излишки сжигать, чтобы никому больше, а оно смотри – как выперло! Говорю тебе, сила в этой земле. Оно и правда забирает?

— Да, — кивнул Ермолай. – Ты бы попробовал.

— Да ну нахуй.

— Зря. Энергия через край, башка чистая, хер стоит и смех разбирает. Я для своей точки новое название придумаю, да вейпы присобачу. Народ усрется. Нахлобучим твоих гостей по самое не могу. Спасибо тебе, брат, за идею.

— Смотри, не забудь, как приподнимешься.

— Да я тебя коммерческим директором поставлю.

— Лучше вышибалой, — усмехнулся Егор и обернулся.

Было тихо, но он учуял хребтом. Вскочил. Ермолай не успел, только поворотился на локте и посмотрел. Он заработал пулю в голову, а с Егором обошлись на деревенский манер как с местным. Взлетела коса, свистнуло лезвие. Держась за горло, Егор упал на колени, меж пальцев брызнула кровь.

Зазвучали голоса, он их не услышал.

— Прикопайте обоих.

— Надеюсь, добавится новая нотка. Грузите траву.

— Это мы через год попробуем. Что, жечь остальное?

— Жги.

(с) июнь 2021

Пена и клыки

— Надо же, сколько укушенных! – И с лицемерным огорчением директор покачал головой. – А говорили, что прогорим. За работу! – потер он руки.

Совещание закончилось. Сотрудники первого в городе частного антирабического центра повставали со стульев, потянулись на выход. У рентгенолога был задумчивый вид. В коридоре он помедлил, оценивая очередь. Укушенных и правда набралось изрядно. Они сидели, перебинтованные кто где, и постепенно сами становились похожими на бешеных животных. Немногочисленным кротким казалось, что у соседей уже развивается заболевание. На стене висел большой санитарный плакат с крупными буквами: «Бешенство – примета нашего времени!» Рядом прикнопили прейскурант на прививочные услуги.

Стоял скулеж.

— Говорю вам, это был волк! – твердила тетка с перевязанной щекой.

— Много вы видели волков! – огрызался толстяк, рука у которого укоротилась аккуратно на пальцы. – Откуда же в городе волк?

— А кто же на вас напал, скажите на милость?

— Понятия не имею. Было темно. Полагаю, большая собака.

— Очень большая, — ехидно вставил оскальпированный старичок. – Полагаете, да. Ведмедя не полагаете?

— А я вот думаю, что очень кстати открылись эти коммерсанты, — сказал еще один гражданин, который смахивал на спеленатую мумию. – Сразу и хищник подоспел. Наводит на размышления!

Рентгенолог, не вмешиваясь, кивнул и в прежней задумчивости вышел на крыльцо, еще обрамленное разноцветными шариками. Транспарант гласил: «Мы открылись! Добро пожаловать!» Там рентгенолог закурил. Он смотрел, как к зданию приближается брутальный мужчина, одетый в заношенный камуфляж. Тот подошел, остановился, прищурился на солнце, неторопливо огляделся.

— Здесь, что ли, делают платные прививки?

— Здесь, — отозвался рентгенолог, рассматривая его. – И не только. Рентген, перевязки, гипс, медицинское сопровождение. Анализы.

— Круто, — сказал мужик. Он был тертый калач. Дубовое лицо, глубоко посаженные глазки, мохнатые брови. Чудовищные лапы покрыты шрамами, рваные уши, бугристая черепушка.

— Покусали? – осведомился рентгенолог.

— И неоднократно, — ответил мужик. – Я охотник. А заодно – догхантер. Пришел вот с народом поговорить. С пострадавшими. Потому что ползут нехорошие слухи.

— Это верно, болтают всякое.

Догхантер сплюнул, харкнул, высморкался.

— Собаки, волки, лисы, медведи… Кто во что горазд. Вы давно открылись?

— Да с неделю.

— И сколько приняли?

— Я их не считаю, — усмехнулся рентгенолог, — но тропа не зарастает.

— И бешеные все?

— Прививаем, — пожал тот плечами. – Время покажет.

— Мне бы к вашему главному, — сказал охотник. – Потолковать. Я к вам официально, мне поручено разобраться и принять меры.

— А зачем вам главный? Хватит и меня, если что. Значит, желаете разобраться?

— Было бы неплохо.

Рентгенолог помедлил, затем полез под халат и вынул из брючного кармана маленький черный револьвер с коротким стволом.

— Травмат, — пояснил он.

Бывалый муж расхохотался:

— Ученая интеллигенция! Лично я для такого дела выбираю картечь.

— Кто бы спорил, но дела вы можете и не знать. – Рентгенолог покачался с пятки на носок и отшвырнул окурок. Вздохнув, он на что-то решился. – Давайте так. Если вы и в самом деле хотите прояснить этот вопрос, подходите сюда вечерком. Мы с вами немного прогуляемся, подышим воздухом, а потом я попытаюсь вам помочь в вашем опасном ремесле.

Охотник уставился на него.

— Вам что-то известно? Если да, то просто скажите и не суйтесь под ноги.

Рентгенолог повернулся к двери и указал подбородком:

— Директор внутри, он же главврач. Желаю успеха.

Но охотник за ним не последовал, остался стоять.

— Вы что-то знаете, — произнес он уже почти уверенно.

— Вечером, в десять ноль-ноль, как закроемся. Да или нет? Если нет, я пошел. У меня пациенты.

Догхантер потоптался на месте, потом многозначительно погрозил пальцем и зашагал прочь. На ходу он взглянул на часы. Рентгенолог скрылся за дверью.

День пролетел незаметно, но тяжело. Неведомый хищник нанес увечья, совместимые с жизнью и инвалидностью. Его могучие челюсти не только ломали кости, но и размалывали их. Рентгеновский аппарат перегрелся. Рентгенолог изнемогал под тяжестью свинцового фартука. Наконец, он бросил его на койку, переоделся, попрощался с девушками-администраторами и вышел на улицу.

Охотник маялся на крыльце, на сей раз отягощенный винтовкой в чехле.

— Вечер-то славный какой, — улыбнулся ему рентгенолог. – Ну что, идем?

— Пошли, — недоверчиво буркнул тот. – Далеко идти-то?

— А вы куда-то спешите? Давайте, возьмем по мороженому или вон шаверму. Я, например, проголодался.

— Напоминает свидание, — заметил воин. – Ты случайно не пидор, доктор?

— Пока еще нет, и это ничуть не случайно. Мне не хочется им стать, поэтому я вас и пригласил. Итак, на чем остановимся? Мороженое или псина? Может, пивка?

— На работе не пью. Берите свое мороженое и ведите, куда собрались.

Рентгенолог отошел к тележке, купил эскимо, вернулся. Сосредоточенно снял обертку, лизнул, откусил.

— Идемте вон туда, под липы. Там тень, и мы не бросимся в глаза.

— Волку?

— Как вариант, в том числе. Да ступайте же! Нам придется немного подождать.

Они дошли до скамейки. Когда садились, доктор уже обгладывал палочку. Охотник снял тяжелый чехол и уложил себе на колени. Он мрачно уставился перед собой.

— Я очень сильно огорчусь, если вы морочите мне голову.

— А который час?

Хронометр у его спутника был командирский.

— Половина одиннадцатого.

— Нам сидеть до полуночи. Скорее всего, чуть меньше. Делать покамест нечего, так что можете рассказать о себе, если хотите. Все лучше, чем молчать.

Охотник повел плечами, поскреб небритую щеку.

— Чего рассказывать… Родился, вырос. Отслужил в войсках, получил специальность. Шофер. Стреляю вот. Хожу на лося, кабана. Приходилось и на медведя. Однажды прокатился в Африку, там был слон. Еще, по-моему, носорог… Точно не припомню, все как-то смазалось. Теперь вот бесхозных отстреливаю, жить-то надо. А вы? Давайте теперь о вас.

Рентгенолог посасывал палочку.

— Примерно то же самое. Родился, вырос, как и вы. В войсках не служил, специальность получил. Слона не видел. Вот, устроился в частную медицину. Ничего так, но есть нюансы.

— Мало платят?

— Да, хотелось бы побольше, но не только это… Может, позже скажу.

Разговор исчерпал себя. Рентгенолог щелкнул зажигалкой.

— Вы же не хотели бросаться в глаза, — напомнил охотник.

— Чепуха, — отмахнулся доктор. – Уже стемнело. Мало ли кто тут курит.

Тот не понял его, но вдаваться не стал. Минут сорок прошло в молчании. Охотник собрался вспылить, но рентгенолог наставил палец на многоквартирный дом:

— Девятый этаж. Видите? Окно погасло.

— А там был свет? Я, знаете, не следил. Было нужно?

— Лучше приготовьтесь. Пора.

Вдали распахнулась дверь. Под козырек, на световое пятно ступил директор прививочного центра. Его было трудно с кем-либо спутать: бочкообразный торс, огромная кудлатая голова без шеи, сразу на плечах; тонкие ножки. Он был легко одет – футболка, спортивные брюки, туфли. Главврач настороженно повел глазами, носом. Шагнул вперед. Свет пал на брыластую рожу с фиолетовой бородавкой.

Рентгенолог резко поднялся и увлек за собой охотника. Вдвоем они направились к директору.

— Он тут живет, — бросил доктор, просвещая напарника. – Добрый вечер, Валерий Семенович!

Директор отшатнулся.

— Добрый вечер, — пробормотал он. – Что это вы здесь делаете?

— Да так, гуляем. Замечательная погода. Сидим, беседуем, а тут вы. Очень приятно.

— Надо же, какая славная встреча. Ну, мне направо. Был рад повидаться снова.

— Куда же вы, Валерий Семенович? Позвольте вас проводить. Нам все равно делать нечего. Куда направляетесь? Вечерний моцион?

— У меня дела. – Директор откровенно разнервничался. – Извините, но я очень тороплюсь…

— Смотрите, Валерий Семенович, какая луна. Редкая красота! Не скажете, сколько времени?

Директор тяжело задышал.

— Нет. Прошу вас, оставьте меня! У меня глубоко личные и серьезные обстоятельства!

— Не сомневаюсь… — Рентгенолог обратился к охотнику: — Сколько на ваших командирских?

— Полночь, — глянул тот.

Директор вздрогнул, застыл и вдруг упал на четвереньки. Он протяжно завыл, запрокинув голову. И неожиданно – захрустел, сразу весь. Кожа вспучилась, штаны и футболка лопнули. Треснули туфли, в прорехи вылезли когти. Лицо покрылось шерстью, а пухлые губы вытянулись в опасное рыло. Сверкнули клыки.

— Отвлекайте его! – закричал рентгенолог.

Охотник пришел в совершенную оторопь, но руки действовали сами по себе и уже расчехляли винтовку. Он попятился, прицелился.

Директор сдвинул брови, припал к асфальту и свирепо зарычал. Грянул выстрел. Картечь прошила его в десяти местах. Как ни в чем не бывало, директор встал на дыбы, воздел мохнатые лапы. Из алой пасти закапала бешеная слюна вперемешку с клочьями пены.

Охотник, обессилев и разом утратив боевые навыки, обреченно сел на газон.

Рентгенолог выставил револьвер, держа его обеими руками.

Новый выстрел был тише. Пуля ударила директора в лоб, и начальник взревел от ужаса. Его охватило пламя. Корчась, он повалился наземь. Клочья шкуры стали отваливаться, когти втянулись, и через пару минут лицо уже сделалось добродушным, как на доске почета. Через секунду голова взорвалась. То, что осталось, залилось кровью из многочисленных ран.

Догхантер сидел, сотрясаемый икотой.

Рентгенолог извлек из барабана патрон, показал ему, щелкнул ногтем по пуле.

— Серебряная. Конечно, не целиком. Обернул клочком рентгеновской пленки, там серебро. Но вы правы, картечь – отменная штука. Круто вы с ним! Сейчас позвоню в полицию…

— Как вы догадались? – прохрипел охотник.

Доктор рассеянно хмыкнул, набирая экстренный номер:

— И до полуночи было ясно. Удивительная гнида круглые сутки. Вчера пообещал меня вышвырнуть, стоило возмутиться расценками. А я решил, что с меня довольно.

 

(с) май 2021

Пешком до Луны

Мухомору было сорок два по бумагам и девяносто с виду.

Его уже не забирали. Он нарушал пейзаж, но – тихо. Обычно он лежал или сидел, иногда шел. Прибытие Мухомора удавалось наблюдать только тем, кому Бог подавал: ранним небесным птицам, таким же ранним вагоновожатым, да мученикам с бессонницей. Мухомор передвигался враскоряку, помогая себе палкой. Он ковылял, объятый июльским туманом под первыми лучами солнца; подрагивал черным сгустком в декабрьской тьме. Мухомор направлялся к водопою. Там, на месте, движение прекращалось. Возобновлялось оно бессистемно и ненадолго. Никто не видел, как Мухомор уходил, ибо к этому времени его окружение либо расползалось по норам, либо лежало на газоне, лишенное способности воспринимать события. Но Мухомор убирался всегда. Не мог не уйти, иначе не приходил бы.

Он был во что-то одет, но никто, едва отвернувшись, уже не описал бы, во что. Вероятно, в пиджак. И – брюки? Возможно. Все сливалось в единую бурую кожуру, включая штиблеты, и задубело от ядовитого сока. Запоминалась только измятая широкополая шляпа, из-под которой выглядывали пегие космы.

По лицу Мухомора как бы проехался трактор. В глубоких бороздах засох чернозем. Скорлупа пошла трещинами, как будто в мутное зеркало, где отразился Мухомор, ударили нетвердой ногой. Беззубая жаркая пасть была приоткрыта в постоянном предвосхищении вливаний.

Его последний день на водопое ничем не выделился из прочих. И странное дело – никто впоследствии не заметил его исчезновения, хотя Мухомор давно слился с обоссанным крыльцом павильона, положенной сбоку на кирпичи доской и зоной выдачи: прилавком, из которого рос пивной кран, и неуместных бочек с вином, откуда местная фауна никогда не пила. Зверье предпочитало тропы проторенные и жило жидкостью мгновенного и свирепого действия.

В этот день Мухомор привычно опустился на сырую доску и принялся ждать. Он всегда ждал, и успех неизменно сопутствовал. Он был терпелив, и трупы воображаемых врагов косяками проплывали мимо него до позднего вечера. Ему подносили, словно платили некий налог. Плескали и наливали, как домовому. Бывало, что и не глядя, на ходу, как стряхивают пепел. Нерегулярно, и в этой непредсказуемости скрывался корень ровного злого азарта.

Первым угостил его Буратино, прозванный так в честь любимого лимонада-запивки. Мухомор оскалился, выпил и воспламенился внутри, что стало видно по внезапному оловянному блеску неподвижных глаз. Обмен веществ начался, и Мухомор начал дышать. Вскоре компания бесчувственных молодцов согнала его с доски на изломанную картонку. Буратино подвинулся и улыбнулся юному солнцу. Из павильона послышалась ожесточенная брань, кто-то вылетел на тротуар и медленно растянулся. День разгорался. Еще было видно Луну, похожую на прозрачный кружок обесцвеченной колбасы.

Пришел Цирцанов. Это был начитанный, серьезной наружности завсегдатай, на которого сходу и не подумаешь членства в местном клубе. Он всегда ходил стремительно и ровно, щуря глубоко посаженные глаза. Густая, преждевременно белоснежная шевелюра катилась к затылку, как будто Цирцанову заехали на всей скорости в лоб, но не остановили. Не снижая темпа, он нырнул в павильон. Пытливый наблюдатель, случись такой, имел бы повод удивиться. Минуты через две Цирцанов вышел уже неспешно, держа в музыкальных пальцах пластиковый стакан. Прищурился на Луну, подсел к молодцам, выпил и после недолгого пищеварения объявил:

— Триста восемьдесят тысяч километров.

Особенность таких сообществ заключается в том, что коллектив моментально понимает, о чем идет речь, и это не зависит от темы.

— Далеко, епты! – воскликнул ближайший молодец и озабоченно сдвинул брови.

Цирцанов извлек телефон, включил калькулятор.

— Если пешком, то… Допустим, пять километров в час.

— Это смотря сколько в себя вонзить, — подал голос Буратино. – Три от силы.

— Два, — гыкнул молодец. – Сантиметра.

Мухомор скалился, слушая и греясь на солнышке. Его окликнули:

— Мухомор! Ты сколько в час проходишь?

Он отозвался смешанным звуком, в который уложились все гаммы смыслов и чувств.

— Да он не ходит час. Куда ему час идти?

— Три километра, — согласился Цирцанов. – Делим триста восемьдесят тысяч на три… Получается сто двадцать шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть часов с копейками…

Буратино внезапно заинтересовался, начал слушать серьезно.

— Нехорошо, когда столько шестерок. Округлим до ста двадцати семи. В сутках двадцать четыре часа. Разделим… Итак, мы имеем: пешком до Луны – пять тысяч двести семьдесят семь… ну, семьдесят восемь суток.

Молодцы затолкали друг друга локтями.

— Пятнадцать-то, а? Не хочешь вместо пятнадцати?

Содержимое стакана окончательно затопило Цирцанова, и его вычисления приобрели сверхценное качество.

— Делим на триста шестьдесят пять… Итого четырнадцать с половиной лет.

— Високосные посчитал?

— Это если не похмеляться. Иначе все двадцать натикает.

Тело, лежавшее до сего момента на тротуаре, неторопливо поднялось, пригнуло голову и начало идти с откровенным намерением вернуться в общество.

— Еще хочешь? – крикнул ему налысо выбритый детина с чернильными узорами на бицепсах. Он встал и шагнул навстречу.

Буратино развернулся к Мухомору.

— Слыхал? Пятнадцать лет до Луны, если пехом. Ты себе представь. Вот собрался ты. Попрощался со всеми. И всем понятно, что ты уж не вернешься. А дальше – пошел. Все выше, выше. Совсем один.

— Не совсем, пока идешь, — сказал Цирцанов. – Совсем – это будет уже на месте, когда сядешь и оглядишься. Вот тут-то тебя и накроет. Пусто вокруг! Оторвался наглухо. Ни-че-го.

Он встал. Помедлил, давая восставшему телу пролететь назад, и скрылся в павильоне. Татуированный детина принимал поздравления, снисходительно кивая на похвалы.

Мухомор пошевелился.

— Сейчас, погоди. – Буратино тоже поднялся, сходил к стойке, вернулся с двумя дозами. – Держи, не расплескай.

Мухомор взял стаканчик обеими руками, вылил в пищевод. Немного завалился, и Буратино придержал его за плечо.

— Хромай отсюда, — послышалось сбоку.

Богатырь переключился на Цирцанова, обратил на него внимание.

— Хера ты тут со своей Луной?

Цирцанов быстро глянул на тело и чуть отступил.

— А в чем проблема?

— Да, сука, в тебе!

Кулак порхнул ему в глаз. Вокруг укоризненно загудели. Детину взяли под руки, попытались оттащить. Он не противился, но вертел головой и взрыкивал. Державшийся за лицо Цирцанов метнулся к стойке, провел у нее рекордно короткое время, вышел и быстро зашагал прочь. Отойдя на десяток метров, он развернулся и выкрикнул обидные слова. Противник рванулся, его удержали.

— Хорош! – уговаривали его. – Пусть на Луну летит!

Мухомор твердо решил прилечь, и Буратино решил больше ему в этом не препятствовать. Шуршали машины, звенели трамваи. Луна растаяла, и в небе прошелестел вертолет. Подъехала полиция. У водопоя она чуть сбавила ход, присмотрелась и покатила дальше. Солнце палило. Прохожие косились на водопой, иные – делами обремененные – с завистью. Из дорогого кафе доносилась радостная музыка. Мухомор хрипло дышал и неуверенно улыбался. Гримаса зыбкого благодушия застыла на его жестком лице. Барабан времени проворачивался, день катился под откос. Нахлынули русалочьи сумерки. Остро пахло смолой, черемухой и павильоном.

Буратино пошел отлить. Стоя в кустах, он размышлял о Луне и пропитывался печалью. Он представлял, как удаляется к ней пешком. Ему было не с кем прощаться, потому что он уже давно простился со всеми, однако опыт прощания был, теперь вспоминался и переживался заново.

— Совсем никого, — произнес Буратино.

Он явственно увидел космическое небо, серую пустыню и острые скалы. Миллиарды безучастных частиц беззвучно пели, пронизывая его одинокий организм.

Буратино остался в кустах, он сел.

Мухомор, напротив, поднялся и двинулся прочь, широко расставляя ноги и выбрасывая палку вперед. Его логово находилось в паре кварталов. Он добрался до места минут через двадцать, держась кустов увесистой сирени. Входная дверь была распахнута: что-то выносили и подложили кирпич. Мухомор поднялся на первый этаж, нашарил в пиджаке ключ, отпер замок, вошел. Сбросил пиджак, отставил палку. Шагнул в ванную комнату. Его походка изменилась, сделалась пружинистой и легкой. Пустив струю воды, Мухомор смыл уличную пыль. Немного постоял, глядя в зеркало. Затем проследовал в комнату, где откатил в угол огромный лунный глобус, сдвинул шкаф и нащелкал шифр на тайной панели. Участок стены отъехал, явив Мухомору сверкающие хромом переключатели, циферблаты, счетчики, датчики. На крючке висел серебристый костюм. На полке покоился шлем – такой прозрачный и легкий, что его будто не было. Мухомор взял шприц, похожий на пистолет, и сделал себе два укола. Натянул костюм, который обтянул его, как змеиная кожа. Надел шлем. Вышел за дверь, запер ее и уже на улице выбросил ключ. Чеканя шаг, он пошел навстречу желтой луне.

Буратино подвернулся ему по пути, только очнувшийся и выползший из кустов.

— Мухомор? – пробормотал он, терзаясь сомнением. – Ты чего это?

Мухомор остановился и взял его за плечи.

— Прощай, брат, — молвил он голосом звонким. – Знай, что я звездный разведчик. Мне пора на Луну. Я находился здесь, имея поручение разобраться в ваших желаниях, устремлениях и образе жизни. Мне достался сей скромный сегмент. Теперь я все о вас знаю, и моя миссия завершена. Держитесь, мы вам поможем. Нам ясно, в каком вы нуждаетесь веществе. Мы его синтезируем, и больше вы не будете страдать.

— Когда же, когда это случится? – воскликнул Буратино.

— Запаситесь терпением. Я отправлюсь пешком. Это единственный доступный нам способ перемещения. Пятнадцать ваших лет туда, пятнадцать обратно. Будь мужественным, брат!

Мухомор обнял его, приподнял, переставил на газон и сделал первый шаг вверх. Потом второй. Он начал подниматься по невидимым ступеням, не отводя глаз от Луны, и еле видная световая дорожка протянулась к нему.

— Я тоже! Я тоже хочу! – вскричал Буратино, опомнившись, когда Мухомор уже превратился в точку.

Он принялся подпрыгивать, высоко подбрасывая колени. Он всячески имитировал грациозное восхождение Мухомора, но безуспешно. Полиция, которая проезжала мимо, заинтересовалась его телодвижениями. Буратино пылко рассказал ей о Мухоморе, и этим ухудшил свою незавидную участь.

 

(с) май 2021

Работа над ошибками

Монопод передвигался скольжением, как улитка.

Две ноги превратились в одну. Их сшили. На огромной ступне стало двадцать пальцев. Кишечник вывели на подошву, и за моноподом тянулся влажный след.

Оказавшись в балетном училище, монопод подал вахтеру заявление о приеме.

На этом его странствия завершились. Прибыл транспорт. Монопода, оравшего про буллинг, лукизм и шейминг, заволокли в салон. О половой дискриминации он кричал уже изнутри. Он требовал себе прав на том основании, что относится к новому полу, который еще никому не известен и пока не имеет названия.

…Мало кто любит полицию не вообще, а воочию, в образе волкодава-оперативника, который и сам бандит.

— Нападает на людей, калечит их, уродует, лишает сознания… Пока валяются без чувств – отрезает им все подряд и перешивает, как ему хочется… Получаются особи совершенно дикой наружности… Ничего не помнят. Мы назвали его Реконструктором.

Главврач болезненно скривился. Он заведовал клиникой реконструктивной хирургии, а потому сообразил, к чему катится дело.

— Мы тут не при чем, — буркнул он.

— Они сами просят, — заявил он дальше. – Желают укорачивать себе руки и ноги, подрезают языки, меняют местами органы. Все до единого сумасшедшие. А наш психиатр всех пропускает. Не знаю, почему…

— Потому что вам деньги нужны, — подсказал гость и оскалился. — Но вот о нем и речь, он-то нам и нужен. Наверно, он и есть Реконструктор. У последнего бедолаги нашли его визитку. Не помните такого? У него одна нога. К сожалению, жертва уже не в состоянии вразумительно излагать. Ее поторопились допросить до моего приезда… Сами понимаете, обычный линейный отдел. Да еще жопа на пятке. Представляете, как отнеслись?

— Мы такого не оперировали, — твердо произнес главврач.

— У Реконструктора наверняка где-то есть подпольная хирургия. Короче говоря, дело в следующем. Я стану подсадной уткой и навещу этого вашего психиатра. На мне уже есть микрофон. Вот, — оперативник распахнул рубашку. – А вы мне подыграете.

— Как? Идите на прием и поступайте, как знаете.

— Вы проведете меня через ваших администраторов. Бесплатно. Нам бы таких! Вот это хищники. Цепные псы. Я написал бы хвалебный отзыв, да интересы следствия не позволяют.

Главврач нащелкал номер.

— Верочка? – пропел он. – Тут подойдет от меня один господин. Оформи его к психиатру в кредит. По вип-разряду. Нет, ему пластика не нужна, ты не смотри на внешность…

Гость встал. Он потрепал главврача по щеке и вышел, ни слова больше не сказав. На лестничной клетке задержался и пробубнил под нос:

— Четвертый, прием. Приступаем.

Фургон с оперативно-розыскной аппаратурой стоял за углом. Водитель жевал бутерброд. Его сосед поправил наушники и щелкнул тумблером. Повернул колесико. Какое-то время он слушал шаги, стук дверей, переговоры уборщиц. Затем началась другая музыка.

— Прошу вас, заходите и присаживайтесь, — прозвучал доброжелательный бас. – Я вас внимательно слушаю.

— Меня не устраивает мой нос, — загудел тайный агент. – Он какой-то короткий. Мне бы хотелось его основательно удлинить.

— Насколько?

— Да как получится, по максимуму. Дело в том, что моя женщина…

— Нет, я имею в виду – насколько вам хочется это сделать? Как сильно?

— Очень, отчаянно. Готов на все.

— А не было ли у вас в семье душевных болезней?

— Случались. Это тяжелая тема…

— Так-так. Что ж, не угодно ли вам хобот?

— Да, хобот – самое то. Меня он устроит. Вы прямо читаете мои мысли.

— Это моя профессия. Мы работаем над ошибками природы. Думаю, ваша мечта осуществима. Могу предложить экономный вариант. Можно проделать это вне клиники, в частном порядке. Но, разумеется, мимо кассы. Обойдется вдвое дешевле, согласны?

— Глупо было бы возражать. Валяйте, док! Говорите, куда и когда подъехать.

— Пишите…

Водитель фургона доел бутерброд и пробил адрес.

— За городом, — шепнул он соседу. – Частный дом.

…Оперативник вышел из клиники и с деланным безразличием зашагал по тротуару. Свернул за угол, сел в фургон. Радостно улыбнулся:

— Клиент назначил свидание. Собираем группу, готовим захват.

Тем же вечером он проинструктировал отряд:

— Работаете по моему сигналу. Раньше времени не соваться. Не курить и не чесать языки, слушать внимательно…

Панцирные бойцы дрожали от нетерпения и энергично кивали. Реконструктор сидел в печенках у всех, и взять его было делом чести, ума и совести.

Когда агент вошел в дом, прослушка возобновилась. И вскоре стало ясно, что сигнала не будет. По фургону разлился знакомый бас, теперь вкрадчивый:

— Ваши веки тяжелеют… По рукам и ногам разливается приятная истома… вам тепло… Вы засыпаете, вы спите. Вы продолжаете слышать мой голос и полностью мне доверяете. Проснувшись, вы все забудете… Кроме главного: вам очень нужен хобот. Очень! Вам отчаянно хочется обзавестись хоботом. Кожный лоскут возьмем с ягодиц. У вас будет замечательный хобот, лучше всех, вам станет очень хорошо с хоботом. Чем хуже будет другим, тем лучше – вам. Итак, ваша мечта уже сбывается. До хобота – считанные шаги. Но вот кое-что о шагах: мне кажется, что две ноги это много. Да. Зачем вам столько? Вполне достаточно одной. Вы слушаете меня и понимаете, что вторая нога — лишняя… Когда вы проснетесь, у вас останется только одна. Мы их объединим, и вы обретете цельность. Начнем немедленно…

— Работаем! Над ошибками природы! – выдохнул командир отряда, и группа ринулась на захват.

Визжащего Реконструктора заковали в кандалы, оглушили его, зачитали ему права и обязанности. Потом, когда улеглись предварительные восторги, началась канитель делопроизводства. Через несколько дней у агента состоялась беседа с судебным медиком.

— Ваш Реконструктор – глубоко несчастная личность, — объявил тот. – Детская травма. Мы загипнотизировали его самого, и что вы думаете? В далеком детстве он лечился у психиатра. На пару они раскопали ужасные вещи. Психиатр внушил ему, будто бедняга родился моноподом и с хоботом. Жил бы себе и жил, но его подвергли абьюзу. Отрезали хобот и располовинили ногу, чтобы стал как все, и вот он, глубоко травмированный, не находит себе места. Был нанесен непоправимый вред его неповторимой индивидуальности. Мы попытались разыскать этого якобы психиатра, но его нигде нет. Он испарился. Никаких следов. Одна надежда на словесный портрет, и наш подопечный его составил…

— Можете не рассказывать, — перебил его оперативник. – Я догадываюсь, как он выглядит. Мне это все надоело.

 

(с) апрель 2021

Кавычки

Огромный редактор едва помещался за обшарпанным столом, но и литератор не подкачал: румяный богатырь, пускай и не первой молодости. Оба налысо бритые, оба со свернутыми носами.

В руках у редактора сжимался от страха бумажный листок. Он был обычного печатного формата, но в этих лапах казался вырванным из блокнота для нужд, далеких от письменных.

— Вот ваш рассказ! – прогремел редактор. – Давайте его разберем. Давайте попробуем его улучшить!

Автор криво, нехотя улыбнулся:

— Очень даже неожиданно. Обычно сразу в помойку…

— Это же конкурс. Мы учимся!. Итак. Берем первую фразу. «Хирург сидел в своем кресле-качалке». Дальше у вас начинаются всякие глупости: вызов на работу, кого-то спасают и прочее… Мы этого касаться не будем. Достаточно затравки. Подумайте и скажите: вас ничто не смущает?

— Да вроде нет. Не считая вас лично.

— А напрасно. Вот это ваше «своем». Давайте над ним поработаем. Почему вам так важно подчеркнуть, что он сидит в своем кресле?

Литератор пожал крутыми плечами.

— Ну, вычеркните.

— Зачем так безжалостно? Тогда и все можно вычеркнуть, и закончить нашу беседу… Давайте пофантазируем. Не намекает ли этот акцент на существование какого-то чужого кресла? Как вы считаете?

— Может, и намекает. Наверно.

— Тогда и поставим чужое кресло. Получится так: «Хирург сидел в чужом кресле-каталке». Согласитесь, что появилась интрига?

— Соглашусь. Но…

— Никаких «но», — перебил редактор. – Мы пишем новую историю с почти девственного листа. Вы сами убедитесь, что она будет куда интереснее. Перейдем к хирургу. Как вы смотрите на то, чтобы написать этого хирурга с большой буквы и закавычить?

Автор наградил его тяжелым взглядом.

— Это еще зачем?

— Затем, что он никакой не хирург, а опасный преступник, находящийся в розыске. Что мы имеем? «”Хирург” сидел в чужом кресле-качалке». Вам не кажется, что это кресло рвется на первый план?

— Да, есть немного. И это напрягает.

— Отлично. Напрягаться незачем. Обозначив его как чужое, мы намекаем, что у «Хирурга» есть и свое кресло, а это значит, что существуют, как минимум, два человека с такими креслами. А то и больше. Это неспроста. Чье же это кресло, в которое уселся «Хирург»? Может быть, «Терапевта»?

— И где же этот «Терапевт»? – осведомился автор, уже изрядно вспотевший.

— Да не важно! – отмахнулся редактор. – «Терапевт» лежит перед ним с паяльником в жопе, потому что стукач! Его песенка уже спета. Интереснее то, что мы имеем дело с целой бандой якобы медиков, которые оснащены креслами-качалками. Но моя творческая мысль на этом не останавливается, она взмывает к самому солнцу. Готовы послушать?

— Валяйте. Почему они банда, откуда она взялась?

— Они потому банда, что их всех повыгоняли из больниц. Одних за дело, а где-то просто сократили. Вместе с больницами. И они свернули на кривую дорожку. Наладили производство и продажу кресел-качалок… продолжать?

Автор не ответил, он молча смотрел на редактора.

— Расцениваю как согласие. В этих креслах банда перевозит разную контрабанду. Ювелирные изделия, кокаин, роговицы, патроны… Разве не остроумно? Никому и в голову не придет заподозрить такую громоздкую, дурацкую вещь. Что скажете, Хирург?

Автор начал привставать.

— Сидеть! Вы, наверное, успели догадаться, что я редактор тоже в кавычках. Мы давно тебя ищем, скотина. Спасибо твоей графомании, рассказы пишешь и рассылаешь, а то и дальше искали бы.

 

© апрель 2021

 

 

Пионерская зорька

Однажды директор сделал в палате младшего отряда объявление:

— Ребята! Отныне с вами в одной палате будет ночевать один дядя. Вы его не пугайтесь, спите спокойно. Это сторож. Он будет охранять вас от местных хулиганов. Только вы с ним не разговаривайте, он глухонемой.

— А где он будет спать? – спросил один мальчик.

— Вон там, — директор указал на мемориальную кровать, где ночевала память о пионере-герое, навечно зачисленном в отряд.

Главные озорники, Щук и Хек, приуныли. Теперь не пошалишь. Уж больше не намажешь Павлика зубной пастой, не наложишь кучу Марату в постель.

Но до отбоя было далеко, и новость быстро забылась.

Весь день ребята провели в забавах и хлопотах. Играли в «Зарницу», выслеживали шпионов, разучивали бодрую песню, подсматривали за девочками. Вечером – уставшие, загорелые, в ссадинах сплошь – они вымыли ноги, подчиняясь свирепой врачихе, и разбежались по койкам. Обменялись свежими новостями о Красной Простыне, которая целыми семьями похищает спящих граждан, и вскоре уснули.

Ночью Хека разбудил шорох: дядя. Хек приоткрыл глаза и различил в темноте кряжистый силуэт. Дядя сидел на кровати, не спал. Он был космат, с огромной бородой, в вязаной шапке и темных, несмотря на ночное время, очках. Сторож взирал на мальчиков и шевелил руками, что-то там делая у себя.

Хек зажмурился и погрузился обратно в сон.

Утром, когда проиграл горн, глухонемого дяди уже не было. На священной постели осталась вмятина, но больше ничто не напоминало о его визите.

Следующей ночью все повторилось, только на сей раз проснулся Щук. Сторож сидел неподвижной глыбой. Щуку сделалось неспокойно от его присутствия, хотя полагалось наоборот. Вдруг дядя бесшумно встал и крадучись приблизился к кровати сопящего Павлика. Склонился и вроде как подоткнул одеяло. Не очень удачно, пришлось повторить. И еще. Одеяло оказалось на редкость непослушным, и сторож, согбенный, надолго застыл над спящим. Локоть медленно двинулся вверх, потом вниз. Снова вверх. Щук повернулся на бок и приказал себе спать. Павлик же спит – значит, ничего страшного.

Третья ночь прошла спокойно, все почивали беспробудно. Правда, утром Щук и Хек обнаружили на своих одеялах и простынях странные влажные пятна.

А дальше наступил родительский день, и оба поделились недоумением с родителями.

Папа Щук и Папа Хек дружили домами, приехали вместе. Без жен, чтобы веселее доехать. Перед самым лагерем папу Хека едва не высадили из автобуса, но обошлось.

Уже в лагере, на поляне, они расстелили, как положено по-людски, скатерку и принялись потчевать оголодавших отроков домашними пирогами. Сами не ели, добродушно отмахивались и хлебали из картонных пакетов не совсем сок. Когда сомлели, Щук и Хек рассказали им о ночных глухонемых бдениях.

Сок моментально выветрился из отцовских голов, оба родителя встрепенулись.

— А ну-ка, поподробнее с этого места…

Выслушав немногочисленные детали, папа Хек и папа Щук отослали сынов резвиться, а сами остались сидеть в мрачном молчании. Наконец, папа Хек очнулся.

— Сделаем так, — сказал он.

Отцы решили задержаться. На закате, когда родителей начали со всей строгостью выпроваживать, они послушно выкатились за ворота, свернули в ближайшую рощу и там затаились. Вздремнули там, чего таить, часок-другой, проснулись злые, похмельные. Невозмутимо светила луна, и слабо тянуло дымом от далекого цыганского костра. Вернулись к лагерю, выломали в заборе доску. Протиснулись, подкрались к спальному корпусу и притаились за дождевой бочкой под пожарным щитом с конусом ведра и топором на длинной ручке.

Дядя не заставил себя ждать. Шумно дыша, он поднялся на веранду, по-хозяйски отпер дверь и скрылся внутри. Папа Щук и папа Хек последовали за ним, то и дело замирая и прислушиваясь. Достигнув двери в палату, они слегка приотворили ее, заглянули. Сторож был поглощен делом. Он стоял к ним спиной, нависая над Хеком, который свернулся под одеялом клубком. Отцы не стали ему мешать. Они позволили дяде закончить начатое, отступили, дали сторожу выйти и настигли уже на лужайке, шагах в двадцати.

— Постой, куда ты разогнался…

Очки слетели от первого же удара, борода осталась у папы Хека в руке – и перед недовольными родственниками предстал директор лагеря. Он упал на колени и принялся сбивчиво объяснять, что сам не понимает, что на него такое находит – это началось давным-давно, когда он впервые услышал позывные «Пионерской зорьки». С тех пор он не в состоянии с собой совладать и вынужден нести этот крест…

Пожарный топор, которым папа Щук завладел еще в начале этой исповеди, опустился ему на череп. Мозговые полушария разошлись аккуратно, как цивилизованные супруги, а из ствола выпорхнула ошарашенная душа директора. Не веря в случившееся – произошедшее, по ее мнению, преждевременно, — она понеслась в стратосферу и пронзила небесную твердь.

Немного позднее, уже позабыв о существовании Щука, Хека, их родителей и не заботясь об их дальнейшей судьбе – весьма, конечно, плачевной, душа угодила в Чистилище, имея в себе единственный вопрос к высшим силам: зачем и за что? Почему «Пионерская зорька»?

— Проследуйте на собеседование к нашей Утренней Звезде, — сказали ему. – О, как он пал!

— Кто это – Утренняя Звезда? – спросил директор.

— Для вас – Пионерская Зорька.

Директор очутился в приемной, где перед ним развалился в кресле вылитый черт.

— Итак? – осведомился Утренняя Звезда, он же Зорька.

Директор открыл было рот, но тут его внимание приковало диковинное существо, куда-то просеменившее мимо. Продолговатая, как дыня, голова с серьезным лицом и без туловища, на двух коротеньких ножках – тоже не полных, ступнях.

— Во какой, — потрясенно выдохнул директор, мгновенно забыв о своем вопросе.

Он двинулся на цыпочках за головой по пятам, весь вскинулся, скрюченные руки воздел, колени стал поднимать высоко.

А черт тоже на что-то отвлекся, встал и куда-то ушел, директор вылетел у него из головы.

(c) март 2021

Гражданин Еда

1

 

«Арнольд».

Мутное пробуждение.

Мыслей у клубня не было. Он обходился бездумным узнаванием. Оно ни радовало, ни огорчало – почти. Вместо радости он довольствовался спокойствием, когда ничто не угрожало его цельности. Если же узнавание сопрягалось с ее памятным нарушением, он испытывал нечто вроде тревоги.

Арнольда он знал хорошо.

Нюансов и оттенков не различал. Арнольд мог ликовать, печалиться – все едино. Мог надевать что угодно – свитер, пиджак или расхаживать голым, и это не влияло на общее впечатление об Арнольде.

Но стебель дрогнул. Исключительно рефлекторно.

Арнольд находился в необычно приподнятом настроении. Он хлопнул клубня по бугристому плечу:

— Живем, картошка! Пляши!

Арнольд не вошел, он влетел; хлопнула дверь, и он заметался по комнате, выделывая нелепые коленца. Клубень бесстрастно взирал на него, плясать неспособный. Он считывал с Арнольда привычные сведения: каплевидный, среднего роста, с угольно-черной челкой и глубоко посаженными глазами, которые дико сверкали из темных ям. Арнольд швырнул на спинку стула бархатный пиджак, тоже черный. Тропический галстук полетел в угол. С ботинок сыпалась пыльная грязь. Арнольд остановился, запустил в шевелюру свою непропорционально большую, красную пятерню и пропустил меж пальцев слипшиеся пряди.

— Я получил место, картошка. Новая жизнь! Аванс!

Он выхватил из заднего кармана банковскую карточку и помахал ею перед клубнем. Этого предмета клубень не знал. Он стоял себе истуканом, сутулым и серым, с картофельным брюхом до колен, обезьяньими лапами, бесполый, коротконогий. Скособоченный нос торчал из пористой щеки, мясистые уши еле заметно пульсировали. Клюквенные бусинки глаз следили за Арнольдом, не мигая и ничего не выражая.

— Еще я выиграл в лотерею, картошка. Знаешь, сколько? Ну, откуда тебе знать. Много! Очень много! Ты себя не узнаешь, голубчик.

Арнольд сунул руку между ног клубня, провел. Чисто, гладко.

— Не горюй, старина. Наладишься! Мы весело заживем, я тебя научу…

Он вынул из буфета бутыль, зубами выдернул пробку и хорошенько приложился. Отрыгнул, шутовски прикрылся ладонью:

— Извини. Забегаю вперед, но тем не менее.

Опять подступил вплотную. Повел носом. Обнял клубня и впился в плечо. Клубень не шелохнулся, но снова отреагировал узнаванием. Тревога. Ленивая, привычная, безнадежная, но все же тревога. Сейчас его станет меньше. Он потерпит ущерб.

Арнольд практиковал сыроедение. Он выхватил из клубня солидный шмат. Брызнула кровь, потекла на елочку ламината. Арнольд отпрянул, энергично жуя; клубень стоял неподвижно. Арнольд вторично уткнулся в него и заработал челюстями, хрустнул хрящ, переломилась хрупкая ключица. Клубень тупо фиксировал происходящее, и только однажды не то в груди его, не то во чреве глухо ухнуло что-то, будто вздохнуло. В окно лился солнечный свет, и все представало выпуклым, ярким, окончательным. Арнольд переминался с ноги на ногу, сосредоточенно урчал и мысленно окунался в роскошь, которую позволит себе очень скоро, прямо сегодня начнет, и перво-наперво займется клубнем и стеблем.

Насытившись, он лег на кушетку, подобрал с пола стебель, затолкал себе в зад, присосал. Тогда уже клубень начал топтаться, и красный огонь в его глазках разжегся гуще.

 

2

 

Арнольд, как многие, начинал с чана. Опять же многие и оставались с чаном. Тогда, в начале, он был уверен, что путь в салоны ему закрыт. Простолюдины довольствовались стационарными инкубаторами, совмещая их с самогонными аппаратами. Арнольд хорошо помнил, какие сомнения испытал при виде своего первого инкубатора. Кто же мог представить, как разовьется этот почин. Древние, когда считали на счетах, тоже не умели вообразить ноутбук.

И первый соскоб он сделал тоже не откуда запросила душа, а по инструкции, с внутренней стороны щеки. Новая Продовольственная Программа придерживалась строгих гигиенических правил – на первых порах. Не прошло и недели, как в чане образовался Арнольд Номер Два, Дериват, бесцветный слизистый студень, весьма неаппетитный на вид, но исключительно питательный. При малой поливке, при самых скромных удобрениях, которые не стоили почти ни гроша, он поднялся, как тесто. И Арнольд, превозмогая себя, погрузил в него ложку, пока опара не перевалилась через край. Он быстро насытился и остался премного доволен собой. Правда, не удержался и добавил томатной пасты.

Еще ему не удалось избавиться от легкого раздражения. Студень, пусть и сугубо эпителиальный, был все же им, плоть от плоти Арнольдом. Да и никто не радовался, когда рассматривал эту дрянь и с нею соотносился. Надо же, это я. Это тоже я. Вот я какой еще, оказывается. Очень полезно и вкусно, но нельзя ли сделать это безобразие чуть более на меня похожим?

Так появились геномни. В подавляющем большинстве – частные, за исключением Главной Государственной, куда записывались за годы, бесплатно. Там были очереди, драки и в целом бездушное отношение. В геномнях же частных любое лицо могло за доступную ему лично сумму добиться от Деривата подобия. Той или иной степени. Чем дороже, тем больше смахивал на хозяина студень. Пресыщенные одинокие богачи выращивали из себя полных двойников, наделенных способностью к стремительной регенерации и лишенных критического восприятия жизни. Неизбежным стало и то, что дериваты начали применяться не только в пищевых целях, но и в прочих модальностях ублажения естества. Появились пары, соединенные стеблями: протагонисты и клубни. Насыщаясь клубнем, протагонист клубень же и питал, одновременно предоставляя ему клеточный материал. Образовавшиеся системы приближались по действенности к вечному двигателю, но требовали, конечно, некоторых добавок и не противоречили законам природы.

…Арнольд отвел клубня в геномню ближайшую, она очень кстати располагалась в цокольном этаже его же многоэтажки. Спускались медленно, Дериват еле-еле передвигал ноги. Стебель Арнольд переставил в ухо, и клубень периодически останавливался, вздыхал, усваивал ушную серу. Арнольд подгонял его, не желая показываться соседям на глаза, хотя стыдиться ему было нечего. По меркам среднего класса его клубень был очень даже приличный, умел ходить, имел простенькие органы зачаточных чувств. А стебель скрывался в чехле из натуральной кожи, но Арнольду, внезапно вознесшемуся, все это представлялось убогим.

В геномне он толкнул клубня вперед.

— Тариф «Премиум», — бросил.

Очкарик-приемщик мельком взглянул на клубня.

— Горчицу положить? Лук, острый перец?

— Не надо, — поморщился Арнольд. – Сделайте из него человека, пускай говорит что-нибудь.

— Интим-апгрейд?

— Да, по дамскому образцу, но сам пусть останется как я.

Приемщик понимающе кивнул и поставил несколько галочек.

— С мозгами поконкретнее. Я сделаю скидку, можно прокачать до дебила.

— Давайте, только без слюней. И чтобы на меня не накинулся.

— Наши не накидываются, — назидательно ответил приемщик. – У нас все строго, мы придерживаемся государственных стандартов.

— Без консервантов и сои, да, — подхватил Арнольд. – Знаем. Только по городу так и бродит маньяк. Это не считая всяких политических.

— Не беспокойтесь, будет нормальный. С восприятием не глубже развлекательных программ.

— Мне они, между прочим, нравятся, — заметил Арнольд.

Приемщик натянуто улыбнулся, ничего не сказал и продолжил строчить в бланке заказа.

 

3

 

Настройка заняла минут пять, Деривату что-то вкололи и заставили немного посидеть, а потом отпустили. Дома начался внутренний рост. Он отразился на внешности, и Арнольду стало немного неприятно при виде себя самого в скотской версии. Он откусил клубню ухо – чисто попробовать. Клубень обеспокоенно заворчал, и Арнольд хлопнул его по дряблой щеке. Продукт, однако, стал вкуснее. В нем появилась некая нотка, легкий привкус пищевого благородства. Арнольд, не имевший опыта сосуществования с развитыми клубнями, на всякий случай связал ему ноги до выяснения нюансов. Поставил напротив зеркало и уселся рядом. Да, сходство усиливалось на глазах. Жгучая челка, черные ямы орбит, чугунная челюсть, лошадиные зубы. Слабая грудь и могучий, женского сорта таз. На лице клубня все явственнее проступало очумелое выражение, и это был несомненный успех, если принять во внимание полное отсутствие каких-либо выражений в прошлом. Клубень разомкнул клубничные губы и выдал звук.

— Молчать, — приказал Арнольд.

Ухо еще не отросло, но второе дрогнуло. Арнольд привстал, подсунул под себя стебель. Подумав, распустил молнию и снял чехол. Стебель, ранее походивший на прозрачную кишку, обзавелся натуральной младенческой кожей.

Стебли были излишеством, Дериваты могли преспокойно без них обходиться. Хозяйские клетки, однажды угодившие в чан, он же инкубатор, отлично размножались сами, но потребителю захотелось пуповины. Некоторый резон в ней был. Хозяин непрерывно мутировал, а потому становился все менее похожим на некогда отщепившееся производное. Это не бросалось в глаза, но помнилось и чесалось, а стебель обеспечивал постоянную связь и загружал обновления. Наука это всячески одобряла, говоря, что чем глубже подобие, тем безопаснее и питательнее продовольствие. Ей вторила психология. Нашлось довольно много пользователей, которые считали, что без пуповины затея вообще лишается смысла. Здесь затрагивались мутные глубины, куда обыватель предпочитал не нырять, и только узкий круг азартных специалистов отваживался ковыряться в разнообразных проекциях, отождествлениях, катарсисах и психодрамах.

Клубень продолжал преображаться. Он вдруг поднял руку и отвел волосы. Арнольд не осознавал, насколько личным был этот жест, и оскорбился заимствованием – нет, кражей! – но клубень ничего не украл, это и был Арнольд с полным правом на авторские автоматизмы.

Грудь у клубня набухла.

— Ты не станешь возражать против платья? – осведомился Арнольд. – В каждом мужчине скрывается женщина. Мне давно хотелось сделать поблажку своей.

— Не стану возражать, — пропел клубень.

У него был неприятный голос, не женский и не мужской.

— А молока дашь?

— А ты?

— Надо же! – поразился Арнольд. – Еще не дебил, а уже шутить!

— Дебил я, дебил, — оскалился клубень. В доказательство он привстал с демонстративным намерением опорожниться.

— Только попробуй! – взвыл Арнольд. – Не здесь! Не смей этого делать, придурок!

— Ладно, — послушно ответил тот и сел обратно.

«Еще сбежит, — обеспокоился Арнольд. – Вон, всюду пишут, что их уже много бегает, не отличишь. И скоро власть захватят. Вранье, конечно. Никто не позволит, а все же черт его знает».

Он решил проверить клубня на вшивость.

— Откуси себе палец и передай сюда, — приказал.

Дериват напрягся, переваривая команду. Он сунул в рот мизинец – самый маленький, отметил Арнольд. Неужели сокращает ущерб?

— Откуси все!

Клубень резко сжал челюсти, подставил здоровую ладонь и сплюнул. Протянул Арнольду.

— Брось на пол, не люблю их.

Пальцы глухо стукнулись о клеенку, которую Арнольд предусмотрительно подстелил.

— Мы отправимся в приличное место. Там собирается светское общество, это салон Вишневской. Я собираюсь представить тебя, отныне ты дебютант.

— Дебютантка, — неуверенно уточнил клубень.

— Оно самое, короче говоря, — кивнул Арнольд. – Я не просил меня поправлять. Еще раз так сделаешь, и я распоряжусь присобачить тебе болевой анализатор. Знаешь, что это такое?

— Понятия не имею.

— «Понятия не имею», — передразнил Арнольд. – Экие обороты! Не уверен, что столь быстрое развитие пойдет тебя на пользу. Придется забрать у тебя немного мозгов. У меня для такого случая припасен горошек.

 

4

 

Салон Вишневской был первой ступенькой на пути в высший свет. Таких винтовых лестниц насчитывалось немало, и все они, как положено, к вершине становились узкими и крутыми. Арнольду, как только он освоился в новом служебном кабинете, выдали именной сертификат на десять визитов.

Делать оные полагалось пешком, сколько бы ни шагать. На променадах щеголяли клубнями. Стебли превращались в поводки, и рядом со знатью семенили, топали, скакали и ковыляли Дериваты разного уровня. Чаще всего это бывали если не полные двойники, то подобия – иной раз весьма отдаленные, ближе к животным, а то и вовсе причудливые, словно с другой планеты, но обязательно хоть чем-то, самой малостью похожие на хозяев. По бульварам вышагивали господа – кто фланировал, а кто дефилировал; знакомые останавливались и заводили приятные беседы, а их клубни общались между собой: переталкивались, кривлялись, обнюхивали друг дружку, покусывали, обменивались шутками и тычками в зависимости от развитости. У самых состоятельных они вступали в дискуссии, обсуждая новости политики и культуры. Случалось и передраться.

До Вишневской Арнольду было полчаса быстрого хода. Салон располагался в обшарпанном переулке с кое-как подлатанными старинными домиками, жилье здесь стоило дорого, а жильцы претендовали на духовное родство с былым дворянством. Припарковаться было негде, лакированные автомобили-гробы стояли вплотную. Казалось, что в старый драный чулок натолкали огромных колючих бриллиантов с крутыми яйцами Фаберже. Это было тем более странно, что приходили туда, как уже сказано, на своих двоих.

Арнольд вел клубня в поводу. Стебель, упрятанный в натуральную меховую муфту, искрился свежим снежком. Дериват был в дохе и дамской шляпке набекрень, обут же в новенькие валенки; сам Арнольд упаковался в бобры и обзавелся тростью с набалдашником в виде головного мозга, который был выполнен из слоновой кости со всем изяществом и как бы продолжался в спинной, саму трость. Поигрывая ею и сшибая с кустов снежные шапки, Арнольд достиг перекрестка, где его остановил жандарм. Коп, закованный в броню, напоминал огромного инопланетного муравья.

— Так что митинг, уважаемый, пройдите стороной, — распорядился он в вычурной  архаичной манере.

Арнольд приподнялся на цыпочки и заглянул ему через плечо. За черным оцеплением в сквере колыхалась небольшая толпа. Торчали разноцветные флаги. Автозаков и снегоуборочной техники было больше. Невидимый оратор гремел в мегафон:

— Есть ли у них душа? Можно спорить сколько угодно, но их матери – это наши матери! Это ваши матери! И ваши отцы! Вы скажете – чан, а я вам отвечу, что и сами вы немногим отличаетесь от пшенной каши в наших печальных реалиях!

Раздались аплодисменты и возгласы: «Да!»

Арнольд покосился на клубня, и тот жеманно, как у него уже получалось, улыбнулся. Арнольд порылся за пазухой и вынул пригласительный билет, отпечатанный на золотой бумаге.

— К Вишневской, — сказал он коротко.

Муравей нехотя глянул, подумал.

— Только живо, — буркнул он. – Сейчас начнется спецоперация, и ваших претензий никто не примет. Бегом, пока по жопе не настучали!

Повторять не пришлось. Арнольд дернул стебель, и они с Дериватом затрусили по наледи, стараясь держаться подальше от зданий с кинжальными сосульками.

Мегафон же не унимался:

— В резолюции нашего митинга будет требование немедленного запрета на оскорбительное, дискриминирующее слово «клубень»… Я верю, мы станем свидетелями того, как эти люди – не побоюсь сказать «люди»! – приобретут естественное право быть полноценными гражданами великого города, великой страны, мира…

Тут кто-то выкрикнул:

— Позор!

Кому и за что позор, никто разбираться не стал. Возможно, то было условленным знаком. Оцепление громыхнуло щитами и ринулось в атаку. Сиамские близнецы в составе Арнольда и Деривата еле успели бочком, иноходью прошмыгнуть мимо навозного броневика с водяной пушкой. Сверкающие насекомые вмялись в толпу и принялись колотить ее палками. Кого-то поволокли за ногу. Кому-то оторвали клубень, которому тоже заломили не вполне еще сформировавшиеся руки – скорее, ласты – и погнали к транспорту. Автозак уже разинул нетерпеливую пасть и, казалось, присел, чтобы вместить поудобнее и побольше.

К Деривату метнулся тощий, бритый налысо оппозиционер с длинной шеей, в распахнутом полушубке на голое тело. В птичьем носу качалось кольцо. Он сунул клубню прокламацию.

— Брат!

Арнольд замахнулся тростью.

— Пошел отсюда! Пошел!

Мятежник отпрянул, втянул голову в плечи – и вовремя, его достала не трость, а полицейская палка.

Клубень тупо комкал листовку.

— Брось ее, идиот!

Арнольд погнал клубня прочь. Стебель туго натягивался, и делалось больно.

— А что он хотел… — начал клубень.

— Тебя, дурака, схомячить, — огрызнулся Арнольд.

— Он брат сказал…

— У тебя один брат, и это я. Нашелся родственничек. Может, и правда твоего племени – беглый! – Арнольда передернуло от отвращения. – Их, говорят, все больше, не отличишь…

— Он убежал?

— Молчи, а то прямо тут начну жрать, — прошипел Арнольд и поволок Деривата по тротуару мимо лепных особняков и желто-черных сугробов.

 

 

5

 

В среде господ первого уровня сложности было принято формировать свои клубнеклубы по образу салонов начала двадцатого века. Анахронизмов было не счесть: рояль, шубы, рябчики, кокаин, замороженная дюжина шампанского, художественное чтение своих поэм и пьес. Приветствовались полумаски и длинные мундштуки. Был жарко натоплен камин, тяжелые шторы изобиловали одеколонной пылью. Мороз дышал узорами на толстые оконные стекла, с черного хода вносили стерлядок. Играли в вист на зеленом, в папиросных ожогах сукне. Привечали старцев и тех, кто с ними соперничал в эпоху прогресса. Обязательно поминали несуществующий императорский двор.

Собрались Галактион Гора, отец Игнасио – в миру Ковырян Аверьянович – и собственно Вишневская, а также Арнольд, пара-другая стариков и несколько болезненного вида хлыщей при воротничках, галстухах и заранее проигравшихся в пух. Все, разумеется, были при клубнях. У Вишневской развился не просто клубень, а дебютант, который вырос до степени, обязывавшей представить его обществу. Остальные тоже располагали высокоразвитыми Дериватами, удостоившимися имен. Обычно клубней именовали по-домашнему, кулинарно: Творожок, Супец, Холодец, Баклажан. Однако люди состоятельные, сумевшие возвысить их до образа и подобия, сочиняли вполне человеческие фамилии и имена. Неизвестно, что было хуже. Галактион Гора, например, дал своему забитому клубню название «Сран». Именно так и призывал к себе в минуты голода и вожделения, не забывая подчеркнуть на людях, что это слово пишется с маленькой буквы.

Арнольд со своим отсталым клубнем моментально ощутил себя ничтожным.

— Очень рада знакомству, — произнесла Вишневская, закутанная в плед и сидевшая в кресле. Она была сухая, костлявая, с орлиным профилем и темным жаром, который, казалось, исходил от нее равномерно – от глубоко запавших глаз, складок лазоревого платья и лиловой сигариллы.

Арнольд поспешно приложился к ее горячей кисти.

— Изволите служить?

— Посильно, — потупился он.

— Имею удовольствие поздравить вас с повышением. Господа! – Вишневская ударила в ладоши. – Теперь, когда все в сборе, позвольте представить вам мое производное. Зовите его Бланманже.

— Как, сударыня? – проклокотал с дивана Галактион Гора. – Какую букву изволите ставить – неужто «я»?

— Вы хам, Галактион, — Вишневская махнула на него веером. – Стыдитесь! Я откажу вам от дома.

— Сран! – гаркнул Гора так, что от жилета отлетела пуговица. – Посторонись, голубчик, пусть пища войдет.

Дебелый увалень в малиновых портках, маячивший в дверном проеме, шагнул в сторону и пропустил в гостиную зализанного, тощего Деривата Вишневской. Бланманже сочился абстрактной радостью, граничившей с торжеством. Щеки, выбритые до синевы, соседствовали с перпендикулярным бюстом – буквально, ибо были погружены в него. При этом он ухитрялся неуловимо напоминать госпожу. Объеденные уши прирастали новой, еще младенческой по контрасту плотью.

— Душа моя, — обратилась к нему Вишневская, — садись к инструменту и покажи господам, на что ты способно.

Бланманже коротко поклонился, проследовал к роялю, заправски откинул фалды фрака, сел. Гора подал знак Срану, и тот, кривляясь, выставил на корпус фужер с игристым вином и бархатной розой.

Бланманже ударил по клавишам и чудным тенором запел:

— L’insana parola, o Numi, sperdete! Al seno d’un padre la figlia rendete…

— Божественно! – воскликнул отец Игнасио.

На него зашипели. Гости отставили бокалы, побросали карты, отложили сигары и папиросы. Бланманже самозабвенно выводил арию Аиды.

— Ma la mia prece in bestemmia si muta… delitto è il pianto a me, colpa il sospir…

На его лице постепенно утвердилось тупое выражение. Не находя силы переключиться, он уподобился автомату и длил свое по-прежнему виртуозное, но уже отчасти машинное исполнение.

Вишневская покопалась под юбками, высвободила стебель и метнула свободный конец в Бланманже. Шелковый хвост хлестнул певца по виску и шлепнулся на паркет. Госпожа подтянула его к себе и бросила снова. На сей раз метко, стебель угодил в ухо и присосался. Арнольда помимо воли пробрала томная дрожь, когда он представил, откуда тот тянется.

— Достаточно, голубчик! – сказала Вишневская, и руки Бланманже замерли в воздухе. Сверкнули запонки.

— Ах, как хорошо! – вздохнул кто-то.

Вишневская поманила пальцем:

— Поди сюда, милый.

Бланманже, чей взгляд стал осмысленным, осторожно переступил через стебель, не имея в этом нужды – просто поступь была настолько грациозной, что заслуживала лишнего. Желе приблизилось и плавно опустилось к стопам Вишневской, приняв поэтическую позу: согнуло в колене одну ногу, вторую вытянуло, грациозно подперло подбородок ладонью, затуманило глаза.

Арнольд покосился на своего клубня, готовый провалиться сквозь землю. Дериват ничего не воспринял и мало того – разразился глухим непристойным залпом. Все сделали вид, что не замечают ни его, ни Арнольда, один Галактион Гора шмыгнул носом.

— Сделай нам декларацию, мое славное Бланманже, — распорядилась протагонистка.

Дериват кашлянул, широко улыбнулся и застрочил на одном дыхании:

— Аз есмь андрогин нерожденный, питательное богосущество, меня вкушать, меня уестествлять; равно женский и мужеский, в потенции других полов тож; не черный и не белый, не хворый и не здоровый вполне; терпимый ко всему и нетерпимый ко всему же; соединяем пуповиной с мамой, дабы не отрываться от чрева, им питаться, его питать; открытый мужеским вторжениям и женским приятиям; душою чистый, благо ее не имеющий, но как бы причастный; активный в утверждениях и ниспровержениях, царственно претендующий и механически автономный…

— Мне бы такого! – вырвалось у Арнольда, который забылся в этом великолепии потенций.

Бланманже умолк и с ласковой улыбкой уставился на него.

Вишневская дернула стебель, и тот со щелчком отскочил.

— Ступай, мое счастье, — сказала она Деривату. – Туда, на стол. Время ужинать, господа.

 

6

 

За трапезой многие набрались, увлекшись настойкой из тайных соков хозяйки. От Бланманже остался костный остов с редкими ошметками алого мяса. Скелет унесли в чан, и Вишневская, извинившись, ненадолго уединилась с ним для пусковой запитки. Вернувшись, она обнаружила, что захмелевшее общество пустилось спорить о свободе воли и праве личности на самоопределение.

Осмелел и Арнольд.

— Говорят, — вставил он, — что иные клубни живут среди нас людьми…

— Живут-то, может быть, и живут! – хохотнул отец Игнасио и погрозил ему вилкой. – Только как живут?

— Беглые которые, — просопел Галактион Гора. – Читали, как потрудился наш маньяк?

— Не за столом, пожалуйста, — поморщилась Вишневская.

О маньяке, предположительно – клубне, судачил весь город. Душегуб и каннибал, эта фигура нападала на одиноких прохожих, чаще бедняков, и пожирала их с особой неаккуратностью.

— Вот все-таки душа, — кашлянул какой-то старик в бакенбардах и при многоугольной звезде на мышином мундире. – Возможно ли ее перетекание и дальнейшая самостоятельность? Ведь существуют бастарды. Этого отрицать нельзя.

— Такой же корм, — возразил Игнасио. – Вот мы покушали, вы видели скелет. Сейчас он обрастает плотью, клетками нашей уважаемой хозяйки. Очнется таким же, с прежней так называемой душой. Но ведь она, если была, уже отлетела к Создателю, она сейчас путешествует – как же тогда?

— Возможно, она еще не улетела далеко, — сказала немолодая дама, похожая на лошадь в мехах. – Не сомневаюсь, падре, что вы и сами разделяете поверье насчет трехдневной задержки души в земных пределах. Полетала – и возвратилась!

— Душа это вам не чайный пакетик, макать опять и опять…

Галактион Гора, совсем осоловевший, подтянул к себе Срана. Поднял стебель, показал обществу:

— Вот она, ваша свобода! Вся и вышла. Свободен, к примеру, только я. Могу быть кем хочу, когда помру – пойду, куда угодно, хоть к богу, хоть к черту…

— Не все согласятся с вами, любезный Галактион, — хихикнула дама. – Уже существует подполье. Оно набирает силу. Недавно, вы только представьте, меня заклеймили в одной беседе. Поначалу все шло хорошо – ну, я и высказалась. Чего мне только не понаписали! И буллинг мне приплели, и шейминг, и обесценивание, и абьюз! Нас ждут тяжелые времена…

— Я видел! – подал голос Арнольд, еще не растерявший неприятные впечатления от недавнего митинга.

Дама ломалась и паясничала; казалось, что жуткое будущее возбуждает в ней вовсе не страх, а сладостное предвкушение.

— По сути это опухоли, — каркнул из угла уважаемый военврач. – Рачок-с. Мы поедаем рачок. Дифференциация – да, очень разная, бывает чрезвычайно высокая, как мы только что убедились, но это не меняет дела. Иные опухоли тоже почти не отличаются от оригинала, однако при отсутствии препятствий к неукротимому росту… беда!

Все это время клубни присутствующих стояли в отдалении навытяжку, готовые по первому требованию предоставить себя для употребления в пищу. Однако в салоне затевалось другое.

— Гасим свечи, господа, — вкрадчиво молвила Вишневская. – Помойте клубни, кому пора, ванная комната прямо по коридору.

…Срывая с себя сорочку, Арнольд решил, что ошалел еще не полностью и подался к хозяйке с просьбой: хочу такого же, как у вас… Куда обратиться, как вам удалось? Мой – совершенный чурбан.

— Я сведу вас, — шепнула Вишневская. – Вы удивитесь, до чего там недорого. Это свой человек, он исключительно надежен и делает быстро…

 

7

 

Через два дня Галактиона Гору подкараулили в поздний час и выпотрошили так, что осталась одна оболочка, которую дворник принял за кем-то выброшенный мешок. Слухи о кровожадном Деривате всколыхнулись с утроенной силой. Жандармы встали на каждом углу и принялись грести всех подряд, в город вошла военная техника. Злодеяние записали на счет обнаглевшей фронды и принялись прочесывать подвалы и чердаки.

Арнольд узнал эту новость, находясь в элитной геномне для посвященных, куда пришел по рекомендации Вишневской. Дериват, еще недавно его радовавший, сейчас представлялся дегенератом, с которым стыдно выйти на улицу. Он так и заявил с порога, на что местный мастер, услужливый великан в дорогом кафтане, но с выдранными ноздрями, ответил пространной тирадой. Он заверил Арнольда, что после его реконструкции клубень сможет претендовать на литературную премию и звание народного артиста.

Арнольд расписался в закладной, не сомневаясь, что жилье не пропадет. Пара лет – и он благополучно рассчитается с долгами.

— Пошли, — пригласил Деривата мастер.

Когда он повернулся, Арнольд разглядел у него на шее подозрительный след. Такой оставался от стебля на принимающей стороне. Кружок был замазан тональным кремом, но зоркий Арнольд пришел в уверенность, что перед ним – именно клубень. Вольноотпущенный? Беглый? Не тот ли маньяк, о котором все говорят?

Он решил не вдаваться в эти тревожные подробности. В конце концов, почему бы и нет? Мастер скрылся за шторой, и вскоре из-за нее донеслись хлюпающие звуки, сменившиеся зубоврачебным жужжанием. Прошло полчаса. Когда клубень вышел, Арнольд ахнул. Перед ним стоял он сам, но какой! Ни широкого таза, ни уродливых впадин-глазниц – писаный красавец, орел, будущий сердцеед. Как бы не только сердце, поежился Арнольд, изрядно фраппированный столь очевидным превосходством.

— Какого он пола? – выдавил Арнольд.

— Какого хотите, — улыбнулся мастер. – Располагайте на здоровье!

Арнольд не сразу решился пристегнуть к Деривату стебель. Тот снисходительно подмигнул и подставился сам.

«Как же его назвать? Надо дать какое-то имя».

По дороге домой Дериват без умолку болтал обо всем на свете, стараясь пригасить оторопелое смущение Арнольда. Он рассуждал о звездах, тарифах, живописи, флоре и фауне. Дома собственноручно накрыл на стол, задернул шторы, убавил свет.

Потом сделал подсечку, Арнольд упал, и клубень отключил ему ноги. Для этого хватило прицельного удара по хребту. Дериват снес Арнольда в чан и переставил стебель.

— Пожалуйте в колыбельку…

Небольшая коррекция полностью примирила Арнольда с его новым положением, и к вечеру он, уже ведомый, а не ведущий, смог вторично наведаться к Вишневской – в логово клубней, отлично известное осведомленным людям и непонятное дуракам вроде Галактиона Горы.

 

© март 2021