Зимний концерт по заявкам

Первое место

 

Сергею Сырову

Вводная: «идеально круглая жопа»

 

— Мы вынуждены вас огорчить, — улыбнулся Коган. – Но ваши формы не идеальны. Таки следующий!

На пляже выстроилась очередь. В основном, это были дамы. Они перетаптывались и смущенно посмеивались; впереди стоял деревянный щит с круглым отверстием. Море шумело. Шумел и напарник Когана Гомартели:

— Приглашаем на конкурс красоты! – гремел он. – Участие платное, десять рублей! Идеально круглый жопа получит приз!

Очередь гадко веселилась.

— А какой приз? – выкрикнул молодой человек подозрительно атлетического сложения.

— Отбеливание ануса, — солидно ответил Гомартели и помахал пригласительным билетом. – Подходим! Десять рублей!

— Быстренько верим в удачу! – подхватил Коган. – Видите тот пригорок? За ним у нас находится передвижной косметический салон. Птица счастья уже летит к вам на всех парусах. Прошу, сударыня, становитесь сюда.

Гомартели покосился и настороженно хмыкнул. Коган присмотрелся и покачал головой.

— Увы! У вас она тоже не идеально круглая!

— Как же это? – разволновалась девица. – Смотрите, как точно вошла!

— Мой тоже войдет, если нажать, — назидательно возразил Гомартели. – Поди сюда. Вот, гляди, как все обвисло!

— И сверху валики, — добавил Коган. – Прошу следующую!

Расстроенная барышня поплелась к морю. Пузатый дядечка засеменил следом, твердя ей, что не беда и на его взгляд все просто замечательно.

Гомартели сделал ладонь козырьком.

— Вах, — произнес он упавшим голосом. – Казаки. Патруль!

Действительно, вдали нарисовались три кривоногие фигуры с нагайками и в папахах. Моральный патруль вразвалочку приближался.

Коган и Гомартели поспешно перевернули щит.

— Что тут у вас? – зловеще спросил седоусый есаул, когда подошел.

— Конкурс, дорогой! – воскликнул Гомартели. – На самое круглое лицо.

Казаки переглянулись.

— А ну! – сказал один.

Он зашел за щит и вставил красную физиономию в отверстие.

— Идеально! – вскричал Коган. – Господа, у нас есть победитель!

— Как влитой, — закивал Гомартели.

Казак, не вынимая лица, довольно заулыбался, усы распушились.

— А что за приз? – нетерпеливо спросил есаул.

— Вот, — протянул ему приглашение Коган. – Специальное предложение. У вас, я вижу, потрескались губы. Жара ужасная! Предъявите этот билет, и вам все исполнят в наилучшем ракурсе.

Когда казаки ушли, он повернулся к Гомартели:

— Позвони ребятам. Предупреди.

 

Небо меняет цвет

 

Янике Грабарь

Вводная: «Небо меняет цвет»

 

За окном взревела газонокосилка, у соседей звякнуло ведро, на стену села муха, и Лёкин понял, что в животе у него давно, уже очень давно, находятся американские зубы. Ослепительные снаружи и гнилые внутри, сплошные клыки. Понятно стало и то, что в обозримом будущем он их родит, затем их и подселили, а пока они лязгают, в голове стоит звон, но это цветочки, так как зубы заражены особыми спорами. Скоро из правой ноги вырастет радиоактивный регулятор. Каждую ночь Лёкина похищают радиожабы из соседнего измерения, которые проверяют, не вырос ли. Американские зубы – тоже дело их рук, только жабы другие. С этим придется что-то делать. До Лёкина постепенно – в течение получаса – дошло, что в центре недружественной паутины находится дежурная с ближайшей станции метро. Она главная. Для всех привычная, но только Лёкину понятная, она сидит в стеклянной будке на сходе с эскалатора и никогда не спит. Мертвым взором следит она за подъемом и спуском, целенаправленно искажая порядок вещей, потому что эскалатор на спуск должен действовать слева, если смотреть сверху, а на подъем – справа, но дежурная гоняет их наоборот, и потому в животе Лёкина растут американские зубы. Радиожабы не раз намекали ему, что дело в дежурной, но его постоянно отвлекали всякие мелочи вроде регулятора, который, если прислушаться, далеко не так неприятен, как споры, а тех уже столько, что десны раздулись и почернели. Лёкин жаловался, но врачи договорились с жабами и делали вид, будто ничего не находят.

Лёкин напал на нее во вторник.

Помня, что в метро стоят камеры наблюдения, он натерся серебряной краской, чтобы опасные лучи не добрались до американских зубов. Иначе под мышками прорежутся зубы мудрости. Лица не тронул, но замотался в шарф и надел темные очки, а вязаную шапочку натянул до бровей. Спустившись на платформу, он начал кружить вокруг будки. Лёкин понимал, что времени мало, его уже заметили и скоро поставят в мозгу передатчик. Он примерялся, как бы проникнуть внутрь, но надо было показать, что ничего подобного не случится. Проявляя находчивость, он громко и как бы рассеянно запел:

— Мняяя, мняяя!…

Он смотрел перед собой, сохраняя лицо непроницаемым, взгляд был пуст. С холодным удовлетворением Лёкин отметил, что хорошо сливается с пассажиропотоком и ничем не выделяется. Он счел естественным и уместным продолжить:

— Мняяя!..

Вертясь юлой, он постучал по непробиваемому стеклу. Дежурная сняла телефонную трубку. Тогда Лёкин вцепился в кабинку, и чудом та оказалась не запертой. Не запомнив, как это вышло, он протолкнулся и вцепился в мундирный бюст. Когда его схватили сзади, он успел выкусить щеку.

— Небо меняет цвет! – завизжал он, едва его поволокли в пикет.

Там его долго и мрачно слушали, затем сержант справился с ориентировками и снял трубку. Ему не хотелось докладывать, но он опасливо доложил.

Приехал майор Лупанов, одетый в гражданское платье.

Он тоже послушал и связался с полковником.

— Несет какую-то ахинею, — сообщил Лупанов. – Но он повторяет кодовую фразу. «Небо меняет цвет». Да. Он твердит, что если пустить эскалаторы наоборот, то все обойдется.

В трубке надолго замолчали.

— Не может быть, — наконец прохрипел полковник. – Неужели это он? Столько лет! Вези его ко мне, Джошуа. Сейчас же. Это Святогор.

— Слушаюсь, — растерянно ответил Лупанов и пригладил русый вихор. – В машину его, — бросил он сержанту и пошел к выходу.

На свежем воздухе майора одолели сомнения. Почему Джошуа? Наверно, он ослышался. Может быть, «жопа»? Это было бы в порядке вещей. Только непонятно, за что. Разве что от волнения. Лупанов посмотрел на небо. Оно ему не понравилось – слишком синее и безоблачное, обманчиво мирное.

Он вынул телефон, набрал номер.

— Это Чжоу, — сказал он. – Запрашиваю контакт.

 

Заправка

 

Анастасии Клубковой

Вводная: «Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев»

 

Таксист прибавил звук.

«Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев, — сказало радио. – Эти и другие новости слушайте через полчаса в нашем выпуске».

— Черт знает что, — пробормотал пассажир и втянул голову в плечи.

— А что такое? – задорно спросил таксист, не сводя глаз с дороги.

— Да совершенно спятили. Сами вдумайтесь: плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев. О чем это – как, почему?

— Ну, а что тут такого? Пугают, конечно. Хватит уже сосать.

— Что сосать? – развернулся к нему лицом пассажир. – Кому хватит?

— Евреям, — уверенно ответил таксист. – Они же сосут бензин? Сосут. Вся нефть у них на Ближнем Востоке.

— Вы так думаете?

— А то нет. Из-за чего, по-вашему, вся возня? Сирия там, Ирак, Америка. Теперь хоть какая-то управа появится.

Пассажир внимательно посмотрел на него. Таксист повел широкими плечами. Скрипнула кожа, ему было тесно в тужурке.

— Сами посудите, — сказал он. – Почему им там медом намазано? Потому что бензин. Я читал, что он им нужен для строительства подводного атомного города. Пока им мешал только Гроб Господень, но теперь пусть утрутся.

— При чем тут гроб? Какой еще город?

— Против атлантов, — терпеливо объяснил таксист, словно разговаривая с дебилом. – Вы знаете, что атланты – русские? Половина русские, половина арабы. Еврейский бог опустил их на дно во время потопа. Но потом Мария родила Христа, он спустился в ад и оживил их город. А теперь строит на небе второй. Евреи в ответ строят атомный и сосут весь бензин.

— Деревянные? – уточнил пассажир.

— А какие же они, по-вашему – хрустальные?

Тот отвернулся. Таксист умолк. Через минуту он спросил:

— Мне нужно заправиться, вы не против? Сделаем маленький крючок.

— Да пожалуйста, — ядовито откликнулся пассажир.

Машина вырулила на заправку.

— Я быстро! – пообещал таксист.

Он вышел и зашагал к окошечку. Пассажир бросил взгляд на его место, привлеченный каким-то движением. В сиденье медленно втягивалась косо срезанная металлическая труба. Он поднял глаза и увидел, как таксист берет шланг и вставляет насадку в рот. Глаза у таксиста выпучились. Зрачки исчезли, вместо них защелкали цифры. Потек бензин, и туловище таксиста начало раздуваться. Шея исчезла. Талия – тоже. Коротко стриженный череп превратился в колючую кочку. Таксист стал оседать и расплываться, как презерватив под водопроводным краном. Наконец, цифры замерли, и он выплюнул шланг. Ног уже не было видно, и он еле доковылял до дверцы. Распахнул ее и утопил на приборном щитке кнопку.

Из сиденья вновь выдвинулась остроконечная труба. Таксист невозможно изогнулся и наделся на штырь. Он кое-как протиснулся за руль. Под ним забулькало, по лицу растеклась довольная улыбка. Таксист начал быстро худеть.

— Ну, можно ехать!

Машина покатила прочь. Пассажир вывернул шею, оглядываясь на бензоколонку. Она была железная, но шея необычно скрипнула, и он счел за лучшее сидеть смирно.

 

 

Армейская выучка

 

Дмитрию Финоженку

Вводная: «На часах было 23.15»

 

— Мои соболезнования, Ватсон, — сказал Лестрейд.

Грегсон присел на корточки и поднял разбитые часы.

— Двадцать три пятнадцать, — дрожащим голосом произнес Ватсон. – Вот когда произошло убийство. Время остановилось! Ее больше нет.

Констебли, крякнув, подняли изрядно раздобревшее тело Мэри и вынесли из спальни.

— Что ж, — вздохнул Лестрейд. – Полагаю, это Мориарти. Не представляю никого другого, способного на подобное злодеяние. Принести горе в такую порядочную – я бы сказал, образцовую семью!

Холмс взял у Грегсона часы и повертел их в прокуренных пальцах.

— Думаю, господа, вам здесь больше нечего делать. Мориарти я утопил лично, но это, конечно, ничего не меняет. Объявите его в розыск, а мы с товарищем еще немного посидим в этом доме скорби.

— Да, разумеется, мистер Холмс, — почтительно поклонился Лестрейд. – Идемте, Грегсон. Не будем забывать, что мы с вами тоже старые друзья.

Оставшись с Ватсоном наедине, Холмс заломил руки:

— Что же вы натворили, дружище!

Ватсон попятился и прижался к стене. Его лицо пошло пятнами, песочные усы встопорщились.

— О чем вы, Холмс?

Тот показал ему часы.

— Время, Ватсон. Время! Откуда вы знаете, что убийство произошло в двадцать три пятнадцать?

— Но как же, Холмс! Вон и стрелки остановились…

— Циферблат, Ватсон! Там цифры от единицы до двенадцати. Там нет двадцати трех. Откуда вы знаете, что это черное дело свершилось не утром? Не в одиннадцать, а в двадцать три?

Ватсон обмяк.

— Будь вы прокляты, Холмс. Вы и моя армейская выучка. Я привык излагать по-военному. У нас был интимный акт…

— То-то и оно, старина! Я вижу кофейник, а в нем отражается ваша трость. На ней следы ваших железных зубов. Я же вас заклинал не уходить от меня, Ватсон. Кому, как не мне, уважать ваши армейские привычки к обоюдному удовольствию? Не женское это дело, мой друг.

 

Социальная сеть

 

Николаю Папирному

Вводная: «Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо… Но не судьба…»

 

 

Из газет: «Сетевой магнат Авессалом Сахарок представил трехмерную модель социальной сети. Объемные аватары пользователей общаются в виртуальной среде и обладают запасом автономности, которая сконструирована системой на основе их профилей, интересов, часто упоминаемых слов и поведенческих шаблонов…»

 

Информационный космос. Орбита. Гостиная. В креслах развалились Окурок, космический националист Мудослав, Тетя-Киса, неформальный поэт Брум и Заенька. Заенька сидит неподвижно и молчит.

 

ОКУРОК. А что это Заенька все молчит?

ТЕТЯ-КИСА. Она умерла.

МУДОСЛАВ. R.I.P.

БРУМ. Би-бип.

ТЕТЯ-КИСА. Еще одно стихотворение, Брум, и отправишься в бан.

БРУМ. Что, она так и будет сидеть? Мы все скорбим, но на фиг.

ОКУРОК. Забань ее.

БРУМ. Тогда и меня здесь не станет.

МУДОСЛАВ. Сосни хуйца.

БРУМ. Мамке своей скажи.

МУДОСЛАВ. А против ножичка?

 

Оба встают и обмениваются ударами. Хлещет кровь. Садятся.

 

ТЕТЯ-КИСА. Очень больно. Заеньку надо похоронить.

ОКУРОК. Надо с родными связаться. Пусть закроют аккаунт.

 

Те же и Скотинин.

 

СКОТИНИН (падает на колени перед Заенькой). Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо…

ОКУРОК. Скотинин, ты который день пьешь? Это же Заенька. Ты не узнал? Она мертвая.

 

Глюк, глюк, глюк.

 

СКОТИНИН. Но не судьба…

ТЕТЯ-КИСА. Давайте ее хоть под кресло положим.

 

Неподвижную Заеньку берут и кладут на бок. Она смотрит перед собой немигающими глазами и не меняет позы. Лежит, как сидела, с согнутыми коленями. Брум и Скотинин заталкивают ее под кресло.

 

МУДОСЛАВ. Давайте потрахаемся.

ВСЕ. Давайте.

 

Мудослав прыгает на Брума и приступает к делу. Брум со смехом превращается в мертвую Заеньку. Мудослав смотрит в сторону кресла: на месте Заеньки лежит мертвый Брум.

 

МУДОСЛАВ. Ах ты, сука!

 

Превращается в Лидера Правящей Партии и продолжает свое занятие. Брум рассыпается в цифровой код.

 

МУДОСЛАВ. Да ты бот! Уебище кремлевское!

 

Скотинин, Тетя-Киса и Окурок превращаются в мертвых Заенек. Они уже не совсем мертвы. Челюсти двигается, как бы изображая смех.

 

Входит Роскомнадзор.

 

РОСКОМНАДЗОР. Вы знали меня как Заеньку, но это не так. Меня нелегко убить!

 

В гостиной гаснет свет. Вместо нее возникает непроницаемо черная сфера. Вспыхивают молнии: это ее бомбят Брум, Окурок, Тетя-Киса, Мудослав, Заенька, Скотинин и Роскомнадзор, которые отчаянно ищут обходные пути.

 

 

Опыты хореографии

 

Светлане Гонской

Водная: «канкан – порвалось платье»

 

Корпоратив переходит в стадию хрюканья и диких возгласов. Стены дрожат от мутного пляса. Звон посуды приобретает похоронный оттенок.

Елене Степановне пятьдесят восемь, она бухгалтер. Она сокрушается в предбаннике, вся изогнувшись и горестно глядя на разошедшееся по шву вечернее платье. Рядом топчется расстроенный Федор Ильич, инженер по охране труда. Он тщетно утешает Елену Степановну.

— Ничего страшного! – бубнит он. – Никто нас не видел!

Он порывается стереть с лица Елены Степановны следы своего воздействия. Промахиваясь носовым платком, он метит в места, где остался запах его капитанского табака и тройного одеколона. Губы и щеки, где подсыхали мутные капли, он уже промокнул.

— Да при чем тут вы! – визжит Елена Степановна. – Канкан! Он поймет, что я опять танцевала канкан и порвала платье!

Михаил Павлович, муж Елены Степановны, ненавидит канкан. Он содрогается всякий раз, когда ненароком наблюдает его в телевизоре. Его передергивает. Взлетающие ноги, мелькающие подвязки и пышные юбки возбуждают у него ассоциации пренеприятного толка. «Вытряхивают из-под себя! – Он давится словами от злости. – Проходят весь день, взопреют и накрывают приличных людей! Мерзость! Оружие массового поражения!»

Михаил Павлович – потомственный казак. Он недвусмысленно кивает на притолоку, над которой повешена плеть. Не в применение, но в назидание супруге. Но можно и поучить, если снова станцует канкан со своими кошелками.

— Оставьте меня, — хрипит Елена Степановна. – Вызовите такси.

Федор Ильич с облегчением удаляется.

Елена Степановна, как может, приводит себя в порядок. Губы припухли, но это не очень заметно. Тушь потекла. Обязательно надо было в глаз. Федор Ильич – скотина и думает только о себе. Елена Степановна опрыскивается любимыми духами и забивает запах тройного одеколона и капитанского табака.

Такси доставляет ее домой.

Там уже Михаил Павлович. Он тоже только что вернулся с корпоратива и при галстуке. Разорванное платье он замечает сразу, и у него наливается кровью лицо.

— Опять канкан?!..

Он негодующе поворачивается, готовый все-таки сдернуть с гвоздика плеть. Елена Степановна согласна на все, но слезы у нее вдруг высыхают. Она застывает на месте и тоже начинает краснеть. У Михаила Павловича разошлись по шву брюки. Сзади. И не только они, но и дальше.

— Вприсядку? – зловеще и тихо произносит она. – Опять вприсядку?!..

Михаил Павлович цепенеет и тормозит. Он не оглядывается. Ему страшно. Его отчаяние так велико, что он даже не думает о Сереже.

 

Высший эшелон

 

Ксении Бондаренко

Вводная: «Тютя грустно обнюхал воткнутую в снег лопату»

 

Зимы ждала, ждала природа – снеК выпал только в январе.

— Ищи, Тютя, — раздраженно приказал кинолог. – След!

Вокруг творилось черте что. Все словно взбесились. Тютя натянул поводок, и кинолог побежал мимо детишек, остервенело игравших в снежки; мимо кособоких снеговиков и катающихся в снегу граждан разного пола, возраста, социального положения и достатка.

Они бежали долго. Наконец Тютя выдохся. Он сел и грустно обнюхал воткнутую в снег лопату. Потом задрал морду и заскулил.

— Здесь, что ли? – удивился кинолог и начал пинками разметывать сугроб. – Ничего не понимаю.

Снежинки, лениво роившиеся, западали гуще. Утомившись, он рассеянно высунул язык и стал их ловить. Через минуту глаза у кинолога округлились. Он быстро зачерпнул из сугроба горсть снега и сунул в рот.

— Кокаин! – взревел кинолог. Тютя с энтузиазмом гавкнул.

Щенячий восторг охватил и кинолога.

— Можно, Тютя!

Он заплясал, высоко подбрасывая ноги в тяжелых берцах. Шапка сбилась набекрень. Вокруг был сплошной кокаин. Тютя тоже с облегчением заскакал и зачавкал. Хвост у него превратился в пропеллер, а глаза вылезли из орбит. Поводок лопнул, и началась кровавая баня. Тютя был волкодав.

— …Не знаю, — мотнул головой генерал. – Делайте, что хотите, но преступление громкое, и контроль на высшем уровне. Кто-то должен за это ответить! Мне все равно, кто.

— Товарищ генерал, — подал голос полковник. – У нас имеется весьма подходящая кандидатура преступника, но это высший эшелон.

— Невзирая на должности! – рубанул ладонью генерал. – Несмотря на звания и заслуги! Перед законом все равны. У нас неприкасаемых нет.

— Тогда это Всероссийский Дед Мороз, — ответил тот. – Извините. А кто еще? Хватит ему жировать! Пора и долг перед Родиной исполнить, отработать харчи!

Генерал нахмурился и задумался.

— Я поддерживаю, — сказал он в итоге. – Но мне придется сделать звонок.

…Деда Мороза взяли теплым, в сауне. Он сидел там размякший, без бороды, с пузатым стаканом в руке, окруженный снегурочками, зайчиками и снежинками. За окном шумел Атлантический океан.

— Вы что?! – загремел он поначалу. – Вы на кого батон крошите и пивом дышите?

Вскоре Дед Мороз затих, лежа ничком в наручниках.

— Я исполнитель, — прохрипел он в сосновый пол. – Готов сотрудничать со следствием и назвать заказчика.

— И кто же это? – вскинулись окружающие.

— Мальчик из деревни Большие Ляды. Он написал мне письмо с просьбой сделать так, чтобы всем на свете стало весело и хорошо.

— А кто его родители? – спросили у Деда Мороза подозрительно – на всякий случай.

— Сиротка! – радостно ответил он. – Инвалид детства и член Общества юных правозащитников.

— Это другое дело! – вздохнули вокруг. – Похоже, мы с тобой поладим, волчара!

 

Красиво уйти

 

Кириллу Савченко

Вводная: «Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился»

 

— Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился, — сердито пробормотал Карп.

Пора. Ему исполнилось девяносто лет.

Но Карпу не было и трех, когда он начал обучаться в передовых учебных заведениях. Его предположительно отнесли к сто двадцать третьему полу и предложили обратить внимание на золотых рыбок. В дальнейшем характеристики неоднократно пересматривались. К восьмидесяти восьми годам Карп пресытился и целых два года бездельничал, не имея партнеров, но когда на него самого обратил внимание Альцгеймер, который начал напрашиваться в сетевые друзья, Карп подумал, что список неполон. Женщин у него еще не было.

Собрав верительные грамоты, он взял ходунки, поправил бандаж и заковылял в ближайший вертеп со светомузыкой и гавайскими коктейлями. Там, усевшись за отдельный столик, он присмотрелся к стойке. Взор у Карпа оставался зорким, как у орла. Он быстро наметил подходящую девочку.

Увидев, что он ее манит скрюченным пальцем, та снялась с табурета и подошла к нему ленивой, развратной походкой. Было видно, что в свои юные годы она уже устала от жизни. Карп осклабился в беззубой улыбке и учтиво попросил показать бумаги. Девица повернула к нему смартфон, и Карп начал листать страницы. Было все: удостоверение личности, свидетельства из мэрии, медицинские справки, водительские права. Карп полностью удовлетворился: перед ним сидит девочка, хотя по виду это пожилой слесарь.

— У меня уже был престарелый мужчина, — капризно сказала девочка. – Так что боюсь, что вы, папаша, в пролете.

Карп хитро улыбнулся.

— Был-то был! Но я – совершенство. Мне осталось побыть с девочкой, чтобы закончить список. Я побывал со всеми живыми и неживыми предметами. Решительно со всеми. Остались вы.

Девочка хмыкнула.

— Это точно? Вы уверены?

— Зачем мне обманывать? – вздохнул Карп. – Я на пороге вечности, и мне пора подвести черту.

— Ну, если совершенство…

…Когда все кончилось, они, как принято писать в дамских романах, долго лежали в темноте.

— Незабываемо, — наконец проскрипел Карп.

— Да, могло быть хуже, — согласилась девочка.

Карп помолчал.

— А что тот старик, который у вас уже был?

— А, — презрительно отмахнулась она. – Разве что старик, тем и взял. Там и не пахло совершенством, как от вас. У него еще был недобор. Оставались поросенок…

— Да, поросенок! – мечтательно подхватил и улыбнулся Карп.

— И коза.

Карп не ответил. Тишина вдруг показалась девочке подозрительной.

— Что такое? – Она настороженно приподнялась на локте. – У вас не было козы?

Карп лихорадочно рылся в памяти. Да, у него побывали все, но вот козу он как-то выпустил из вида.

— У вас не было козы?!

Она вскочила и принялась одеваться.

— Обманщик! Старый негодяй!

Карп, готовый провалиться сквозь землю, зарылся лицом в простыни и накрыл голову подушкой.

— Увидимся в суде! – Она застегнула рабочий комбинезон и выбежала в слезах.

Карп лежал и прикидывал, хватит ли его еще на один заход. И сейчас-то получилось при содействии электроинструмента. Навязчивый Альцгеймер его бессовестно подвел. Как можно было забыть… кстати, о ком?

 

Каштанка

 

Виктории Крыловой

Вводная: «милая плюшевая собаченька»

 

— Мастера ко мне, — распорядился директор фабрики мягкой игрушки.

Мастер явился через десять минут.

— Послушайте-ка, — обратился к нему директор, — мне звонили из потребнадзора. У них там жалоба на изделие номер восемь дробь шестьдесят два. Проходит у нас, — директор скосил глаза на ведомость, — как «милая плюшевая собаченька». Что это, кстати, за идиотское название?

— Не я же придумал, — пожал плечами мастер.

— Не вы? Ну, ладно, об этом после. На изделие жалуются, человек получил травму.

— Я в курсе, — кивнул мастер. – Так надо же инструкцию читать.

— Инструкцию, говорите? – зловеще просвистел директор и вынул из ящика стола нечто бесформенное. От предмета тянулся шнур с вилкой. – Вот оно, это изделие. Я специально зашел на склад, позаимствовал. По-вашему, это собаченька?

— Она самая, — подтвердил тот.

— Вот это? Собака? Это дьявол из преисподней. От этой собаки дети заиками станут!

— При чем тут дети…

— Где у нее хвост? – перебил его директор.

— Ну, нет хвоста. Это бывает. Хвосты иногда купируют. Здесь он не предусмотрен дизайном.

— А что предусмотрено дизайном? Вот эта пасть? Почему три четверти собаки составляет пасть?

— Не я же придумал, — повторил мастер.

— Скроено и сшито черт знает как… Собаченька! Милая и плюшевая! Это что у нее?

— Сосцы.

— Рога зачем?

— Это уши.

— Синие?

— Нет, синие это как раз рога.

— Почему у собаки рога?

— Потому что она милая собаченька.

Директор ослабил узел галстука.

— Что у нее такое внутри?

— Механизм, — ответил мастер, удивляясь его непониманию. – В соответствии с назначением.

— С каким еще назначением?

— Так это же спецзаказ. Для сети магазинов укрепления семьи.

Директор сел.

— И что она делает?

— Все, что положено. Смотрите, вот тут нажимаете, тогда начинает вращаться вот это колечко. Здесь кулер. Тот жалобщик ее не заземлил, а в инструкции об этом написано большими буквами. Вот пульт дистанционного управления…

— Оставьте мне ее и ступайте, — сказал директор.

Мастер вышел.

Через час директор прошагал через цех. На него оглядывались. Он нес под мышкой изделие номер восемь дробь шестьдесят два.

— Милая плюшевая собаченька, — приговаривал он.

 

В неизреченной мудрости

 

Светлане Орленко

Вводная: «наконец-то развиднелось небо»

 

Небо наконец развиднелось, и душам явился Небесный Град с огромной кипящей кастрюлей на главной и единственной площади. Ангел сопровождения шагнул вперед, повернулся и объявил:

— Итак, вас готовы принять высочайшие врата. Все вы, грешные и праведные, помилованы и будете употреблены в высочайшую пищу. Опыт вашего земного существования усвоится высочайшим пищеварителем. Советую вам обрадоваться и пойти добровольно. Иначе вас потащат волоком, а это не очень приятно. Ангельский долг обязывает меня оградить вас от лишних мытарств.

Души переглянулись.

— А я предупреждал, — сказал барон Апельсин.

— О чем вы предупреждали? – огрызнулся синьор Помидор.

Чиполлино попытался удрать, но ангел преградил ему путь крылом.

— Ничего! – бодро произнес кум Тыква. – Главное – в одной кастрюле! И цель благородная.

— Нас нельзя в овощной суп, — возразили графини Вишни. – Мы ягоды.

— Можно, — успокоил их ангел. – Стройтесь, господа и товарищи!

Души покорно выстроились в очередь.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на этого пищеварителя! – прошамкал старый Чиполлоне.

— Вы взглянете обоими, — пообещал ангел. – Особенно Картофель. Причем изнутри, а это высочайшее благо.

Внезапно послышался рев, и на облако въехал бульдозер. За рулем сидел похмельного вида черт в комбинезоне и заломленной кепке.

— Посторонись! – крикнул он ангелу сопровождения. – И ступай в канцелярию. Тебе же не велено возить санкционку.

Черт заглушил двигатель и спрыгнул в клубящийся пар.

— Приказ по армии! – весело прочел он с листа. – В неизреченной мудрости самоограничения высочайший пищеваритель постановил передавить вас к херам. Становитесь в шеренги по четверо!

Он полез обратно в кабину. Ангел сопровождения заметался, но ничего не придумал. Поникнув крыльями, он отступил и побрел к сверкающей лестнице.

— Стойте! – крикнул бульдозеристу герцог Мандарин. – Меня нельзя давить, я экзотический плод!

Черт высунулся в окошко и присмотрелся. Спрыгнул снова уже с авоськой.

— Ладно, фейхуя, — сказал он. – Полезай сюда. И ты, — бросил он синьору Помидору.

Он захватил еще принца Лимона, барона Апельсина и Вишен.

— Наш пищеваритель пониже званием, но аппетит у него тоже приличный, — заметил черт. – Он, правда, не любит лимон, зато люблю я. С чаем.

Вернувшись в бульдозер, он дернул рычаг и в полминуты передавил остальных.

— …Такая вот сказка, — закончил экскурсовод и вывел туристов из дома-музея писателя. – Хозяин был мрачным и желчным человеком, жил в одиночестве. Если честно – нехорошее место. В этом доме полно привидений, неупокоенных душ. Такой стоит концерт, что хоть святых выноси. Их, впрочем, давно и вынесли.

(c) январь 2018