Второй зимний концерт по заявкам

УМ

 

Ольге Теричевой

«В кофе соль добавляете?»

 

«Во исполнение указа об Умном Питании граждан (см. Умное Делание, параграф три) настоящим постановлением предписывается добавлять в пищевые продукты йодированную соль независимо от профиля предприятия общественного питания. Контроль за исполнением возложить на Умное ведомство».

— Пройдите сюда, господин Умный инспектор. Пожалуйста. Осторожно, мешки. Будьте как дома.

— Буду. Где у вас соль?

— Вот она.

— Что солите?

— Все без исключения.

— Суп?

— Разумеется. Умный.

— Котлеты?

— Бесспорно. Умные.

— Компот?

— Обязательно. Называется: «Горе от ума».

— В кофе соль добавляете?

— Умную?

— Ее самую.

— Нет, сразу в сахар.

— Пирожные?

— Весьма поумнели.

— А где народ? Почему никого нет?

— Народ упрямится и не хочет умнеть, господин Умный инспектор. Он кушает без соли последний хуй.

— Очень прискорбно. Придется сыпать в принудительном порядке. Это у вас что?

— Это мы вам завернули гостинчик. От кафе «Умка».

— Взятка?

— Помилуйте, просто умный подарок.

— Что там такое?

— Соль.

— Мне-то зачем?

— Так зоб у вас вон какой!

— У меня?

— Так точно.

— А у вас не в порядке пожарная безопасность.

— Господин Умный инспектор, не погубите…

— Еще у вас глупые глаза. И глупые рты.

— Ножом по сердцу, барин!

— Посыплем! Впредь будете умнее!

 

ЛЕТО

 

Марине Огневой

«Почему в стране зима?»

 

Настроение было приподнятое. Я зашел выпить пивка, и черт меня дернул подсесть к сумрачному хмырю, который смахивал на умирающего окуня. Он тотчас заныл:

— Почему в стране зима? Июль на дворе! Скажи, почему?

— Какая зима, дядя? – Настроение испортилось не сразу, я спросил весело.

— Сугробы! – махнул он рукой. – Пурга!

Я глянул, что он такое пьет.

— Сам ты несешь пургу. Психический? Где ты увидел сугробы?

— Везде, — ожесточенно хрюкнул окунь, выпучивая глаза. – В июле-то.

— Опомнись, дядя. Откуда зима? Солнце жарит, птицы поют.

— Не поют, а дохнут на морозе. Вон, ворона валяется.

— Плюс тридцать!

— Минус двадцать семь!

Во мне закипела злость.

— Знаем таких. Везде вам плохо! Все не в радость! Ну и вали! Вали в свою Америку! А у меня сын родился!

— А я человека убил, — не сплоховал дядя. – Даже двоих, — похвастался он.

— И что? Теперь тебе зима мерещится? Иди тогда вешайся! Россия ему плохая!

— Я и тебя убью…

Он неуклюже привстал и замахнулся кружкой.

Я зарядил ему в торец, и он исчез под лавкой. У меня снова потеплело на душе. Я чинно допил кружку и вышел, не оглянувшись.

Солнце и правда пекло. Шелестела листва, воздух подрагивал. Прошуршала поливальная машина. В подворотне топтался и бормотал в рацию сотрудник полиции. Дальше было темно, но я различил чьи-то ноги. Кто-то лежал.

Разбираться не захотелось, и я зашагал по бульвару. Распаренный шиповник благоухал тяжело, как вырез немолодой театралки. Я дошел до роддома, встал под окнами и принялся орать. Но дроля не выглянула. Странно. Не иначе, кормит. Или спит. А может, швы разошлись.

Я продолжил орать и подпрыгивать. Пора и показать богатыря! Пять дней как родился, двадцать третьего февраля. Или шесть.

 

 

УПОМНИТЬ ВСУЕ

 

Phil Motuzko

«Упомнить всуе»

 

— Имел намедни удовольствие наблюдать вас на балу, — обратился Фамусов к Скалозубу, подчеркнуто отвернувшись от Чацкого. – Орел! Не посрамили полка! Ну, не беда, коль выпьет лишнее мужчина! Всуе-то помните?

— Всуе? – наморщил лоб Скалозуб. – Нет, не упомнил…

Презрительная гримаса не сошла с лица Чацкого, но любопытство взяло верх.

— Всуе – это почему же такое? – осведомился он, надеясь разжиться поводом к очередной язвительной гадости.

— Это фамилия, друг мой сердечный, — назидательно пояснил Фамусов. – Мусью Гастон-Пистон Всуе, старинного дворянского рода. Прелюбострастнейший субъект, опаснейший сердцеед, вольтерьянец и фрондер. Наносит Москве визит и разбору не делает, чинов не признает…

— Всуе и долго не высуе! – загоготал Сколозуб.

Чацкого передернуло.

— Этому Всуе, — продолжил Фамусов, — полностью безразлично, кто перед ним – девица ли, кавалер, жеребец, ворона, дворовый полкан… Одно слово – мусью! Правда, голубушка?

При этих словах Софья Павловна залилась краской. Молчалин, застывший в подобострастном изгибе, немного изменил угол наклона и этим выразил целый букет  душевных страданий.

— Твоя правда, отец родной! – пробасила Хлестова. Она тоже разрумянилась сквозь толстый слой старческой пудры. – Он та еще шельма, этот мусью! Все мои собаки попрятались. Боюсь, как бы не свел он мне со двора двух девок. И кучера.

— О, нравы! – Чацкий, распираемый пафосом негодования, воздел руки, а следом схватился за голову.

Вбежал расхристанный Репетилов.

— Что делается, что делается! – запричитал он. – Я только что от княгини Марьи Алексевны. Этот Всуе сделал ей совершенный скандал… Да я и сам еле унес ноги. Как бы он, бестия, сюда не пожаловал!

Где-то вдали истошно завизжали господа N. и D.

Вошел дворецкий с визитной карточкой на подносе.

— Гастон-Пистон Всуе! – объявил он, болезненно морщась.

Мусью нарисовался на пороге.

Скалозуб всмотрелся в него, неожиданно побледнел, затем побагровел и повалился без чувств. Он вспомнил Всуе и понял, что все-таки опозорил полк.

Упомнил и Чацкий при виде мусью.

— Вон из Москвы! – воскликнул он, пятясь. – Сюда я больше не ездок, карету мне!

 

 

ЗАСТАВА ШПАЦИРЕН

 

Оне Хулигановой

«Пускай себе живет»

 

Реконструкторы наладили бивуак на берегу тинистого пруда, где жались к заводи обеспокоенные утки. По аллеям прохаживались праздные граждане. Издалека доносилось:

— Именно здесь… линия обороны… не самый известный, но стратегически важный рубеж… забытая героическая страница летописи… удалось остановить… и отбросить… а потом полностью разгромить…

За кустами боярышника дымила походно-полевая кухня. Гауптшарфюрер Серега и оберюнкер Колян сидели на траве и ели из котелков кашу. Унтер-фельдфебель Гриша зловеще наводил на прохожих цейсовский бинокль.

Какой-то дрищ остановился и уставился на служивых.

— Че пялишься, проходи, — невнятно буркнул гауптшарфюрер.

На губах хипстера заиграла улыбка. Долговязый, в очках, с косичкой, он присосался к банке с колой и не сошел с места.

— Зоопарк тебе, да? – осведомился Серега.

— Просто интересно, — отозвался хипстер. – Нельзя смотреть, что ли? А зачем вы здесь тогда?

Гриша опустил бинокль и погладил железный крест.

— Тебе на радость, — объяснил он. – Ты же пидор, правильно? Ну и хромай отсюда.

— Почему же пидор? – Хипстер продолжал улыбаться. – Мне просто странно, что жарко, а вы нарядились, сидите тут, никто вас не заставлял…

— Еще про бардак в стране расскажи, — прищурился оберюнкер.

Дрищ пожал плечами.

— Я не знаю. Может, и бардак. Разве нет?

Гауптшарфюрер побагровел и вспотел.

— Может, и так, сука. Может быть. Зато вот это, блядь! – Он повел рукой, обозначая вообще все вокруг. – Зато у нас вот это блядь на хуй было, понял? И есть! И будет!

— Что это-то? – Хипстер отпил из банки.

— Родина! – гаркнул унтер-фельдфебель.

— А не фатерлянд?

Колян и Серега переглянулись.

— А ты у нас мирное население, — заметил Серега. – Знаешь, как мы поступали с мирным населением?

— У нас все по-настоящему, — подхватил Гриша. – Максимально приближено к исторической правде.

— Да не смешите, — сказал хипстер.

— Ну-ка, держите его, — скомандовал гауптшарфюрер.

Хипстер не успел оглянуться, как оказался лежащим ничком. Сверху его прижали коленом.

— Мы сейчас тебя будем немножко вешайт, — сообщил оберюнкер. – Ферштейн?

— Ja, ja, — закивал унтер-фельдфебель.

— Пайку видишь? Хлебную пайку видишь? Господин оберюнкер, забейте ее мирному населению в пасть!

Хипстер завыл и задергался. Гауптшарфюрер ухватил его за косу и отвел голову, а оберюнкер принялся совать в сладкий от колы рот краюху хлеба. Посыпались крошки.

— Also, wie geht’s? – осведомился унтер-фельдфебель. – Банку его передайте. Банку его сюда гебен зи мир битте шнелль.

— Охерели уже совсем?! – взвизгнул хипстер, извиваясь в траве.

— А ее забей в жопу, — распорядился командир. – Ах! Немного неприятно, свинья? Los, los!

— Эй! – крикнули издали.

Головы повернулись. По лицу хипстера потекли грязные слезы.

— Наши, — прошептал он, задыхаясь от счастья. – Наши!

Приблизились советские ефрейторы, вооруженные ППШ.

— Гудериан где-то задерживается, координатор скомандовал перерыв, — сообщил один. – Пошли трескать шнапс.

Гауптшарфюрер выпустил косу и выпрямился.

— Пускай себе живет, — бросил он.

— Партизанен? – присмотрелся ефрейтор.

— Не, просто штатский предатель.

— Подержите его еще. – Ефрейтор вынул ручку, присел на корточки. Вывел хипстеру на лбу: «Сегодня я обидел немецкого солдата». – Вот теперь как на самом деле.

 

 

СУДЕБНАЯ ОШИБКА

 

Юлии Боровинской

«Стоял, свистел и вязал»

 

— Стоял, свистел и вязал, — прочел Святой Петр, задыхаясь от негодования.

Он отвлекся от обвинительного заключения и опустил глаза. В ногах у него пресмыкался безутешный старшина Гвоздев.

— Не погубите, — хрипел старшина. – Я не стоял, я прохаживался! У меня и свистка-то нет! И никого не вязал, мне и незачем!

— В ад, собака! – рявкнул Петр.

С горестным воплем Гвоздев провалился сквозь облако и рухнул на раскаленное шоссе, которое пересекало преисподнюю и утекало за горизонт. Клубились багровые тучи, кривлялись страшные существа. Через секунду Гвоздев уже стоял на ногах, одетый в форму инспектора ДПС и с полосатой палкой в руке.

Он заранее знал откуда-то, что все безнадежно, и пребывал от этого во внутренних корчах.

Так и вышло.

Показался рядовой черт, он гнал себе на мотороллере.

Не желая вмешиваться, но движимый посторонней волей, Гвоздев шагнул вперед и воздел палку. Черт резко затормозил и глумливо осклабился.

— Старшина Гвоздев, — представился мученик. – Попрошу документы. Водительское удостоверение и техпаспорт.

— Ай-ай, — запричитал черт, усиленно кривляясь. – Что случилось, начальник? В чем я провинился?

Язык старшины действовал помимо его желания.

— Штраф пятьсот рублей, — объявил Гвоздев.

— Секундочку! – Черт вынул бумажку и помахал ею. Затем разинул пасть и проглотил ее на глазах у Гвоздева, который прямо остолбенел от такого адского садизма.

Потом старшина остановил еще много чертей. Все они притворялись, будто страшно напуганы, и поначалу лебезили, а под конец пожирали купюры и с адским хохотом растворялись в багровой дали.

Вдруг небеса разверзлись и спустился архангел.

— Покорнейше извините! – воскликнул он. – Ошибочка вышла! Стоял, свистел и вязал – это отпетый предатель, бандеровец и полицай Грицюк. Вязал он узлы на петлях для политруков. И при этом свистел! Пожалуйте в рай, товарищ старшина Гвоздев. Просим прощения за путаницу.

Не успел Гвоздев и глазом моргнуть, как в той же форме, с жезлом переместился на райское шоссе. Белые облака кудрявились барашками. Приветливым золотом сияло солнце.

По шоссе неторопливо катил на мотороллере ангел.

Облегченно вздохнув, старшина со счастливой улыбкой шагнул вперед и замахал палкой.

 

 

ИСХОД

 

Алексею Молоторенко

«Справедливости больше не будет»

 

На почте не было конференц-зала, не нажили даже красного уголка, и все собрались, где сумели, то есть собственно в избе.

Пришел начальник Фрол Потапыч. Пришли почтальоны Сумкина, Печкин и Фекла Федоровна Справкина. Кассирша Жорова. Упаковщица Хренова. Уборщица Плевко.

Собрание вышло коротким.

Начальник отделения вздохнул тяжело.

— Справедливости больше не будет, — выдавил он. – Пришел приказ. Что поделаешь?

Все опустили головы.

— Завтра, — продолжил Фрол Потапыч, и слова его падали, как свинцовые капли печального дождя. – В семь утра. Во дворе.

Фекла Федоровна тихо завыла, но вскоре выяснилось, что она поет грустную народную песню, которую сложили на все случаи жизни.

— До встречи, друзья, — закончил свое лаконичное выступление Фрол Потапыч. – Наверно, нам было хорошо вместе.

Почтовики потянулись на выход. Дождик и правда моросил. Гнил ракитовый куст.

На следующее утро случилось так, что Печкин пришел последним. Он не стал заходить во двор, а спрятался за елкой и решил посмотреть, что будет. Зачем спешить?

Было вот что: приехал грузовик со взводом солдат. Виселица уже стояла, ее сколотили за ночь. Из почтовой избушки вывели понурых Фрола Потапыча, Сумкину, Жорову, Хренову, Феклу Федоровну и Плевко. Руки у них были связаны сзади.

Всех построили, надели на головы мешки. Фрол Потапыч обмочился, но это было почти незаметно из-за дождя. Фекла Федоровна еще не допела песню.

Солдаты подняли трудовой коллектив в кузов. Грузовик взревел и подъехал под перекладину. Надели петли.

Сумкина лишилась чувств, осела кулем и удавилась преждевременно.

Потом грузовик снова тронулся с места, и все повисли.

Печкин осторожно попятился, крестясь. Он ущипнул себя за плечо: живой!

— Не, ну есть еще справедливость, — возразил он в пространство, сам себе удивляясь.

И затрусил прочь.

Никто его не преследовал.

Он остался один.

 

 

МЕЛКИЙ ШРИФТ

 

Виктории Кошкиной

«Всех расстрелять, город сжечь»

 

Раскрасневшийся Тит с победоносным видом ввалился в штаб.

При виде его координатор поднялся из-за стола.

— Достал?

— С пылу, с жару! Из типографии!

Тит развернул рулон, и координатор придавил лист всем, что попалось под руку – дыроколом, пепельницей, бутылкой и коробкой с недожеванной пиццей.

С предвыборного плаката на них взглянуло деловое, открытое лицо политического врага. На заднем плане два бомбардировщика пересекали трехцветное небо. Крупными буквами значилось: «Удачная мысль. Голосуем за номер девятый в списке».

— Так, — пробормотал координатор. – Нестандартное решение. Очень емко и накрывает куполом решительно все. Чья мысль удачная? Его? Или тех, кто придет его выбирать? Насчет чего? Выбора? Или у него есть некая удачная мысль – например, эти самолеты?

— Да, у него есть удачная мысль, — зловеще кивнул Тит. – Обратите внимание на мелкий шрифт.

Координатор скользнул взглядом вниз.

— «Всех расстрелять, город сжечь». Да, в глаза не бросается.

— Но западает! – Тит поднял палец.

Координатор заходил кругами по комнате, глядя в пол. Руки сцепил за спиной. Тит преданно следил за его перемещениями.

— Сделаем так, — остановился тот. – Пусть наши скопируют. Как есть. Только шрифт поменяйте. Где мелкий – там будет крупный, да пожирнее, и наоборот. И развесьте везде эту рожу. Управитесь до утра?

— Да о чем разговор, — просиял Тит. – Повесим к полуночи!

Он побежал к двери.

— И еще! – добавил ему в спину координатор. – Верни туда «нахуй».

Тит снова подскочил к столу.

— Почему – вернуть? Разве было?

— Как не быть. Видишь пробел? Он слишком большой, закрасили.

— Причем от руки, — прищурился Тит. – Спешили, падлы!

— Не, экономили переделывать, мало денег собрали. Серьезные люди шепнули, что только-только самим хватило. Короче, наведи порядок. Так быть не должно.

 

 

ОПЫТЫ БОГОСТРОИТЕЛЬСТВА

 

Вячеславу Клюкину

«Поменяй коту воду!»

 

Вечер? Утро? В окне было мрачно. Савелий свалился с койки. С громкими стонами пополз он на кухню в надежде там что-нибудь обрести. Ничего не было, только записка: «Поменяй коту воду!»

— Ах, ах, — засуетился Савелий, пытаясь встать и косясь на блюдечко с зеленой, цветущей жижей. – Ты ж мой Васенька!

Трясущимися руками он вылил жижу, наполнил блюдечко свежей водой.

— Васечка!

Тут Савелий остро и неприятно осознал, что никакого кота у него нет. Опять же непонятно, кто написал записку. Впрочем, это мог сделать кто угодно. Савелий не помнил, кого приводил.

Оставалось блюдечко. Откуда оно? Думать о нем было выше сил. Савелий пополз обратно в горницу. Вскарабкался на койку, протяжно вздохнул, закрыл глаза. Через секунду открыл, и в них ударил свирепый свет уличного фонаря. На оконном стекле белела масляная надпись: «Поменяй коту воду!»

— Что же это, — прошептал Савелий.

Он пустился в обратный путь. Блюдечко стояло на месте и полнилось кровью. Савелий оглянулся в тоске и страхе. Взгляд упал на банку с водой, из которой он время от времени, когда был при силах, пил. Он сразу понял, что кот находится в банке, просто его не видно. Вот какую воду надо сменить.

Слив раковины оказался забит зеленой жижей, и Савелий поковылял в ванную. Там он склонился, руки заходили ходуном. Опасаясь выплеснуть вместе с водой невидимого Васечку, он все-таки вылил все до капли. В последний миг ему померещилось, что в стоке застряло что-то черненькое. Похожее на мех. Савелий ковырнул мизинцем, и кот полез из трубы. Васечка выкарабкивался с трудом, стремительно увеличиваясь в размерах.

— Сейчас-сейчас, — прокряхтел Васечка, опираясь на мохнатый локоть. Он вылез уже по пояс.

Савелий выскочил из ванной, захлопнул дверь. Побежал в горницу. Там, на стене, пылали огненные письмена: «Поменяй коту воду!»

Савелий заплакал, потому что выпить ему было нечего. Кот, очевидно, выбрался. Было слышно, как он царапает дверь изнутри, дышит и трется. Пламя сверкало, а тьма сгущалась. Савелий рухнул на койку. Не прошло и минуты, как на него навалилась одноглазая старуха, вооруженная кривым ножом.

— Поменяй коту воду, — прохрипела страшная бабка.

Савелий заметался, и ведьма вырезала эти слова у Савелия на груди. Кровь ударила фонтаном, и Савелий умер.

Сразу встретил Савелия Господь Бог. Васечка.

— Ты — кот? – выдавил тот, не веря глазам.

— Да, — мурлыкнул Бог.

— А кто тогда черт?

— Пес, конечно, — улыбнулся Васечка.

Савелия охватил доселе не испытанный ужас. Он зашарил подле себя – и о, чудо! рука на что-то наткнулась… на что-то стеклянное, с горлышком. Пузырь провалился в щель между стеной и койкой, а Савелий начисто про него забыл. Бормоча и всхлипывая, он свернул пробку и под скептическим взглядом кота высадил половину.

Сию же секунду пропало все – и начертание, и Господь, и кровь, а в ванной перестали скрестись. Савелий сел. Отдышавшись, он уже твердой поступью вышел на кухню. Блюдечка не было. Записки – тоже. Но Васечка где-то существовал, Савелий знал это.

— Снег, — осенило Савелия. – Снег это замерзшая вода.

Он оделся, взял лопату и спустился во двор. Закончил работу, когда уже рассвело. В мертвящем свете дня посреди двора замаячила снежная крепость. Местами виднелись вкрапления льда.

— Эй, сосед! – окликнул его с качелей Егор. – Чего это ты построил?

— Храм Васеньки Блаженного, — буркнул Савелий, воткнул лопату в сугроб и подсел к Егору.

Тот ничуть не удивился. Наоборот, похвалил.

— Красота! Будешь? – Он извлек из-за пазухи флакон.

— Давай. Это что?

— Да пока сам не знаю. Сказали, вроде «Льдинки».

Савелий хлебнул, глотнул и уставился на ледяной храм.

Посидели молча.

— Что-то я вижу хреново, — сказал вдруг Савелий.

— Это потому что царь приказал ослепить зодчих.

— Чего?

Савелий повернулся к Егору. Там сидел Васечка, уже расплывчатый и мутный.

— Запей, — предложил Савелию Васечка.

 

 

КОНТАКТ

 

Дмитрию Финоженку

«Лунное затмение отменяется»

 

Казаки нагрянули в обсерваторию после полуночи.

Вышел перепуганный академик.

— Здравствуй, борода! – воскликнул атаман, хотя борода была у него самого, а тот брился. – Отличные новости: лунное затмение отменяется!

— Помилуйте, — забормотал астроном. – Как же так?

— А очень даже просто. Лавочка закрывается! Теперь здесь будет центр традиционного воспитания, он же дом казачьей моды.

Казаки разбрелись по залу. Один колупнул карту звездного неба, другой раскрутил глобус, третий присел на корточки под телескоп.

— Это замечательно, однако есть некоторое препятствие… — Академик замялся.

Атаман сдвинул кустистые брови.

— Что еще?

— У нас тут, видите ли, пришелец. Состоялся контакт цивилизаций.

— Подать его сюда! – радостно загоготали хорунжие с есаулами. – Мы его высечем!

— Будете сечь? – с сомнением переспросил астроном.

— Всенепременно! Веди его, пришельца, немедленно!

Академик вынул телефон, набрал номер.

— Почтеннейший, к вам пришла делегация. Ее намерения внушают тревогу…

— Сам уже вижу! – гаркнули сзади.

Все оглянулись. Пришелец стоял на пороге, расставив ноги. Колючие глазки, рыжая бородка, кинжал и мягкие сапожки. На голове – кавказская шапочка: пяс. Астроном проворно подкатил к нему столик с халвой и шербетом.

— Слюш, я этот обсерваторий уже купил, — улыбнулся пришелец. – Так кого будем сечь?

— Нас, батюшка, нас! – загалдели казаки.

Половина из них немедленно растянулась, а вторая засвистела нагайками.

— Ай-ай! – Пришелец стал бить в ладоши. – Ай, хорошо!

Казаки скалились и подмигивали.

— Наводи свой труба, — скомандовал пришелец академику. – Чтоб видно было солнций, луна и звезда смерти.

 

 

ВСЕ

 

Cemile Pecquet

«Когда все разрешено»

 

 

Звонкий голос разлетелся над площадью:

— Дорогие друзья! Товарищи! Ветераны! Братья и сестры! Школьники и студенты! Сегодня, когда Все разрешено, мы с гордостью и надеждой обращаем наши взоры на Все!

…Когда разрешили Все, его с предельной аккуратностью вынули из рудоносных глубин. Прикрываясь ладонью от слепящего света, Все отчистили и отмыли. После этого Все начало триумфальное шествие по стране. Его повезли на поезде. На узловых станциях и полустанках Все встречали хлебом-солью. Его кропили седые священнослужители, ему отдавала салют молодежь. Полки и роты почетного караула сотрясали воздух орудийными залпами. Все забрасывали цветами. Встречающим, чтобы не слепли от блеска Всего, выдавали солнцезащитные очки.

«Наконец-то Все», — шептался народ.

Голос набирал силу, хотя казалось, что дальше некуда:

— Все, дорогие друзья! Все! Это Все!…

Толпа волновалась. Пенсионерки роняли слезы. Малышей поднимали повыше. Пьяных выводили стремительно и бесшумно. Они и сами тянулись прочь, но слишком медленно и с эффектами.

Речь гремела дальше:

— Все и делалось ради этого Все! Миллиарды лет космической эволюции, облагороженной божественным вмешательством; наши труды и чаяния, наша великая история, подвиги дедов и отцов – они совместно приуготовляли почву к тому, чтобы явилось долгожданное Все! Долгие годы Все было запрещено. Такова была суровая пора испытаний. Но теперь Все разрешено!

Какой-то гражданин стоял, отвернувшись. Разинув рот, он считал ворон. К нему подошел гвардеец.

— Ты на что это вылупился?

Несчастный смешался.

— Почему это ты не смотришь на Все? Куда ты пялишься?

— Так вон туда…

— А там не Все! Все-то вон где! У нас не Все запрещено!

— Но там же ничего…

— Ничего? Ничего?! – рассвирепел гвардеец. – Это, знаешь ли, уже экстремизм!

Он поволок жертву в зарешеченный фургон, награждая пинками и приговаривая, что это еще не все.

 

© январь-февраль 2019