Жизнеописание Нестора, философа и бомжа (Радиус Нестора, Утиль Нестора, Коммерция Нестора, Ферментация Нестора, Илоты, или Презентация Нестора, Злодеяние Нестора, Сновидение Нестора)

Радиус Нестора
Утиль Нестора
Коммерция Нестора
Ферментация Нестора
Илоты, или Презентация Нестора
Злодеяние Нестора
Сновидение Нестора

 

РАДИУС НЕСТОРА

(опубликовано: «Крещатик» (Мюнхен), 2004 № 4)

А слишком большое или слишком скупое увлажнение, так же как и слишком интенсивное осушение, являются крайними действиями и противоречат добродетели умеренности, поэтому в них никогда нельзя найти меру. Поэтому «слишком» всегда губительно для «немного». Но и «немного» вряд ли найдет свою меру, в которой достигнет баланса, так как его противоположность постоянно приобретает все более пугающие размеры. И если два шага выполняются одновременно, оба в направлении «слишком», то и увлажнение должно быть очень щедрым, и осушение очень интенсивным.

Никола Фламель, «Алхимия»

1

Нестор ночевал на скамейке.

Поздними вечерами он собственноручно перетаскивал ее с детской площадки в кусты, к самой Колоде.

Сонно глядя на кусок луны, небрежно засунутый в небесный карман, Нестор засыпал, равнодушный к опасным шорохам и покорный силам, которые заведомо превосходили его податливое разумение.

Участок ночлега, окруженный кустами, он, когда вспоминал название, именовал «Малым Радиусом».

Утро начиналось с промысла, и Нестора можно было видеть не свет, не заря шагающим, будто цапля, со связками отслужившего свое картона; другим источником дохода стояли, понятно, бутылки — в этом деле он слыл мастером, знавшим места, где берут стеклотару любого достоинства и формата, даже пластиковую, и, сверх того, жестяные баночки. Первичный заработок позволял перезаложить подпорченное здоровье, вернуть его малую часть — достаточную, чтобы продолжить рабочий день и разнообразить труд погрузкой чего-нибудь.

К двенадцати часам он отваживался поесть, как птичка.

Так было и нынче, но не совсем уж так, потому что Нестор ходил сдавать кровь. Он посетил специальное высасывательное отделение при маленькой больнице, где его хорошо знали и не спрашивали ни паспорта, ни справок, нуждаясь в запасах на экстренный случай, когда не до капризов, и в ход идет все. Нестор рассуждал, что кровищи не жалко, потому как ее не видать. Текет она и текет, пивком дольем.

Он любил докторов, потому что от них всегда выходила какая-нибудь польза. Вечерами, когда Колода и прилегавший к ней пятачок Малого Радиуса превращались в оживленное место, Нестор любил вспоминать, как завещал свой скелет научному институту. Паспорт со штампом о мрачной сделке давно заменили землистой бумажкой, и он был доволен, что так ловко провел потрошителей.

— Кому еще комиссарского тела? — и Нестор лукаво подмигивал, одинаково отвергая как трагедию, так и заложенный в ней оптимизм.

Из Нестора откачали триста граммов резко пахнущей жидкости, за которую дали сто рублей. Он улыбнулся вещему сну. Сегодня ему приснилось, как в ясельках лежало здоровенное евро достоинством в рупь. Вокруг столпились озадаченные волхвы и волы.

Тряся головой в вязаной шапочке, он купил себе сосиску в тесте, надкусил и обрадовался, открыв, что она, пожалуй, сарделька. Однако ел ее вынужденно, так, словно весь его пищеварительный тракт, изо рта начиная, выстелили папиросной бумагой; есть хотелось, но нечто пресное мешало и отдаленно напоминало тошноту.

Нестор чинно сидел на случайной приступочке, жуя осторожно и проникновенно. Его челюсти двигались с преувеличенной амплитудой, вовлекая в жевание круговые мышцы глаз и кожу лба вместе с шапочкой. Покончив с булкой, он пересек бульвар и вошел в магазин, где встретил Гагарина. Нестор добродушно следил, как Гагарин, за минуту до того ворвавшийся в пустынное помещение, втолковывал единственной покупательнице, тесня ее от прилавка:

— Я, я уже здесь стоял! Я в морг тороплюсь, мне только одеколон купить, труп подушить.

… Из магазина выходили вместе; Гагарин с угрюмой гордостью бормотал про месяц, который вышел из тумана с пивом разина-степана.

— Дела, — вздохнул Нестор, глядя перед собой.

Они степенно взобрались по насыпи, после чего, отдуваясь, засеменили по шпалам. Нестор предложил поскорее спуститься, но Гагарин, не слыша его, упорно продвигался вперед. Нестор, благо каждый был за себя, присел на корточки и съехал в красивый иван-чай, а может быть — к марье-с-иваном, ему было все равно. Гагарин, шедший поверху, замешкался. Его сипло выматерила электричка, и он соскочил с путей.

Очутившись внизу, Гагарин топтался, словно бы и не шел, а вяло разминался на месте, но как-то он все-таки ухитрялся двигаться, и вскоре они прибыли в парк. Оба пошли по газону, шурша травой; в траве валялись бутылки, стаканы, газеты, отдельные части человеческих тел, забытые во хмелю и ныне, без сомнения, горько оплакиваемые. Дорожки были разрыты, аллеи перекопаны: в парке происходил капитальный ремонт. Гагарин, привлеченный урчанием бульдозера, на миг остановился, чтобы посмотреть на машину: в их жизни не было мелочей, так что многое, очень многое имело важность, в том числе и бульдозер, и маленький памятник человеку, прославившему себя дурным геройством, и вой далеких сирен.

— Работают! — сообразил Гагарин, насмотревшись на бульдозер.

— Ну, — разморенно кивнул Нестор. Бытие продолжалось, и все шло правильно.

Убедившись в этом, они продолжили путь, пока не достигли Малого Радиуса, отграниченного от мира кольцом кустарника. Уже на подступах к этому месту совместных и уединенных бдений стало слышно, как кто-то хрипит: не предсмертным и не больным, но деловым, озабоченным хрипом пополам с сопением.

— Олежка! — догадался Нестор.

— Ей еще рано, — усомнился Гагарин, ощупывая в кармане пузырек с одеколоном.

— Олежка, вот увидишь, — снисходительно улыбнулся Нестор, пригнулся и раздвинул кусты.

— Натоптыш ее, что ли, дерет, — нахмурился тот и не стал спешить, задержался: вынул флакон, свернул крышечку и вылил содержимое в пищевод. Запах и вкус облагораживающего вещества, приготовленного для шика и лоска, не понравились Гагарину, ему пришлось поднести к носу рукав безымянной верхней одежды. Перебивши аромат одеколона, он коротко выдохнул и вразвалочку поковылял за Нестором.

Внутри, на вытоптанном пятачке, с которого Нестор уже убрал скамейку на ее детское место, высилась облезлая Колода, служившая обеденным столом. Близ нее, устроившись на черных кирпичах, действительно сидели Олег и Натоптыш. Пыхтела Олег, ей досталась особенно сложная бутылка. Пластмассовый колпачок оказался не по зубам, благо зубов не было; не было у сидевших и острых предметов, которыми подцепить; спичек тоже не было, так что поджог, увы, исключался, а отбивать горлышко пиратским ли, гусарским ударом ни Олег, ни Натоптыш не умели. Натоптыш держал во рту палец: он успел сломать себе каменный ноготь и устранился от дел; Олег сосредоточенно, вывалив широкий язык, подсовывала под упругую плоть колпачка случайную щепку.

— Жируете, — Нестор улыбнулся вину.

— Сука, — пропыхтела Олег. Она была женщина, но казалась мужчиной: в телогрейке, ватных штанах и шапочке того же фасона, что носил Нестор. Кроме того, у нее было квадратное лицо, паровозный голос и фиолетовые лапы-лопаты. Мужчиной она чаще и считалась, для удобства; когда же требования к удобствам менялись, что случалось не часто, она вновь становилась женщиной. Это, впрочем, оставалось формальностью, близкой к ненужной роскоши, ибо, независимо от характера удобств, стоявших на повестке дня, разницу мало кто заметил бы, благо движим бывал неразборчивым влечением и сумеречностью ума.

— Вы там никого не встретили? — невнятно осведомился Натоптыш, ущемленный в артикуляции сосанием пальца.

— Кого там встретишь, — Нестор бесшумно опустился на маленькое бревнышко. Всю жизнь он считал, что живет в духе — плохом ли, хорошем, но только не на земле. К вопросу Натоптыша он, казалось, не проявил никакого интереса, считая любое явление наваждением майя — как, впрочем, и было, он думал именно так и именно в этих выражениях, которых нахватался в незапамятные времена, когда все было иначе, но в сущности, с точки зрения майя, так же.

— Ааааа, — задышала Олег на манер недолговечного мужского оргазма. Она содрала пробку и теперь озиралась, ожидая мировых сотрясений, неизбежных при таком усердии.

— Один совался, глазел, — пробурчал Натоптыш.

И его слова тотчас же подтвердились. Кусты затрещали, и в Малый Радиус ступили два человека. Оба были одеты немногим лучше окруживших Колоду, но в то же время разительно отличались твердостью шага и решительностью в глазах. Они были примерно одинакового роста, один чуть поплотнее, в очках и, несмотря на погожий день, утепленный широким шарфом в крупную клетку. Второй, с лицом неприятным и вкрадчивым, держал в руках какие-то бумаги: по этому единственному признаку было ясно, что пришли люди важные и сильные.

Тот, что был в шарфе, взглянул на компанию, словно высеченную из дерева единым махом притупленного топора, и моментально приметил разные непрезентабельные подробности: шелушение век, подноготные яйца, набедренные вдавления, чечевичный запах, раздавленные мысли, водоплавающий взгляд, потрескавшуюся радужку.

— Ну и… — начал он грубо, но его спутник быстро переложил бумаги в левую руку, а правой придержал за рукав.

— Подождите, подождите, — сказал он быстро и вдруг широко улыбнулся, от чего парк мигом превратился в большой провинциальный театр. — Вы часто здесь бываете? — обратился он к сидевшим, кивнув на Колоду.

Гагарин, который уже пил одеколон, привстал, готовый брякнуть что-то неосторожное и бесшабашное, но Нестор плавно, и вместе с тем очень быстро сказал:

— Случается.

Это прозвучало настороженно, однако вежливо и с достоинством, с намеком на представление говорившего о такой вещи, как временной континуум.

— Ну все же? — не отставал человек с бумагами. — Каждый день? Каждую неделю?

Олег откашлялась.

— Тут всегда кто-то есть, — сообщила она с заискивающими нотками, шамкая и заранее оправдываясь. — Мы культурно сидим.

Очкарик в шарфе злобно вздохнул и начал переминаться, словно догадавшись, что выражение «культурно сидим» подразумевает для говорящего равную возможность «посидеть некультурно».

— Что ты мне этих показываешь, — вмешался он в назревающий диалог. — Вымести их отсюда к собакам. Здесь парк будет нормальный! Парк! — закричал он почему-то Натоптышу. — Вы что, не видите, что ведутся работы? Идет реконструкция! Здесь дети будут гулять! А ну…

— Сидите, сидите, мужики, никто вас не тронет, — быстро возразил второй, взял нервного товарища за талию и быстро повел из Радиуса. — Сидите, отдыхайте, ничего вам не будет! — крикнул он на прощание через плечо упиравшегося очкарика.

Нестор, глядя в землю, доброжелательно покивал. Олег завела руку за спину и выставила на свет бутылку, припрятанную при появлении чужаков. Она спрятала вино машинально, подспудно зная, что, коли уж решатся пришельцы отнять его и выпить сами, то никто и ничто не сможет им помешать. Да и прятать было бессмысленно, потому что и так все понятно. Натоптыш сидел, как мозоль, будто обитый каким-то быстро схватывающимся клеем столярного цвета. Гагарин томился, искоса поглядывая на вино.

— Начальство, — оскалилась Олег. — Дети у него будут гулять! Козел умственный.

Нестор задумчиво следил, как в тени, под лопухами, рвёт комаров. Наконец, он предложил:

— Давайте, что ли, пока они не вернулись.

И вынул из-за пазухи промышленный эквивалент откачанной крови. Малый Радиус ахнул, захваченный изобилием.

— Ну, — восхитился Натоптыш, — сегодня-то уж мы тебя, братка, послушаем. Сегодня ты будешь в ударе!

— Да, — согласился Нестор, почесываясь под шапочкой. — Мне пришел в голову героический эпос, я вам его перескажу. Давайте начнем с олежкиного, — и он кивнул на откупоренную бутыль.

Взволнованный Гагарин, не в силах сдержать свои чувства, заходил кругами, а на Колоде, словно опята, выросли подержанные пластиковые стаканчики.

Если бы какие-нибудь дети, случись им играть близ кустов, проявили достаточную усидчивость и слушали внимательно, то им бы открылись начала садово-парковой космонавтики. Потому что комментарии Гагарина, летевшие из кустов, были краткими, доходчивыми и познавательными.

— Ракетное топливо, — любовно сказал Гагарин, рассматривая стаканчик на свет. — Поехали!

Воображаемые дети, побросав игрушки и затаясь, слушали с открытыми ртами. Воображаемая песочница вымерла.

— Первая ступень пошла! — просто и буднично сообщил Гагарин. — Ускорение восемнадцать же. Вторая ступень пошла. Ускорение прежнее. Приступаю к состоянию невесомости. Вижу землю.

2

Человека с бумагами звали Взоров, человека в очках — Андрей Иваныч. Направляясь к строительной площадке, они прыгали по свежераспаханной дорожке и спорили.

— Андрей Иваныч, минуту терпения, — слова бежали из Взорова веселым и ласковым ручейком, словно специально пущенным для успокоения нервов. — Послушайте внимательно. Я поначалу и сам хотел их шугануть. Представьте: иду себе, и вдруг — мат, звон бутылок… противно просто. А вы же знаете, какой я бываю. Я, если что… В общем, сунулся к ним, за кусты, и тут меня как молнией озарило.

Андрей Иваныч влез сапогом в особенно неприятную лужу.

— Ты, Взоров, положительно рехнулся, — проговорил он с досадой. — Ну какие могут быть молнии? На кой они тебе сдались? Вырубим к дьяволу кустарник, поставим карусель, этих всех на хрен, пока не украли чего…

— Кустарник вырубим, — немедленно согласился Взоров и сделал с Андрей Иванычем виртуозную рокировку. — А с уродами — погодим. Мы их используем с выгодой для всех.

Андрей Иваныч торопился на звук бульдозера.

— Чучел наделаем? — насмешливо спросил он у Взорова. Но тот вместо естественной улыбки довольно просиял:

— Почти в точку, Андрей Иваныч! Есть в вас нечто… отвечающее положению… нюх, понимаете.

— Ну, спасибо тебе, Взоров, — усмехнулся Андрей Иваныч. — Наложил резолюцию.

— Я не то хотел сказать, — тот прижал бумаги к груди. — Вы меня неправильно поняли, Андрей Иваныч. Никто и никогда не сомневался… Но слушайте дальше. Как вам понравилась эта компания? Редкостные уроды, вы согласны?

Андрей Иваныч сдвинул кепку и крякнул.

— Таких, не дай бог, во сне увидишь…

— Вот именно! — Взоров понизил голос, как будто намеревался выдать серьезный секрет. — Мы ведь там Луна-парк поставим, да?

— Ну да, — озадаченно подтвердил Андрей Иваныч.

— И отлично. Я предлагаю послать чехов к черту.

— Не понял, — нахмурился начальник Взорова. — Как это — послать чехов? С какой стати? Да у меня и полномочия не те…

— Так не совсем послать, — объяснил тот. — Совсем и не надо. Горки там, колесо, карусели — пускай они ставят. А мы сэкономим на Пещере Ужасов. Помните, запланирован такой аттракцион? Я, когда мальчишкой был, ходил однажды. И, честно признаюсь, разочаровался. Посадили нас в вагонетку и погнали через какой-то коридор, а в коридоре всего-то и страхов, что два скелета с зеленой подсветкой, руки тянут — ну, ряженые, нанятые за рупь, да мочалки с потолка свисают, по мордасам хлещут. И все Ужасы. А встанут они нам — городу то бишь — в изрядную копеечку. Чехи, конечно, заартачатся, но мы, я думаю, сумеем настоять. Не захотят же они лишиться всего подряда! Поломаются, поломаются — и пожертвуют этой дурацкой пещерой. Нам же от этого прямая польза, всему коллективу премия. Намного дешевле же выйдет, подумайте сами.

Андрей Иваныч, пренебрегши на миг зовом бульдозера, остановился.

— Что ты за хреновину порешь, Взоров? — спросил он недовольно. — За что премия? При чем тут пещера?

— При том. Вы же сами сказали, что не дай бог, приснятся. Обнесем их, пока не выстроили балаган, фанерными щитами, создадим интим…

Начальник захохотал и покрутил пальцем у виска:

— Ты, мил человек, вконец ополоумел. Не похмелился? Или, наоборот, похмелился? Ну-ка, дыхни!

— Чего дышать-то, Андрей Иваныч, — улыбнулся Взоров. — Похмелялись-то мы вместе.

Андрей Иваныч погрозил ему пальцем:

— Ты не зарывайся! Вместе… Ты, я вижу, где-то еще добавил! По-твоему, они согласятся сидеть пугалами и людей стращать?

— А почему бы им не согласиться? Согласятся. Их же даже наряжать не надо. Все оставим, как есть. Представляете — иностранцы какие зайдут! Реклама, шум, валюта!

Взоров немного подумал.

— Можно и вообще ничего им не говорить. Они, небось, и не заметят, что вокруг что-то происходит. Будем их прикармливать по чуть-чуть, чтоб не расползлись, и все дела.

Андрей Иваныч молча смотрел на Взорова.

— Наших-то не удивишь, — сказал он в конце концов. — Наши такое каждый божий день видят. А на иностранцев надеяться…

— Не надо никого удивлять, — возразил Взоров. — Надо напугать и позабавить. Напугать — с этим все ясно, испугаются. Вот вы бы, Андрей Иваныч, встретили такое чучело в подворотне, при вывернутой лампочке — каково бы вам стало? У наших-то как раз и сработает этот рефлекс. А после они порадуются остроумной выдумке. Согласитесь, что такого еще нигде и никогда не было.

— То в подворотне, — сопротивлялся его собеседник. — Люди же в парк придут, отдохнуть, развлечься… Это получается как-то не по правилам, нечестно?

И он замолк, сознавая, что его доводы неубедительны.

— Да ну тебя, Взоров, — Андрей Иваныч в сердцах махнул рукой. — Черт знает, что сочинил. Кто нам разрешит, ты об этом подумал?

— Так мы же поделимся, — развел руками неугомонный Взоров. — С теми, кто разрешает.

— Шкурой неубитого медведя, — проворчал начальник. Он посмотрел на часы: — Мы с тобой здесь уже не знаю, сколько стоим, как два дурака. И работа стоит. Пошли в контору.

Он повернулся и пошел к вагончику-бытовке, оборудованному под штаб, вокруг которого толпились другие вагончики, из иных тянуло дымком. Взоров не сдержался и ликующе подмигнул удаляющейся спине. Он знал, что его взяла. Командира зацепило. Командир был мужик, который своего не упустит.

— Андрей Иваныч! — закричал он, желая выковать железо горячим. — Я сгоняю обратно, хорошо? Потолкую с честной компанией. А то действительно — сегодня они здесь, а завтра там. Мы их застращали…

— В контору! — зарычал Андрей Иваныч, не оборачиваясь. Взоров сообразил, что допустил оплошность: командиру нужно было обмозговать пещерную перспективу. Перепрыгивая через ямы, он поспешил вдогонку.

3

Порывшись в складках, Нестор вынул неожиданные вещи: очки, растрепанный землистый блокнотик и толстый стержень для шариковой ручки.

— Давай свой эпос, — пригласил его сонный Натоптыш, который сидел, приобняв Олега. Олег сокрушенно и бессмысленно улыбалась, глядя на камушек.

— Ты не очень длинно, писатель, — предупредил Гагарин, плававший в невесомости но уже предчувствовавший неизбежный спуск через плотные слои атмосферы. Нервничая от этого предвидения, он мерил Радиус разнокалиберными шагами. Иногда он присаживался на Колоду, но тут же вскакивал.

— Тут кратенько, — успокоил его Нестор.

Он был философом, обладая отрывочными и неожиданными познаниями, о происхождении которых его никто и никогда не спрашивал. Да и сам он, можно сказать, уже позабыл об этом происхождении — оно, во всяком случае, виделось ему в некотором потустороннем свете, отделенное годами, спрессованными в одну большую эпоху. И космически-пространственным, если такое возможно, аналогом этой эпохи была, без сомнения, черная дыра, вмещавшая многое, но безнадежно непроницаемая для познавательного ознакомления.

Он помнил лишь, что все началось с некрасивого поступка. В недостижимо далеком существовании, по ту сторону черной дыры, Нестор ехал в метро. Он читал книгу, когда с конца вагона стал двигаться попрошайка, пищавший «люди-добрые», а Нестор, стоявший дальше и державшийся за поручень, тоже пошел вперед — просто, чтобы встать возле дверей, где удобнее. И вдруг он напоролся на протянутые пятьдесят рублей. Богатый филантроп, не разобравшись, перепутал фигуры и принял Нестора за попрошайку, протрубившего денежный сбор. Будь в пальцах у того добряка не пятьдесят рублей, а меньше, Нестор прошел бы мимо, но это были целые пятьдесят рублей, и он, словно действуя по чужой, властной указке, взял. «Не впрок тебе будет», — прошипело Нестору в спину. И вышло по слову тому. С этого сглаза, порчи, наговора, равно как и с допущенного греха, началось быстрое падение Нестора.

С тех пор он много раз думал о Страшном Суде. Зная о том, что рай и ад — это одно и то же место, он не боялся Суда, он страшился девяти и сорока дней, об одном лишь мечтая: чтобы они поскорее прошли, и наступила определенность — навсегда.

Но жил, пробуждаясь изо сна в сон.

— Ты умный, паря, — уважительно сказала Олег, и язык ее плохо ворочался.

— Из сосуда вытекает то, что в нем, — скромно объяснил Нестор. — Это сказал Пророк Магомет.

— Здорово он сказал! — причмокнул Натоптыш. Послышались и другие одобрительные рыки.

Нестор разложил на колоде блокнот, нацепил очки. На какое-то время он задумался, припоминая начало, где все слилось; из непонятного бледного пузыря вырос трамвай, в нем ехал Нестор; он радостно смотрел на рюмочные, вот-вот готовые открыться. Утро было такое хорошее, что хотелось немедленно добавить красок родным местам, приблизить их, рассмотреть сквозь напряженно дрожащую многоградусную призму. Тогда отпечатается все — и дерево, и метро, и бульвар со скамейками.

А потом все происходившее стало настолько ужасным, что не только не забывалось, но даже не запоминалось.

Нестор откашлялся:

— Тут, значит, набросочек, — сказал он застенчиво и хрипло. — Сочинилось на отдыхе.

И объявил уже торжественно:

— Психологически-героический эпос: «Трехстаканная проба, или Судьба человека». Это про то, как одного друга лечили от водки, — пояснил Нестор.

Он начал читать, запинаясь и с трудом разбирая свои же строчки, которых было немного:

— «Психолог подал Ивану стакан и спросил, пуст он или полон. «В нем половина, — сказал психолог. — Все зависит от точки зрения». «Да не будет тут половины, — прикинул Иван. — Тут треть». Внутренне корчась от хохота, психолог принес новый: а этот? «И здесь недобор», — возразил Иван. «А как же нужно?» «Нужно доверху». Психолог подал ему третий стакан: а теперь? «Теперь он полный, — довольно сказал Иван, выхлебнул содержимое и закричал: — Так это вообще вода, ах ты фашист!» И пошел врукопашную.»

Нестор немного посидел молча, глядя в текст, а потом снял очки. Он слегка волновался. Где-то очень глубоко еще хранились отпечатки невероятных событий: чтений и бдений, заздравных тостов, бессмысленных дискуссий.

Малый Радиус отнесся к прочитанному серьезно.

— Правильно, — сказал Гагарин. — Эти доктора ничего не умеют. Мне, было дело, вышили целый крест на жопе из таблеток, под шкуру загнали, и гипнозом лечили. Доктор спрашивает: а теперь тебе хочется пить? Нет, говорю, совершенно не хочется! До того, что даже выпил бы!

— Крест — это фуфло, — махнула лапой Олег. — Его надо лимонами вытравливать. Кило лимонов надо съесть.

— Вырезать на хер, и все дела, — возразил Натоптыш. — Если кто-то зашил, найдется и тот, кто распорет.

Гагарин нервно обошел Колоду.

— Литература — святое дело, — пробормотал он. — Вижу, вижу землю, ё-моё.

— Чего ты суетишься? — посочувствовал Нестор, повернувшись к нему вполоборота. — Ляг, полежи, легче будет.

Гагарин немедленно лег в сторонке, прикрыл глаза и начал думать о настойке боярышника, до которой ему не хватало полутора рублей. Внутри клубилось. И он, пока из него тянули жилы, начал бешено зарабатывать астральные очки.

Нестор бесстрастно посмотрел на него:

— Надежда есть желание в той или иной мере беспочвенное, — изрек он смиренно и пощупал сдачу в кармане. Она была. Но Нестор научился терпеть.

Кусты сию секунду зашуршали, и на поляну вышел тот самый деятель, которому не давало покоя их вынужденное соседство. На сей раз он пришел без бумаг и сразу же выставил ладонь:

— Чу-чу-чу, — застрекотал человек с явным намерением успокоить жителей Радиуса. Тех уже разметало в разных позах, и только Олег приподнялась на локте.

— Чу, — повторил Взоров. — Граждане, у меня до вас дело. Мы все это, — и он показал рукой на кусты, — нынче вырубим, потому что проект. Но у меня к вам просьба не разбегаться, вы можете нам понадобиться. Может быть, и не понадобитесь, но хочется, чтобы вы были поблизости на случай чего.

Гагарин прикрылся полой, пытаясь спастись от любых, даже малейших, содроганий души. Натоптыш сделал попытку привстать, но не смог.

— Че ты хочешь-то, — испуганно спросила Олег. На ее лице уже давно подрагивало затравленное выражение.

— Да ничего, — улыбнулся Взоров. — Вы же местные, верно? Бываете здесь часто… А у нас сторожей не хватает. Пока тут сторожить особо нечего, но скоро ситуация изменится. Мы здесь щиты поставим, высокие, — Взоров показал рукой, обещая, что щиты будут в полтора человеческих роста. — Вместо кустарника. Никто вас не увидит.

— Мы всегда пожалуйста, — откликнулся Нестор. — Хорошим людям — отчего не помочь. А вы нас что же, оформлять будете?

— Ну, нет, — Взоров стал чуть серьезнее и грустнее. — Оформить вас смета не позволяет, — соврал он. — Но поддержать материально — поддержим.

И он, чтобы доказать добрые намерения строителей, полез за пазуху и выцарапал из бумажника две купюры в десять рублей, которые только что передал ему Андрей Иванович, взявший деньги из какого-то аварийного фонда.

Из под полы, сверкая, глядел глаз Гагарина.

Олег протянула руку.

— Подождите, — Взоров чуть отвел деньги. — Кто у вас будет за старшего?

Натоптыш недоверчиво хохотнул:

— Какой у нас старший, ты что.

Олег, боясь за бумажки, быстро указала на Нестора:

— Вот он будет старший. Он умный, падла… грамотей, много книжек прочитал, писателей разных.

— Серьезно? — вскинул брови Взоров, притворно обрадованный. — Но как же вы, так сказать, совмещаете…

Нестор помолчал.

— Сон ученого лучше, чем поклонение невежды, — изрек он степенно. — Так, если верить Шихаб-ад-дину, сказал Пророк Магомет. А я, между прочим, давнишний любитель эзотерики и алхимии.

На сей раз чувства Взорова были искренними, он оторопел. Секундой позже он шагнул к Колоде и вежливо передал Нестору двадцать рублей. Тот взял их без слов и так же, ничего не говоря, стал медленно вертеть в пальцах. Деньги были настоящие. Нестор смотрел на них равнодушно, зная о непредсказуемом денежном нраве. Сейчас их нет, через минуту они есть. И наоборот. Ничто не ново.

— Ну, если мы тут по чуть-чуть, — Натоптыш выкатил глаза и щелкнул себя по горлу. — Ничего?

— Натужное свинство приветствуется, — вырвалось у Взорова. Слава Богу, его поняли не вполне, уловив одно только разрешение.

Гагарин уже сидел.

— Вы отдыхайте, отдыхайте, — встрепенулся Взоров. — Лежите. Мы сейчас быстренько разберемся с кустарником и притащим щиты. Пошумим чуток, но это недолго.

Нестор тяжело встал.

— Не беспокойся, начальник, — его качнуло. — Мы никуда не денемся. Мы сейчас проветримся и вернемся.

… Возле волшебного подвальчика, ступени которого вели в таинственную сокровищницу, они долго подсчитывали мелочь. Монеты соскальзывали с задубевших, отлакированных ладоней.

Внутри, за стенкой, тихо работал телевизор, Натоптыш прислушался.

— Там пиво рассказывает про себя, — поделился он со спутниками. — У меня, говорит, миллион друзей.

Нестор проковылял к прилавку и вперился взглядом в лоснившиеся ряды:

— Нам, пожалуйста, дайте такого, от которого просыпаются.

4

Человеку, сбрившему пятидневную щетину, становится лучше, как бы худо ему не было.

Нестор прикинул: пива осталось на три сдержанных присоса.

Он озабоченно вздохнул, отложил рыжий станочек и привалился к высокому щиту, глядя в сумеречное небо, распростертое над Малым Радиусом. На щеках пылилась ржавчина вперемешку с остатками шерсти.

Стояла зима, пусть и теплая; Взоров выдал им старые, но вполне приличные спальные мешки.

— Рельсы эти сучьи, — ныла Олег. — На хрена они проложили рельсы. Спотыкаться в темноте? Костей не соберешь!

— Ну, нас поддерживают все-таки, — буркнул Натоптыш. И был совершенно прав: их исправно прикармливали, хотя и не баловали. Но им хватало, благодаря способности Гагарина изготавливать недорогие смеси, которые даже в малых дозах оказывали воздействие, близкое к парализующему.

Гагарин с трудом поднял руку и качнул гирлянду синих лампочек. Те не горели.

— Вот понатаскают добра, — сказал он встревоженно, — понатаскают столько, что не укараулишь. Еще отвечать за него придется.

Олег попробовала встать, но у нее не разгибалась одна нога, а вторая подвернулась.

— Старшой, — позвала она. — Расскажи нам умное.

Нестор задумчиво смотрел в земляной пол Радиуса. Вокруг что-то происходило, но вокруг постоянно что-то происходит. Не следует испытывать судьбу, не нужно искать от добра добра, надо жить. Лучше быть за оградкой, чем бедствовать, окруженным врагами, где лук, чеснок, лай-лай-лай разноцветных ларьков. Лишившись полюбившейся спальной скамьи, он неизбежно, по причине неспособности одолевать крупные расстояния, сместился бы в торговую зону, лежал бы на ящиках, был бы бит.

Натоптыш терзался и ерзал, не понимая повода. Вдруг простота решения дошла до него, и он помочился на пол. А Нестор порылся под шапочкой, не без труда отделив от черепа ее височную долю. Провел рукой по слабо выбритому подбородку и осторожно потянул из пивной бутылки.

— Со мной был Апокалипсис, — признался он будничным тоном.

— Хорош про бога, — возразил Гагарин на всякий случай. Слова он не знал, но попал в точку. — Я видел, там никого нет. Давай про докторов.

— Это про докторов, — пожал плечами Нестор и запрокинул голову, чтобы посмотреть, на месте ли луна. — У меня были последовательные апокалиптические переживания…

Гагарин открыл было рот, но его одернула Олег:

— Не мешай человеку, ты! Не видишь, что ли, что у него там портвей прививается, внутри.

— Да, — продолжил Нестор. Он медленно прилег. — Лечился я от Зверя. И наступило тысячелетнее царство Божие, дарованное мне доктором, который сковал Сатану. У него еще имя было… точно белье отжимают… Вышел я на бульвар, и вот, пожалуйста: по левую руку — Гог, по правую — Магог. Между прочим, градация… (Гагарин в негодовании покачал головой) … градация предупреждений в вытрезвителе, их три штуки, напоминает градацию подозрений в ереси. Об этом написано в книге Шпренгера и Инститориса «Молот ведьм».

— Вот книжек-то прочитал, — вздохнула Олег, всякий раз поражавшаяся знаниям Нестора.

— Легкое подозрение соответствует первому предупреждению в милиции. Его древний аналог — всенародное отречение от ереси в церкви. Сильное подозрение — это когда тебе пригрозят принудительными работами, оно же — каноническое очищение… Сильнейшее подозрение — это сами принудительные работы и костер. Меня приговорили к недопущению в аптеку за боярышником…

Нестор примолк, потому что внезапно вздремнул. Натоптыш, кряхтя, выпростал ногу и пихнул его в бок.

— В чем беда инквизиции? — встрепенулся Нестор. — В том, что ведьмы действительно были… Но после долгой завязки… кто понимает, тот знает… что и в зависимости есть освобождение… Спиртное сродни абсурду, так как дозволено, однако карается; наркотик не абсурден.

Он встал на четвереньки и в отчаянном рывке пополз к скамейке, которую все признавали его неотъемлемой собственностью. Взоров лично перетащил ее с детской площадки, где она оставалась одна, все прочие куда-то увезли, предполагая в будущем заменить их новыми, с чугунными витыми украшениями.

Жители Радиуса, пережившие беззаботную осень, теперь уже почти не покидали своего пятачка. Существование на дотацию развратило их, все обленились. Взоров снабжал их не только деньгами, но и, случалось, натурпродуктами; велфэр был мизерный, но жизнь приучала экономить, так что каждый дар, каким бы он не был, размеренно высасывался до капли как в буквальном, так и в умозрительном смысле.

Временами отлучались, конечно.

Бывало и наоборот: Взоров, утомленный трудами, присаживался, гладил Колоду, беседовал.

— Что вы за человек, Нестор? — спрашивал он. — Ведь вы же интересный человек, образованный.

— Я дважды образованный, — отвечал ему Нестор. — В научном понятии. У меня два высших образования, было. А так — так я еще больше раз образовался.

Однажды Взоров предупредил:

— Скоро, граждане, здесь будут разные дела… вы не пугайтесь, но если кого увидите, то хорошо бы, чтоб вы не лежали вповалку, а что-нибудь поделали… ну, поговорили там, подвигались чуть-чуть. Пошевелите слегка руками, ногами…

К его пожеланию отнеслись послушно и равнодушно.

— Это мы попробуем, — обещал Гагарин.

Одновременно Малый Радиус внимал Нестору, который лежал на спине, сомневался в звездах и рассказывал нечто, ни к кому отдельному не обращенное:

— Я замечаю, что философские камни для сатанинского делания разбросали повсюду. Эволюцию высокой мысли хорошо видно по смыслу, которым наделяется слово Компост. Если раньше это была смесь алхимических ингредиентов, наполнявшая Философское Яйцо, то теперь — известное дело, что. Это прямой результат проекции общедоступного философского камня, имя которому — говно. И что такое мытье рук? Та же алхимия. Разделение путем объединения начал двух влажных субстанций, результат — очистка, пурификация…

— Старшой, — возмутилась Олег. — Че ты гонишь нам такое непонятное? Давай про наше, родное! А то сошлем тебя… на сто первый километр пениса.

Но Нестор опять заснул, и во сне купил белоснежный арбуз с синими полосами, и уехал на дачу.

А Взоров облегченно вздохнул и выдал Гагарину пятьдесят рублей. Втрое больше он оставил себе, не рискуя ничем, благо его поднадзорные знать не знали, что давным-давно оформлены и зачислены в штат разнорабочими сторожами; комбинация вышла сложная, так как без паспортов; пришлось искать на стороне какие-то мертвые души, согласные числиться, но дело удалось, и получились четыре маленькие зарплаты. Олег опрокинулась и лежала без чувств, Нестор спал, в поход пошли Гагарин и Натоптыш.

Перед аптекой они кутнули: зашли в кафе, где на витрине красовалось предупреждение: «В нашем кафе вы можете отметить любой праздник!»

— Мы хотим ответить у вас праздник, — объявил Гагарин с порога.

— Пожалуйста, — насупилась женщина за стойкой. — Какой?

— Любой. Два по сто.

— Вот взять эту водку, — сказал Натоптыш, и взял, и посмотрел в пустой стакан. — Что в ней русскому? Сделать так хорошо, чтобы потом было много хуже. Это не потому, что он не умеет просчитать наперед, все давно просчитано. Просто очень хочется гармонии — вот ведь воля! Какая, скажи, должна быть воля, чтобы не побояться и сделать хоть ненадолго, но по-своему? А? Ты мне скажи?

— Молчи, — тихо сказал Гагарин. — Чего ты орешь? Сейчас выкинут.

Натоптыш прикрыл глаза.

— Нестор мне на это сказал, что не знает, чья это воля. Но это, говорит, уже другая материя. Доходит?

— Ты больше его слушай, — хмыкнул Гагарин.

5

Наступила весна. Вид мимоз вызывал желание заварить их и прополоскать горло.

Малый Радиус преобразился, но в нем теперь круглые сутки царил полумрак, и новшества, всегда подозрительные и настораживающие, смягчались в потемках. Надстроили купол, против которого Нестор осмелился выразить невразумительный протест, ибо любил созерцать светила. Но протест был робок и вял, купол остался.

Щиты, давно превратившиеся в ладно подогнанные стены, раздвинули там и тут, продолжив Радиус в узкие коридоры. Один коридор, выстланный рельсами, приводил в Радиус, второй — выводил из него. Появились кривые зеркала, мутные фонари, нелепые куклы и прочие предметы, нагнетавшие похоронное настроение. Навесили шторки, прикрывавшие выход и вход; прорубили дверцу, через которую обитатели Радиуса могли выходить, когда на то была надобность.

Они, однако, выходили все реже. Взоров повысил им оклад, улучшил довольствие, вручил ключи от служебного биотуалета, что стоял рядом, впритык. Иногда им случалось забыться, и это удобство не спасало от бед; Взоров, впрочем, их не ругал, приветствуя миазмы в их разумной концентрации.

Олег почти не вставала, и ее, по приказу Взорова, перенесли от Колоды поближе к путям, чтобы различать. Гагарин, теперь уже бесконечно и безнадежно удовлетворенный, так и не смог избавиться от старой привычки расхаживать взад-вперед; он бродил, шатаясь и выпрастывая руки; останавливался, разбрасывая односложные реплики. Что касается Натоптыша, то он, по состоянию своему, был ближе к Олегу, но не лежал, а сидел сущим Буддой, вселившимся по любви к живому в большую гориллу, скаля желтые зубы и подобный сумрачному сгустку; ему отвели место близ выхода, пообещав небольшую подсветку, чтобы бросался в глаза уже при въезде в Радиус; Натоптыш не старался вникать во все эти затеи, ему было наплевать на подсветку, рельсы, купол и даже самую Колоду; Нестор подносил ему, чем Бог послал, а до ветру тащил за воротник. Сам Нестор, оказываясь снаружи, не признавал парка, захваченного странными сооружениями: в ясные дни он, конечно, определял Колесо Обозрения, карусель и гнусного резинового исполина с затычкой в заднице, предназначенного для детских прыжков, однако картина не задерживалась в его неизменно деятельном сознании, так что ночами, когда она менялась и мир наполнялся причудливыми силуэтами, Нестор пугался и спешил обратно, к скамейке, где можно подумать, а лучше — забыть.

Теперь он все больше рассуждал в пустоту.

Гагарин на минутку останавливался, чтобы послушать. Нестор, когда замечал его, прихватывал за одежду и делился снами. Сны его часто перетекали в открытия, и наоборот.

— Вчера мне открылись причины страдания Человечества, — сообщал Нестор, сосредоточенно копая себя под шапочкой. — Оно поступило весьма опрометчиво, когда открыло, что Земля — круглая.

Слова выходили из Нестора сами собой, выстраиваясь в складные, почти литературные обороты. Случалось, что он догадывался, в чем дело: два высших образования, потерявшие терпение в душном зиндане души, расправляли крылья и мелкими порциями вылетали на волю, безвозвратно растворяясь в эфире.

— Люди, узнав про такое, придумали глобус. Вот в глобусе — вся беда. Из практики, например, вуду известно, что если ты хочешь досадить врагу, надо вылепить фигурку и надругаться.

Гагарин уходил, и Нестор обращался к молчавшему Натоптышу:

— Теперь остается подсчитать, сколько глобусов наделало Человечество, и проследить судьбу каждого. Я уверен, что многими из этих вредных и опасных предметов играли в футбол; иные сгорели, иные отправились на помойку… Мне, значится, приснилось, как я раскручиваю один такой глобус и мысленно прицеливаюсь, вонзаю в разные страны отравленные шипы. Всего-то и делов, что нашептать и ткнуть.

— Тебе, старшой, давно пора лечиться, — так, бывало, стонала Олег, и в стоне ее прорывалось то недовольство, то сострадательное блаженство.

— Я представил себе арбузы, — упрямо бубнил Нестор, — расписанные под глобусы с целью наращивания их продажной стоимости, с Северным Полюсом на вырез… Мне часто снятся арбузы. Потом я уже совсем погрузился в сновидение, где все бывает, и даже Земля, если повезет, оказывается плоской.

В его голове шел уже не внутренний монолог, но галдел птичий базар.

Утомленный автономными построениями, которые сами рвались наружу из Нестора, он замолкал.

Однажды утром Малый Радиус был отчасти разбужен грохотом и визгом.

Нестор сел, как лежал, с вытянутыми по швам руками, не помогая себе в подъеме и подобный заводной кукле. Он успел заметить, как сонную площадку пересекла повозка, заполненная какими-то незнакомыми людьми и управляемая машиной, которая напоминала автопогрузчик. В повозке весело кричали. Вспыхнули лампочки, мигнула подсветка, обозначая полумертвую груду Натоптыша. Олег чуть дрогнула и протянула к повозке руку. Кто-то радостно взвыл. Малый Радиус заиграл огнями, из динамиков под куполом раздался дьявольский хохот. Потом обвалилась тьма, и Нестор прислушался к стуку удаляющихся колес. Не успел он сойти со скамьи и наведаться к особой кладочке, где маленькие флаконы, как шторки взвились, и в Радиус ворвались новые гости. События повторились; на сей раз, правда, поезд едва не налетел на Гагарина, и сбил бы его с ног, не вспомни тот о насыпи с путями, по которым раньше часто ходил. Гагарин, маша руками, отпрыгнул; его прыжок вызвал общий восторг. Нестор всмотрелся в легион неразборчивых лиц, сливавшихся в болотное пятно, которое то тут, то там пузырилось.

— Уйдите, уйдите, — завывала с земли Олег и перекатывалась с боку на бок.

Потом, когда пообвыклась, она стала выпрашивать рубль, употребляя рубленые, бесхитростные фразы.

Автопогрузчик победно свистел, в повозке же ликующе шарахались.

В промежутках, когда все затихало, Нестор, который был немного взволнован, успокаивал Гагарина, говоря, что Иезекииль один узрел подобие Господа и другие фантастические образы, но какой ценой!

— Он еле упросил Бога дозволить ему печь лепешки не на людском дерьме, а на коровьем, — втолковывал Нестор. — Наберемся смирения.

— Какие образы, — не соглашался Гагарин. — Это суки какие-то!

Они смутно догадывались о своем участии в каком-то мероприятии, однако не питали интереса к тому, что нынче модно именовать обратной связью. Между тем, впечатление, которое они производили на отдыхающих, было именно тем, на которое некогда сделал ставку Взоров: веселое недоумение, смешанное с гадливой дрожью.

— Может быть, это жмурки какие-нибудь? — раздумывал Гагарин.

— Хорошее название для игры, — просыпался Натоптыш. — Мы все в нее играем.

А Нестор, соглашаясь, вспоминал уже Иеремию, где Бог готовит очередное, в людском понимании, злое дело, и говорит: «Вот, Я буду наблюдать за вами к погибели, а не к добру».

6

Андрей Иванович шагнул вперед и похлопал маленький паровоз по сверкающему боку. Тот был совсем как настоящий, разве что электрический, гораздо мощнее и тише прежнего. Особенно в нем радовало то, что паровоз изготовили на отечественном заводе, который, сверх того, был свой, родной и находился неподалеку. И обошелся гораздо дешевле чешского, так что чехов, и без того униженных, в очередной раз ткнули носом в воображенную лужу. Теперь паровоз мог вытянуть не одну, а сразу две или три тележки; это новшество сокращало очередь и умножало доходы. Доходы же были и прежде немалые, ибо новый аттракцион пользовался бешеным успехом. Настолько большим, что нынче ожидался мэр со своим семейством. Мэр, впрочем, был рад не только затейливому увеселению, но и тому, что через многих родственников поучаствовал в подряде на паровоз, и несколько нажился — капля в море по сравнению с другими проектами и заказами, но копейка рубль бережет, да и выборы приближались, и мэр, бесконечно довольный общим положением дел, решил попозировать перед камерами, а заодно посмотреть на диковины знаменитой Пещеры.

— Труппа сыта? — строго спросил Андрей Иванович, отступившись от паровоза.

— Не очень, — хохотнул Взоров. — Их надо держать в узде, а то спят, неинтересно.

— Пахнет там сильно? — допрашивал шеф далее. — Может, побрызгать им чем-нибудь?

— Нет-нет, — Взоров решительно отклонил это предложение. — Они пьют такое, что там сформировался неповторимый букет. Уникальная гамма. Неосторожное вмешательство все испортит.

— А с телевидением ты поговорил?

— Давно поговорил. Мышь не проскочит. Никаких съемок, только снаружи.

Андрей Иванович выразил ему неохотное — такой уж он был строгий человек — одобрение. Он трясся за свое ноу-хау и с некоторых пор вообще полагал, будто сам выдумал всю затею. Он прохаживался возле паровоза и думал, о чем бы еще спросить.

— Мудрец живой? — осведомился он, не придумав ничего лучшего.

— Относительно, — вздохнул Взоров. — Живой, если это жизнь. Мы им подсунули диктофон, кое-что записали. Будем врубать по трансляции отдельные фразы, которые пожутче. Что-нибудь готическое, про бога и привидений. У него такое иногда прорывается.

Андрей Иванович мялся. Видно было, что его гложет нечто сокровенное.

— Может быть, — решился он, — их того… полечить надо? Здоровье-то не бесконечное.

— Согласен, Андрей Иванович, — Взоров сочувственно кивнул. — Конечно, надо. Но это дело долгое, серьезное и, боюсь, бесперспективное. Кто их возьмет? Таких-то. И полиса ни у кого нет.

— Полюса нет, — задумчиво подтвердил Андрей Иванович и посмотрел на часы. По случаю мэра он вырядился в выходной костюм, который сидел на нем, как фабричная упаковка.

— Мы что-нибудь придумаем! — обнадежил его Взоров, и тот, зная, что придумывать собеседник горазд, выкинул из головы гуманные, а потому неизбежно расплывчатые мысли.

Андрей Иванович медленно обошел паровоз, делая это, наверное, в сороковой раз. Он вообразил себе мэра и чуть не растрогался. Мэр обещал быть с многочисленным семейством — спесивой супругой, состоявшей в совете директоров десяти заводов, и тремя даровитыми дочками, которые, как многие знали, — к двенадцати, четырнадцати и шестнадцати годам соответственно — уже освоили маркетинг, веб-дизайн и международное право, приобретя эти знания в Кузнице Кадров.

Андрей Иванович был знаком с мэром лично и жал ему, помнится, руку. В нагрудном кармане пиджака у Андрея Ивановича скопилось восемь отрезков от ленточек, перерезанных при открытии разнообразных строительных объектов. От мэра ему хотелось не столько наград, сколько сопричастности. В глубине души он волновался: что, если градоначальнику захочется выступить с речью? Трибуны-то и нет! Правда, мэр специально предупредил, что речей не будет, а будут сплошные увеселения, но прихоти начальства, и это Андрей Иванович, усвоил давно, непредсказуемы. Все-таки надо было соорудить хоть какой-то помост. Но теперь уже поздно. Или нет?

Направляемый заботой, Андрей Иванович рассеянно пошел от паровоза, углубляясь в зону развлечений, которые еще не проснулись от короткого летнего сна. Лето шло уж вторую неделю, дыша сиренью. В парке душа и взор отдыхали, освободившись на время от пыльных дорог и стоячего зноя. Птицы свистели, утренние улитки уже спешили скрыться в траве и кустах, зная о скором наплыве посетителей. На маленькой площадке, покрытой свежим асфальтом, дремал телевизионный автобус.

Синий купол Пещеры Ужасов, расписанный харями, заставил Андрея Ивановича замедлить шаг. Забыв на минуту про помост и двигаясь на цыпочках, он подошел к шатру и приложил к стене ухо. Внутри царила степенная тишина. Андрей Иванович проделывал это каждое утро, сомневаясь в живучести тех, кто в шатре. Они же исправно доказывали необоснованность его сомнений.

С мэром предстоял очень серьезный разговор. Андрей Иванович подумывал о заграничных гастролях. Идея, разумеется, принадлежала Взорову, которому давно хотелось раздвинуть тесные парковые границы. «Они и не поймут, — насмешничал Взоров. От смеха и предвкушения он съеживался и словно скручивался в жгут, пробираемый алчным ознобом. — Мы им не скажем. Погрузим и свезем. Хотя бы и в цирк продадим, правильно? »

Не доверяя себе, Андрей Иванович вжался покрепче и теперь различил невнятное бормотание. Слов он не разобрал, но это и не входило в его намерения.

Не входило это и в намерения тех, кто скрывался внутри. Малый Радиус спал, и только Нестор, привалившись к Колоде, перебирал заскорузлый блокнот. Под впечатлением от этого предмета он думал вслух:

— Что такое автор? Это Бог. Он, движимый духом, то есть вдохновением, которое он сам, посылает в мир себя же, своего сына, то есть вещь, которая тоже он. Вещь казнят, и автор молчит. Но она, бессмертная, воскресает в каком-нибудь хвалебном обозрении и возносится к Богу обновленной отзывами. Поэтому всякий, кто ищет божества, должен прочесть книгу автора. Да это, может быть, и не я все пишу. Ничего не помню.

В полумраке смутно виднелись колбасно-сосудистые изделия, сплошь покрывавшие колоду: пустые сосуды и ошметки неправдоподобной колбасы.

— Че ты сипишь, — простонал с пола Гагарин, и ему вторил ворчаньем Натоптыш, который так и сидел, все больше похожий на языческое изваяние.

Нестор взялся за голову и сдавил ее с северо-востока на юго-запад.

— Не хочешь — не слушай меня, — произнес он с досадой: не от обиды, но раздраженный вмешательством в свои мысли. И его воображение мгновенно разрешилось образом Царя, который читает послание Иеремии и швыряет в огонь кусочек за кусочком.

Отождествившись с Иеремией, Нестор плавно повалился на бок.

Он чувствовал себя неважно.

Все чаще случалось, что Нестор посещал свой собственный аттракцион, тогда как мелкие бесы, мелкие же ангелы и обрывки разложившихся сущностей тоже, вероятно, занимались своими обыденными делами, но Нестор пугался, проходя через их строй и пытаясь иных уловить — при том, что потустороннее общество, в которое он попадал, нисколько не желало ему зла и даже не подозревало о его присутствии, обосновавшись в Малом Радиусе его головы близ Колоды, именуемой мозговым стволом. А иногда сквозь его голову тоже проносились веселые поезда с теми же ошметками душ, которые, конечно, не удостоились Света, но и в нижние пределы пока не отправились, и вообще заслуживали некоторого снисхождения — а значит, имели право время от времени развлекаться. Этих не успевал рассмотреть сам Нестор; они же, пронзая слои сознания, отчасти влияли на его странные и пока не познанные аспекты. Бывало, что он вдруг вскакивал и судорожно хватался за вещи, которые всегда презирал, то есть за самую обыденную реальность: стены, ту же Колоду, кирпичи; однако реальность-то его и подводила. Она оборачивалась вероломной каруселью, и Нестор падал.

Внешний и внутренний Радиусы все чаще и все прочнее накладывались один на другой. Это происходило не только с Нестором. Незваные экскурсанты с воем и визгом съезжали с извилин его сослуживцев, принимая мозговые выпуклости за ледяные горы.

Однако Нестору, в отличие от остальных, не чуждо было детское любопытство. И за прошедшие месяцы в нем исподволь вызрело желание разобраться.

С усилием поднявшись, он взялся, наконец, осуществить свой план — мирный, безобидный, изначально доброжелательный к неизвестным сущностям, которым Нестор не желал вреда, но лишь хотел включить их в систему своих философских координат.

Он приковылял к Натоптышу, который смотрел прямо перед собой и улыбался. Попытки вступить с Натоптышем в разговор закончились неудачей. Ею же закончились усилия, приложенные Нестором, чтобы сдвинуть его с места и пересадить на рельсы. Натоптыш сидел, как влитой; Нестор повел носом, боясь учуять запах разложения, но этот запах, если и был, бесследно терялся в других, сильнейших.

Тогда внимание Нестора переключилось на Олега. Олег спала близ путей; Нестору не составило особого труда подтащить ее к выходу и положить на рельсы. Этого, как он предполагал, было достаточно, чтобы штука, ежедневно проносившаяся через Малый Радиус, притормозила и сделалась доступной предварительному осмотру.

Гагарин прекратил свои метания и остановился, следя за манипуляциями Нестора. Тот крякнул, выпрямился и пошел обратно к Колоде, чтобы занять место. Устроившись, он взболтнул содержимое стаканчика, оставшееся с ночи, понюхал и проглотил.

— Печь испытывает крепость лезвия закалкою; так вино испытывает сердца гордых — пьянством, — сказал Нестор сдавленным голосом. — Книга Сирах.

— Откуда там вино? — подозрительно спросил Гагарин.

— Вино есть аллегория, — объяснил Нестор. — Боярышник — это тоже вино.

— Рехнулся ты совсем, — махнул рукой тот. — Какое же это вино.

И Гагарин замолчал, привлеченный какими-то событиями, что творились по углам и были недоступны непосвященным. Нестор, легко перевалившийся в Малый Радиус сознания, спроецировал внутреннюю картину вовне, и все в очередной раз смешалось — так, что уже было не разобрать, где наружное, тварное, а где сокровенное, вечное.

Олег лежала кулем, проседая на шпалы корпусом. Нестор ждал. Его созерцательный интерес настойчиво продирался сквозь напластования странных картин: так пробивается цветок, подозревающий, что душный асфальт не бесконечен, и будет солнце.

Наконец, послышалась праздничная музыка, донеслись какие-то голоса. Нестор слышал их словно через подушку. В нем мелькнуло желание выбраться наружу и посмотреть, но оно тут же сменилось чем-то другим — может быть, мыслью, а может быть, чувством. «Что внутри, то и снаружи», — подумал вскоре Нестор, приспосабливая к современности древний постулат. Он чуть напрягся, потому что расслышал лязг и стук. Подавшись вперед, он стал всматриваться в проем, завешенный шторками. Неожиданно вспыхнули лампочки, зашипели динамики, а стены вспыхнули зеленоватым светом аквариума.

Шторки, как бывало всегда, разошлись, и в Малый Радиус ворвалась машина, доселе невиданная. Нестор, прищурясь, смотрел на паровоз. Тот же, из-за отсутствия машиниста к торможению неспособный, помчался через площадку и на полной скорости врезался в живое заграждение. Благо скорость была невелика, он сразу остановился и сдал назад; заграждение дернулось и разразилось руганью.

Цель была достигнута, поезд стоял. У выхода, не дождавшись его, сидела и улыбалась неподвижная горилла. В повозках виднелись какие-то рожи. Нестор, надеясь ничего не пропустить, заковылял к путям. Он строго улыбался, чем хотел показать, что все, что ему нужно, это просто разобраться в происходящем.

В повозке стала подниматься высокая фигура в чистенькой голубой каске. Встававший был одет в темный костюм; из нагрудного кармана торчали ножницы и хвостик ленточки. Мэр вытянул руку, показывая пальцем не на Нестора, но на что-то другое, определившееся за его спиной.

Там был Гагарин, который, питая к происходящему вовсе не то, что положено испытывать естествоиспытателю, подкрался сзади, готовый разрубить узел единым махом. Ему давно надоела дьявольская карусель, которая все чаще вырывалась из плена сознания и воплощалась в малопонятные события. Демоны заслуживали наказания. Он замахнулся, метя в их предводителя. Нестор успел разглядеть в его руке один из черных кирпичей, служивших стульями.

Голубая каска, хотя бы и прикрылась ладонью, была превосходной мишенью.

— На! — крикнул Гагарин, бросая кирпич.

Мэр, не желая верить, отпрянул.

И Нестор, будто в остановившемся кадре, одновременно увидел растопыренную пятерню, снаряд, испуганные глаза под каской и даже пунктир траектории.

Он пошатнулся, успев зафиксировать ту же картину во Внутреннем Радиусе, но не успев пожалеть, что до смерти напугал кого-то из местных.

© октябрь – ноябрь 2002

УТИЛЬ НЕСТОРА

— Словами Маяковского скажи – ведь если звезды зажигаются, то значит, это кому-нибудь нужно?

— Я скажу тебе своими: нет, ни хрена не нужно.

И с неба упала бесхозная звездочка.

— Однако все ненужное, что валяется попусту и лишь засоряет ландшафт, нуждается в активной, то есть самоуправной, утилизации, — развивал свою мысль Нестор, существо без паспорта, жилья и – в силу количества и состава выпитого – без права на самую жизнь. Сказав эти слова, он тяжело нагнулся, подобрал звездочку и сунул ее в пакет для сбора кому отходов, а кому и доходов. Пакет был полон.

— Получается, все-таки нужно, — не отставала от него Олег, когда-то существовавшая в качестве женской особи, но после пары лет добровольной и недурственной жизни на свалке приобретшая половую неопределенность.

Поговаривали, что у нее был сынуля от Нестора, некто Натоптыш, хотя Натоптыш был старше Нестора и Олега.

— Может быть, это я твой сынуля, — сказал шагавший рядышком Гагарин, фигура из той же компании, и это было вполне вероятно и возможно; нельзя исключить, что и сам Нестор пришелся бы сынулей любому из них, но дело не в этом, а в том, что разговор об отцовстве не заводился вообще. Они настолько сжились и слиплись на манер своей одежды, что трансформировались в единый организм, где Нестор обычно играл роль распадающегося мозгового вещества. И думали заодно, обо одинаковом.

— Утиль, — указал Гагарин, хотя и без него было видно и заранее знамо, что – Утиль.

Они без всякого лукавства называли явление положенным именем без лишних изысков и просто констатировали постоянство бытия.

Вторсырье принимали в месте, которое, составь какой сумасшедший карту, он обозначил бы антарктическим белым пятном. Бытовка-зимовка, вросшая в землю, скрывалась среди лопухов и репейника под железнодорожной насыпью и выдавала себя дымком, курившемся из тоненькой трубы. Приемом и определением вещей в Утиль заведовал Царь Эдип. Этим прозвищем наградил его Нестор, потому что долговязый, полуголый приемщик, увечный молодой человек в черном комбинезоне и полуголубом берете, имел дефект речи. «Иди б», — говорил он, реализуя косноязычным словом предложение идти и купить жидкость с содержанием спирта не менее 20 процентов, но его устраивали и 70. А когда стали продавать едва ли не в 100, буква «И» в его исполнении довольно быстро превратилась в «Э», а замыкающее «б» оглохло. Трансформация завершилась. Но для нее всегда остается возможность и время, а потому, раз в приемщике менять было больше нечего, меняться стало здание, где брали Утиль, а после – и сам Утиль. Пока не возник черный ящик, о котором неоднократно рассказывали сумасшедшие психологи Бандура и Скиннер.

Эдип принимал все.

Несет ли ему Нестор кольцо свежесрезанных проводов – берет. Притащит ли Олег алюминиевую дырявую ложку – не откажется. Не говоря уже о сплющенных жестянках из-под пива – места надо знать! есть, есть места, где берут и такое, и даже приравнивают к чему-то – картону особого качества, рукописям, агитационным материалам.

У Эдипа стоял специальный пресс: здоровенный короб, куда он все это сваливал и не без интереса следил за результатом спрессовывания. Творческий человек, он так и не закончил подмухинского и подмахинского училища, превратившись в стихийного зодчего. Миазмы; тепловые и электрические, а также механические процессы, расцвет растительности, испражнения, сами гости, праздники, горести, да времена года постепенно сделали пункт ящиком, о котором ходило и ходит много криво- и прямотолков. Ученые уподобили его мозгу, в котором неважно, что происходит: главное – что имеется на входе и что образуется на выходе. Мозг слишком сложен, чтобы копаться в его мелочных мыслях. И сам пункт приема вторсырья постепенно преобразился, став если не аналогом, то устройством, которое всеми своими свойствами напоминало ящик этих ленивых ученых.

Обстановка вокруг Утиля, особенности местности, особенности Эдипа, да целый набор других неисчислимых факторов привели к тому, что четверка бесприютных граждан, с которой мы начали, в один – тот самый как раз – не самый прекрасный день приблизилась к зданию вторсырья и увидела, что Царь Эдип восседает на кочке, а здание будто бы съежилось, спрессовалось само, избавившись от лишнего и породивши недостающее. Труба дымила.

— Жутковато мне там, — пожаловался Эдип (передаем его речь в здоровой транскрипции). – Приподнял я крышку, а в коробе – новенькое детское ведерко. Пластмассовое. Его там раньше не было, честное слово. Да и пресс у меня такой, что от любого ведерка, хоть титанового, останется блин…

— Значит, он принялся делать Нужное, — просто и мудро рассудил Нестор, присаживаясь рядом и почесывая шерстяную шапочку, которую никогда не снимал. — То есть взялся за Ум, — последнее можно было отнести как к Нестору, так и к Утилю..

Олег, по характеру своему, не могла согласиться с налета.

— Что же – по-твоему, плюнуть туда, и выйдет нужное?

— Один Бог ведает, — Эдип возвел очи к небу.

Олег, засунув шершавые руки в шаровары, подошла к фантастическому, приплюснутому домишке и плюнула в разбитое окно, метя в пресс. То, что он включился без участия Эдипа, добавило размышлений.

Через секунду из разбитого окна выпорхнула звездочка и унеслась в небо, потому что у нас ведь, если что-то выплевывается, то где-то там, наверху, это кому-нибудь нужно, правда? Преобразуется в Нужную Вещь? А когда подошел Нестор, вынул из мешка подобранную на дороге звездочку и бросил в короб, то из окошка харкнуло так, что его отбросило на несколько метров.

И все увидели, как на обшарпанной прежде постройке с номером, что заканчивался двумя бисами, проступили огнедышащие буквы, которых там раньше не было видно: «Заготкомпания». Теперь это здание выглядело монолитнее, а желание заглянуть внутрь – мимолетнее. Между тем в тылу строения послышался некий шум: глухие удары, а также звонкие, дребезжащие и как будто взрывающиеся звуки.

— Там второй выход, — объяснил Царь Эдип. – Он выбрасывает готовый продукт.

— Я схожу посмотрю, — Гагарин вызвался первым. – Может, что-нибудь ненужное. Примешь?

Эдип рассудил ему, как Соломон:

— По состоянию.

— Ясно, — Нестор поднялся с места и пошел к торговой точке, весьма напоминавшей их слаженную заготконтору, про которую мало кто знал: там не сильно травили. А когда он вернулся с пузырьками спиртосодержащего льда-«Льдинки» в красной Шапочке (забытые ныне названия), да завернув еще в аптеку за боярышниками, то обнаружил, что вся компания разглядывает сверкающую электромясорубку. Казалось, ее только что доставили с завода – так оно, собственно говоря, и произошло.

— Там есть и еще Нужное, — признался Гагарин. – Но я не знаю, кому. Я никогда такого не видел. Оно словно… неродное, для каких-то иных, не нашего племени тварей…

…Всякий новый процесс требует времени, чтобы его осознали.

Эдип категорически запретил выкашивать бурьян и лопухи, но бульдозер ничего, ревмя ревя, не разобрал и сгреб первозданный пейзаж в одно кирпично-кровавое месиво с примесью дерева и листвы. Он попытался запретить это лицам, которые, напитавшись прямо из земли слухами, примчались извлекать из образовавшегося черного ящика профит, прибыль, бизнес, выгоду и роялти с комиссионными. Заготконтора напоминала ДОТ ли, ДЗОТ – короче говоря, некое сооружение военных времен, и Царь Эдип шел на все, чтобы не лишиться его амбразуры, но силы противника лишь пожевали превосходящими губами и засучили рукава.

Слухи подтвердились.

Всегда, когда в ящик бросали что-то Ненужное, он выдавал нечто Нужное. Может быть, как уже разик случилось, и непонятное, которое сразу взмывало в небо, искусно минуя специально приглашенные зонды с истребителями, и уносилось туда, где кому-то было Нужно, к звездам и недоступным мирам, погибавшим без этой вещи. Всегда же ведь где-то и у кого-то не хватает.

Но много чаще предметы, составленные из первосортного мусора, оставались на месте; их тщательно разбирали для изучения с дальнейшей приватизацией тем, кто метнул данный мусор в черный ящик Скиннера-Бандуры. Что касается Царя Эдипа, то его, вместе со всеми его поставщиками, в благодарность за полезное начинание поставили начальниками да охранниками низшего звена, и те зажили достаточно неплохо, позабыв о ларьках. Теперь они отоваривались в круглосуточном магазине.

Швыряли же все подряд.

Книги, например, урезанного формата, выходили с другого конца с урезанным содержанием и раскупались влет, ибо оказывались гораздо интереснее.

По требованию Царя Эдипа, во имя сохранения благоприятной атмосферы производства, к нему-таки прислушались и сняли асфальтовое покрытие; не прошло и месяца, как Утиль заново зарос бурьяном, дерьмом и покрылся копотью, так что стал совершенно невидимым в своем укрывище, и только, как встарь, дымил дымком, поскольку процесс сопровождался тлением.

Туда пропускали не всякого.

К нему, к заготприбору, не подпускали лиц восточной наружности, потому что Нужное им моментально взлетало и ложилось на некий боевой курс. Даже вытолкали взашей одного северного корейца, хотя он был обычным китайцем, захотевшим лапши.

Однажды Нестору пришла в голову необычная мысль.

— Ну хорошо, — сказал он, передавая по кругу окурок, — с ненужным нам все понятно. А если запустить туда что-нибудь Нужное? А еще лучше – кого-нибудь Нужного?

Они уже выпили из круглосуточного магазина. В небе, над скрытым в кустах Утилем, дежурил и подмигивал вертолет.

Естественно было, что по должности самым Нужным считал себя Царь Эдип. Он и вызвался войти в черный ящик. Но нисколько не возражал против свиты: во-первых, побаивался; во-вторых, тем тоже было интересно.

Но их опередил незнакомый, невзрачный мужчина, который заблудился в уже наступивших сумерках, и принял их Утиль за биотуалет. И выехало Нужное: бронированный лимузин и десять машин сопровождения, с мигалками. Они помчались в центр, по направлению к Васильевскому спуску, Василию Блаженному и так далее. Через несколько часов уехавшее Нужное ворвалось обратно со всеми своими сопровождающими автомобилями, но выехало с черного хода совершенно не изменившимся.

А через два часа Утиль оцепили.

Приехал экскаватор, пригнали подъемный кран. Утиль выдернули из почвы, словно питательный гриб, погрузили в огромный фургон и увезли неизвестно куда. По пути, уже имея некоторый опыт, заготконторе создавали привычный тепличный мир, обнося прямо в кузове щебенкой, дерьмом, пластиковыми бутылками, да непристойной бранью на фоне журчания струй – пивных, еще в недалеком прошлом.

© ноябрь 2004

 

 

КОММЕРЦИЯ НЕСТОРА

Двое поджидали поезд.

Милиционер, прогуливавшийся по платформе метро, нахмурился при виде землистой, задубелой фигуры, наряженной в пальто с чужого плеча и вязаную шапочку с чужой головы. Существо пропахло спиртосодержащей пищевой добавкой «Наполеон».

Вращая дубинкой, милиционер весело заспешил к Нестору, но тут же перехватил покровительственный взгляд второго субъекта – респектабельного, с иголочки одетого молодящегося барина с длинным старомодным зонтом. Зонт приподнялся, приветствуя родственницу, дубинку. Та, сомневаясь, поникла. После секундного колебания шикарный джентльмен дотронулся до Нестора и потрепал его по плечу. Нестор посмотрел милиционеру прямо в глаза, оскалил могильный рот. Сержант, проходя мимо, напустил на себя надменный и безразличный вид.

Подозрения не покидали его. Он повернулся на каблуках и присмотрелся, но сразу же окончательно разочаровался. Из рук Нестора так, что казалось, будто из самого нутра, свисали ленточные языки бактерицидного пластыря. «Торговец», — наполовину негодующе, наполовину удивленно подумал милиционер. И перешел к размышлениям о бесполезности пластыря, ибо тот, будь он действительно бактерицидным, не замедлил бы сказаться на Несторе, и убил бы его, и тем осуществил свое гигиеническое предназначение.

Мало того, что Нестор держал пластырь – он еще и прилепил его себе под глаз, поверх фонаря, демонстрируя практическое использование.

О личности щеголеватого покровителя сержант уже не успел задуматься. Подошел поезд, и оба вошли в вагон. Милиционер успел заметить, что спутники разделились. Барин, имея вид неприступный и непричастный, прислонился к надписи «не прислоняться». Нестор перекрыл проход и стал откашливаться, пока машинист предупреждал о закрывании дверей. Милиционер заметил что-то грязное, ползущее на скамеечке о четырех колесах, забыл про нелепую пару и быстро зашагал к заранее посмурневшей жертве.

Нестор же, едва вагон окутала резиновая тьма, вострубил:

— Граждане пассажиры, минуточку внимания. Транспортная торговля приносит свои временные извинения и неудобства. Предлагаю вашему вниманию незаменимую, уникальную вещь: бактерицидный пластырь. Он абсолютно незаменим в домашнем хозяйстве, на рабочем и семейном месте. В магазинах города и на лотках этот пластырь – ни для кого не секрет – стоит от двадцати до тридцати рублей, мы же работаем напрямую со склада и предлагаем вам его… — Нестор сделал ликующую паузу. — …Всего за десяточку! Итак, пожалуйста…

Пассажиры сидели мрачные и воротили от Нестора носы. Тот, покуда произносил речь, перетаптывался на месте. Дистрофичные ноги, обманчиво полные в широких, негнущихся от выделений штанах, заканчивались ботинками в предпоследней стадии распада.

— А дайте-ка мне, — вдруг прорезался спесивый голос. Респектабельный спутник Нестора ожил и протянул новенькую десяточку. Пассажиры оживились. При виде спроса со стороны столь видного и ладного, наверняка обеспеченного мужчины, многим невольно захотелось уподобиться ему в покупательной способности. Лапы, руки и дамские пальчики потянулись в карманы и кошельки.

Нестор доброжелательно раскланивался и скалился, продавая пластырь. Щеголь небрежно засунул ленту в карман пальто и, казалось, утратил к Нестору интерес. Он отвернулся, созерцая канализационный пейзаж. Зонтик мелко подпрыгивал в такт беззвучной умственной песенке. Перегон был длинный, и Нестор успел удовлетворить всех желающих. Бесстрастный лицом под шапочкой, он расслабился, готовясь к выходу. Нарядный джентльмен лениво отлепился от надписи и тоже приготовился выходить. Замелькали кремовые колонны, машинист объявил станцию. Нестор и джентльмен вышли; ступив на платформу, они вдруг сорвались с места и поспешили к следующему вагону. Затормозив у разных дверей, оба приняли обычные для себя позы и вошли внутрь: Нестор – с видом человека, имеющего при себе приятный сюрприз; щеголь – равнодушно и чопорно.

История повторилась.

Джентльмен, стоявший вполоборота к предыдущему вагону, заметил, что прежние попутчики кивают на него и, возмущенные обманом, показывают пальцем. Он презрительно отвернулся.

— …Всего за десяточку! – воскликнул Нестор.

— А дайте-ка мне, — проснулся джентльмен.

…Они работали в паре уже вторую неделю. Джентльмен по фамилии Николашин подобрал Нестора в самом запущенном углу парка, где тот мирно обедал в обществе себе подобных – Гагарина, Натоптыша, Олега – некогда женщины, а также завернувшего на огонек Царя Эдипа, приемщика утиля. С этими личностями Нестор вел свое ненатуральное хозяйство. Николашин, восходящая звезда транспортной торговли, остро нуждался в напарнике. Напарник ему виделся непритязательной, послушной фигурой, готовой довольствоваться жалким процентом. Поэтому он сразу отверг кандидатуры коллег, которые, прознав о его замысле, потянулись к нему наперегонки. Жадный Николашин не собирался с ними делиться, благо запросы сослуживцев были немногим ниже его собственных. Отказывая одному рылу за другим, среди которых попадалось много битых, порочащих звание торгового работника, Николашин сообразил, что можно подыскать еще хуже, и успех, подкрепленный тандемом, никуда от него не денется.

Он отправился на поиски, и поиски не затянулись. Они завершились, едва начавшись: Николашин шел через парк и остановился, привлеченный компанией отталкивающих уродов, пожиравших и попивавших несъедобное.

— Здравствуйте, люди, — приветствовал их Николашин, прибегнув к обращению, позаимствованную из книг о тюремной жизни.

Чудовища перестали жевать и опасливо подобрались, прижимая к себе пищу. Николашин обводил их придирчивым взглядом. Нестор показался ему самым разумным.

— Хочешь заработать, друг? – Простые слова, понятные отребью, давались Николашину с трудом. Он выговаривал их с ненатуральными интонациями.

Нестор философски молчал, облизывая ложку, которую только что вынул из ужасного цвета банки.

— Ну? – отозвался он с недоверчивым сомнением.

— Пойдем со мной, — нахально велел Николашин.

Головой и шеей Николашин походил на мозг с рисунка из анатомического атласа. Выпуклый лоб, почти полностью совпадающий очертаниями с передним мозгом; тесное нагромождение мелких, вдавленных черточек лица, напоминающих подкорковую неразбериху; тонкие губы, верхняя из которых нависала над нижней, и все это плавно, не задерживаясь на отсутствующем подбородке, перетекало в сплющенный кадык, повторяя контуры животворящего мозгового ствола.

— А кто ты такой? – Царь Эдип встал и упер руки в боки. – Ты козырной, да?

— Пиковая дама, — насмешливо отозвался тот. И понял, что переборщил.

— Вали отсюда, — сказала Олег. – Девушка, падло.

— Я серьезно, мужики, — смутился Николашин. – Мне нужен помощник.

— Кто тебе тут мужик? – прохрипел Натоптыш.

Видя, что дело принимает скверный оборот, охотник достал пятьдесят рублей и показал их Нестору.

— Идем, — сказал Нестор.

— Меня возьмите! – встрепенулся Гагарин, крайне довольный тем, что не повел себя грубо и промолчал.

— Мне один нужен, — извиняющимся тоном возразил Николашин, обмирая при взгляде на Гагарина.

Нестор уже стоял, глядя на друзей просто и без всякого превосходства. Довольный Николашин обошел вокруг него, попросил отряхнуться и осведомился о документах. Нестор распеленал какую-то заплеванную, истертую бумажку, которую тот отказался смотреть. Тогда Нестор уныло развел руками.

— Ничего страшного, — Николашин был весел. – Я так и думал.

Он не договаривал, скрывая бессовестный план, по которому только один будет числиться в торговой компании, тогда как трудиться будут двое. «Десять процентов, — прикидывал Николашин. – Нет, два процента. Хватит с него и двух».

…В конторе на Нестора посмотрели косо. Николашин уже начал раскаиваться в том, что вообще привел его на смотрины. Нестора можно было никому не показывать, а просто возить с собой в качестве рабочего инструмента.

— Вы за него ручаетесь? – спросили у Николашина.

— Рублем, — сказал тот отважно. «Одним», — добавил он про себя.

— Пусть переоденется.

— За этим дело не станет, — пообещал Николашин.

Он сдержал слово и подарил Нестору дедовское пальто. Пальто благоухало нафталином, не раз и не два выблеванным отравленной молью. Шапочку Нестор наотрез отказался снимать, оправдываясь тем, что она давно приросла к облысевшему черепу. По требованию Николашина он вымыл голову вместе с шапочкой и подпилил ногти.

Первый же выход принес доход, какой Николашину и не снился. Помимо торговой потенции, заложенной в дуэте, делу способствовало неожиданное обаяние, которое прорезалось в Несторе. Пассажиры воротили носы, но быстро подпадали под действие невинного и доброжелательного шарма продавца. В конце рабочего дня Николашин отобрал у Нестора деньги, пересчитал их и выдал две пятидесятирублевые бумажки. Нестор, не вступая в пререкания, сграбастал заработанное, сунул в карман. С вокзала, где находилась торговая база, он отправился прямиком в аптеку и купил, предвкушая банкет, товаров, которых ему хватило бы на завтрак, обед и ужин. В парке его уже не ждали, один Гагарин твердо верил в счастливую звезду Нестора.

— Что я вам говорил? – закричал он, тыча пальцем в холодные сумерки.

Взволнованный Нестор, у которого от успеха и от покупок кружилась голова, присел на колоду и, стараясь оставаться невозмутимым, аккуратно скатал авоську, словно чулок. Олег ахнула, Натоптыш глотнул до того громко, что породил эхо. Гагарин заурчал и погрузил руки в пузырьки, как в золото, нажитое неправедным трудом. Олег же погрустнела.

— Теперь у тебя своя компания, — просипела она. – Чего доброго, угол снимешь.

…Пир был скоротечен, напоминая расправу исступленной толпы. Он не оставил о себе памяти, кроме ослепительной вспышки ужаса и ностальгии.

Нестор проснулся на рассвете. Укрывшись в жиденьком шалаше среди товарищей, разметавшихся в жарком сне, он долго лежал на боку, не думая ни о чем и не реагируя на странный, забытый зуд подсознания. Вдруг он вспомнил, что ему пора на работу. Это было настолько же тягостно, насколько заманчиво. Занятость надмевала. С великим усилием сложив, перемножив и поделив плюсы и минусы, Нестор убедился, что плюсов больше. Он заворочался, встал на четвереньки, сгреб пустые пузырьки, слил капельки в один – их хватило, чтобы приятно опалить язык, переродившийся в неопалимую подошву.

Транспортная торговля явилась для Нестора примерно тем же, чем становится для сидящего в яме нижняя перекладина спущенной лестницы. И вот из дыры высовывается всклокоченная голова. Смертоносное дыхание косит лютики, ромашки и одуванчики; пунцовое солнце в ужасе приседает над горизонтом; птицы, насекомые и мелкие сухопутные твари бросаются врассыпную. Земля летит комьями из-под копыт Георгия, который спешит поразить копьем внезапного гада. Возможно, это Руслан. Голова хлопает глазами, испытывая острое желание нырнуть обратно и удовольствоваться сомасштабными отбросами.

Второй рабочий день принес Нестору меньше радости, чем предыдущий. Его угнетало возобновление давно истребленного в себе правила вставать и куда-то идти под игом долженствования. Оскорбительный аспект парного труда, заключавшийся в том, что Николашин выгодно контрастировал с продавцом, возмущал Нестора, хотя возмущение это он без труда подавлял, понимая, кто он и что он. Оно, однако, отравляло даже прелести стабильного заработка, ибо Нестор, питавший слабость к философии, еще умел объективизировать ситуацию и ощутить всю горечь навязанной роли. Не мог он не заметить и того, что отношение к нему Николашина стало меняться. Первоначальная предупредительность постепенно испарялась по мере того, как руководитель дуэта убеждался в прочности крючка.

Через несколько дней, при неизменном объеме продаж, гонорар Нестора сократился на треть, а после – еще на четверть от базовой тарифной ставки.

— Высокие заработки не идут тебе на пользу, — высокомерно заявил Николашин, раздувая ноздри и обоняя утреннего Нестора.

Нестор не смел возразить и помалкивал. Мука усугублялась тем, что в Николашине, пребывая с ним в спайке, он усматривал свое второе «я» — благополучное и преуспевшее, своеобразное суперэго. На свалке Несторовых воспоминаний еще сохранились те, что касались его прежней жизни, молодые годы которой вполне могли потягаться благопристойностью с годами Николашина. При виде партнера Нестор словно смотрелся в зеркало и видел себя потенциального, но уже импотентного и невозможного.

Николашин, не встречая сопротивления, наглел с каждым днем. Вне вагона метро его общество становилось невыносимым. Он постоянно насмехался над Нестором, унижал его, обижал его и даже пару раз стукнул. Цивилизованное, высокоразвитоеalter ego забирало над Нестором все большую власть, неумолимо и последовательно вминая в грязь низменный придаток к своему существу, который тем временем выполнял основную, черную работу. Николашин не любил вспоминать, как на заре эволюции лично таскал коробки и сумки, как персонально натуживался, симулируя товарно-денежный оптимизм.

Так продолжаться не могло.

Поздними вечерами, отдыхая в кругу друзей от дневных трудов, захмелевший Нестор сначала скупо, а потом все пространнее жаловался на дурное обращение.

Воинственнее всех на эти сетования отзывалась Олег, чьи тормоза давно растворились в злых бытовых субстанциях. Примитивизм и кровожадность ее бессильных угроз ошеломляли даже Нестора, давно не реагировавшего на пустые филиппики. Натоптыш и Гагарин только вздыхали, ссылаясь на заведомую беспомощность униженных и оскорбленных. И только Царь Эдип, сохранивший благодаря заведованию утилем известную связь с большим социумом, сумел предложить нечто дельное.

— Покупает у тебя, значит? – прищурился Царь Эдип на излете очередного ядовитого ужина. – И пользуется, небось?

Нестор пожал покатыми плечами:

— Может, пользуется, а может, опять на продажу пускает.

Николашин пользовался. Постоянное соприкосновение с хламом заставило его полюбить хлам и возжелать хлама.

— Заныкай какую-нибудь хрень, — распорядился Эдип, запуская на удивление длинный язык в аптечную склянку и там шуруя. – Принеси мне, и я подумаю.

Через пару дней Николашин столкнулся с хитроумными каверзами, которых никак не ждал. Зажигалки взрывались у него в руках, авторучки пачкали дорогую одежду, бритвенные станки снимали щетину с мясом, бактерицидный пластырь отклеивался, таблетки для отравления комаров дымили и воняли. Нестор с невинным видом рылся в пакетах и заменял товар, но как-то получалось, что всякое новое приобретение Николашина оказывалось бракованным, нередко – с опасным для жизни изъяном. Николашин едва не выбил себе глаз зонтиком-автоматом, а после воздушных шариков полчаса полоскал рот холодной водой, чтобы унять нестерпимое жжение.

Нестору, человеку беззлобному, было довольно тягостно осуществлять эту месть. Он симпатизировал навозным жукам и певчим птицам, тайно любил все живое и даже мертвое, а потому неизменно вздрагивал, получая от Эдипа очередной сюрприз. Что до Николашина, то он был достаточно умен, чтобы сложить один и один. Наблюдая за корявыми манипуляциями Нестора, напарник вскоре убедился в реальности злонамеренных актов. Он поколотил Нестора, изругал уродом и лишил суточного жалования, чем привел в исступление обитателей парка.

Царь Эдип снабдил Нестора новой ловушкой, замаскированной под простенький бытовой прибор, которых Нестор продал мало – их осталась почти полная сумка.

— Надолго запомнит, — веселился Эдип.

Нестор, однако, не решился продать Николашину эту вещь и спрятал ее поглубже, где та затерялась среди безопасных близнецов. Через пять минут Нестор забыл о ней, ибо по свойству памяти, которое воспитывал в себе уже давно при помощи лаков и морилок, он плохо запоминал недавние события, о чем не жалел, и только далекое прошлое исправно грело его несуществующими лучами.

Торговцам повезло, они уже покинули поезд, когда проданное устройство сработало, состав остановился в туннеле и простоял там полчаса в ожидании воспламенения.

Николашина и Нестора вызвали на ковер.

— Коммивояжеры долбаные! – орали на них, топоча ногами и призывая в свидетели угрюмых южан, которые толпились вокруг, недобро посматривая на провинившихся и готовые приступить к расправе по первому знаку единоплеменного хозяина.

Николашин спас Нестора – иначе бы тот, способный оперировать сугубо метафизическими категориями, в земном же плане ограничивший свой практический разум знанием цен на бытовую химию, обязательно стушевался бы, заикаясь и мямля, тем самым ясно указывая на вмененный ему в вину истребительный умысел. Николашин, честно хлопая глазами, заявил, что знать не знает ни о каких изъянах. Более того – потребовал компенсации морального ущерба, так как подвергался опасности наравне с рядовыми пассажирами-потребителями.

Компенсацию ему никто не дал, но само требование успокоило начальство.

— Я тебя выручил, скотина, — шипел Николашин Нестору.

Он перестал пользоваться товарами, купленными у напарника; в конце трудового дня Николашин со змеиной улыбкой выгребал из карманов дребедень, возвращал Нестору и тут же штрафовал на соответствующую сумму – так, что тому вскоре стало нечем угостить друзей.

Николашин же не верил даже лотерейным билетам, боялся их. Один такой билет он вернул Нестору вместе с кипятильником; билет прилагался к последнему в структуре рекламной акции «Приблизь свое будущее». Ниже шел слоган поскромнее: «Раздвинь себе горизонты». Вечером, печально отдыхая в группе товарищей, Нестор показал им билет, а Гагарин, Натоптыш и Олег, поддерживая в Несторе бодрость, дружно глумились над этим билетом. Но Царь Эдип задумался и пообещал покопаться в свежей макулатуре, поискать там тиражную таблицу.

— Чем черт не шутит, — сказал Царь Эдип.

И черт пошутил неожиданным выигрышем. Нестору выпал участок на кладбище – собственность, все шире входившая в моду и уже не вызывавшая насмешек.

Призер огорчился: прошло много лет с тех пор, как он продал себя медицинскому институту, завещал.

Полученные деньги он потратил на что-то редкостное в его быту, исключительно вкусное и в малых дозах даже полезное для органов и систем.

Выигрыш Нестора ошеломил общество. Просвещенный Эдип отметил, что речь идет о единственном, пожалуй, случае частной собственности на землю, когда этой собственности не грозит отчуждение, связанное с переменами в политическом климате, а если и грозит, то наплевать.

— На твой век хватит, — утешил он Нестора, не замечая некоторой бестактности своих слов.

Олег, не столь подкованная в политической экономии пеленочного капитализма, смогла-таки уловить и оценить «частную собственность».

— Это ж какие деньжищи, — выдохнула она, и от дыхания ее, волной покатившегося по парку, отдаленные лютики-ромашки спрятались.

Тревожные тучи, теряя клочья, неслись по сумрачному небу. Заря, по причине дезориентации беседующих в сторонах света, была простой зарей, не утренней и не вечерней, да и вообще не просматривалась, ибо содружество сидело, околдованное разверзшейся перспективой.

Гагарин хлопнул Нестора по плечу, чавкнувшему в ответ.

— Можешь, друг, больше не работать!

Нестор рассеянно улыбался, скребя под шапочкой.

— Однокомнатная квартира, — подхватил Натоптыш. – А что? Мне батя часто снится, покойный. Зовет меня, говорит: не задерживайся, я тебе однокомнатную квартиру приготовил.

— Можно поменять на коммунальную с доплатой, — сказал Гагарин, надкусывая кем-то недоеденную и выброшенную шоколадку с орехами. – Так все делают. Там есть братские могилы?

Нестор еще не знал, на каком кладбище ему выделен приз, надо было звонить устроителям лотереи, а звонки в круге Нестора были делом редким и дорогостоящим.

— Должны быть, — уверенно продолжал Гагарин. – Ну и вот…

— Кто его пустит, могилы-то осквернять? – перебила Гагарина Олег. – Это же мученики.

— А он не мученик? – не сдавался Гагарин. – Черт его знает, кто там зарыт. Туда, знаешь, волокли не разбирая…

— Эх, да помирать нам! Рановато! – затянул Натоптыш без особого пиетета к призывам скучающего родителя.

Нестор протяжно откашлялся.

— Не продам и не поменяюсь, — заявил он твердо.

— А ну и хер с тобой, — равнодушно отозвался Гагарин.

Эдип заинтересовался:

— А почему, братан?

— Это же землица, — блаженно ответил Нестор. – У меня никогда не было землицы. У меня вообще ничего нет.

— Низы проснулись, — буркнул Натоптыш.

— Нет, — возразил ему Нестор, склонный к абстракциям. – Они еще спят. И им снится.

Речи Нестора, сдобренные спиртовой кулинарной пропиткой, вызвали всеобщее уважение.

— Ты же без документа, — осторожно напомнила ему Олег. – Ничего нет и не будет.

Друзья Нестора страдали теми же провалами в памяти, что и он, а потому обид друг на друга никто не держал, хотя недоразумения случались.

— Документ есть, — Нестор, кряхтя от тугоподвижности пальто, полез за пазуху и двумя пальцами вынул ту самую жуткую бумажку, бережно завернутую в целлофановый пакет. Бумажка оказалась справкой о усиленном досрочном освобождении из колонии условного режима. На сгибах рос мох, документ благоухал грибами и прелой землей. Имелась даже черно-белая фотография.

Ее сразу начали сравнивать с оригиналом, и вспыхнул спор, переросший в ссору. Нестор, спасая бумажку, отполз подальше и смиренно смотрел, как Олег дубасит Натоптыша, который сперва прикрывался локтями, но быстро опомнился и отвесил обидчице две размашистые затрещины. Царь Эдип, ухая, бил в ладоши, как в бубен, а Гагарин уснул.

Чувство собственности, пусть и не обналиченной, вселило в Нестора достаточно гордости, чтобы на следующий день он остался в парке и не пошел к Николашину.

Тот рассвирепел. Вынужденный трудиться в одиночестве, отвыкший от сумок, Николашин еле дождался сумерек. Вооружившись обрезком какой-то трубы – больше для вида, — он вошел в парк и начал высматривать, не копошится ли где что-нибудь низкое, презренное, ежедневно заслуживающее зеленых чертей. Нестора, сливавшегося с корягами, пнями и сотрапезниками, он обнаружил не сразу, и то лишь по запаху.

Численное превосходство противника слегка охладило Николашина, хотя и не слишком. Правда, трубу он выбросил. Зато оставил знаменитый зонт, которым угрожающе помахивал.

— Встань, животное! – гаркнул он, обращаясь к Нестору. – Где тебя носит? Допился?

— Не пыли, — миролюбиво ответил Нестор и помахал лотерейным билетом.

— Что это еще? – презрительно осведомился Николашин.

— Тут теперь животных нет, — нагло сказала Олег. – По имени-отчеству просим. Какое у тебя отчество?

Нестор задумался.

Николашин, ожидавший четвероногого пресмыкания, смутился.

Жалея, что с ними нет вразумительного Эдипа, Гагарин со вздохом встал и, держась за ствол молодого тополя, пустился в разъяснения. Еще до того, как они были закончены, Николашин сообразил, что Нестор что-то выиграл; от этой новости непрошеное суперэго совершенно расстроилось.

«Зачем же я отдал билет?» — убивался Николашин.

Услышав, что Нестор выиграл не какой-нибудь холодильник, а целый земельный надел, хотя бы и под могилу, он зажмурился, как будто в глаза ему швырнули песок.

— Послушайте, Нестор, — сказал Николашин как можно деликатнее. – Зачем вам участок на кладбище? Все равно на вашу могилу никто не придет.

— А вот тут ты ошибаешься, друг, — захрипела Олег. – Мы все придем. Мы ему генеральские похороны устроим. Ты что – думаешь, что если в парке гуляем, так мы и не люди?

— Боже, боже меня упаси, — засуетился тот.

…Даже обычному смертному, худо-бедно остающемуся на плаву, бывает нелегко получить законный выигрыш в лотерею. Казалось, что для Нестора на этом пути возникнут непреодолимые препятствия. Помог Царь Эдип, который прямо и косвенно уже столько сделал для друга, что запросто мог рассчитывать на долю в собственности, но Эдип благородно отрекся от этой доли, которой ему, впрочем, никто и не предложил по причине непрекращающегося угара.

Во-первых, Эдип устроил смотр своему тряпью и подыскал Нестору платье, лишь самую малость отдававшее псиной и осенью человечества – для посещения инстанций.

Во-вторых, везение, раз начавшись, не прекратилось: выигрыш пал на погост, где у Царя Эдипа водились знакомые. В этом, правда, не было ничего удивительного, ибо они, как сам Эдип, имели дело с утилем. Царь Эдип завел с могильщиками серьезный разговор. Поговорив для вежливости о глинистой почве, Йорике и курином гриппе, он перешел к серьезным вещам.

— Пусть владеет, коли выиграл, — согласились могильщики на исходе второго литра. Они имели право решающего неформального голоса при решении важных вопросов. Перед смертью все едины, а могильщики едва ли не с рождения отождествляли себя со смертью. – Пусть лежит с миром.

— Ну, положим, он не всегда лежит, — осторожно заметил Эдип.

— А и не все лежат, — поддакнули могильщики. – Иные бродят.

Царь Эдип торжественно перекрестился.

— Не балуй, — сказали ему строго.

— Пусть осваивается, — разрешили ему чуть позже, уяснив, что Нестору еще рано вставать и бродить. – Только один уговор. Бывает, надобно кое-кого подложить. Вот если он не возражает, тогда и нам интерес, потому что, как-никак, законный участок. Именной.

— С чего бы ему возражать? – поразился Эдип. – Хоть всех закопайте. Он парень покладистый и любит коллектив.

— Добро, — солидно кивнули могильщики, делая окончательный выбор в пользу добра – не без заведомой к нему склонности, ибо характер работы требовал, чтобы оно неизменно прослеживалось в бесконечных деяниях зла. Выпитые литры, в которых содержалась истина мироздания, немало тому помогали, но вынуждали ко вдумчивому хождению по лезвию ножа. Вино, освященное Создателем, при разумном употреблении приоткрывает лишь одну, благую часть этой истины, зато при неразумном – всю целиком.

На этом везение закончилось.

В первом же учреждении, где Нестор вынул свою страшную бумагу, зажали носы. Не помог даже подарочный литр, на который скидывались всем миром.

А потому Николашин, предусмотревший такой поворот дела, возобновил свои домогательства.

— Оформим на меня, — втолковывал он Нестору, и тот подставлял под коварные струи дрожащий пластиковый стаканчик с глубокой трещиной. – А владеть будем пополам. Соорудим вам доверенность на предъявителя.

— Предъявителя чего? – с надеждой осведомился простодушный Нестор. Ему приелось уныние, мешавшее выпытывать у природы исчерпывающие ответы на бесхитростные вопросы.

— Чего угодно, — рот Николашина растянулся в обнадеживающей улыбке, отрезая подбородочную шею от головы. – Все будет замечательно, что ни предъяви.

Он искренне планировал оговорить все это в письменном виде и столь же искренне рассчитывал избавиться после от Нестора каким-нибудь незатейливым способом.

«Спрятать сумку с товаром и свалить на него. Его посадят!» — ликовал Николашин.

— А ты кто вообще? – Олег приподнялась на локте и тут же, обессилев, упала назад, весьма блаженно.

Николашин натянуто улыбнулся.

Натоптыш погрозил ему пальцем:

— Нас не нагнешь!

Сказав это, он волшебно зевнул, подтянул к себе украденную из приемника-питомника подушку, но ложиться не стал, ибо уже лежал.

— Никогда, — Николашина передернуло, когда он ощутил омерзительность подобного действия во всей его буквальности и предполагаемых последствиях. Он изготовился к уговорам, но к вящей досаде своей увидел, что собеседник лишился чувств, так и не попрощавшись с явью не то что в подобающих выражениях, но даже мимически.

Тогда Николашин пустился на ловкий трюк. Явившись спозаранку и растолкав аудиторию, которая так и не уловила паузы в беседе, он самым дружеским тоном излил на нее свою благодарность.

— Не пыли, — застонал Гагарин, участвовавший во вчерашних дебатах утомленными мыками. – За что спасибо-то?

— Но как же? – Николашин изумился очень естественно. – Мы, кажется, все уладили к общему удовольствию сторон. Дружище, — позвал он Нестора с нескрываемой лаской, — потрудись привести себя в достойный вид. Нас ожидают сильные мира. Это не займет много времени.

Николашин подкрепил сказанное сторублевкой: помахал ею; к нему потянулись руки в яростном желании стать крыльями.

— После дела, — значительно возразил Николашин.

Умоляющие междометия и жесты, замелькавшие на парковом пятачке, понудили Нестора сложить оружие. Он и сам понимал несовместимость своих верительных грамот с хищническими запросами делопроизводства.

Царь Эдип, однако, завернувший на огонек под вечер, когда все уже было кончено, заявил, что так он этого дела не оставит.

— Я приготовлю кое-какие гарантии, сюрприз, — изрек он, сгорая от ярости. – К неудовольствию пайщика.

— Я тоже, — кивнул ему Нестор, и это было совершенной неожиданностью. – Пусть мертвецов хоронят мертвые.

Собравшиеся слушали его с раскрытыми ртами, зная по опыту, что мудрость – наследие дней благоденствия Нестора – уже начинается и скоро взорвется звездою надежды.

— А живые будут жить, — молвил Нестор твердо и скромно. Видя непонимание, он уточнил: — Там жить.

…Исход из парка, не откладывая, осуществили дня через три-четыре. Никто не считал этих дней на пальцах. Значимость путешествия отразилась в подземной поездке на метро, где Гагарин, к примеру, не помнил, когда и был в последний раз, а остальные – за исключением Нестора – не помнили о метро вообще ничего. Нестор провел друзей под пристальным и неодобрительным взглядом милиционера, продолженного в дубинку. «Транспортная торговля», — прохрипел Нестор, тыча пальцем в живот Гагарина.

На кладбище все четверо появились вконец утомленные и злые. Царь Эдип, лучась неземным светом и подмигивая, встретил их у главных ворот.

— Идемте, божьи люди, — возгласил он с гостеприимными нотками начальника утиля. – Ступайте за мной – и вы обретете вечную память.

В его речах угадывалась доброжелательная ирония. Натоптыш упал, и Царь Эдип, порывшись в карманах, оказал ему первую безвозмездную помощь переливанием из полупустого в порожнее.

— Никогда не понимал людей, которых не радует наполовину полный стакан, — прочувствованно заметил Нестор, гладя шапочку, но не ту, что на голове, а красную, готовую к употреблению волками, которым после разные охотники до морализма и судебно-медицинских открытий вспарывают поджарые животы.

— Вас, друзья, ждет много удивительного, — не сдержался Эдип, обращаясь к ним уже в манере сверчка-долгожителя перед холстом с нарисованным очагом.

И в самом деле: их взорам предстали удивительные вещи.

Процессия растянулась; то одним, то другим приходилось останавливаться в ожидании упавших; когда же дошли до участка, который Николашин бесстыдно переписал на себя, уже никто не сумел устоять на ногах при виде надгробья – хотя бы и старенького, не выходившего из обращение последние двести лет. Древние надписи затерлись, зато красовалась новая, позолоченная: «Нестор»; ее, чуть кривую, подпирала резная веточка с двумя неприличными желудями; ниже был обозначен год рождения, за которым следовал многообещающий прочерк, а еще ниже – «Ты всегда с нами»: слова, до которых подпоенные Эдипом словорубы становились тем охотливее, чем больше пили.

Эдип собственноручно насыпал уютный холмик и возложил венок, украденный по соседству. На траурной ленте еще удавалось прочесть: «Дорогому отцу и сыну от Академии тыла и транспорта».

— Я хотел поставить стопарик и положить корочку, — повинился Эдип, — но у нас уже ничего не осталось. Я хотел зажать остатки, но люди отказались рубить «с нами».

— Ну и хорошо, — успокоил его растроганный и великодушный Нестор. – Вышло бы еще лучше.

— Оградка-то, оградочка, — шептала Олег, щупая подрагивающими руками ржавую, скособоченную оградку – тоже позаимствованную у кого-то безответного.

Ей вторили стонами слабые мира иного – во всяком случае, хотелось в это верить, иначе бы звуки, долетавшие до новоселов, оказались слуховыми галлюцинациями, а шевеление окружающей почвы – зрительными.

— Высадим цветочки, — приговаривала Олег и вдруг, осознав обстановку, зарыдала, рухнула наземь и обняла надгробье, призывая недосягаемого Нестора.

— Тут я, тут, — сумбурно топтался Нестор. Его утешения звучали неуклюже и не вредили оплакиванию.

Оставив Олега погоревать о женском и неизбывном, все остальные наладили бивуак. К закату, когда Олег вздремнула, не выпуская ледяного камня, пришел Николашин. Отработав день в одиночку, он завернул полюбоваться на место под солнцем, похищенное у жалкого довеска.

Обустройство могилы ошеломило Николашина. Правда, неудовольствие было непродолжительным, ибо Николашин быстро увидел всю тщетность этих стараний, так что оно его рассмешило. Досадовал он только на предстоящие хлопоты с выселением, но в самом успехе последнего не сомневался.

— Земля вам пухом, — он искривился в саркастической улыбке.

Кладбищенские вороны, встревоженные кощунственностью его слов, снялись с горевавшей липы и гневно залаяли – таким был их праведный грай, благо вороны – известные собаки среди птиц.

Нестор втянул голову в плечи.

Натоптыш не без наглости привстал, прихватив по пути стаканчик:

— Помяни покойника, — велел он сурово.

Могиловладелец хмыкнул, сбил шляпу на лоб и почесал в затылке.

— А что? – воскликнул он бодро. В предложении Натоптыша он учуял пророчество как руководство к будущим операциям с недвижимым Нестором. – И выпью, по-нашему, по-православному.

Он опрокинул стакан и, непривычный к выпитому, вытаращил глаза, схватился за горло. Стаканчик упал, и скорбный ветер понес его прочь, баюкая и напутствуя. Николашин стал оседать.

— Зажуй, — Натоптыш протянул ему что-то черное.

Николашин, синея лицом, не отвечал.

— Эй, друг, — забеспокоился Гагарин и приподнялся так, что присел на корточки.

Обидчик и насмешник опустился на холм, дернулся, пустил пенные пузыри и затих.

— Ну, приплыли, — сказала Олег, выдергивая из-под него ногу. Той же ногой она пнула Николашина в мертвое ухо.

Гагарин вскочил на ноги.

— Быстро! – призвал он, качаясь. – Где тут заступ? Его надо поскорее зарыть. Пока нас на собачьи консервы не переделали.

— Где зарыть-то? – спросил Натоптыш, тупо глядевший на Николашина и постепенно проникавшийся уверенностью в смертоубийстве.

Гагарин упер руки в боки и захохотал:

— Где? – передразнил он, срываясь на вой. – Где мы, по-твоему, отдыхаем?

Царь Эдип сбегал за инструментом, и через час исступленных земляных работ Нестор проводил свое суперэго в последний путь.

— Он хотел от меня невозможного, — сокрушенно признался Нестор. – Мне не будет его не хватать. Потому что мне себя много.

В последующие дни, потянувшиеся мятой лентой с грибными красными шапочками по обочинам, Нестор вставал и ложился с приветственными и прощальными словами.

— Здравствуй, Нестор, — он кланялся надгробью, где за черточкой обозначился текущий год.

Всходило солнце, и Нестор, озирая нагромождение могил, не переставал удивляться тому, как низко пал Утренняя Заря вчерашним вечером.

— До свидания, Нестор, — кланялся он на закате, потрясенный неизбежностью нового утра.

— Что ты, что ты, Нестор! – причитал и сучил ногами ночью, разбуженный призраками.

Днями он пропадал у словорубов, с которыми крепко сдружился.

— Слово не воробей, — похвалялись словорубы и в доказательство показывали зубило и молоток. – Вырубишь – не воротишь.

— Меня отменно вырубили, — соглашался Нестор.

Иногда он поправлял новых товарищей:

— Вы путаете. «Что написано пером, не вырубишь топором» — вот как правильно.

— Это неправильно, — негодовали те. – Как это не вырубишь?

И обводили окрестности царственными жестами.

Нестор, боясь немилости, не перечил.

— Верно, — говорил он. – В начале было Слово. И ничего не начало быть без этого слова, — добавлял он, мысленно возвращаясь к надгробной надписи, унесшей непрочную толику его бытия.

© май – июль 2005

 

 

ФЕРМЕНТАЦИЯ НЕСТОРА

По Малой Конюшенной улице приветливо плавали разноцветные воздушные лучи; вечереющее небо полнилось гроздьями шаров. Отовсюду – из кофеен, бутиков и всякого свойства салонов – наигрывала музыка, утопавшая в ретро. Далеко-далеко заливался аккордеон, совсем по-парижски, обещая речной трамвайчик под вылинявшим андреевским флагом. Прохожим чудилось, будто снимают кино: и в самом деле – достали откуда-то настоящего постового пятидесятых годов, который весь в белом стоял, свистал и регулировал, хотя регулировать ему было нечего: улица давным-давно закрылась для проезда транспорта, освободившись для безнадежного, на века, восседания скорбно-брезгливого Гоголя. Сияли рекламы, и все их заморское содержание терялось в исконно советских росчерках и буквенных завитках. Двери добротного здания были распахнуты, и в проемы не только дверей, но даже ворот устремлялся говорливый поток, оживленная публика. Иной мог решить, будто кино, которое тут, конечно же, снимают, посвящено какой-нибудь важной советской дате – 7 ноября или Новому Году; и не задержатся хлопнуть шампанские бутыли, и серпантин, и конфетти, и ватный снег повалит с небес под вальсы Штрауса… Однако не все в окружающем виделось праздничным, иные нахмуренные и озлобленные рожи с печатью вечного недовольства и вечного недоверия отравляли эфир, а именно эти и шли себе, и шагали в распахнутые двери гостеприимного здания, старательно вчитываясь в какие-то прихваченные с собой бумажечки. Не помогали ни юные гимнастки в цилиндрах, ловко перебиравшие ногами на полированных шарах; ни подчеркнуто русский герасим-мужик с медведем на цепи, снабженным табличкой «МуМу», ни протестантски корректные клоуны из семейства Макдональдса, не без опаски время от времени прохаживавшиеся на руках. Все это шоу было шито белыми нитками и грозило разъехаться в любую секунду, тем более что к Гоголю уже подкрадывалась стайка нацболов с черно-красными флагами и зеленым лозунгом, по-арабски призывавшим освободить Кавказ и вернуть его человеку с непечатной фамилией. Милиция кучковалась по двое и трое, курила, похохатывала, а в рациях у них, тесных и жарких, уже кто-то хрипел, кого-то пытали и он сознавался: я первый… я четвертый, седьмой… Устроители мероприятия нервничали, ибо ждать можно было чего угодно; они активно заталкивали людскую массу в вестибюль, не забывая раскланиваться и рассыпаться в славословиях: здесь уже начиналась их территория, на которой пришельцев не так-то просто было побить. Искусственный и – в старых ритмах исполненных – особенно жалкий праздник, оплаченный снаружи, внутри здания выпускал-таки пар. Кастрюльная крышка взвивалась под потолок, и лезли наружу вчерашние щи; густые, болотистые, удушливые, из которых не выдерешься.

Ферментация Нестора

Мрачных и унылых приглашенных усаживали в партер, позволяя не раздеваться. Те и сидели: насупленные, в расстегнутых шинелях и пальто, да в нестерпимо душных шубах; дамы обмахивались смрадными платками, мужчины протирали лысины шарфами. Гремела музыка – хип-хоп, что большую часть времени бубнил на заднем плане, заранее исключая любые вальсы, но по заказу, по мановению руки ведущего – эпилептически взрывался. Тогда стоявшие на сцене солидные дамы и господа брались за руки и хороводом скакали-выплясывали вокруг исполинских парфюмерных тюбиков. Эти колоссы, картонные макеты, символизировали разнообразные кремы и масла, способные защитить от солнечной радиации, кровососущих паразитов и нескромных взглядов.

-Да-да-да-да! – пели дамы и господа, раскачиваясь в хороводах, словно на детском утреннике.

И далее – в стихах и песнях – они рассказывали истории своего головокружительного успеха. Они – не имея за грошой ни души… ох, извините, любезные гости – ни гроша за душой – явились сюда, как и вы, и тоже пришли в абсолютное недоумение, не поверив, что можно так быстро и сказочно разбогатеть. И это при том, что первый взнос составляет всего-навсего тридцать три и три десятых цента в день – для вашего же удобства мы собираем сумму сразу за месяц, чтобы вам стало комфортнее…

— Вам раздадут анкеты, их обработают, и те счастливцы, которые пройдут отбор и удостоятся чести работать в нашей компании под руководством самого… да вот же и он! глядите, он прибыл!

Где-то над крышей пророкотал вертолет.

Глава компании, румяный и белозубый Дик Саккер, спустился по боковой лестнице, приветственно помахивая пухлой рукой.

-… Встречайте Дика Саккера! Тем, кого отберут сегодня, готовится особенный бонус…

— Да херня это все! – раздался гневный голос из середины партера. – Голову морочите! Взносы заплатишь – а кому потом впаривать ваше барахло? Какой, на хер, отбор! Вы же гребете всех подряд! Ваша анкета – фуфло, вам наши адреса нужны и телефоны, чтобы доставать и дергать на свои шабаши! Дожимать чтобы под музыку! Чтобы взносы качать! Вы всех возьмете, не брезгливые…

Нестор, сидевший в предпоследнем ряду партера, обеспокоенно заворочался. Зал был изрядно набит, но места по соседству с Нестором пустовали. Всему виной, наверное, были глаза Нестора, отрешенные на его буряцком лице, высушенном степными ветрами – во всяком случае, это была только одна из версий случившегося с лицом. Возможно, что лицо его было не буряцкое, а просто отечное и сразу же высушенное-отравленное бытовой химией, которую Нестор принимал, как бифидобактерин, кефир или полезный молочный продукт «Актимель». Вдобавок от Нестора попахивало чем-то неопределенным настолько же, насколько и нестерпимым; испарения восходили из валенок, мешались с аурой ватника и укрывались миазмами, расползавшимися из-под вязаной шапочки, вечной спутницы Нестора, намертво приросшей к его голове, хотя иногда он умел почесаться под нею. И вот еще важное: Нестор почесывался и тем подселял в сознание окружающих энтомологические сомнения, тесно переплетавшиеся с инфекционными.

Нестор работал подсадной уткой.

На мероприятиях такого рода обязательно находился проныра, который, распираемый собственной правотой и желанием послужить для набившихся в зал полуобезьян новоявленным Данко, возжигал факел истины и с места разоблачал очередную фирму. Фирмы действительно интересовались вступительными взносами приглашенных, но замыслы их были еще чернее: они брали всех, без разбора, только записывайся, только плати; более того – они доподлинно знали, что при хорошем сочетании ловкости, артистизма, бессердечия, наглости, расторопности и алчности продукцию их продать не так уж и трудно. Однако эти важные качества имелись далеко не у всех, о чем вербовщики умалчивали. Им был известен закон: один к десяти. Из десяти записавшихся в коммивояжеры лишь один находил в себе силы вертеться, крутиться и пробираться к верхушке. Остальные девять шли в отбросы, это был шлак, неизбежный побочный продукт делового предприятия. Но они, эти девять, были отчаянно нужны – чтобы нашелся десятый. Их всех до единого полагалось околдовать, заворожить, соблазнить, свести с ума, обобрать, и только после этого начинала работать статистика, оставлявшая большинство за бортом.

Как раз на случай подобных выходок и нанимался Нестор. Он нанимался за доллар.

«Мы не всех принимаем! — возмущалась компания в лице пританцовывающего ведущего. – Нам не каждый подходит! Эй, гражданин! Вот вы, например, нам совершенно не подходите, извольте покинуть помещение, где разговаривают о серьезных вещах и серьезных деньгах»!

Этот трюк неизменно производил впечатление.

А потому Нестор, когда партерный выскочка покусился на святое, оглушительно захрюкал, встал с места и принялся бродить по проходу, создавая на лице искательный вид. Как бы не выгнали этого крикуна вместо Нестора, как бы не оставили Нестора сосать лапу! Пора отрабатывать жалование!

— Вовсе не всех! – закричал ведущий. – Эй, господин в неподходящей одежде! Да-да, я к вам обращаюсь!…

Нестор, умело изображая предельно пьяное существо, остановился, вопросительно поднял глаза и постучал себя по груди.

— Вы, вы! Выйдите вон! Вас мы не примем, даже если вы нас очень попросите…

Иногда бывало, что партер безмолвствовал, и Нестору приходилось самому выкинуть коленце: рыгнуть, выпустить газы, выкрикнуть что-нибудь пьяненьким голосом – да хоть бы и усомниться все в том же конкурсе и надобности анкет, которые никто не анализирует, не тестирует по Кеттеллу, не высчитывает IQ, не носит к графологу… Тогда очередной ведущий с дьявольским хохотом отвечал Нестору, разбивал все его возражения в пух и перья:

— Вот именно вы-то как раз нам и не подходите! Извольте удалиться и не мешайте вести собрание. Попросим на сцену нашего заокеанского гостя, друга всех парфюмеров, мультимиллионера доктора Дика Саккера!…

…Расчеты производились после бала. Тот же ведущий, когда публика уже рассаживалась вокруг столиков и поступала в распоряжение охмурял низшего звена, заруливал в туалет и обнаруживал Нестора бодрствующим в самой дальней кабинке. Под голову-шапочку бывала подложена швабра. Ведущий утирал со лба пот, извлекал неожиданно тощий бумажник и с сожалением передавал Нестору долларовую купюру, какая похуже; Царь Эдип, один из товарищей Нестора и приемщик вторсырья, человек с технической жилкой, однажды попытался пририсовать к единице пару нолей, но ему повезло: в ближайшем обменном пункте ему дали целых сорок секунд на то, чтобы убраться оттуда навсегда и желательно – гусиным шагом.

Нестор был доволен работой, ибо доллар вполне обеспечивал его бытовой химией; иной раз ему случалось побывать на двух презентациях, и тогда он даже что-то съедал или выпивал благородное. Парфюмерные фирмы оккупировали город, просеивая его сквозь коммерческое сито, и дело находилось для всех: нанимался Нестор, нанимались его друзья – Натоптыш, Гагарин, бывшая женщина-медсестра – а ныне Олег: тоже, возможно, все еще женщина; не брезговал долларом и Царь Эдип, высшая каста – с паспортом и трудовой книжкой. Они покидали либо парк, где у них было обустроено лежбище, либо богатую, волею случая народившуюся могилку Нестора, хоть и был он покамест среди живых, но так уж распорядилась судьба, и могила существовала в природе, а кто в ней лежал – о том повествует другая история. Покидали могилку и парк и разбредались, кто куда – в дома культуры, в белокаменные дворцы, отданные на откуп Дику Саккеру. И жили, мнилось им, гораздо лучше, чем в прежние времена.

Человек, к сожалению, создан так, что ему постоянно хочется чего-то большего.

Сегодня наниматель Нестора допустил неосторожность и заплатил при свидетеле, который журчал себе струйкой в соседней кабине. Самой передачи денег этот свидетель видеть, конечно, не мог, зато ему удалось уловить отдельные слова, из которых сущность сделки явствовала со всей очевидностью. Уже все приглашенные разошлись – одни окрыленные, другие озлобленные, но этот один задержался в буфете, который лениво работал при свете интимных ламп. Размышляя над только что состоявшимся представлением, этот гость задумчиво наливался дорогим пивом, пока оно не попросилось на выход. Гостю было понятно, что он посетил жульническое мероприятие, которое, к сожалению, по недосмотру юного законодательства не наказуется в уголовном порядке, и он вознамерился забрать у жизни все, что ему оставалось тем вечером перед выполнением собственной службы – утешиться пивом, фисташками и сравнительно свежей форелью на подсохших ломтиках булки. Его по причине, которую мы позже поймем, прямо-таки перекашивало от этих бутербродов. Беседа в соседней кабинке чрезвычайно его заинтересовала. Проницательный гость догадывался, что все местное действо было отрежиссировано до последнего вздоха, но не додумался, что и этот урод, это рожденное канализацией чудовище тоже, оказывается, состояло в сговоре с мошенниками-парфюмерами.

Фамилия мочившегося была Плечевой, и он был весьма состоятельным, но жадным человеком, любителем пожинать, где не сеял. Поэтому он и шлялся по разным сомнительным сборищам, надеясь срубить деньжат, втереться, вскочить на подножку убегающего трамвая; был завсегдатаем казино, да и простецкими игровыми залами для привокзальной шпаны тоже не брезговал. Он твердо уверился, что парфюмерия – не его дело, и при удачном раскладе вложения окупятся лет через пять, да и то с условием рабского, непосильного, а главное – самостоятельного труда при параллельном обогащении вышестоящих. Это обстоятельство его особенно раздражало. Он не любил приносить дивиденды неизвестным людям, хотя жизнь устроена так, что этим все-таки приходится заниматься в той или иной форме.

Кассир вышел из кабинки, и Плечевой застегнул штаны. Он не торопился сливать воду и ждал, когда следом выползет Нестор. И вот Нестор вышел – неспешно, вдумчиво, пересчитывая бумажный доллар. Тогда объявился и Плечевой. Он направился к раковине, нисколько не удивляясь тому, что Нестор даже не посмотрел в ее сторону. Буян притих и даже протрезвел, лицо застыло, глаза подернулись туманом, сошедшим с далеких тибетских гор. Он, Нестор, и не был буяном, он был созерцателем и философом – по мере способности, а в прошлой, уже почти вымышленной жизни, даже слыл образованным и начитанным человеком. Но в том-то и состоял парадокс, что человеком он был в позабытой жизни, и человеком он оставался в теперешнем состоянии – пускай непохожим, но не слоном же, и не тигром, и не простейшим микроорганизмом, как бы ни сомневались в этом иные высокомерные личности?

Это была загадка, и Нестор без устали трудился над ее решением.

— Мужик, задержись ненадолго, — велел ему Плечевой.

Нестор остановился, смекнув, что сейчас он лишится доллара. Его отберут.

Мужчина, его окликнувший, смотрел на Нестора искоса и энергично мыл руки под мощной струей рыжеватой воды.

— Ты что, на ставке у них? – строго спросил Плечевой. Он был высок, вальяжен, породист и недосягаем ни при каких обстоятельствах.

— Содействую рекрутингу, — не без достоинства молвил Нестор, всем своим видом выказывая желание немедленно уйти по важному делу.

Его собеседник изумился, хотя Нестору были знакомы и не такие словечки.

— Ну, жулье! – восторженно вскричал здоровяк. – Рекрутинг – кто бы мог подумать! Значит, тебя приглашают, чтобы выставить вон – чтобы и я боялся, что и меня выставят? Как тебя? Меня и тебя – и никакой разницы?

Нестор, пользуясь многоречивостью незнакомства, упрятал доллар так глубоко, что и сам не понял, куда тот попал – то ли еще остался в одежде, то ли незаметно вошел в телесные лабиринты: врос, втянулся под кожу, осумковался и приготовился воспалиться.

Плечевой подтянул штаны, подбоченился.

— Из-за такого отродья порядочные люди выкладывают, между прочим, солидные деньги! Покупают липовые контракты и патенты! Носятся, очертя голову, по городу, не зная, кому бы впарить ваш сраный одеколон от Дика Саккера!

Ворча и негодуя, он пошел к выходу, но там, вне туалета, уже перешагнув спасительную черту, неожиданно замер: ему пришла в голову какая-то мысль.

— Послушай, — он вновь повернулся к Нестору, и теперь его полное, веснушчатое лицо выражала заинтересованность нового типа: полупрезрительную, и в то же время потенциально выгодную для Нестора. – Ты зарабатываешь здесь какие-то крохи, чтобы не загнуться с голодухи. А хочешь заработать прилично? К сожалению, только один раз, но при твоем житье хватит надолго.

Нестор не раз и не два удостаивался подобных предложений. Как правило, его приглашали на гоп-стоп – стоять на стреме, или еще на какое-то весьма похожее дело; случалось, что какие-то безнадежно больные люди – в том числе наркоманы — хотели его уестествить, а то и сами стремились подвергнуться уестествлению посредством Нестора; на последнее он давно уже не был способен, а к первому варианту испытывал недоверие: что, за возможность пообладать Нестором ему еще и заплатят какие-то деньги? Жизнь, которую он вел в обществе Натоптыша, Гагарина и Олега, давно смела перед ним немногочисленные нравственные барьеры, остались лишь барьеры практического, разумного свойства. Нестор был гадок настолько, что после уестествления с ним сделать могли только одно – сейчас же убить его, расчленить, закопать, а после и над собой проделать все то же самое по случаю нестерпимого стыда.

Ему бы уйти, но существование Нестора полнилось парадоксами. Любое предложение, потенциально способное принести тебе пользу, приходится выслушать даже при шансах один на миллион.

— И что надо делать? – Сколько раз, сколько бесчисленных раз произносил он эту нехитрую фразу!

— Для начала пойти со мной. Тут недалеко. Я там работаю, и тебе лучше увидеть все на месте, самому.

Дело прояснялось. Его умертвят и продадут на органы, а то и целиком, но живым – на Кавказ, восстанавливать цветущую республику и населять собою какую-нибудь яму. Плечевой в полной мере прочувствовал все опасения Нестора. Прежде чем тот отказался, тот уточнил:

— Пойдем по разным сторонам улицы. А ты как думал – не вместе же нам прогуливаться, под ручку? Сейчас восемь вечера, народу достаточно, бояться нечего. Когда дойдем до места, я войду внутрь, а ты постой, походи, погляди, но только за мной не суйся – выкинут и отобьют печенки. Когда успокоишься, я вынесу тебе кое-какую одежонку, тогда тебе можно будет пройти. Посидишь, послушаешь… я даже намекну: поешь! Может быть. У тебя же есть целый доллар! – расхохотался Плечевой.

Нестор соображал недолго: действительно, опасность была минимальная. Не больше, чем в обычные дни, чем всегда. В конце концов, он и так ежедневно рисковал быть пойманным, проданным, съеденным, расчлененным.

— Добро, — согласился Нестор, и Плечевой приказал ему переждать три минуты и после этого покинуть здание. Он, Плечевой, будет неторопливо двигаться по направлению к Гоголю. У Нестора не было часов, и ему пришлось приложить известные усилия, чтобы не сбиться, считая до ста восьмидесяти – хотя у него был навык, ибо случалось ему вываливать на прилавок и по сто восемнадцать, и по сто девятнадцать пятикопеечных монет.

На ста четырнадцати он уже стоял при стеклянных дверях и пялился на улицу. Плечевой был виден отчетливо: его широкая спина в дорогом сером плаще медленно удалялась к Невскому.

— Сто пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, — протараторил Нестор и шагнул за порог. Очевидно, Плечевой тоже считал или украдкой взглянул на часы, потому что немедленно перешел на другую сторону.

«На Невском легко затеряться», — тревожно подумал Нестор. Но Плечевой вдруг остановился, задумчиво помахал зонтом с резной ручкой и повернул назад; Нестор дождался, когда он прошествует мимо, после чего засеменил вдогонку; теперь они держали курс на Инженерный замок – или на Спас-на-крови, а может быть, на Летний Сад – в общем, куда-то туда, на Марсово поле.

Они шли переулками и проходными дворами, однако ни разу не удалились от центра; кружили и петляли, переходили мостики, пока вдруг не свернули в очень темную улочку, совсем короткую, и Нестор ее вовсе не помнил, а должен был; она была кривенькая, совсем не питерская, а скорее, московская, и уходила вниз, выложенная булыжником. Это была пешеходная зона, машин не было, а все дома стояли тоже какие-то не совсем питерские – во всяком случае, не из эпохи Невского проспекта и прилегающих окрестностей, а что-то посовременнее, из позднего сталинизма, с признаками ампира. Их не коснулись ни реставрация, ни реконструкция, и освещение было скудное, а липы и тополя казались какими-то нетерпеливыми, наспех подсаженными и готовыми при первой возможности воспарить и улететь куда подальше. По опыту Нестор знал, что в любых городах, особенно крупных, существуют такие вот закутки, которые даже нанесены на карту, но странным образом не задерживаются в народной памяти; они подобны дырам или щелям, ведущим в иные пространства, и Нестор, который сам во многом напоминал собой такие диковины, любил пофилософствовать и подумать: а что, если и он персонально в развитии личном постепенно приближается к превращению в такую дыру, способную лопнуть в любую секунду и что-нибудь втягивать в себя или выплевывать из себя? Недаром ведь бомжи вроде него систематически исчезают бесследно, как будто их не было. Молва указывает естественные, обыденные причины, но правды в итоге не знает никто, а если кого-то и укокошили при свидетелях, то это еще не объясняет исчезновения остальных…

Задумавшись и замечтавшись, Нестор едва не упустил из вида Плечевого. Тот – и даже на расстоянии было видно, что он раздражен – постоял возле приземистого трехэтажного дома, как будто вдавленного поглубже между двумя соседними, повыше, пока не дождался внимания Нестора; тогда он быстро нырнул под арку, в кромешную темноту. Дело принимало опасный оборот, и Нестору не хотелось неприятностей, но любопытство и вечная, неистребимая человеческая надежда на лучшую долю погнали его туда же, во мрак, и там его никто не ударил палкой по голове, не повалил и не избил ногами.

Под аркой было безлюдно, если не считать мусорного бака. Когда глаза Нестора привыкли к темноте и он обследовал гнилостный дворик, куда выходила арка, ему открылось, что прямо под аркой, в стене, имеется черная железная дверь с глазком. Он понял, что Плечевой скрылся именно сюда, и приготовился ждать. И поступил совершенно правильно, так как минут через десять дверь приотворилась, из-за нее вырвался сноп ослепительного малинового света. Чья-то рука швырнула Нестору рабочий комбинезон, очень и очень приличные ботинки, фирменную кепку с длинным козырьком, темную рубашку – заношенную, но выстиранную. Дверь захлопнулась, медлить не было смысла. Нестор быстро переоделся; особенно тяжело ему было расстаться с шапочкой, и он затолкал ее в карман ватника; всю старую одежду он скатал в пахучий рулон и положил в бак, который, оказывается, подвернулся очень кстати. Оставалось лицо. Ну что же – лицо… с лицом ничего не поделаешь. Когда бы нельзя было с лицом, дали бы маску или платок какой… на всякий случай Нестор поглубже натянул кепку и примял козырек, нагибая его как можно ниже, и вот уже тень пала на несторовы черты.

За ним, вероятно, следили в глазок: едва он принарядился, как дверь отворилась вторично, уже настежь. В проеме стоял Плечевой, который тоже переоделся во фрак и бабочку, добавив еще и монокль. Он был ослепителен, и Нестор отступил.

Плечевой, против ожидания, сконфузился.

— Да вот, — сокрушенно проговорил он, — и нашего брата соблазняют черти, и нас затягивает в лохотроны… Казалось бы – ну мне, мне-то на что ваш Дик Саккер с его дешевым дерьмом? я, слава Богу, не нищенствую – а вот, попутал бес. Ну, проходи… между прочим, как тебя звать-величать?

Нестор назвался, Плечевой пожал плечами. Удерживая Нестора в предбаннике, он приступил к инструктажу:

— Наверно, ты догадываешься, что это место для избранных посетителей, что пускают сюда не всех, и что нам нет надобности светиться где-нибудь на виду у широкой общественности… Ты подозреваешь, что здесь нарушаются или не соблюдаются некоторые законы и правила, и это не афишируют… Нет, ничего уж такого явного-уголовного, никакого кокса и никакого экстази, пусть травятся гопники… Немного стриптиза, но главное – кухня… У нас исключительная, экзотическая кухня, у нас бывают лишь отъявленные, прожженные гурманы, члены клуба, простую прохожую скотину сюда не пускают. Смотри и мотай на ус, оценивай и примеривай на себя, не высовывайся, держись в сторонке. Ты – разнорабочий на подхвате, работник склада, временно без занятия. Приткнешься в уголке, чтобы не бросаться в глаза, и сиди себе тихо. Персонал предупрежден, тебя не тронут, главное – чтобы ты не оскорбил своей рожей уважаемых посетителей. Их сразу стошнит… И смотри у меня, — Плечевой насмешливо погрозил ему пальцем, — не вздумай тут что-нибудь стянуть. Плохи будут твои дела, если стянешь…

Все эти распоряжения и советы были отлично понятны и близки Нестору, он и сам не намеревался высовываться и привлекать к себе внимание. Заняв наблюдательную позицию в указанном месте, он моментально уразумел, насколько оно выгодно для слежения за маленьким полутемным залом, который периодически озарялся вспышками то малинового, то ультрамаринового света. В зале была полукруглая эстрада с двумя шестами, вокруг которых обращались две юные, почти начисто обнаженные особы – как и ожидалось. Они вздыхали, приседали, как будто просились на горшок; выходили на удаленные от столба орбиты, удерживаясь вытянутой рукой и не имея силы преодолеть гравитационное поле столба; они лизали столб, обхватывали свои неправдоподобные груди, приподнимали их и натирали ими все тот же столб; иногда им удавалось-таки оторваться от полюбившегося столба и медленно, с поминутными паузами, спуститься в зал. Там они вели себя по-разному: виляя бедрами, обходили столики, или ползали на четвереньках в проходах, или садились на чьи-то слоновьи колени и принимали подношения: купюры, иной раз – несколько купюр, и ухитрялись их спрятать так ловко, что это было удивительно для Нестора: куда же, куда? полостное сокрытие? Съедали они, что ли, эти деньги?

Нестору никогда не приходилось бывать на стриптиз-шоу, и он смотрел на девиц с полуразинутым ртом. Но вскорости он смекнул, что вряд ли его будущее каким-то боком соприкоснется с этими нимфами – ведь не поставят же его к шесту. Тогда Нестор начал приглядываться к публике: в зале стояло десять круглых столов, застланных скатертями вишневого бархата; горели свечи, сверкали приборы и разнокалиберные фужеры. Люди, сидевшие за столами, принадлежали другому миру – тут нечего было расписывать, ибо кто такой был Нестор, чтобы пускаться в рассуждениях о небожителях? Он и не определил их в небожители, а просто отметил про себя, что это «очень, очень богатые люди, да в придачу хорошо друг с другом знакомые – свой круг, надо понимать, куда не берут посторонних». Но вот девицы уползли за кулисы, развратная музыка приутихла, и на эстраде высветилось солнечное пятно. Плечевой, проворно вскарабкавшийся на сцену, устроился в самой середке этого пятна и зычным голосом, не прибегая к микрофону – которого там, кстати сказать, и не было – объявил:

— Кофе, дамы и господа! Пробил час кофе, время пить кофе!

Зал разразился аплодисментами.

Казалось, что Плечевой и в самом деле был видной фигурой в этом полуподпольном ресторанчике, держал здесь масть. «Метрдотель! – осенило Нестора, который вдруг вспомнил слово, не имевшее хождения в его обыденной жизни. – Метрдотель! Или вообще хозяин всего… Нет, заправилы отсиживаются по норам – может быть, даже не здесь…» Плечевой зажмурился от удовольствия.

— Как всегда… мы, уважаемые дамы и господа… приглашаем на сцену источник! И сегодня я могу поручиться в том, что никто из вас не останется равнодушным. Это… — Он понизил голос до шепота и вдруг загремел наново: — Вам нет нужды слышать эту фамилию! К чему тавтология, зачем ненужные повторы? Встречайте!…

Он даже не стал бить в ладоши, ибо такое битье оказалось бы слишком ничтожным, неприличным знаком уважения к тому, кто появился на эстраде. Нестор выпучил глаза: не может быть, он обознался. Он не смотрел телевизор, зато газеты время от времени попадали ему в руки и он их почитывал; на сцене стоял и улыбался человек, который… Да нет, это очередной лохотрон – такой человек не сможет явиться под арку, где мусорный бак, его просто не отпустит охрана, ему запретят. Значит, двойник? Чума на этот дом, двойник или не двойник, коли тут принято вышвыривать такие козыри!

Знаменитость церемонно раскланялась, провернулась на каблуках, совершивши законченный оборот против часовой стрелки, потом воздела руки, сцепила кисти в замок и потрясла ими в высоком приветствии. На правом запястье сверкнули часы.

В зале царила мертвая тишина. Судя по всему, собравшиеся были ошеломлены не меньше Нестора, и даже музыка незаметно умолкла совсем.

— Приятного аппетита, — пожелал едокам голос, отлично знакомый в стране и кое-где за ее пределами.

Вымолвив это, мужчина сделал ручкой, повернулся и быстрыми шагами ушел; Плечевой оставался стоять, как стоял, переживая сам и предлагая другим пережить потрясение. Но вдруг он повернулся к залу лицом, раскинул руки и посветлел лицом; грянула музыка, и прежние девицы – только теперь их было не две, а десять – направились в зал с подносами. На подносах стояли изящнейшие кофейники ручной работы, микроскопические чашки, лежали салфетки, ложечки.

Никто из сидевших за столиками не набросился на кофе, который, как понимал Нестор, был каким-то особенным и чем-то связанным с недавно явленной фигурой; они сидели, чуть подавшись вперед, прикрыв глаза, раздувая ноздри и впитывая аромат. Последний был и вправду силен – настолько крепок, что воспарил и до Нестора, благодаря чему соглядатай смог оценить и признать, что да: он не является – не являлся прежде и уж подавно не является сейчас – знатоком и ценителем кофе, но это был настоящий кофе, с совершенно неповторимым запахом; «квинтэссенция кофе» (Нестор, который в мусорном сообществе считался умником, не только знал многие удивительные слова, но и мог, питаясь ошметками прошлой просвещенной жизни, возвести этот кофе к платоновской идее, к прообразу любого кофе вообще).

Внезапно каждый столик оказался окруженным лепестковыми панелями, которые бесшумно выдвинулись из пола – внизу, очевидно, скрывался какой-то сложный механизм. Вогнутые панели сомкнулись, при том одна панель была снабжена изящной ручкой, и вышло, что столики и сами посетители заключены в кофейные чашки. Под музыку скрипок и флейт карусельные чашки начали элегантно вращаться, как будто на детском аттракционе, а посетители радостно галдели и вообще пребывали в великолепном настроении.

— Знаешь, сколько стоит одна такая чашечка? – шепнули над плечом.

Нестор вздрогнул и увидел Плечевого. Непонятно, о которой чашечке тот говорил – о большой, которая вращалась, или о маленькой, из которой пили.

— Завтра здесь же, у мусорного бака, но только днем – допустим, в два часа пополудни. Понимаешь, темнота, что такое два часа пополудни? Хорошо. И трезвым – во всяком случае, не в лежку приползай, иначе прибью. И чтобы один пришел. Кого увижу с тобой – ноги выдерну.

— А пожрать обещали? – напомнил Нестор.

— Завтра пожрешь. А теперь выметайся, и тихо, чтобы тебя не видели и не слышали.

Пригнувшись, Нестор помчался к выходу, у самой двери, во мраке, его схватили и обнажили, отобрали кепку, комбинезон, ботинки; потом его вышвырнули на свежий воздух. Метнувшись к бачку, Нестор обнаружил, что его прежнее одеяние цело и невредимо, и даже доллар сохранился, откуда-то выскользнув. Он быстро оделся и, благо час был поздний, поспешил на кладбище, чтобы обговорить свое новое приключение с друзьями и партнерами по горестям и радостям.

*****

На могиле Нестора, о которой пытливому читателю известно из рассказа о несторовой коммерции, уже собралась обычная компания. За могилой ухаживали по мере сил, здоровья и развитости эстетического чувства; надпись «Ты всегда с нами» систематически обновлялась, но после прочерка, которым заканчивалась дата рождения Нестора, в минуты раздоров неоднократно выцарапывались разные числа; потом, по наступлении перемирия, они затирались, а после возникали новые – соответствовавшие календарному дню, в который происходила ссора. Но вообще могила, заключенная в оградку, выглядела довольно аккуратно, и даже украденный Царем Эдипом траурный венок со словами «Дорогому отцу и сыну от Академии тыла и транспорта» каким-то чудом сохранился, хотя позолоченные буквы и выцвели под действием зноя, стужи и сырости.

Гагарин лежал на урне, которую словорубы подарили еще на новоселье; лежал ногами к надгробью. Олег протирала ему какой-то дрянью широкую рану на лбу, и делала это сноровисто, используя впитавшиеся в плоть и кровь навыки сестринского мастерства. Царя Эдипа нынче не было, он был занят своим утилем, а Натоптыш сидел под крыльцом, перебирал аптечные пузырьки и рассматривал их на свет, которого становилось все меньше: солнце почти зашло, и выручали только кладбищенские фонари. Натоптыш видел все хуже и сильно подозревал, что умирающее солнце высасывает со стенок пузырьков алкогольную испарину.

Судя по выражению лиц и общему расположению духа, сегодня не повезло никому – разве только Олегу. Время стояло такое, что все они воспользовались возможностью и занимались одним промыслом – тем же, что и Нестор: работали подсадными на презентациях и выгонялись. Заработок был довольно стабильный, потому что презентации гремели по всему городу: на стадионах, в исторических дворцах, в сомнительных, неизвестно кем нанятых офисах и просто на частных квартирах. Народ валил на них валом, и многие завербованные уже рыскали по улицам, отлавливая будущих рекрутов уже в свои собственные команды и всучивая парфюмерию Дика Саккера, не обращая внимания ни на возраст, ни на пол уворачивающихся прохожих. Гагарин сдурил: напился пьян на какие-то шальные гроши, явился на собрание и там совершенно забыл, что его, собственно говоря, и должны оттуда выставить, что он затем и пришел. Поэтому, когда сей пункт соглашения возник на повестке дня, он оказал физическое сопротивление, уперся, начал орать и в результате не только не получил доллара, но был побит и выброшен за дверь. Натоптыша кинули, ведущий забыл про него, а сам он спохватился слишком поздно, когда представление подошло к концу. Он начал было скандалить, но и его выставили – правда, без серьезных увечий.

Что до Олега, то она отработала честно и как могла напоила всю честную компанию. Нестор, явившийся не с пустыми руками, вызвал всеобщий восторг и приветственный хрип.

Сели ужинать.

Нестор, когда вдумчиво и сосредоточенно выпил свой стеклоочиститель, завел разговор о событиях минувшего вечера. Он начал неторопливо, будто бы не о чем – подобным образом закипает, набирая силу, чайник, и если не убрать его с огня, он так и будет монотонно шипеть, гудеть и свистеть, пока не выкипит, не выгорит и не накроется навсегда. К его манере повествования привыкли и начинали слушать где-то со второй трети, когда ровный голос Нестора набирал силу, а речь автоматически приобретала достаточную членораздельность. Этот момент пришелся как раз на сошествие Нестора в преисподнюю, под арку с мусорным баком. Слушатели поежились.

— Тебя там почикать могли, мудака, зачем пошел, — укоризненно простонал Гагарин, которого собственное приключение на время сделало донельзя осмотрительным.

Реплика была из тех, что остаются без ответа. Нестор рассказал все, не забыв ни единой мелочи – так ему, во всяком случае, показалось, ибо образ жизни его и ему подобных сокращает память на события последних часов, дней и недель, зато укрепляет ее на дела давно минувшие, жестоко напоминает о заре жизни с иными возможностями и соблазнительными альтернативами.

— Это извращенцы, — резюмировала Олег. – Богатые с жиру бесятся и жрут дерьмо. Ясно, что там никое не кофе они пили, а деятель им насрал, они и накинулись.

— Пахло кофием, — настаивал Нестор. – Говна не учуял.

— Ну, еще бы, — ухмыльнулся Натоптыш. – Ты сам в нем по уши, вот и не замечаешь.

— Я вот гадаю: идти мне завтра или воздержаться, — важно изрек Нестор.

— Воздержаться, — издевательским эхом отозвалась Олег. Лицо у нее, как и у всех, было неподвижное; слова вываливались изо рта с ненатуральными интонациями. Она то забирала вверх, то ни с того, ни с сего уводила изреченное вниз, обозначая и укрепляя границу с чуждым миром инфразвука.

— Весь вопрос в том, — Гагарин заинтересовался и сел, — что стало с деятелем. Куда он делся там, за кулисами?

Нестор пожал плечами.

— Ушел проходными дворами, сел в машину с мигалкой. И его увезли. Ты слышал о Гаруне Аль-Рашиде? Тот тоже любил бродить по городу один, без охраны. Загримированный.

— Чех какой-нибудь? Черножопый?

— Ну да, — закивал Нестор, — только он был царь.

— Принц Флоризель! – не к месту захохотала Олег. – Мне там Дмитриев нравится.

Она видела этот фильм в далекой юности и помнила его отменно по причине вышеуказанных особенностей памяти.

— У нас бы он походил, хотя бы и царь, — заворчал Натоптыш. – И метра бы не прошел, сразу бы в ментовку отволокли без документов, да пиздюлей бы дали палками таких, что мама не горюй.

— Я бы пошел, — вдруг признался Гагарин и обвел товарищей победоносным взглядом. – Что с меня взять? Насрать? Да пожалуйста – если пожрать дадут.

— А если тебя самого сожрут, на сладкое? – прищурилась Олег. – У хозяина знаешь, сколько двойников?

— Ну, сколько?

— Да ты задолбишься считать! Сожрут хозяина – посадят подставного. Потом выгонят…

— Как у нас на презентации, — подхватил Натоптыш.

— Двойника и сожрали, — уверенно сказала Олег.

— Ну ладно, — уступил Нестор, но это была видимость компромисса. – Такой двойник – он все-таки деликатес. А кто будет есть меня?

Воцарилось молчание. Действительно: подобные извращенцы не могли безвозбранно разгуливать по улицам, а должны были сидеть в специальных лечебных тюрьмах за десятью запорами.

— А если не есть? – предположил Натоптыш. – Про гладиаторские бои слышали? Они наедятся все, и будут смотреть, как насмерть бьются…

— Хлеба и зрелищ, — задумчиво молвил начитанный Нестор. – Но какой из меня гладиатор? В меня ткни пальцем… — Он красноречиво замолчал.

— Ну, просто забьют, — не сдавался собеседник. – Многим тоже нравится!

— А зачем его приглашать-выпускать? – вмешался Гагарин.- Дали бы сразу по башке, да посадили до поры в клетку.

Это было логично.

Уже перевалило за полночь, а споры не утихали. Наконец, постановили, что Нестору нужно идти. Натоптыш вызвался сопровождать Нестора, идти за ним по пятам, но было решено, что это совершенно бессмысленно. Заметят Натоптыша – выдернут ноги, не заметят – ему и подавно ничем не удастся помочь товарищу.

— А сколько заплатят-то? – спросила, зевая, Олег.

Этого Нестор не знал.

— Много, — отрезал он возбужденно и с раздражением.

*****

Вещи, которые Плечевой рассказал в два часа пополудни, чрезвычайно изумили Нестора и вызвали в нем чувство растерянности. Олег как существо некогда близкое к медицине, довольно близко подобралась к истине, ибо чутьем улавливала физические потребности других живых существ и была готова столкнуться с самыми дикими и причудливыми из них, заранее и уверенно предполагая худшее. В кофе не то чтобы срали, но сам этот кофе проходил сложную обработку, в которой пищеварение играло ключевую роль.

В ресторан, где командовал Плечевой, действительно допускались только избранные фигуры, сливки общества, магнаты и олигархи, теневые министры, крестные отцы.

— Они не пересекаются с подонками общества, — многозначительно заметил Плечевой.

Эти люди, записные гурманы, попробовали на свете все – и ядовитую японскую рыбу, ядовитость которой зависит от правильной ее разделки, и кофе, зерна которого ферментировались в кишечнике заморского зверька – виверры, и кушанья из собак, которых на корейский манер забивали палками в присутствии посетителей, и многое такое, о чем Нестору нет смысла слушать.

— Мы ограничимся кофе, — объявил Плечевой.

Одна из стадий приготовления такого кофе заключается в том, что зерна очищаются от скорлупок («Такая рыженькая кожица – ты понимаешь, урод?»). При обычном приготовлении кофейные зерна высушивают и кожицу отшелушивают. Но вот незадача: по ходу высушивания улетучивается некоторое количество эфирных веществ, которые в кофе — самое главное.

— Я нюхал эфир, — сообщил Нестор, чтобы поддержать разговор, и Плечевой вздохнул. Он продолжил, рассказав, что в Индонезии проживают зверьки семейства виверровых, которые называются люваками. Люваки питаются кофейными зернами, но их кишечник устроен так, что переваривают они только кожицы, а зерна выходят целиком и не теряют летучие эфирные вещества. Это очень дорогой кофе, потому что люваки физически не в состоянии насрать кофе в количествах, достаточных для удовлетворения всех желающих.

-…Это кофе Органик, Эксклюзив, Галапагос, Сан Кристобаль, Индонезия, Йемен Мока Матари – да что я перед тобой разоряюсь…

— Наши специалисты, учитывая ситуацию на рынке, где нынче приходится не удовлетворять старые потребности, а постоянно выдумывать новые, изобрели оригинальный способ обработки зерен, — продолжал метрдотель. – Я и сам не знаю тонкостей этого дела, да мне и не к чему, ибо важен результат. А результат таков, что кофейная кожура приобретает способность перевариваться в каком угодно кишечнике. Голые зерна поступают уже в прямую кишку, где ничего не переваривается, а летучие вещества не только не теряются, но и некоторым образом умножаются. Поэтому нам не нужны эти чертовы виверры-люваки, нам достаточно пригласить любого желающего, засыпать в него зерна и получить высококачественный продукт.

Все, что рассказывал Плечевой, Нестор понимал хорошо – не понимал он одного: к чему же в этой истории он сам?

Метрдотель поднял палец:

— Гурманы не хотят пить кофе из зерен, которые высрал заурядный обыватель. Какой им в этом интерес? Они и сами могли бы навыделять его сколько угодно… Им подавай знаменитость, им интересна диковина. Ты, бедолага, хоть понял, кто у нас давеча побывал? Кто ферментировал зерна? То-то же, брат. Знал бы ты, какие люди нам помогают из чистой филантропии, за так – не будем же мы им платить, это унизит и оскорбит их. Они работают за идею… У нас каждый вечер ферментирует новая звезда: представители высокого духовенства, видные политики, знаменитые артисты, нобелевские лауреаты… Мы выписывали из тюрем серийных убийц, приглашаем сиамских близнецов, лилипутов, гермафродитов… кого угодно. Клиенту важнее всего сознавать, что он напился того, чего не напьется никто другой вне стен нашего ресторана.

— Это понятно, — Нестор позволил себе перебить Плечевого. – Так почему же я?

— Да потому что ты урод, — сказал Плечевой. – Такого урода, подонка, бомжа, у нас еще не было. Это неожиданно и оригинально. Сам понимаешь, что это разовая акция.

— Теперь понятно, — ответил Нестор.

Ему действительно было понятно: его уродство уже успело послужить предметом коммерции, когда их честную компанию преобразовали в платный аттракцион и стали показывать за деньги.

— О чем задумался? – Плечевой несильно толкнул Нестора в бок.

— Я одного не понимаю, — признался тот не без некоторой гнусавости в голосе. – Когда он успел навалить вам кофию, ваш важный гость? – Он не решился напрямую назвать должность поставщика кофия. – Показался, сделал ручкой – и тут же принесли чашки.

— Дурная голова, — сочувственно молвил метрдотель. – Кофию он, как ты изволил выразиться, навалил заранее. Мы и тебя пригласили не на вечер, а на день. Тебя же надобно этими зернами набить, напхать… а потом сидеть и ждать, когда ты соизволишь… когда тебя проберет. Довольно трепать языком! Пора загружаться, а после получишь свою десятку – и ступай с миром, да место это обходи стороной…

— Как — десятку? – Нестор осмелел и воспротивился. – Мне доллар…

— Американскую десятку, — зашипел Плечевой, схватил Нестора за шиворот и поволок в ресторан.

Там, внутри, уже собралась веселая компания: изучать Нестора. Повара, охранники, стриптизерши и даже вылезший по случаю из богатой гримерной Спайдермен, единственный стриптизер, предмет ночных бесплодных метаний и поваров, и стриптизерш, и охранников, и самого метрдотеля – все они сгрудились вокруг невиданного поставщика сырья, издевательски называя его оптовиком, произнося это слово с элементом надежды, делового расчета. Ему дивились, перед его задубелым лицом проводили ладонями с растопыренными пальцами, как будто он был еще и слеп; его брали за плечи и закручивали волчком, к нему принюхивались и отходили, таращась и выдыхая, как будто хватили спирта. Его раздели и обследовали на предмет насекомых, которых сразу же и нашли. Нестор решил, что выйдет, как в больничке – отправят на обработку: уложат в ванну или польют из шланга, но его лишь поставили возле окна, а Плечевой очертил вокруг Нестора магический белый круг – противотараканьим мелком. Пересекать эту границу Нестору запретили. Ему было зябко, но он терпел, памятуя об американской десятке. В голове у Нестора тяжелыми рыбами плыли печальные мысли о товарищах, которых никак не получится подключить к такому доходному делу. Разовая акция! так сказал Плечевой. Сегодня бомжара в диковину, а завтра он уж не интересен, подавай космонавта…

Нестору вручили глубокую миску, полную кофейных зерен.

Он подозрительно принюхался.

— Это что же – их так и сожрать, голью? – шарахнулся он. – Да мне не сглотнуть…

— Запьешь, — успокоил его Плечевой, выставляя на столик, стоявший в непосредственной от него близости, одеколон девяти сортов, откровенно паленую водяру и разную бытовую химию в богатом ассортименте. Не забыл он и кулинарную пропитку для выпечки – метрдотель! – Только меру знай, — предупредил Плечевой. – Иначе скормим тебя медведям, а уж их – на котлеты… Это завтрашнее меню.

— Не подведу, — Нестор запустил лапу в миску, набрал себе пригоршню зерен, высыпал в широкую пасть и запил, орошая бороду.

Плечевой настороженно прислушался: ему померещился дробный стук, и он не ошибся – то зерна стучали о слизистую желудка, давно превратившуюся в каучук.

Отставив мизинец, весьма церемонно, Нестор отпил из двух флаконов поочередно, а еще из двух – сразу, одновременно.

К Плечевому подошел какой-то тип с уоки-токи в руке. Он тихо спросил:

— Ты уверен, что получится кофе?

Метрдотель ответил ему долгим испепеляющим взглядом.

— Много тебе еще?

— На донышке, — прохрипел Нестор, и Плечевой одобрительно кивнул. Когда ферментатор доел все до последней крошки, его отвели в железную, неуютную комнату, похожую на камеру в ИВС – небось, знаменитостей пристраивали получше! – и выдали судно, очень напоминавшее обычный горшок, но несравненно богаче, из редкого и дорогого фарфора.

— Сюда соберешь результат, — наказал ему метрдотель. – Изволь вести себя аккуратно, не разбрызгивай и не вздумай становиться на это ногами. Сейчас три часа дня – надеюсь, что ты лопнешь к восьми или девяти.

— На все воля Божья, — смиренно ответил Нестор.

Он словно предугадал неприятность своим проклятым смирением, накаркал ее, допустив саму возможность накладок и сбоев. К вечеру, когда публика уже собралась и любовалась стриптизом, Плечевой еще не добился от Нестора ни грамма продукта, ни единого зернышка. Сведущий в биохимии люваков и прочих гадких, непозволительных и оскорбительных для высшего существа тварей, он ничего не понимал в особенностях пищеварения своего гостя. А это пищеварение за долгие годы лишений и возмужания преобразовалось настолько, что умело переваривать не только кофейные зерна, но и любые предметы, если только последние не успевали вытащить клещами тюремные врачи. Метрдотель падал на колени, заглядывал в судно, укладывал Нестора навзничь, отплясывал джигу на его животе. Определенный результат был налицо, но он не имел ничего общего с кофе. Плечевой заломил руки и запрокинул голову, обращаясь к небесам:

— Господи! Чем я тебя прогневил, что мне делать? Помоги мне выпутаться из этой беды!

Тем временем настала пора выводить Нестора и ужасать публику намеченным на сегодня блюдом. Метрдотель сумел взять себя в руки и обратился к Нестору:

— Сейчас тебя, проклятого гада, представят гостям. Не вздумай разинуть рот! Пройдись туда-сюда, как горилла, отрыгни, харкни на пол или еще чего, но в меру, в меру! Почешись… Покажи татуировки… И после – вон, кубарем, пулей, иначе я порубаю тебя в мотыль, набью из тебя чучело в вестибюль…

Бледный, насмерть перепуганный Нестор тряс головой и вжимался в стальную дверь. Засов впивался ему в поясницу, и было больно. В животе что-то происходило: очевидно, там переваривались остатки фирменных зерен со сверхпрочной кожурой. Плечевой в ярости топнул ногой, рванул на себе «бабочку», оттолкнул Нестора и опрометью выбежал из камеры-подсобки. По обе стороны от Нестора немедленно встали жестокие, непрошибаемые люди с неподвижными лицами.

Ему позволили одеться в старое; до ушей Нестора доносился гул из обеденного зала.

…источник! – долетело почетное, ко многому обязывающее слово. – Попросим источник!…

Чьи-то руки приподняли Нестора и понесли так, что его причудливая обувь скребла пол. На этот раз Плечевой позволил себе аплодировать: ритмично, с притоптыванием, да под коленом, да позади себя, и то же делали привставшие гости, а стриптизерши непристойно приседали в такт. Нестор очутился на сцене, и по залу пролетела волна – вернее, две противонаправленные волны. Первая исходила от Нестора и несла на себе и в себе все несторово, замешанное на животном страхе; вторая соударялась с ней, имея внутри сложный состав – там было и тяготение, и отторжение, и неприятие, и дикий соблазн. Дамы изнемогали, обмахиваясь веерами; а мужчины тушили сигары, чтобы не упустить ни грана из аромата Нестора.

Стриптизерши понесли кофе.

— Сволочь! – шептал Плечевой, когда Нестор старательно протопал по сцене мимо него. – Пришлось выносить президентский, который остался – приберегал для себя! Ну, скотина!..

Гости внюхивались в напиток.

Слышался шепот: эксклюзив! Эксклюзив!…

Кто-то уже закатывал глаза, а лепестки поднимались, и чашечки начинали кружиться на блюдцах.

— Без президентского кофе меня оставил, сука, — шипел Плечевой, нагоняя Нестора уже в коридоре.

Он наподдал ферментатору, и Нестор споткнулся.

— Несите его отсюда, к дьяволу, роняйте по пути, волохайте – делайте что хотите! – Метрдотель махнул рукой и пошел обратно, препоручив Нестора охране. С Нестором проделали все, что он перечислил, и даже хватили лишку, но не убили. Позади гремел живой оркестр, отлакированный томным стоном особых людей, которым повезло отведать кофе из несторовых глубин.

…Нестор приплелся на погост к полуночи, прилег там – на том же месте и в той же позе, как давеча изнемогал Гагарин.

Сонные товарищи ворочались вокруг него, порыкивали, порывались гладить. Он не уворачивался, но был равнодушен и всматривался в ночное небо.

Его, как могли, расспросили, и он, как умел, коротко рассказал. Его рассказу посочувствовали, но не слишком, ибо не ждали другого – разве что худшего. Опрокинутый навзничь и согретый настойками, Нестор долго молчал, а после начал говорить, и говорил долго, не заботясь о слушателях, это был монолог без тени эмоций – ровный, размеренный, монотонный.

Его начало затерялось; Нестор и сам уцепился за мысль, когда обнаружил, что уже давно говорит.

…говно отличается от говна лишь степенью оформленности… они выпили президентское, а подумали на меня… потому что ничего не бывает, кроме говна… говно для ближнего твое святое… не имей святого… знал я мальчонку – давно, давно это было. Мы за городом жили, я уже взрослый был, должность имел, он дядей меня называл… Ему лет девятнадцать исполнилось, когда я… ну, понятно… и вот он убил, тоже мальчонку какого-то, малолетку… из-за дури, долги выбивал, они анашу курили, на черное присаживались… Убил, значит, зарезал ножом. Адвокат говорит: ничего не могу, и светит ему от двадцати до пожизненного… И мне, вообразите, жалко, я постоянно думаю, да не о том, кого он убил, тот уже мертвый, чего ему… Об этом думаю, который убивал: надо же, куда он попал! ведь он не увидит больше здесь ничего, где мы с ним ходили… ни леса, ни речки… он ведь когда убил, убил в городе, а вернулся домой, в поселок, и ягоды пошел собирать… а потом лег спать, дома… за ним пришли, а он и не отрицает… Мать на свиданку пришла, а ему вроде и нравится там, на киче! Все у меня нормалек, говорит… и не вспоминает, и не жалко ему ягод… потому что говно это все, что во мне, что в царе, и вокруг оно тоже – нечего жалеть… он мудрый оказался… а мне вот до сих пор кое-что снится. А этот?…

Он бормотал и бормотал, перебираясь с пятого на десятое, как бродят в лесу, увлеченные поисками красноголовика, переступают через канавы, углубляются в бурелом, проваливаются во мшистые, недостоверные ямы; а все вокруг спали, и кладбище спало, и все это был один у них сон, одинаковый, и метрдотель тоже спал.

© август-сентябрь 2006

 

 

Илоты, или Презентация Нестора

1

Миграция – сокровенное дело.

С ней не всегда понятно. Мигрирует вирус, мигрирует угорь; побудительные мотивы бывают темны. Добро, когда получается объяснить их соображениями нереста или южного согревания, в иных же случаях исход и прибытие окутаны тайной.

Люди, установившие во дворе четыре скамейки, направлялись благими намерениями. Скамейки хороши по определению, в них теплится добро, они суть благо как вещи в себе. Так говорил и Нестор, который сел на них первым.

Но миграция не всегда предсказуема, и коммунальную службу нельзя винить в слепоте. Откуда ей было знать, что придет Нестор. Откуда ей было знать, что придут еще Гагарин, Олег и Натоптыш – то есть можно было это предположить, тогда как другого — того, что кроме них там вообще никого не окажется – вообразить по бедной коммунальной фантазии не получилось.

Это, конечно, не вся картина, на скамейках сидели многие. Но Нестор, не прошло и суток, начал именовать себя Ortgeist’ом – Духом Места, хотя Гагарин, в минуты пафоса и насосавшись понятий от Нестора, предлагал ему называться еще и Zeitgeist’ом, Духом Времени.

Дух Места и Времени, сам того не заметив и не осмыслив, мигрировал из другого Места, где царило безвременье; он пришел с кладбища, где с некоторых пор сосуществовал с товарищами; там у него была личная могила, обустроенная лукавым меценатом во времена Коммерции Нестора, и все четверо считали ее своим домом. Однажды Нестор, странствуя по городу, забрел во двор со свежими скамейками, после чего мигрировал. Он там уснул, и ночью состоялась мистика: двор, если взять его как вещь в себе, раскрылся Нестору, а Нестор раскрылся ему. Проснувшись, Нестор сел и ничуть не удивился при виде шедшего к нему Гагарина. Гагарин остался ночевать при могиле, а могила была в пяти верстах от двора, где он, как и Нестор, прежде никогда не бывал. Но Гагарин тоже не удивился, когда увидел, что нашел Нестора. Кошка – и, может быть, собака, и даже угорь и вирус – умеет отыскивать родное посредством врожденной радиолокации в усах. Возможно, не в усах; Гагарин об этом не задумывался, он признался, что, покуда он шел по сумеречному утру, во всех его клетках и даже межклеточном пространстве шел активный прием сигналов от Места и Времени. Это была тихая музыка – влекущая, но не обязывающая вникать.

— Должно быть, Сибелиус, — кивнул Нестор.

Гагарин решил, что это какой-то диагноз, и с мужественной беспечностью пожал плечами.

И они с Нестором начали появляться и пропадать, поочередно, от чего казалось, что двор замерцал. На скамейке сидели и ждали то Нестор, то Гагарин; иногда они оказывались вместе. Пивная бутылка растянулась в пролегшую между ними невидимую дугу, ведя себя на манер элементарной частицы, умеющей быть сразу в двух местах. Когда частица аннигилировала, подсаживался кто-то еще: Время и Место, образуя Малую Родину, стягивали к себе окрестный и прохожий люд. Дуга восстанавливалась через пожертвования и вклады. Нестор благодушно взирал на проплешину в центре двора, где сходились четыре дорожки, пересекавшие двор крест-накрест и делавшие его похожим на конверт. Проплешина была мала для песочницы и качелей, но там хватило бы места памятнику. И Нестор неторопливо его проектировал, выбирая между стаканом и кружкой: и то, и другое хорошо бы смотрелось на гранитном постаменте без надписи.

…Натоптыш пришел с юго-запада, Олег пришла с северо-востока. Олег была женщина.

У всех четверых было по бездне в голове, и только бездна Нестора плодоносила, тогда как три прочие бездны лишь впитывали, не насыщаясь и не осознавая затянувшегося пищевого акта.

Иногда Натоптыш, Нестор, Олег и Гагарин рассаживались по четырем скамейкам в согласии со сторонами света и задавали розу ветров; они менялись, перемещаясь в зависимости от солнцестояния и вообще вели себя осмысленно, как солнечные часы. Их взгляды скрещивались в центральной плеши, где возникала аномалия, и даже собаки обходили ее стороной. Про могилу Нестора забыли, она зарастала бурьяном, и Нестор говорил, что смерти, пожалуй, нет, потому что и жизнь как таковая – под вопросом. Спали они теперь где-то поблизости, не задавая себе лишних вопросов. Они допускали, что худо-бедно просыпаются – иногда, скорее всего, — так что не о чем спрашивать.

Питались они, как обычно, небесной манной, которую Создатель, дабы оставаться неузнанным, разливал по стеклянным и пластиковым бутылям. Наивные люди считали их творением человеческих рук.

Как крупные небесные тела притягивают малые, так и они постепенно затянули на орбиту своих интересов местного дворника, который не слился с ними, как выражались, по утверждению Нестора, некоторые психологи, а пока только контактировал. Он присаживался к ним, ходил в магазин; опорожняя прискамеечные урны, делал это выборочно и не трогал пластиковых стаканов, так что урны сделались подобием буфетов. Долговязый, с гривой седых волос и в очках, совсем не похожий на дворника, дворник был жизнерадостным человеком, на скамейках не спал и в общении живо жестикулировал, вздымая брови, тогда как Нестор с товарищами внимали ему спокойно, отдаваясь сущему в его единстве и дворника не выделяя.

Урны стояли специально тяжелые, изготовленные так, чтобы не унесли. Но одну все-таки унесли. Нестор стоял над местом, где она была накануне, и качал головой в шапочке, приросшей к черепу:

— Что за люди…

2

Уранов пришел с северо-запада.

Этот радиус был не хуже и не лучше других, и сам Уранов не показался особенным. Он мог бы возбудить интерес, когда бы кто-то заметил, что он приехал в маленьком автобусе с синей полосой побоку, со шторками на окнах. Но общество слушало Нестора, который рассказывал о Нирване и ее отличии от Небесного Царства.

Когда Нестор еще не был Нестором и только содержал в себе зерно, впоследствии распустившееся кактусом в шапочке и со стаканом в руке, он много прочел об этих вещах и теперь возводил на руинах незамысловатые небоскребы.

— Нирвану не ухватишь, — объяснял он, и на лицах слушателей, Натоптыша в частности, писалось огорчение. – Когда ты сознаешь, что в Нирване, это еще не Нирвана. Это суетный обман. И ты еще живой. А когда ты сознаешь себя в Небесном Царстве, ты есть в Небесном Царстве. Но ты уже мертвый.

— А в граммах это как? – спросил Гагарин.

— По-разному, — ответствовал Нестор.

Уранов прошел мимо них, лишь ненамного замедлив шаг и ловя обрывки беседы. Он был целеустремленный юноша, в куртке с капюшоном, аккуратный и свежий. В нем сразу угадывался человек, готовый построить завод, проложить железную дорогу, вычистить конюшню, пожать руку президенту. У него было дело, а дело есть дело, его нужно делать, и он вел поиск. Он числился активистом конструктивной молодежной организации «Красные Перцы». Организация занималась всем подряд и порождала много починов: открывала спортивные секции для делинкветных детей, прокладывала аллеи Славы, высаживала вдоль железных дорог приветствия из полевых цветов, пикетировала провинившиеся посольства, издавала газету, устраивала Марши Объединения, выезжала в места боев и массовых захоронений.

Сегодня учредительный комитет, желая чем-нибудь занять Уранова, поставил перед ним новую задачу. Снабдил партийным автобусом, куда Уранов посадил своих товарищей, из которых время от времени, по требованию момента, сооружал агитбригаду. И Уранов, привычно воодушевленный, отправился развивать инициативу.

Вид Нестора, держащего речь, а также отдельные слова, донесшиеся до слуха Уранова, разочаровывали. Эти люди беседовали о сложных вещах, а потому не годились. Уранов пошел вкруг двора, намереваясь вернуться в автобус и ехать дальше, но тут Гагарин упал, и он придержал шаг.

Натоптыш суетился над лежащим Гагариным, печально всплескивая руками и разводя их. Олег продолжала сидеть, закинув ногу на ногу. Она не вполне понимала, что происходит. Нестор замолчал и терпеливо ждал, когда Гагарин встанет.

Видя, что история затягивается, Нестор нравоучительно напомнил:

— Грех не падать, грех – не подниматься.

Сегодня его почему-то тянуло в религиозные сумерки. Но ничего обязательного в этом не было, он с легкостью мог перейти к экономике и финансам.

Гагарин медленно ворочался, от чего интерес Уранова устойчиво возобновился. Пропорции свинства его устраивали, так что он решил посмотреть, что будет дальше.

Дальше было то, что Олег, не обращая внимания на ситуацию с Гагариным, встала и озабоченно пошла туда, где стоял Уранов. Приблизившись вплотную, она предложила:

— Дай шесть рублей, а?

— Шесть? – Юноша не удержался от снисходительно-саркастической улыбки. Он вынул десятирублевую бумажку. Олег, увидев, что у него в кошельке есть еще две, задохнулась от изумления и зависти.

Больше попросить было нельзя, но и оторваться не получалось. Уранов улыбнулся. Молодая смекалка, одевшись в слова, превратила потертое утро в Рождество.

— Возьмите две, — сказал юноша, вручая Олегу остальные бумажки.

Находчивость такого сорта не куется в кабинетах, она скрывается в генах. Олег, у которой отнялась речь, молча повернулась и быстро пошла к насторожившемуся магазину. Уранов с удовольствием смотрел ей вслед и думал, не оплошал ли, обратившись на «вы». Решил, что нет. Надуманное братание хуже барской причуды.

Он перевел взгляд на скамейку: там замолчали. На Уранова не смотрели и даже не напряглись, но уже и не отвлекались. Так замирает зверь, догадавшийся о приближении подземных толчков. В равнодушии сидящих Уранов уловил трогательную нарочитость. Засунув руки в карманы, он пошел к ним.

— Ваш человек за горючим пошел, — сообщил он, остановившись в двух шагах. – Можно с вами за компанию?

— Так присаживайтесь, — серьезно прохрипел Натоптыш, придерживая за плечи полубессознательного Гагарина.

— Он скоро придет, — успокаивающе продолжил Уранов.

— Это она, — радостно заулыбался Натоптыш.

Уранов не сумел удержаться от быстрой судороги. Стрельнул глазами в сторону автобуса, проверяя, на месте ли тот. Спохватившись, повел разговор дальше, пожаловался:

— Трубы горят.

Гены генами, но пласт подобающей лексики подавался с трудом.

— Так конечно, — согласился Натоптыш.

Он произнес это так, что Уранов успокоился и неожиданно понял, что все будет хорошо. Зачем вообще о чем-то говорить? Ни о чем говорить не нужно.

Пришла Олег, ее возвращение восприняли сдержанно. Нестор, не глядя, сунул руку в помойку, вынул стаканчик. Тот за ночь немножко треснул с краю. Гагарин вдруг сел правильно. Роза ветров сложилась, втянула шипы, перенаправляя силовые векторы внутрь себя; векторы перечеркнули четырехугольник крест-накрест, повторяя геометрию двора.

— Микрокосмос, — объяснил Нестор, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Что вверху, то и внизу.

Натоптыш подался к центру и выдернул пробку стальными деснами. В зубах он давно не нуждался.

Уранов сидел и чувствовал себя пятым элементом. Ключевым, но топологически непостижимым. Нестор собственноручно подал ему стаканчик, и Уранов осушил этот пластмассовый кубок до дна, сопоставляя себя с ассенизаторами и водовозами первых пятилеток.

3

Подозревая, что поступательное шествие пятилеток скоро нарушится по причине какой-нибудь войны, Уранов решил не откладывать дела в долгий ящик.

— Хотите заработать?… – Вопрос получился куцым, ибо Уранов так и не выбрал подходящего обращения. Он не знал, как называются его новые знакомые.

Дворник вырос как из-под земли. Он нигде не существовал, и вот образовался. Он деликатно застыл в стороне, опершись на метлу и прислушиваясь. Густые брови вдумчиво сдвинулись, стремясь породниться с седыми усами. Губы чуть вытянулись в трубочку.

— Как же мы будем работать, — усмехнулась Олег.

Уранов приветливо улыбнулся:

— Это моя забота. Нужно только, чтобы вы согласились.

— Нас только на органы разобрать! На органы! – сладко и лихо воскликнул Гагарин.

— Да погодите вы, — с досадой вмешался дворник. – Человек с делом пришел. Дайте ему сказать.

И он посмотрел на скамейку с доброжелательной строгостью. В глубине души дворник смутно подозревал, что его двор приходится дальним родственником Гайд-парку; родство обязывало, и каждый, по мнению дворника, мог здесь свободно высказываться. Что и происходило.

Нестор откашлялся.

— Нам бы частичную занятость, — попросил он.

— Да вообще никакой, — небрежно отозвался Уранов, но не сдержался и просиял, распираемый сюрпризом. – Будете заниматься, чем обычно.

— А обычно мы вот этим занимаемся, — Олег недоуменно развела руками, намекая на двор.

— Совершенно верно. Никто вас не заставит делать то, чего вы не умеете.

— От каждого по способностям, — Нестор ощерился в добродушной улыбке. – Это социалистическое правило. Но социализм проиграл.

— Напротив, — возразил Уранов, — он скоро снова выиграет. А у нас с вами вообще начнется коммунизм, потому что вам за это будет по потребностям.

— У нас потребности скромные, — заверил Натоптыш, который уже сильно хотел поверить Уранову.

— Я вижу, — кивнул тот. – Все получится очень просто: никаких бумаг, никакой волокиты.

— Это обнадеживает! – Гагарин в порыве встал, но не устоял и сел обратно. – У нас и нет никаких бумаг.

— Мы это учли. Вы слышали об илотах?

— Это из древней истории, — степенно ответил Нестор и взялся за бутыль. – Илоты жили в Спарте. Они были не то рабы, не то крепостные. Их подвергали криптиям: по округе начинали бродить молодые люди с мечами. Отыскивали самых крепких илотов и убивали, для устрашения. Такой был террор.

Рассказывая, он внимательно следил за вином, послушным его руке.

— А вы ведь еще совсем молодой человек, — Олег прищурилась на Уранова.

Тот покраснел:

— Тонкая аналогия. Не в бровь, а в глаз. Но у меня совсем другая задача…

— Еще илотов заставляли пить крепкие напитки и сквернословить, — перебил его Нестор. – Это делалось в назидание окружающим…

Гагарин засмеялся:

— Икота, икота, сойди на илота… с илота на якова, с якова на всякого…

— От вас потребуются сущие пустяки, — небрежно сообщил Уранов. – В каком-то смысле вы станете агитационной бригадой. Только агитировать придется не за, а против.

— Мы не против, — отозвался Нестор.

— Мы только за, — подхватил Гагарин. – А сколько заплатите?

— Мы не заплатим, мы вам нальем, — пообещал «красный перец». – Сколько попросите.

— Это одно и то же, — оскалилась Олег, тщетно пытаясь говорить беспечно. У нее перехватило дыхание.

Уранов пустился в объяснения:

— Вы будете образцами, так сказать, неправильного поведения. То есть будете заниматься, чем обычно. От вас только требуется быть естественными и везде чувствовать себя как дома.

— Да мы везде себя так чувствуем, — радостно признался Гагарин. Он хорошо держал нить беседы, и только некоторая невнятность артикуляции выдавала истинное положение дел.

— Это славно. От вас требуется дурной пример. Был такой рассказ, про одного человека… его держали в городе как пример скверного поведения. Был полицейский, были доктор и почтальон, и был он – такая специальная должность. Чтобы все смотрели на него и никогда так не поступали.

— Это известная история, — закивал Нестор. – Приятно, что вы читали.

— А? – Уранов на миг смешался.

— Я говорю, что рассказ был очень хороший.

— Ну да, — молодой человек смотрел на Нестора недоуменно. – Бог с ним, с рассказом. Короче, вы будете работать илотами. Будем ездить по городу, вы увидите много интересных мест, познакомитесь с достопримечательностями. Побываете в центре.

— А зачем это все?

Вместо ответа Уранов поднял пустую бутылку, покачал ее.

— Знаете, что это?

— Вино, — мгновенно и снисходительно к урановой тупости ответила Олег – как в детском саду, где просят называть буквы и приятно удивляются, когда дети их знают.

— Нет, — покачал головой тот. – Это яд. Вино не такое. Это вообще нельзя пить живым существам. Сколько оно стоит? Задумайтесь.

— Дорогое, — вздохнул Натоптыш. – Тридцать четыре рубля.

— Вина за тридцать четыре рубля не бывает. Существование этого напитка напрямую противоречит Президентской Программе Здоровья. Вы будете его прилюдно пить, постепенно приходя в безобразное состояние, а окружающие будут испытывать ужас и никогда не поступят, как вы.

— Жизнь научит, поступят, — с сомнением сказал Нестор.

— Вот вы, как я понимаю, человек с образованием. Вы же не всегда были таким? Увидь вы весь этот ужас в самом начале – разве не сохранили бы человеческого достоинства?

— Мне достоинства не занимать, — махнул рукой Нестор. – Но да, я бы подумал. Правда, это все равно бесполезно. Потому что все вино от мыслей. Так оно и вышло на деле.

— Просто не надо думать о вине, — веско заметил Уранов.

— Поэтому вина должно быть много, чтобы о нем не думать, — развел руками Нестор. – Так что ваше предложение очень заманчивое.

— Мы без пяти минут партия и собираемся выражать интересы широких масс, — буднично ответил тот. – Это наша работа. Надо просто хорошо ее выполнять – и все.

Вмешался дворник и почтительно осведомился:

— А это у вас полная занятость или частичная?

Уранов, на которого яд оказал действие не гибельное, но все-таки калечащее, откинулся на спинку скамьи, смерил дворника взглядом.

— К сожалению, вам незачем интересоваться. Мы вас не возьмем. Нам нужны люди, дошедшие до последней черты, а вам еще остался целый шаг.

4

Троллейбус на перекрестке стал тормозить и глупо дергаться, как кролик в оргазме. Наперерез ему медленно вырулил микроавтобус, из окон которого глазели на улицу ужасные хари.

Улица не возражала, полагая, что это какая-то служебная развозка.

В салоне автобуса сгущалось любопытство. Отряду Нестора, по случаю уверенности хотя бы в завтрашнем дне, было интересно абстрактно: то есть все. Интерес был сдержанный, без ажиотажа. «Красные перцы» обнаруживали интерес более узкий, сродни тому, что испытывает естествоиспытатель, гадая, побежит ли таракан, если оторвать ему лапы. Кроме того, сложное благоухание Нестора и его друзей понуждало к поиску первопричины. Это занятие было заведомо обречено на провал, и каждый по-своему понимал, что такое счастье ароматизации.

Словно уловив это, полудремотный Нестор прочел отрывок из стихотворения. Не обращаясь ни к кому, он всем напомнил, что на свете счастья нет, а есть покой и воля.

«Перцы» переглянулись. Воли им было не занимать, но покой по молодости не привлекал и даже не снился, тогда как счастье виделось возможным и неизбежным.

— Можно аванс? – спросила Олег.

Натоптыш сладостно улыбнулся:

— Командировочные…

— Суточные, — Гагарин тоже внес лепту.

— Суточные вы получите в опорном пункте, — сообщил Уранов. – Они же реквизит.

Нестор поднял на него глаза цвета желудевого кофе:

— Какой опорный пункт? Вы что, нас в ментовку везете?

Ему пришло в голову, что их обманули. Что город собираются навестить президенты держав, и поэтому вышел указ: выдворить Нестора за городскую черту.

— Нет, — улыбнулся Уранов. – За кого вы нас принимаете? Опорный пункт это наш штаб.

Тем временем автобусу надоело лавировать среди себе подобных и он завыл, размахивая лучами проблескового маячка. Уранов подмигнул пассажирам:

— Подарок от губернатора. По итогам года.

— Мы скоро приедем, командир? – тревожно спросил Гагарин.

— Скоро. Только я вас предупреждаю… коллеги, — обращение, найденное Урановым, содержало в себе иронию и никого не обижало. – Если вы сразу напьетесь и уснете, так это нас не устраивает. Вы должны подавать признаки жизни. Поэтому дозы будут умеренные.

— Ритмичная поступательность важнее объемов, — отозвался Нестор.

— Я догадываюсь. Меня беспокоят интервалы между поступлениями.

— Они пропорциональны объемам.

«Как излагает! – веселился Уранов. – Где он этого нахватался? Забавный экземпляр». Вслух он сказал:

— Зависимость будет прямая.

В ответ на это Олег продемонстрировала похвальные алгебраические знания:

— Это что же – чем меньше нальют, там реже выпьем?

«Перец» смешался. В этот момент автобус остановился, и Уранов не додумал мысль.

— Приехали, — уронил он деловито.

— Надо отметить, — встрепенулся Натоптыш.

Уранов, уже вставший и подавшийся к выходу, задержался.

— Одну минуточку, — попросил он, усаживаясь обратно. – Мне все-таки интересно. Вот вы хотите отметить – что именно? То, что мы доехали? Почему? Это, конечно, хорошо, что мы добрались до места, не перевернулись, не врезались ни во что, не умерли от сердечного приступа – но почему это нужно отмечать?

— Потому что праздник, — объяснил за Натоптыша Нестор.

— Какой же нынче праздник? – недоуменно спросил Уранов. И оглянулся, призывая в подмогу своих безмолвных товарищей, которые повставали с мест и приготовились слушать забавные глупости.

— Праздник есть всегда, — лучезарно улыбнулся Нестор. – Вот, например, Пасха. Почему ее празднуют?

— Мы не празднуем, — заметил кто-то из «перцев».

— Вы не празднуете, а люди празднуют. Почему?

— Христос воскрес, — предположил Уранов, сцепляя кисти и вращая большими пальцами.

— Ну да. Но он не когда-то воскрес, а прямо сейчас. Потому что прошлое всегда продолжает существовать. Это мы едем по времени, как в автобусе, а с неба видно всю дорогу целиком. Откуда приехали, где едем и куда приедем – все сразу. Христос постоянно воскресает, и мы празднуем. И день милиции так же. Когда-то же его решили праздновать? И продолжают решать. Мы соучаствуем и поддерживаем.

— Интересно, — Уранов с трудом сдерживал ядовитую ухмылку. – Но ведь тогда получается, что день милиции есть все время, не только десятого ноября. Раз прошлое не исчезает, то он есть каждую секунду.

— Правильно! – просиял Нестор, и сияние его тоже было сдержанным. – Все время есть все. Поэтому мы все и празднуем.

Уранов покрутил головой:

— Так-таки и все?

— Все без исключения. Вот минуту назад что было?

— Мы ехали.

— Верно, ехали. И мне хотелось пить. И еще был день милиции. И воскрес Христос. И наши войска заняли город Прагу. Это все вместе всегда.

— Значит, можно выбирать по вкусу? Пить в честь желания выпить?

— Желание выпить, конечно, ничтожно, — строго ответил Нестор. – Но оно облагораживается ежесекундным соседством с великими историческими событиями. Нет, не так сказал. Оно и есть великое историческое событие, потому что сливается.

— В пасть, — захохотала Олег.

— А то нет. Потому что обратное тоже верно. Великие события суть мелкое частное утоление жажды.

«Красные перцы» смеялись громким здоровым смехом, поощряемые легкими улыбками Уранова. Натоптыш стоял с полуоткрытым ртом и медленно поводил головой, словно только что сам все это придумал, и весь мир сотворил, и еще может, а паузу делает, что пригласить окружающих к соучастию, а если откажутся, то он продолжит один и бесплатно покажет, как надо. Было утро, но его товарищи тоже оставались на манеже весь вечер.

Когда все замолчали, Уранов неожиданно расхохотался. Громче всех, как будто тоже показывал, как надо смеяться на такого рода творческими актами. Автобус почтительно ждал, пока он отгремит. Уранов прервался резко, водитель зашипел дверью.

— Пойдемте, — посуровел «перец». – Надо пробу сделать.

— Да мы привычные, выпьем, что нальете, — Гагарин попытался освободить его от лишних трудов. Уранов пояснил:

— Это я понимаю. Надо увидеть, как вы будете смотреться в функциональном режиме.

— У вас кастинг? – забеспокоилась Олег.

— Считайте, что нет. Кастинг уже закончился, я его проводил негласно. Вы нам подходите, но посмотреть все равно нужно.

Пассажиры вышли; духам Времени и Места никто не подал руки, чтобы помочь – напротив: все радостно смотрели, как те сами выпутываются из положения. Потом утомленных духов заключили в кольцо и отвели в подворотню, а оттуда – во двор, при виде которого в духовых душах что-то дрогнуло. Двор был как две капли воды похож на их собственный, но нуждался в благоустройстве. Это был сплошной ухоженный газон, и глаз отдыхал лишь на уродливой фуре, присосавшейся к пейзажу. Не совсем фура – грузовик с прицепленной длинной платформой.

— Прошу на подиум, — весело произнес Уранов.

5

Платформа казалась специально созданной для того, чтобы с нее подавали примеры неправильного существования. Соискатели должности, едва они одолели подъем, сразу легли, и кто-то из «перцев» устремился в штаб. Он вернулся оттуда с агитационной бутылью, и с платформы зачмокали. Уранов отошел подальше, любуясь.

— По-моему, то, что надо, — заметил он.

— Да, — согласились его товарищи, а один даже восхищенно пожаловался, что его сейчас вырвет.

На платформе ворочались, немножко ссорились. По непротивлению сторон трудовой договор перешел в стадию реализации. Место сменилось, а время оставалось прежним, образуя дружное семейство с остальными временами – в точности по рассуждению Нестора. Нестор думал про атомы и предполагал, что место эманирует во все стороны, выбрасывая протуберанцы тончайшей материи, а потому платформа не может быть чем-то обособленным и является продлением двора – как и любое место, куда нагрянут духи времени.

Кто-то принес мегафон и вручил Уранову.

— Ну, теперь все готово, — удовлетворенно объявил тот.

Он ловко заскочил на платформу, и рядовые «перцы» молча полезли следом. Уже наверху он проверил инвентарь: флаеры и файеры. Водитель запер микроавтобус и перебрался в кабину грузовика. Громкоговоритель, установленный на крыше, зашипел огорченной змеей, а потом наружу потекла зловещая музыка. «Перцы» быстро переоделись в черные трико с белыми косточками. Скелеты, явленные в простительном приближении, намекали на тайную анатомию всех, кто пьет и живет по обычаю илотов. И на то, что если так будет продолжаться и дальше, то эта анатомия очень скоро станет явной.

— Смерть, Смерть, Смерть… – глухо выл громкоговоритель. Музыка соглашалась с текстом. Этот речитатив не оставлял никакой надежды на свое прекращение. Рок-коллектив, сочувствовавший «перцам», изготовил эту композицию по специальному заказу и в дальнейшем надеялся петь ее со сцены, после должной обкатки на грузовике.

Нестор, Натоптыш, Олег и Гагарин, развалившиеся посередке вроде охотников на привале, одобрительно поглядывали на кривлявшиеся скелеты. Гагарин показывал большой палец, Нестор крякал, поощряя танцоров. Внимание илотов, однако, быстро истощалось и они снова начинали интересоваться друг другом. Они открывали в себе все новые грани; Нестор догадывался, что нового мало, оно есть забытое старое, то есть вчерашнее, но помалкивал. К чему лишний раз без надобности напоминать, что все мы смертью умрем? Расширения – от лукавого. Жизнь коротка, и надо прожить ее так.

Фура осторожно высунулась из подворотни, изогнулась. Казалось, что от усердия из-под капота вывалится язык. Улочка была очень узкая. Как только фура с облегчением вытянулась во всю агитационную длину, навстречу ей вырулил свадебный лимузин, неприлично продолговатый.

— Смерть, смерть, — закричала ему фура.

— Горько! – заорала с платформы Олег, разглядевшая, кто приехал.

Фура и лимузин пялились друг на дружку и постепенно приходили в бешенство. Водитель грузовика поддал газу, мотор агрессивно взревел. Тонированное стекло лимузина поехало вниз, и из него вылетела шампанская пробка.

— Это плохая примета, встретить свадьбу, — заметил Натоптыш. – Денег не будет.

— Им тоже не повезло, — отозвался Нестор. – Встретить похороны тоже плохо, особенно для невесты.

— Мы разве кого-то хороним? – удивился тот.

Стоявший рядом Уранов усмехнулся:

— Конечно. Мы хороним уродство, недостойное человеческого лица.

— А где же тут лица? – негромко, словно к себе обращаясь, спросил один скелет, на секунду прекративший приплясывать. Ему хотелось язвить и глумиться. Роль подтанцовки, статиста его не вполне устраивала.

— Собственно, можно начинать прямо сейчас, — сообразил Уранов. – Сама жизнь нам подсказывает. Эта свадьба к вечеру перепьется. Пусть полюбуются, как это происходит, и никогда так не делают.

Илотов дозаправили, а Уранов взял мегафон.

— Вот вы, граждане, надеетесь, что все обойдется, а зря, — загремело в улочке. – Посмотрите на этих существ. Это обитатели дна. Содрогнитесь, граждане, и не зарекайтесь.

Свадебный лимузин, матерясь на разные голоса, попятился. Фура тут же, не сводя с него фар, тронулась с места, выдавливая лимузин на просторную магистраль. Свадьба, осыпая Уранова с его илотами и скелетами жестокой бранью, посторонилась, и грузовик вырвался на простор.

— Это обитатели дна, — мегафон взялся за старое. — Вы напрасно такие беспечные, граждане. Вы надеетесь, что вас это не коснется. Как бы не так.

Прохожие останавливались, смотрели. Смертельная музыка бухтела, ритмом своим непостижимым образом соответствуя броуновским движениям Нестора и его товарищей.

Уранов объяснял:

— Посмотрите, как омерзительно их поведение. Присмотритесь к их этикетке. Послушайте, о чем они говорят…

Он поменял мегафон на микрофон, засунул его в самое пиршество. Над проспектом, вторя музыке, поплыло взрыкивающее бормотание. Партию вел Гагарин, а Нестор ему отрывисто поддакивал.

— Скажите что-нибудь гражданам, — попросил Уранов.

— Все будет нормально! – крикнул Натоптыш, немного подумав. Он сцепил руки, потряс ими над головой, обнадеживая прохожих.

— Вы сами видите, что бывает, — Уранов драматически хмурился и обводил мостовую тяжелым взором. – Не зарекайтесь от сумы и тюрьмы.

Дальше последовало неожиданное: скелеты-перцы, действуя слаженно и с огоньком, развернули длинный транспарант с названием известного банка.

— Эти люди когда-то продали квартиры и вложили деньги неизвестно куда. Что с ними стало, вы видите сами. Напоминаю вам, что банк «Капитал-Грант» надежно защищает ваши интересы…

Уранов выглядел немного смущенным. Он убрал мегафон ото рта подальше и наклонился к илотам:

— Я тут немножко присочинил – вы не обидитесь? «Капитал-Грант» — наш спонсор, без него невозможно пропагандировать здоровую жизнь.

Олег вскинула на него мутные глаза:

— Чего?

Уранов пристально посмотрел на нее и выпрямился. Разговор был закончен.

6

Первый выезд не принес результатов, но Уранов был настроен оптимистично.

— Нам нужно примелькаться, — внушал он илотам и перцам. – Мы должны сделаться городской достопримечательностью, неотъемлемой деталью пейзажа. Любая реклама работает на подсознательном уровне. Уродство запомнится, отложится и напомнит о себе в минуту сомнения. В тяжелую годину. Ужас и омерзение воспрепятствуют падению в пропасть. Поставят перед ним барьер.

С Урановым никто не спорил, дело было яснее ясного. Фура каталась по городу два часа, пока илоты не перестали подавать признаки жизни. Неподвижные бесформенные тела уже и вовсе не вызывали задуманного содрогания.

Несмотря на творческое воодушевление, Уранова точила какая-то мелочь. Он подозревал, что упустил что-то важное. Он рассматривал илотов и признавал, что сам никакого ужаса не испытывает. Он объяснял это тем, что уже успел к ним притерпеться – но разве не то же готовил он зрителям? Сам же сказал: примелькаемся.

Слишком страшно, додумался он в итоге. Слишком неправдоподобно. Непоправимо далеко от среднего гражданина. Прохожие просто не в состоянии представить себя в предложенном качестве. Они не могут примерить на себя эти одежды тлена и скорби. Надо сделать так, чтобы всем было знакомо и понятно.

— Слушайте, — спросил он у илотов, когда те проснулись. – А вот то, чем вы питаетесь… вам обязательно пить именно это?

Гагарин, откликнувшийся первым, не понял вопроса и удивился:

— Почему? Что нальют, то и выпьем.

— То есть против качественных напитков ничего не имеете?

Тот, удивляясь все сильнее, сказал:

— Мы вообще не против напитков. У вас очень хорошее вино.

— Хочется еще и еще, — подключился Натоптыш. Он зевнул, поморгал и приобрел деловой вид.

— А виски будете? – осторожно продолжил Уранов.

— Виски?… – Илоты смотрели на него озадаченно. – Наверное… а вина, что ли, больше нет?

— Вино ваше есть… Только люди не верят, что его можно пить.

— Как же не верят, — добродушно усмехнулся Нестор. – Мы же пьем!

— Нет, этому они верят… Но не боятся. Им кажется, что им самим это не грозит. Они не понимают, как можно это выпить. Надо приблизить сценарий к жизни. Нам нужно инсценировать что-то такое, от чего всех точно потянет блевать. Что-то в перспективе возможное.

— Да куда же ближе? – Нестор даже разволновался. – И там один блевал, я видел.

— Да это наш дворник, — сказал Натоптыш. – Он по другой причине.

— Если вы будете пить то же, что они, — продолжал Уранов, — то им придется задуматься.

— Люди не пьют виски, — пробасила Олег. – Виски пьют только министры.

— Согласен, — кивнул Уранов. – Только не министры, а менеджеры. Но в глубине души все мечтают стать менеджерами и пить виски. Я, например, с детства хочу быть менеджером или министром. И буду.

— Виски собираетесь пить? – завистливо спросил Гагарин.

— Нет, не для этого. Виски я и сейчас могу купить…

Не медля нисколько, Уранов так и поступил: пошел и купил виски. Но илотам не отдал, показал издали. Повертел бутылкой в воздухе, имея при этом интригующее лицо. Олег потянулась было, как делает это младенец при виде груди, но не загукала, в отличие от ребенка, наоборот – поджала губы с видом: сам напросился, и теперь я свое возьму. Но в побуждении своем простерлась излишне далеко и не рассчитала сил, все так же молча повалилась на платформу и больше уже не восстала.

— Это на завтра, — объяснил Уранов. – Сегодня все. Рабочий день кончился. Вы…

Он замолчал: его никто не слушал. Нахмуренные илоты спали, приоткрыв небритые рты. Олег не нуждалась в бритве, но ее тоже хотелось побрить. Уранов махнул «перцам», и те надели рукавицы. Тела снесли в штаб, сложили на пол. Уранов задержался на выходе, с сомнением покрутил в пальцах ключ. Он вдруг подумал, что нарушит уголовный кодекс, если запрет илотов. Ведь этим он лишит их свободы и, воспользовавшись беспомощным состоянием, насильно удержит.

Уранов сердито обвинил законодательство в несовершенстве и дал себе слово внести кое-какие поправки – потом, когда доберется до этого законодательства. У него были смелые планы. В мечтах он метил не только в менеджеры, но и в господствующую депутатскую фракцию. И к нему присматривались, отдавая должное его разнонаправленному энтузиазму.

Он зря беспокоился: илоты, когда проснулись, не ощутили себя ни плененными, ни насильно удерживаемыми. Нестор согласовался с внутренним пониманием себя как Духа Места и Времени. Он не нашел никаких изъянов. Дух дышит, где заблагорассудится, и настоящее место было не хуже других. Даже гораздо лучше. Здесь можно было дышать. А время вообще меняется очень медленно, эпоха стояла прежняя: семь часов утра. Когда в замке закопошился ключ, Нестору стало немного не по себе, потому что отрывочные воспоминания тоже зашевелились. Но на пороге вместо милиционера стоял вежливый «перец», и Нестор приветствовал его скупым жестом.

— Приведите себя в беспорядок, — попросил активист. – Рабочий день начинается.

Снаружи накрапывал дождик. Платформа стояла мокрая, по ней нетерпеливо прохаживался Уранов, одетый в яркую куртку с капюшоном.

— Ну-ка, где твоя виска, начальник? – Гагарин потер ладони, полез на фуру.

— Все сразу не пить, — предупредил Уранов и поставил себе под ноги красивую бутылку, цветом и формой повторявшую кирпич.

Натоптыш схватил Олега между ног, за прохудившиеся штаны.

— Даже ваша киска сожрала бы виску, — прорычал он, выпустил Олега и вскарабкался на платформу; он не стал выпрямляться и пополз на четвереньках, абстрактно урча.

Уранов помог Нестору как старшему: протянул обе руки, и тот вознесся единым движением, издав молодцеватый крик. Олег вскарабкалась последней, но почему-то ближе всех оказалась к бутылке.

— Мы никогда не пьем все сразу, — заметил Нестор. – Но лучше пусть нам наливают, чтобы не вышло беды.

— Мне не с руки, — возразил Уранов. – Я ведь вам оппонирую.

Сошлись на том, что наливать илотам будут ассистенты Уранова.

— Вообще-то, — продолжал размышлять Нестор, гадавший, как лучше, — вообще-то нужна разухабистость. Нам ведь хочется ошеломить народ? Чтобы его передернуло? Тогда полагается из горла.

— Да, это правильно, — закивал Натоптыш.

Уранов ответил им понимающей улыбкой:

— Хорошо. Я согласен. Но я не дам вам сорвать мероприятие. Вы будете пить из горлышка, но только учтите: если выпьете сразу все, то и дальше будете пить, но только подкрашенную воду. Слыхали про чай «Нестле»? То-то.

7

Что-то изменилось, а Уранов никак не мог сообразить, что именно.

Новые реквизиты повысили интерес к презентации – по крайней мере, в это хотелось верить. Прохожие останавливались чаще, но на их лицах читалось не отвращение и не содрогание – скорее, недоумение. Этого не было накануне, ибо публике было ясно: идет беспардонная противоалкогольная агитация. А она уже прочно засела в генетической памяти, против нее давно выработался иммунитет. Люди и не такое видели. Скользнув по илотам взглядом, они вроде как говорили «ну-ну» и шли себе дальше. Почтенное имя банка «Капитал-Грант» положения не спасало.

Сегодня же многие шли, куда шли, то есть своей дорогой, но некоторые задерживались и напряженно пытались осмыслить увиденное. Добросовестные илоты орудовали красивой бутылкой и даже подошли к делу творчески: нарочно поворачивали ее так, чтобы всем была видна этикетка. В конце концов, Уранов догадался: загвоздка в контрасте. Дорогой напиток сверкал, как алмаз в навозной куче. Что под этим следовало понимать, оставалось совершенно непонятным.

— Надо вас приодеть, — это Уранов сказал, когда рабочий день подошел к концу.

Илоты ему ничего на это не сказали. Шапито погрузилось в сон. Уранов связался с «Капиталом-Грантом», и банк легко, хотя и не без некоторого раздражения, дал ему денег. Следующий день пришлось сделать выходным.

-Что вверху, то и внизу, — согласился Нестор, когда уразумел намерения патрона. – Что снаружи, то и внутри. Приходится соответствовать. Мы не против обновы.

В магазин, где продавались костюмы, соответствующие бутылочной этикетке, илотов не пустили. Охранник заступил Уранову путь, взялся за рацию.

— А ну быстро отсюда, — скомандовал он вкрадчиво.

Пришлось покупать на глазок. Четыре «перца» вынесли четыре вешалки с упрятанными в целлофан штанами и пиджаками; там же соблазнительно алели галстуки, подобные кровавым ранам на белых крахмальных сорочках.

— А мне платье? – вскинулась Олег.

— Разве вы не мужчина? – опешил «перец».

— Мне что, какая разница, — миролюбиво заметила Олег. – Сейчас все ходят в чем попало.

В новеньких с иголочки нарядах илоты немного смахивали на ливерпульскую четверку. Это сходство усилилось, когда они полезли на фуру, как на эстраду. Платформу предварительно вымыли, чтобы костюмы хотя бы сутки не проигрывали на фоне бутылки.

— Будет репетиция? – с надеждой спросил Гагарин.

Уранов обошел фуру, любуясь труппой.

— Удивительно, но появилось что-то по-настоящему отталкивающее, — таким был его вывод. – Казалось бы – куда больше? Но вот поди ж ты. Нет, репетицию я вам не разрешу. У вас ваши роли и так от зубов отскакивают.

…Новая презентация показала, что Уранов не обманулся в своих ощущениях. Он так и сказал об этом Нестору, уже после, и тот серьезно ответил:

— Действительность, данная нам в ощущениях, обязательна для всех. Сознавая то и так, как нам предписано, мы сами купаемся в сознании более высоком. Оно сознает, как и что нам следует сознавать. Если высокое задумало отвращаться, то и все должны отвращаться. В этом истина, потому что больше все равно ничего нет.

Они катались по городу целый день и больше не жаловались на нехватку внимания. Народ останавливался, мрачно смотрел на модно одетых илотов, а те самозабвенно накачивались виски. Их поглощенность самими собой теперь воспринималась как вызывающее пренебрежение пешим людом. Отмечая все это, Уранов решил усугубить тягостное впечатление, снять с автобуса проблесковый маячок и переставить на фуру.

Кто-то из «перцев» робко посоветовал ему поберечься, но тот упрямо твердил:

— Без маячка — недостаточно возмутительно.

Наверное, он был прав. Градус общественного мнения – величина, уследить за которой не так-то просто. Иначе никто не стал бы питаться рябчиками, когда в Смольном уже вовсю горели костры. Со стороны могло показаться, что маячок не добавил масла в огонь, но он отложился в коллективном бессознательном. Вернее, он там кружился давным-давно; сейчас маячок напомнил о себе и мигом высветил соседствующие памятные пласты, в том числе генетические. Прохожие останавливались, смотрели. Кое-кто качал головой. Уранов считал, что этого недостаточно.

— Я не вижу обратной связи, — огорчался он.

Уранов распорядился снимать акцию на видео. Он предупредил «перцев»:

— Будем анализировать. К тому же банк попросил предоставить отчет. Ему хочется знать, как осваиваются средства.

Отснятый материал смотрели всем отрядом. Илотов эти киносеансы не интересовали.

— Мы сюда не кино смотреть пришли, — говорил Гагарин. Хотя риторику эту он явно вынес из какого-то фильма, где деловые герои признавались суровыми голосами в готовности потерпеть лишения ради государственного дела.

Уранов то и дело останавливал кадры, присматривался к нарядным илотам, прислушивался к себе. Отвращение возникало, и содрогание пробегало, но были они какими-то мимолетными.

— Модель не доработана, — заключил Уранов. – Ей по-прежнему не хватает достоверности. Виски, дорогие костюмы, гнусные рожи – это все хорошо. Но должно быть что-то еще, знаковое и культовое. – Он почесал в затылке. – Можно пристегнуть им депутатские значки… Это будет правдоподобно.

Так и поступили. Правда, настоящих значков они не нашли, поэтому купили очень похожие. Издалека заметить разницу было невозможно. Безусловно, значки оказались удачным штрихом, но слишком мелким. Они сделали кое-какую погоду, но не решили проблему. Обратная связь отсутствовала. Не наблюдалось никаких признаков того, что кто-то взглянул и задумался.

— Они не закусывают, — осенило кого-то из коллектива.

— Отлично! – воскликнул Уранов. – Ты молодец! Ну конечно! Откуда же быть достоверности?

Олег не согласилась с ними:

— У нас орешки, — она полезла в карман пиджака.

— Это никуда не годится, — возразил Уранов. – Мы сделаем вам бутерброды с икрой. Будете?

— А чего ж, — Натоптыш не видел в этом беды.

8

Двумя днями позже Уранов ломал голову, не понимая, по какой статье расходов провести кокаин.

Он не отважился поговорить с банком начистоту. Что-то подсказывало ему, что тот будет против. Между тем кокаин показался необходимым. Уранов кстати прочитал в желтой прессе злой фельетон про думских заседателей, которые делают себе бутерброды не просто с икрой, а еще с кокаином.

— Можно стиральный порошок, — подал голос какой-то активист. – Никто же не проверит.

— Вы как, не против? – Уранов обернулся к илотам.

Натоптыш развел руками:

— Разве мы не понимаем? Надо – значит, надо. Мы воспримем, ничего. Его при советской власти в пиво сыпали. И все пили.

Активист не унимался:

— Одного кокаина мало. В статье пишут про чудовищный разврат.

Уранов категорично помотал головой:

— Нам не позволят его показать. Впрочем, какие-то элементы… — Он вновь вопросительно посмотрел на илотов.

Олег покраснела.

— Дело житейское, — отозвалась она. – Только я мужчиной одета.

— Так даже лучше! – заверил ее Уранов. – Вот тут про думцев пишут как раз… ну, неважно.

— Я все сниму, — пообещала Олег. – В костюмчике жарко.

Тот ее остановил:

— Не надо. В костюме – нагляднее, иначе аллегория пропадет…

Илотам устроили не репетицию – короткий смотр. Спектакль сильно усложнился, и следовало пропитаться хотя бы поверхностным впечатлением. Фура стояла во дворе; костюмированная четверка, откусывая от бутербродов, которые илоты держали наотлет – несколько напряженно, ибо боялись уронить, — бродила по платформе и, как умела, изображала разгул. Через каждые два шага Олег тормозила; к ней сзади с глупой улыбкой, отрывисто всхохатывая, пристраивались Гагарин и Натоптыш, поочередно. Как-то там двигались, намекая на разврат; Олег отвечала на это односложными залихватскими возгласами, притоптывала ногой. На лице ее застыла улыбка. Нестор держался в стороне, разыгрывая лидера фракции в обеденный перерыв.

— Ужасно, — Уранов подвел черту. – То, что нужно.

Сверкая маячком, грузовик пополз в люди.

На сей раз «Красные Перцы» не жаловались на недостаток внимания. Сразу же собралась толпа. Натоптыш сделал особенно ловкое движение тазом, и кого-то вырвало. Уранов немножко подправил текст. Чуть-чуть его сократил.

— Смерть! Смерть! – предупреждал репродуктор.

Файеры вспыхнули, флаеры полетели.

— Вот вы, граждане, надеетесь, что все обойдется, а зря! Посмотрите на этих существ. Содрогнитесь, граждане. Посмотрите, как омерзительно их поведение. Присмотритесь к их этикетке. Послушайте, о чем они говорят…

— Знаем, как же! – крикнули из толпы. – Каждый день наблюдаем!

Уранов кивнул, обнадеженный:

— Не зарекайтесь от сумы и тюрьмы… Но банк «Капитал-Грант» надежно защитит ваши интересы…

От толпы решительно отделились двое, ненадолго скрылись в магазине. Когда вернулись, один держал в руках тот самый напиток, который Уранов недавно использовал для найма агитаторов. Третий зевака, взглянув на это, последовал их примеру.

Не сводя с фуры глаз, мужчина, стоявший ближе, начал грызть горлышко. Плюнул колпачком, протянул бутылку соседу. И, пока тот глотал, выругался:

— Твою мать!… Так и сблевать недолго, на них глядючи. Давай скорее.

Уранов неожиданно замолчал и смотрел на них, а над улицей разносилось:

— Смерть! Смерть!…

© октябрь – декабрь 2008

 

 

 

ЗЛОДЕЯНИЕ НЕСТОРА

 

1

 

Шли годы, и площадка стала представлять научный интерес.

Ее обитатели ничего не ели, нигде особенно не бывали замечены, а только перемещались в согласии с солнцеворотом и пили. Обыкновенный организм так работать не в состоянии.

Между тем они не валялись в безобразии, вели сравнительно степенные разговоры, располагали некими средствами.

Однако наука, к несчастью, интересуется не всем, что имеет для нее интерес. Площадка жила своей жизнью; зимой – утепленная снегом, летом – согретая солнцем. Обитатели двора ощущали себя в полной безопасности, зная, что будет день, будет и пища.

Ученые тоже о том догадывались.

И правда: некоторые наблюдательные люди докладывали, что вот, Нестор, только что вынул что-то у себя из кармана и положил в рот, а Утиль, бывший Царь Эдип, насыпал в горсть из мешочка и пересыпал в глотку.

Однако молодые гораздо страшнее ученых, энтузиастов и коммерсантов, недалеко ушедших от компании Нестора. Площадка приглянулась молодняку, и он туда повадился, с девками и песнями. Отпора им не дали – напротив, моментально угостили, и вскоре гости разбрелись, теряя гитары и человеческий облик, а дамы остались спать; Нестор, Гагарин, Утиль, Натоптыш и Олег заботливо охраняли их священный сон.

Молодняк, привычный к слабоалкогольным энергетиками и пиву, отвадили быстро. Что ни ночь – на площадке валялся в беспамятстве кто-то юный. После четверти пластиковой бутыли за шестьдесят рублей, что в два литра да в портвейн крепостью, наглые бритые захватчики переставали стоять на ногах. Их шатало, их мутило, они нелепыми скачками перемещались по двору, помечая вялыми струями безответные кусты, а Нестор и компания оставались сидеть, как влитые, и продолжали разговаривать. В основном, о звездном небе, странным образом совмещая это с выпитыми сорок лет назад градусами и нынешними соседями. При этом они уже путали, кто им сосед: либо живые в доме, где они время от времени получали ночлег, не будучи при силах идти, либо покойники на выгодной для всех Нестеровой могиле, которую копал ему сноровистый коммерсант, но выкопал себе.

И молодежь разбредалась. Выдерживали немногие, держались не дольше месяца, переселялись в соседний двор  Приходили новые, пели непонятные и неприятные песни, горланили за полночь, оскверняли игрушечный домик на запретной площадке молодняка.

— Ничего святого, — горячилась Олег.

— Ничего и нет, — соглашался Нестор. – Но в отдельности. А так – оно все вокруг свято.

Утром неизменно приходил необъяснимо бодрый дворник, устраивал спрос насчет вчерашнего да ночного, уходил за пивом. Дни текли ровной катью, без единой рытвины.

Стесненная, однако, в средствах, коммуна попрошайничала. Нестор соколиным зрением, с сотни шагов, разбирал, к кому следует подходить, а к кому нет. Доходы Олега, все больше напоминавшей многоярусную женщину, естественным образом сокращались. Царь Эдип, сделавшисьУтилем, утратил источник могущества и выглядел без пяти минут доходягой. У Гагарина с Натоптышем, людей отталкивающих, дела шли тоже неважно. И тогда Нестор, беседуя со звездами, вспомнил древние сказки с их королем Гаруном-аль-Рашидом, а заодно кое-что из культуры более близкой нашему времени. Он отважился на Клуб, готовый занять в нем пост Председателя. Пожалуй, не отважился – так, предположил развлечение, из чистых и немудреных. Но семена могли дать всходы, и Нестор обещал себе присматривать за урожаем. И, разумеется, в любую секунду ждать появления Флоризеля.

 

2

 

Гурам Гурьянович Нурбурьянов был сошкой не мелкой, а, если так выразиться, муниципального масштаба.

Он контролировал дворы, уполномоченный на это занятие ближайшим восточным рестораном. Южан по инерции недолюбливали, и руководству хотелось, чтобы вокруг было тихо – тем более, что случалось громко.

Он размеренно прохаживался по ночным дорожкам, неизменно – в белой сорочке и черном пиджаке нараспашку. Документы у Гурама Гурьяновича были ненастоящие, так что он, как и пресловутый принц, вполне мог надеяться быть неузнанным. Королем Гаруном-Рашидом он тоже оставался инкогнито, ибо денег в его карманах никто не считал, и он сам – тоже. Знал одно: хватит.

Прихватывал и урезонивал распоясавшуюся шпану, сталкивал пьяных в подвалы и люковые отверстия, носил пистолет «Оса», вел толковища, разборки и терки.

Все это казалось ему, азартному воину и монарху в душе, неизмеримо скучным. Душа его жаждала приключений; иногда он забирал к себе в рейд племянника, Гурама Маленького – отличить их друг от друга не всегда удавалось.

Новый Радиус Нестора ночами пустел, однако случалось, что не вполне. Завсегдатаи задерживались. Сверх того: они вели некую деятельность, отличную от обычной. То и дело мелькали карточные колоды – вернее, одна, старая и засаленная; то есть речь уже могла идти и о подпольном игорном бизнесе: подпольном, потому что не учтенном Гурамом Гурьяновичем и остававшимся вне зоны его контроля.

— Дядя, темно, им и карт-то не видно, — напомнил Маленький Гурам. – Посмотри, они лыка не вяжут.

— Ты молодой еще, — строго оборвал его Нурбурьянов. – Твой прадед совсем слепой был, а как… как…

Он хотел рассказать о пращуре, который – и вправду начисто незрячий – безошибочно крутил хвосты козам, выбирая излюбленных, но прикусил язык. Пусть мальчик нагуляется в столицах, а козы – они, стариковское дело, никуда не сбегут, разве лишь, старчески болтая сосцами, разбредутся в поисках возбуждающих трав.

И он испытал желание усилить восточную сказочность, облачившись в халат, чалму с полумесяцем, прикрывши лицо и спрятать под одеждой совсем кривой кинжал.

— Идем, разговаривать будем, — сказал он племяннику.

 

3

 

Принцип, на котором зиждился Клуб Самоубийц, основанный Нестором, был проще разменной монеты. Он не тянул и на жетон в метро.

Любому пьющему известно, что питие есть медленное самоубийство. Об этом ему постоянно напоминает его бессмысленный и бесполезный нарколог. Но иногда хочется побыстрее, и чтобы кто-то присутствовал рядом, помогал.

Государство, идя навстречу коллективным и бессознательным пожеланиям своих граждан, выпустило в продажу химическое оружие. О нем уже говорилось выше: пластиковая бутыль. На этикетке – то ли три семерки, то ли две; короче говоря, волшебные и счастливые числа.

Самоубийца тянул карту лично из пальцев Нестора. Если вытягивал туза пик, пил сам, из рук держателя бубнового туза, до донышка. Если туза бубнового – поил другого самоубийцу.

Обитатели скамейки внакладе не оставались: до донышка мало кто допивал, и тогда Нестор со вздохом извлекал из урны дежурный стаканчик, и заседание заканчивалось.

Какое-то время Гурамы следили за действием.

— Тут какая-то тайна, — взволнованно шепнул Маленький Гурам.

— И мы ее разгадаем – уверенно ответил Гурам Гурьянович.

Когда-то он служил в милиции, пока не выгнали, и вот направился к членам клуба узнаваемой гаёвой походочкой.

— Чем занимаемся, граждане? – спросил он с акцентом столь легким, что даже гордился оным.

— Мы отдыхаем, — смиренно ответил Нестор.

Наладившееся общение внезапно нарушил юный самоубийца, которому кровь, перемешанная с химическим оружием, бросилась в голову.

— Мы умираем! Да! – выкрикнул он. – Мы все здесь умрем! Нам незачем жить!

— А на миру и смерть красна, — не стала спорить Олег. Утиль, вытянувший десятку бубен, лениво посапывал. Гагарин багровел, Натоптыш врастал в скамейку.

Гурам Гурьянович пошевелил пальцами:

— Конечно, не за красивые глаза?

— Вытекли бы наши глаза! Выкатись они пропадом!

— Ну да, — не стал спорить Нестор. – Члены Клуба доставляют орудие смертоубийства. Самоходом, вплоть до Председателя. Иногда они еще платят нам по чуть-чуть – за квартиру, телефон, знаете ли…

— Вам что, кто-то звонит?

— Кто-то звонит, – ответил тот неуверенно.

— Но кто же с этим покончит? А вам известно, что мы как здешние контролеры обязаны быть в курсе подобных мероприятий?

— Так не желаете ли вступить в наш Клуб? – загорелся Нестор. – Высокая честь! Вы окажетесь в курсе всего.

Гарун-ибн-Флоризель не ожидал такого поворота событий. Он не хотел вступать в Клуб Самоубийц и попадать под начало к неизвестному Председателю. С другой стороны, воины не боятся смерти, опять же – как говорилось выше, они азартны, и вдобавок – с ним юный родственник, Маленький Гурам.

— Мы вступим в ваш Клуб, — холодно сказал Нурбурьянов.

— Тогда беги в магазин! – восхитился Нестор.

Гурам Гурьянович отправился в магазин, сжимая в кармане «Осу»; повсюду пахло сиренью и выхлопными газами.

Он приобрел две емкости – для себя и для Маленького Гурама, которому впору было мужать и пить из рога, а рог – он далеко не маленький. Двойное подношение вызвало на скамейке ажиотаж, и придремавшие члены Клуба затеяли пробуждаться.

— Дядя Гурам, — осторожно сказал Маленький Гурам. – Не пил бы ты этого. Мало ли что у них там что.

— Там у них не хуже, чем у вас, — развязно подмигнул Натоптыш, намекая на узбекский ресторан, который курировался Гурамом Гурьяновичем. – Мне правда, отведать не дали, сразу вытолкали, но я видел, как ваши калмыки-японцы рубят суши…

— Это смежники, у них свой навар, нам до них дела нет, — холодно отозвался Гурам Старший. – Ну? Тянем карту?

— Тянем, тянем, — добродушно заулыбался Нестор, вынимая колоду.

 

4

 

Бубновый туз достался Маленькому Гураму, а Пиковый – Гураму Гурьяновичу.

— Это развод! – завопил маленький. – Ты передернул! Выворачивай рукава!

Рукава у Нестора вывернулись мгновенно, сами, из всех четырех ватников, без всякого содействия с его стороны. Обнажились бледные плети рук без единого мясного пласта. Вены сплелись в любовной задумчивости, как жабы в талой воде.

Высыпалось много чего необычного, но карт не оказалось.

Перешерстили колоду: вроде крапленая, но как тут докажешь?

— Ты же мужчина, — серьезно напомнил Гагарин. – Вызвался – так поедем! Пять промилле – смертельная доза.

Тот был автолюбителем.

— Три же промилле!

— Но пять – вернее..

Гурам Гурьянович сел на скамейку. Белосорочечное брюхо свесилось чуть ниже края, ноги расставились на ширину плеч.

— Как она тут у вас открывается? – хрипло спросил он.

Олег наполовину заглотила бутыль и вернула откупоренной.

Гурам Гурьянович вскинул маслянистые глаза:

— А если я вовсе не хочу умирать? Зачем мне это пить?

Он нерешительно обхватил бутыль обеими руками. В ней слабо поплескивало.

— Но тогда почему ты пришел к нам? Какие у тебя к нам претензии, какие предъявы? – Гагарин, предчувствуя близкий космос, набирал обороты. – Вот сейчас все и выясним, за дружеской вечерей!

Нестор, сохраняя на лице беспощадное выражение притихшего хамелеона, следил за всей компанией. За молодняк он бывал спокоен, а вот за этих, из жарких широт…

— Закрой глаза и спокойно глотай, — посоветовал он.

Жидкость, обозначенная не то двузначным, не то трехзначным числом, с ужасом полилась в горло Гурама. Ноги его все раздвигались, брюки лопнули чуть ниже ширинки. С сорочки слетела пуговица.

— А ты держи, твой туз бубновый, — не отставал от маленького Гурама Натоптыш.

Маленький Гурам испуганно держал бутылку над дядей, словно воронку, хотя воронкой был дядин рот. Когда она опустела на две трети, Гурам Гурьянович захрипел, схватился за сердце и повалился на землю, разбивая себе на лице все, что повреждается попутно при самых мягких падениях такого сорта.

— Врача… врача… — стонал он.

— Убил ты дядю, маленький Гамлет, — похвалил племянника Нестор.

И быстро исчез со второю бутылью, предназначенной для бубнового туза. Маленького Гурама вырвало кровью.

— Не выношу крови, — мрачно пробормотал Нестор, на бегу оглянувшись и оценив возобновившееся общее оцепенение.

 

5

 

Маленький Гурам, горевавший о дяде, осмелился пойти в милицию и все там рассказать.

Со скамейки доставили всех, включая дворника и почтальона, начали составлять фоторобот.

С первой же картинки Натоптыша забило в истерике:

— Это он! Это он, Председатель!…

Хотя на рисунке не было ничего, помимо бровей.

Та же история повторилась с Гагариным и Олегом. Они разбегались по углам при виде самых причудливых абстракций, ибо в проекторе что-то заело: во всех треугольниках и шарах они угадывали Нестора.

Молодой Гурам, успевший переговорить с родственниками, обратился к Нестору, который сидел среди прочих и тоже активно помогал составлять собственный фоторобот.

— Я знаю, ты настоящий волк Помоги мне похоронить моего дядю по нашим обычаям. До захода солнца. Я знаю, у тебя есть знакомство на кладбище.

Нестор не возражал, но объяснил, где и в каком окружении это произойдет. Молодой Гурам, качая головой и не веря ни слову, отошел. Нестор посмотрел на остальных и развел руками:

— Ну что с ними делать?

Молчание – золото, ибо оно – ответ.

Всех обмишулив, дядю все равно похоронили, куда хотели, в специально выгороженный живой уголок, к сенбернарам и бультерьерам с фотографиями и медалями, с венками и клятвами в вечной любви и памяти. Многие, многие мелкие и крупные животинки, рыбки и хомяки. Не животинки. Настоящие друзья. Они теперь все понимают, но сказать уже ничего не могут, и так было и будет всегда среди настоящих друзей.

 

© июль 2009

  

 

Сновидение Нестора

Ростиславу Клубкову

Нестор, по причине намертво въевшейся и зудящей шапочки, редко видел сны. Но когда наступили ощутимые холода, он покинул скамейку и вернулся на кладбище, дарованное ему некогда ушлым предпринимателем. Там со временем соорудился целый склеп, и никто ничего против этого не имел.

И вот в одну тревожную ночь Нестор забылся очень сложным сном. Попади этот сон в Музей Сновидений имени доктора Фрейда, под сон отвели бы целый зал и после долго бы гадали, что же он означает. Фигур из обычного окружения Нестора узнали бы легко – Натоптыша, Олега, Гагарина, Утиля и даже недавних скаутов, которые сломались на голом месте, на энтузиазме.

Это была шекспировская пьеса, где все трагедии выдуваются из мыльного пузыря. Как сотворение мира.

Однако Нестор успел приметить и нечто не свойственное дням текучим и вялым. Натоптыш – он был и не только Натоптыш, а еще и Наскребыш, и Выстригатель шерсти с мохнатого тела, и Поскребыш. Олег вдруг сделалась совсем себе собой женщина, и даже позволяла называть себя таковой. Утиль походил на оскорбленного мастера чайной церемонии. Да и сам Нестор преобразился: стал какой и был, но во сто крат лучше.

— Утро, мужики? – спросил он встревоженно? – Идем за банками?

Жестяные банки они собирали, плющили и сдавали в места, специально отведенные для этого государственным законодательстом.

— Нет, Нестор, — покачала головой Олег. – Она даже не обиделось на «мужиков», хотя нацепила подобие платья.

— Еще раннее утро, Нестор, — ей вторил Гагарин. – Ты слышишь, как тихо поют птицы? Все спит. Солнце, луна, звезды – все уснуло.

— Ну, это ты мне байки не заливай, — усмехнулся Нестор, обуваясь во что-то похожее на ролики, но без ходовой части.

Он сунул руку под надгробье, достал початый пузырек боярышника.

— Не поможет, — напомнил Натоптыш. – Мы же все выпиваем во сне. И какой в этом толк?

Уже сомневаясь, Нестор выпил. Нет, он определенно бодрствовал, но и спал, ибо боярышник произвел свое обычное действие: подействовал. Отчасти снотворным эффектом, но дареным коням в зубы не смотрят.

— А который сейчас час? – осведомился Нестор.

С граем взметнулось воронье.

— К четырем идет, — предположила Олег.

Вокруг царила беспросветная ночь. Дрожащим голосом Гагарин произнес:

— Все мы смертию умрем, но все мы изменимся…

— Апостол Павел всегда благоволил к тебе, — изрек Нестор, копошась в яме и не в силах оттуда выбраться.

— Ты бедный Йорик, — Олег перехватывала инициативу.

— Но я-то жив! — Нестор смахивал с себя комья земли. — Сон про Уроборос.

— Ты сам не понимаешь, — печально улыбнулись Утиль и Натоптыш, хором. – Ты, вероятно, и жив, но мы-то все умерли. Что такое Уроборос?

Нестор старательно чистил себя.

— Уроборос, — терпеливо пояснил он. — Большая змея, которая заглатывает свой хвост. Она спит у меня на груди, и в этом мир.

— Спала у тебя на груди? – ужаснулся Гагарин?

— Спала, и тоже видела сны. А что?

— Да я башку ей снес, — повинился товарищ. – Боялся, ужалит еще тебя.

— Теперь всему конец, — беспечно заметил Нестор, через сонм ватников только теперь заметивший кровоточащую лопатную прореху. Штык вошел довольно глубоко, Гагарин бил от души. – Чему я учил вас? Увидитесь. Уроборос – большая удача. Символ Самости, Бога, я обретал его. Так учил доктор Юнг. Это круговой символ, наподобие мандалы…

— Мандала, — повторил Натоптыш. – Это все залетные уродуют язык.

— А что она? – взвилась Натоптыш. – Ты еле дышал. О я, — важно сказала Натоптыш, — увидела мелкие и быстрые движения глаз. Это ты нас научил, они означают значат сон глубокий и не очень.

— То его черви жрали, — высказался Утиль, униженный мастер коктейлей.

Они подрагивали, изменялись и были настроены дружественно. Нестора бил легкий озноб: они уже и выстроили карикатуру на склеп, но она не спасала. Со свежеразрытой могилы на Нестора смотрело его собственное лицо, молодое и нисколько не озабоченное близостью Уробороса.

Дворник, тоже подоспевший, уже вытряхнул мусор и всю панихиду молчал, сожалея о пластиковом стаканчике многоразового использования. Сожалел о нем и Нестор, начавший впитывать сокровенное; он дал стаканчику имя погибшего американского космического корабля.

— Гробик так себе, — извинился Гагарин. – Все заладили: вообще в яму. А я говорю: это новый Гоголь родился! Нельзя с ним, как с живым.

— Все великие опились, — сказал Утиль.

— И правы были, — одобрил Нестор, который все-таки с превеликим трудом выкарабкался из могилы.

— У тебя кровь течет, — сказала Олег. – Скоро ляжешь обратно. Ты сядешь, — злобно напомнила она Гагарину.

— Змея…

— Привиделась тебе твоя змея.

Нестор мелко подрагивал, стоя грязный, в шапочке и ватниках.

— Мы не видим тебя, — печально сообщила Олег.

— Как так? Я живой, вижу вас, а вы меня – что же? И почему вы вдруг все умерли? Вчера же так хорошо отдыхали на скамейке. Кто-то, не помню, принес большую бутылку с номером…

— Ты видишь, а мы – нет! Утиль напоил нас какой-то дрянью. Ему сдали на склад под видом редкоземельного спиртосодержащего металла.

— А вдруг мне вас тоже видать! Поднимите мне веки, а то что-то не разлепить!

Вием Нестор не спал, просто комья грязи глубоко въелись ему в глазницы, да сон приложил сою нечистую руку, скопившись прозеленью в уголках глаз. Друзья вдумчиво и бережно очищали его от скверны, так что в скором времени Нестор прозрел и ощупал шапочку.

— Не вскрывали, — пробормотал он, довольный.

— И камень отвалили, но тебя все же признали! – хохотнул Натоптыш.

Нестор воскликнул:

— Теперь я вижу! Но я не вижу никого, кроме вас!..

— И хорошо. Ты, как и прежде, будешь нам поводырем.

— Я, слепой и малознающий, вновь поведу слепых? Там еще остался боярышник?

— Целый пузырек, — улыбка Натоптыша была воистину ликующий, ибо он, мучаемый соблазнами, все же сберег пузырек до тризны, и как же его измучил дьявол, бедняга постановил: отойди от меня.

Нестор принял дар трясущимися руками.

— Все мы изменимся, — повторил он. – Мы меняемся день ото дня, но этого не замечают. К этому привыкли, жаждут Большого Чуда, а чудеса – они же мааленькие, — и он сложил пальцы в щепоть. Потом одним движением свернул пузырьку голову и заклокотал. Сердца адептов ударяли в унисон.

Нестор отер губы.

— Так почему же? – не унимался он. – Почему я вижу только вас и не замечаю даже чахлой рябины?

— Поводырь, — нежно сказала Олег. – Заглотил хвост змее. Теперь ничего не попишешь. Ты уловил вселенную, разматывай.

— Дело в том, Нестор, — осторожно подал голос Гагарин, — что ты-то сам жив, вот мы все умерли.

— Да, это так, — кивнул Натоптыш.

— Утиль отравил нас нашатырем. Или метиловым спиртом.

— Но я же не со зла! – возмутился Утиль, больше похожий на труп, чем прочие.

Тот искал оправданий:

— Но змея заглотила хвост! И лежит, обезглавленная.

— Ничего не поделаешь, — возразил ему Нестор. – Это был иносказательный Уроборос, его явление в мире смертных. Живые вы или нет – мне нет большой разницы. Только что будет дальше?

Душный обильный холод окутывал их, но зябко становилось лишь Нестору.

— Дальше сказывают, помыкаемся мы тут денька три, кто-то с поминками, иной и присоединится. А потом полетим. Вроде как вознесемся, и с нас осыплется шелуха. Медная мелочь. Сорок дней пути. Ближе Марса. Там нас определят – в воры или в роги…

— В кого? – не разобрал Гагарин

— Ну, в ангелов или демонов.

— В демонов? За что меня в демона?- взвился Гагарин.

— За гадюку. Она лежала и занималась возле сосцов хвостососанием. Хвостососанием, но можешь понимать как высокий восторг.

Нестор же уже истекал кровью от раны, нанесенной гагаринским топором.

— Сон в руку! – изумилась Олег.

— Какая там рука, — подозрительно отозвался тот.

— Его в травматологию надо, — подхватил Натоптыш.

— В токсикологию, — уперся Утиль. – Боярышника вышло много.

Нестор слабо ответил:

— Но я и не должен видеть, и не хочу. Вас мне хватает. Бог запускает наши бессмертные души в стакан с вареньем, а после вынимает и облизывает. Ему нравится. Душ мало, а пальцев и банок – много.

— Мы покормим за тебя твой тополь, — пообещала Олег, утирая глаза. Она уже не разбирала, идет куда-нибудь или нет.

— Чем это?

— Чем всегда.

Они пребывали одни в пустом Чистилище.

— Так больше нас никого и нет Это с нами одними не знают, что делать.

Нестор нашарил клюку, воздел ее, словно посох: все умерли от Утиля, но он — жив и частично зряч. Посох взметнулся вверх.

— В Рай! – объявил Нестор. – Великому Данту не хватило таланта расписать его убедительно. Но мы все сделаем правильно. Скамейка и карандаш – вот все, что нам понадобится.

…Он и нашел себя на скамейке, даже с карандашом. Карандашом поделился улыбчивый дворник. Не откладывая дела в долгий ящик, Нестор высунул язык и стал выводить буквы.

— Детская площадка с той стороны, — оправдался он. И заглянул в урну: вчерашний стаканчик лежал на месте.

— Будет день, — рассудительно молвил Нестор. Дворник ушел, и он погрузился в требовательное выжидание. Кто-нибудь да придет.

© июль 2009

Наставления Нестора

Меня зовут Нестор, и мне девяносто лет. Ну, это фантазия. Но мы предположим.

Я сижу весь такой на лавочке, во дворе, греюсь на летнем солнце. Я одет в плотный пиджак – вероятно, твидовый или полушерстяной, мне в этом трудно смыслить. На маковке у меня солнцезащитная панама. Глаза прикрыты темными очками в роговой оправе. В ухе – бородавка размером с перепелиное яйцо. У меня очень доброе выражение лица, я румян. В руках я сжимаю трость с позолоченным набалдашником. И еще я ношу итальянские туфли в мелкую дырочку.

На самом деле у меня нет ни жилета, ни панамы, ни часов-луковицы на цепочке. Я сижу в драных трениках и футболке, в тапочках а босу ногу. И трость мне только мерещится в самых смелых фаллических снах.

Вокруг меня резвятся правнуки. Откровенно говоря, это уже далекие потомки, и я не различаю их имен. Путаю. Поэтому пусть они все будут просто называться внучатами.

Пристают ко мне постоянно: дедушка то, дедушка се.

— Дедушка, а что ты такое пьешь?

— Тебе этого нельзя пить, Петя. Бабушка моет этим стекла.

— Но оно же рыжее!

— Ты все правильно понимаешь. Там немного фанты, для запаха.

И откуда их столько взялось?

Я словно заново родился. Но это иллюзия, заново не рождаются. Заново только умирают, и то я в этом не убежден.

Все куда-то деваются. Раскопаешь могилку, а там – никого.

Мальчик расстроен. Я обещаю его угостить, если доживу.

С радостным воплем трудится его сестренка. Да какая – две. Они что-то лепят.

— Деда! Ты давно хотел себе памятник посреди двора! Мы тебе построим!

— Граненый стакан?

— Бери выше! Бюст в полный рост, по пояс… И медали повесим. Ты же сам хотел себе стакан, посреди двора. Прекрасное место для памятника.

Они переворачивают пластмассовое ведерко с дыркой в днище, и я вижу вполне приличный кулич. И даже почти стакан. Только бородавка не на месте – шишечкой на макушке.

— Разбуди дядь и теть, пусть они полюбуются!

— Их нельзя будить, внучеки. Сон – самое святое, что ниспослано человеку.

— А дядя Гагарин проснулся и написал на твой памятник! – злорадно сообщает Настя.

— И пусть. Человеку же нужно писать. Верно, он принял твой бюст за стакан.

— А тетя Олег садится рядышком! Вот она слава, дедушка, а ты говорил. Скоро проснутся Утиль и Натоптыш.

На это я отвечаю:

— Ребята. Внучата мои Зайчата мои. Вы еще слишком малы. В годы мои молодости я часто слушал песню про Три Окна. Я забыл, кто ее написал и пел. Окна – это прошлое, настоящее и будущее. В первом окне все светло и радостно, как у вас. Это детство. В третьем окне – безбрежный океан, состоящий из жидкости, которой бабушка моет стекла. Это будущее. В третьем окне – океан, куда выносит тех, кто уже наигрался в первом.

— А во втором?…

— Во втором – настоящее. Темный лес до небес. Ни лучика солнца, и каждый шорох пугает. Ну, словно там милиция или дружина. У меня вот всего-навсего два окна, первое и третье. Первое – за домом. Там горка, качели, и это все ждет вас, не дождется. Бегите и поиграйте.

— А если нам хорошо с тобой, в третьем?

— Тога это никуда не годится, если вам уже очень хорошо в третьем окне. Третье окно – ваше будущее. А в первом играет ваше прошлое.

— А где твое второе окно, дедушка? – не унимается Петя.

— Да я его наглухо забил. Там виден двор… вот этот самый двор. Зачем мне глядеть на него по два раза? Я и так знаю, кто с кем сидит и кто с кем угощается. Ты же видел доски, на кухне? Это и есть второе окно.

— Бабушка ругалась?

— И мама, и бабушка, и все подряд. Но что мне с того? Мужик сказал – мужик сделал.

— А ты когда-нибудь выглядывал в первое окно, дедушка?

— Приходилось… особенно сейчас. Когда вы там на голове стоите. Но редко. Знать и видеть будущее – безотрадно.

— Мы сделаем новую статую, — решительно заявляет Петя. – Никаких стаканов. Ты будешь на коне. И с медалями. Наберем жестянок из мусорки.

— Только стакан мой не трожьте! Там я держу стакан. Пластиковый.

— …Скоро дождик пойдет, — озадаченно напоминает Натоптыш, почесываясь.

— Ну и пусть! Хоть сто дождей!

— Черт! Черт, старый козел, ты во что детей втравливаешь? – доносится из третьего окна. Это кричит детская бабушка. – Тебе своей сволочи не хватает? Марш домой, мутант!

— А ты не умрешь, дедушка Нестор? — озабоченно спрашивает Петя. – Ты так долго живешь – поживи еще…

— Не, внучек, — успокаивает его дед. — Думаю я так, что никогда не помру.

Едва не сверзившись в густую траву, он начинает ковылять к дому. Вместо трости с набалдашником он опирается на простую корягу, сооруженную из трухлявого тополя.

— Здорово как! – радуется Петя.

…Тем временем женщина Олег угостила Наташу стеклоочистителем. И Настю тоже.

Обе потеряли сознание.

— Говорил же вам: ступайте на площадку для молодняка! – сердито молвил дед Нестор. – Сейчас начнется.

— Ай, ай, — теперь заголосила вся лестница. Кто-то бежал, кто-то звонил, кто-то порывался выдрать Нестору бороду.

— Да ведь не я это! Не я! – отбивался тот.

Петя испуганно смотрел расширенными глазами на размоченный памятник. Это был дедушка и не дедушка.

— Ты пил? –приступила к нему мать.

— Нет, — тот испуганно замотал головой.

— Смотри у меня! В сумасшедший дом отвезут, как этих!

И действительно: в скором времени прибыла красно-белая карета и увезла Настю и Наташу в сумасшедший дом. Ну, не в такой уж и сумасшедший – время третьего окна еще не наступило, но решетки на окнах имелись, это само собой.

© июль 2009