Жираф

Никто не сомневался, что Жак Бюжо примкнул к санкюлотам по случаю достаточной общности убеждений и настроений. Дело, однако, было не только в них. Довольно скоро выяснилось, что основной интерес в этой каше Бюжо проявляет к замечательному изобретению доктора Гильотена. И ладно бы, пусть его, не один такой, но увлечение Бюжо оказалось еще специфичное. Спокойно соглашаясь с общим желанием отсечь побольше аристократических голов, он отбирал для себя исключительно тех, кто отличался необычно длинной шеей.

Заметили это не сразу.

Однажды глубокой ночью, когда смерть расправила над Парижем огромные, черные, кострами подсвеченные крыла, Гастон Кавелье обратил внимание на очередь, которая выстроилась к одной из многих гильотин.

— Это что за жирафы? – нахмурился он.

Его товарищ Луи Пикард остановился, всмотрелся и озадаченно сдвинул на затылок колпак.

— Да это Бюжо!

Подошли поближе, гонимые любопытством. Аристократы обоих полов покорно ждали, когда место освободится. Жак Бюжо – низкорослый, румяный, улыбчивый, приятно упитанный – приплясывал за устройством, стараясь не слишком утомлять роялистов длительным ожиданием. Корзина уже была наполовину наполнена.

Пикард покосился на голову, лежавшую сверху. Возможно, дело было в игре теней, но и она загадочно улыбалась.

Революционный гражданин Бюжо перестал танцевать и со скромным лицом отступил в сторонку.

— Кто они? – осведомился Кавелье, хотя и так было видно.

— Враги революции, — сладко пропел Бюжо.

Немного постояв и полюбовавшись на строгое правосудие, граждане Кавелье и Пикард удалились. В скором времени поползли слухи. Бюжо призвали к ответу. Выразив общее удовлетворение его деятельностью, от него потребовали разъяснений насчет некоторой предвзятости в отборе казнимых.

Бюжо прорвало. Очевидно, он долго копил пылкие чувства и обрадовался возможности воодушевить остальных. Ответ не полился – хлынул.

По его словам выходило, что шея – особенная, ни с чем не сравнимая часть тела в эстетическом смысле, в медицинском, характерологическом, техническом и правовом. Перерубать ее – тоже особое удовольствие, доступное избранным. Но он, Бюжо, всей душой разделяет идеи равенства, избранным быть не желает, а потому готов поделиться чувствами. Усекновение голов – дело полезное и нужное, но это побочный плюс, а главное это волшебный миг рассечения длинной шеи. Тонкий стебель, способный в любую минуту сломаться, чудодейственно сохраняется в целости и сохранности, несмотря на множество бытовых опасностей, которые подстерегают носителя на каждом шагу. Переломить его вопреки изощренному провидению – миг высочайшего торжества разума над изобретательной, но бесконечно глупой природой.

Дальше Бюжо обстоятельно расписал хруст, чавкающие звуки, опасность чрезмерного проседания этого стебля в самый ответственный миг и прочие радости. Собрание сочло его сумасшедшим и довольно быстро утомилось. Деятельность Бюжо назвали в общем и целом целесообразной, а что касалось его небольшой причуды, то она этому делу ничуть не препятствовала – наоборот. Да и в среде аристократической длинная шея встречалась чаще, чем у простолюдинов, которые скорее рисковали сломать ее в пору сурового возмужания.

О Бюжо быстро разошлась молва. Работал он споро, и нашлось много желающих сделать ему приятное. Тех врагов революции, чья шея более или менее удовлетворяла его запросам, перенаправляли к нему. Таких, к сожалению, становилось все меньше, и вот они перевелись почти начисто.

Жак Бюжо захандрил. Получая материал второсортный, он обходился с ним абы как. Порой и вовсе не смотрел на линию разреза, так что она пролегала через уши, плечи, виски, а то и совсем в стороне. У Бюжо испортился аппетит, на щеке выступил фурункул. Он больше не приплясывал и с растущей тоской таращился в небеса. Однажды там, соблазняя его пропорциями, пролетел недоступный журавлиный клин. Перехватив его изголодавшийся взгляд, товарищи поняли, что пора принять меры.

Им пришла в голову мысль опустошить королевский зверинец. В конце концов, тамошние обитатели раскрашивали возмутительное безделье ненавистных аристократов, а потому были достойны разделить их участь.

Бюжо ожил.

В его распоряжение поступили фламинго, страусы и жираф. Доставили еще змей, у которых расплывчатость анатомии в смысле шеи компенсировалась сонной и прожорливой контрреволюционностью. Какое-то время Бюжо блаженствовал, заставляя себя не думать о вынужденном спуске на одну, а то и на три-четыре эволюционные ступеньки.

— А где же у него шея? – коварно спросил у него ехидный гражданин Лафар, кивнув на удава.

— Шея там, куда опустится меч революционного правосудия, — ответил Бюжо, и Лафар прикусил язык.

Но опять не сдержался, насмешник.

— Что будешь делать, когда и эти закончатся? Может, пора обратиться к другим частям тела? В человеке бывает много чего длинного…

Бюжо наградил его взглядом острым, оценивающим взглядом.

— Не исключено.

Лафар отступил, но в конечном счете оказался прав. Животные закончились. Больше других Бюжо порадовался жирафу. Заручившись помощью нескольких дюжих ребят, он потратил на эту каланчу не один час, ибо рассудил, что такой экземпляр заслуживает многократной казни. Но и это удовольствие кануло в прошлое. Вскоре Бюжо стал чернее тучи. Тоска грозила перерасти в нервную горячку, когда случился сюрприз. Не то в подвале, не то в мансарде был отловлен доселе скрывавшийся отпетый аристократ  с шеей настолько длинной, что сочувствующие Бюжо даже вздрогнули от восторга.

Его приволокли в час унылый и поздний, когда расстроенный Бюжо заканчивал шинковать последнего удава. Он мыкался с рептилией довольно долго, но и к ней успел охладеть.

— Ты только полюбуйся, Бюжо! – крикнул все тот же Лафар.

Нож завис в положении «к бою», удав был брошен и забыт. Околдованный Бюжо закружил вокруг аристократа. Тот и вообще был долговяз, продолговат не только удивительной шеей, и Бюжо восхищался им с запрокинутой головой. Враг революции держался тихо, заранее смирившись с участью. Он потому и прятался черт-те где, что много слышал о Бюжо и в этой своей участи не сомневался.

— А принесите-ка краски, — задумчиво проговорил Жак, вспоминая жирафа. Жираф оставил в его памяти неизгладимый след. – Найдите. Коричневой, а лучше охры.

После недолгих пререканий Кавелье, ругаясь, ушел на поиски краски. Через час он вернулся под лай недобитых собак и карканье недосягаемых ворон. Принес он полное ведро какой-то мастики, которая зловеще сверкнула на полыхавшем в бочке огне. Предусмотрительный Кавелье не забыл прихватить и малярную кисть.

— Вот, разденьте его, — приказал Бюжо.

Товарищи подчинились и сорвали с аристократа камзол, давно потерявший блеск, а также те самые кюлоты, без которых обходились сами. Парик полетел в кровавую лужу. Аристократ остался стоять в чем мать родила. Он был парализован страхом и не заботился прикрывать причинное место.

Тени плясали на нем. Бюжо взял кисть. Он обмакнул ее в мастику и нанес несколько смелых мазков. Больное воображение вполне могло соотнести результат с пятнистой шкурой жирафа.

— На колени, — скомандовал Бюжо.

Воображаемый жираф начал приобретать зримые очертания.

— Так, так, славно.

Кисть запорхала.

Не прошло и пяти минут, как аристократ покрылся ржавыми кляксами. Бюжо отошел и критически прищурился. По его мнению, получилось очень недурно. Тут его отвлек шум. Волокли кого-то еще.

— Брось своего жердяя, Бюжо! – крикнул из темноты гражданин Фурнье. – Вот тебе задачка позаковыристее!

Отряд выступил на свет. Он захватил нечто невиданное. Аристократа, конечно, но совершенно иного – полную противоположность тому, что имелся. Этот был круглый, как шар, и шеи у него не было вовсе. Он сильно смахивал на жабу. Мясистые мочки ушей переходили в щеки, а щеки – в плечи. На шею не было ни малейшего намека. Подталкиваемый мушкетом, враг народа выкатился на сортировочный пятачок. Он отдувался, потел, с жилета отлетела пуговица, а грязноватый бант сбился.

— Что скажешь, Бюжо? – осведомился Пикард. – Этот тебе, полагаю, не по зубам! Попробуй, найди у него шею.

Переход на новые рельсы свершился мгновенно. Прибывшие, сами того не зная, успешно применили к Бюжо врачебные техники будущего. Он приблизился к диковинному пленнику на цыпочках. Да и все удивились, рассмотрев аристократа получше. Его принялись поворачивать так и сяк, отступать, прицокивать языками и приговаривать «о-ла-ла». Тараща глаза, аристократ вертелся волчком.

Бюжо, захваченный неизведанными возможностями, разрумянился на глазах. К нему вернулся аппетит, и в животе у него заурчало.

Неприкаянный жираф кротко маялся в стороне. Он перетаптывался и ждал.

— С этим-то что? – спросил Кавелье.

От него отмахнулись.

Тогда Кавелье поворотился к жирафу, заложил в рот два пальца и свистнул.

— Пошел!

Жираф сорвался с места и поскакал. Шарахаясь от собственной тени, петляя, он быстро растворился во мраке.

 

© июнь 2019