Второй летний концерт по заявкам

Второй летний концерт по заявкам

 

Синопсис

 

Кату Катову и Евгении Грищенко

 

Редактор сгорбился в кресле, чуть навалился на стол и настороженными, глубоко посаженными глазками следил за детиной. Тот, могучий и белокурый, устроился на краешке стула. Загадочно улыбаясь, автор вынул из-за пазухи сложенный лист бумаги. Расправил, положил на стол и подтолкнул к редактору.

— Это синопсис. Задел большого юмористического романа.

Редактор скосил глазки.

— «Братья Кулюкины шли, весело размахивая гениталиями», — прочел он. – И все?

— Хорошо, — не стал возражать автор. – Пусть будет не синопсис, пусть заявка. Я знаю, вы не даете авансов, но надеюсь на исключение. Согласитесь, что это неожиданно и свежо.

Редактор откинулся в кресле и побарабанил пальцами по будущей рукописи.

— Аристарх Зажигай-Звезда, — осторожно повторил он. – Звучный псевдоним. Что-то знакомое. Впрочем, не важно. Только не подумайте, ради бога, что я вас учу. Просто хочу обозначить некоторые трудности, с которыми вы столкнетесь при развитии темы.

— Трудности? – удивился богатырь. – Да тема проще некуда, вы сами увидите.

— Это на поверхностный взгляд, — тонко улыбнулся редактор. – Сейчас я разберу вашу так называемую заявку, а потом вы скажете, готовы ли соответствовать требованиям.

Автор пожал плечами.

— Валяйте.

— Ну, по пунктам, — вздохнул редактор. – Итак, «братья». Вам придется указать, сколько их. Двое? Трое? Пятеро? Может быть, они сводные? Или близнецы?

— Трое, — ответил тот. – Так ли важно остальное?

— Очень важно. Автор обязан уважать читательский интерес и любить героев. Это же ваши дети. Вы выпускаете их в мир и несете ответственность. Видите? Уже нарисовалось затруднение. Подробное объяснение отяготит роман, а он – юмористический. Юмор должен быть лаконичным, искрометным, летучим! Но двигаемся дальше. «Кулюкины». Фамилия несуразная, целенаправленно уничижительная и потому – якобы – смешная.  Придумайте другую.

— Например?

— Да любую. Иванов, Николаев, Гусев.

— Гусев – это смешно?

— Скорее, печально. Но в том-то и дело! Фамилия не должна выполнять работу за вас. Это вам предстоит сделать Николаева смешным! Продолжим. «Шли». Как они шли? Куда? Где? В обнимку? По бульвару, с песнями?

— Это же только заявка, — напомнил добрый молодец. – Куда и зачем – скоро выяснится.

— Ну, допустим. «Весело размахивая гениталиями». Как вы себе это представляете? Они что же, были голые? И прямо уж так размахивали? Да еще весело? Им, часом, не было больно?

— Именно весело, — кивнул автор. – Я не успел сказать, что это быль.

— Простите?

— Быль, — повторил детина. – Все так и происходило. Кулюкин – моя настоящая фамилия. А братья ждут за дверью.

Редактор изменился в лице.

— Постойте-постойте. Не ваш ли…

— Мой, — кивнул тот. – Вы завернули мой предыдущий роман. Он назывался «Новогодняя потеха». А этот будет писаться прямо сейчас, на ваших глазах.

Он встал и взялся за брючный ремень.

— Погодите! – вскричал редактор. – Давайте еще поработаем над текстом. Он не безнадежен, в нем есть пространство для деятельности. Можно начать иначе. Скажем, так: «Однажды наступило лето»…

Детина глянул на календарь. Передвинул рамку на первое июня.

— И в самом деле, — согласился он. – Принято. Май-то вчера закончился.

 

Дедукция

 

Cemile Pecquet

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 

Детская травма

 

Илье Усову

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 

Двадцать километров

 

Вячеславу Клюкину

 

Первого сентября маленькому Грише вдруг дали домашнее задание. Сначала все шло нормально: первым был урок Родины, вторым – урок выживания на Родине и основы безопасности для малышей. А третьим неожиданно – математика. Задача была такая: «Дорога до дачи заняла четыре часа. Пешеход шел со скоростью пять километров в час. Сколько километров до дачи?»

С математикой у Гриши не ладилось. Более того: он даже был необычно туп, когда дело касалось цифр. Зато любил рисовать. Вот и сейчас мама, посочувствовав его мучениям, предложила для лучшего понимания нарисовать город, дачу, дорогу и пешехода.

Гриша создал целое полотно. Город с небоскребами и трубами, лесную дорогу, дачу с забором, сараем и коровой. Пешеход получился как живой. Сильно похожий на ученика начальной школы, с портфелем. И ранец на спине тоже был. А невдалеке от дачи сгорбился опасного вида тип, державшийся за брюки.

— Кто это, Гриша? – спросила мама.

— Николай Иванович, — сосредоточенно ответил Гриша, вырисовывая вдоль дороги огромные грибы.

Николай Иванович был их соседом по даче.

— А что он делает?

— Он маньяк. Хочет показать пипиську.

Мама села.

— Николай Иванович показывает пипиську?

— Ага.

— Кому? Тебе?

— Всем. Караулит в лесу, а потом выскакивает. И к себе зовет. В гости.

— И тебя звал?

— Угу, — кивнул Гриша, высовывая язык и смелыми штрихами набрасывая мохнатую елку. У него разыгралось воображение. Он добавил рождественскую звезду и украшения.

— Ты пошел?

— Не, Оля пошла. Мне он сказал, что в другой раз. Она первая попросилась.

— И что потом сказала?

— Что пиписька как дубина. Он ей дал подержать.

Мама вышла.

Через пять минут вбежал папа. Гриша рассеянно повторил ему рассказ о Николае Ивановиче.

— Скоро вернусь, — бросил папа, быстро оделся и помчался в гараж.

Он вернулся часа через полтора. Гриша все страдал над задачей. Он раскрасил рисунок и добавил много новых деталей.

— Что, не выходит? – осведомился папа, тяжело дыша. Маме он негромко сказал: — Я был дома, никуда не уезжал.

— Не выходит, — вздохнул Гриша.

— Двадцать километров, сынок. Бог с тобой, пиши ответ. Твоему пешеходу надо машину купить.

— Мерина?

— Да, мерина, — вымученно улыбнулся папа.

Он присмотрелся к рисунку. На Николае Ивановиче появились рогатый шлем, плащ и шпага.

— Что это у него?

— Ну, это не совсем Николай Иванович. Не знаю, кто это. Злодей такой. Он придумался.

Папа тяжело опустился на стул.

— А это кто? – указал он на фигуру с ножом, нависшую над распростертым телом.

— А это ты.

 

Селфи

 

Дмитрию Флорковскому

 

— Напишите нам что-нибудь позитивное о негативном человеке, — попросил издатель. – А то, что вы принесли, мы напечатать не можем. Там все наоборот. Выставили пидорасом хорошего человека – зачем?

— Амплуа такое, — вздохнул автор. – Вы же сами посоветовали заниматься тем, что получается лучше.

— Надо расти, — назидательно заметил тот. – Пора уже выбираться из коротких штанишек.

— Хорошо. Но как вы себе это представляете?

Издатель ненадолго задумался.

— Ну, за примером далеко ходить не нужно, — вздохнул он в итоге. – Давайте вспомним туринскую плащаницу. На ней отпечатался негатив, а если сфотографировать, получается позитив.

— Тонкая метафора, — заметил автор. – Вы намекаете, что Иисус был нехорошим человеком?

— Вовсе нет! – ужаснулся издатель. – Очень даже хорошим был. Но оставил сплошной негатив. Однако при рассмотрении объективном опять получается, что все хорошо. Или к лучшему. Во всяком случае, мы на это надеемся.

— То есть вы предлагаете мне изобразить гада, а в конце чтобы выяснилось, что он светоч и кладезь?

— Да, примерно так. Понимаете, обратное не так интересно. Мы видим это сплошь и рядом, и то, что вы написали – банально. Ваш герой тушил пожары, спасал утопающих, жертвовал на храмы, а на смертном одре выясняется, что он мучил мелких животных и показывал детям жопу. Читателю, конечно, приятно видеть такое разоблачение, но в этом нет никакой интриги. Правда подозревается с первой страницы. С предисловия.

— Понятно, — кивнул писатель. – Ладно, ждите.

Месяца через два издатель мрачно побарабанил пальцами по рукописи.

— Ну и где? – осведомился он зловеще.

— Что именно?

— Позитивный образ. Вы нарисовали чудовище. Страницы слипаются от гноя и нечистот. Не спорю, вы прекрасно владеете темой, но где раскрытие добра?

— Да я не стал ничего раскрывать, вы сами раскроете.

Издатель раздраженно снял очки.

— Не понял.

— Это автобиография. Неужели я забыл пометить? Предмет моей гордости – глава о детском издательстве. Правда, я здорово с ним расправился?

— Вы…

— К вашим услугам. Предлагаю пристегнуть меня к серии. Вам же нравится этим заниматься? Сериями? Очень рентабельно.

— Не понимаю, о какой серии вы говорите.

— Ну, как же. «Жизнь замечательных людей». Будто сами не знаете, кто там фигурирует. А если нет, я напишу продолжение и отнесу через дорогу вашим недругам.

 

Страда

Робину Бобину

 

— А это что? Это что? – приговаривал участковый Анискин, вонзая штык лопаты в чернозем.

Тракторист Фрол стоял, как оплеванный. Огород был разорен. Оборудование обнажилось.

— Это для майнинга, — буркнул Фрол.

— То-то и оно, — крякнул Анискин, сдвигая на затылок фуражку и вытирая лоб дедовским платком. – Раньше самогон гнали! А теперь собачьи времена!

Он принялся топтать оборудование. Вскоре оно пришло в полную негодность.

— А там у тебя чего? – Анискин прищурился на теплицу.

Фрол похолодел.

Не дожидаясь ответа, участковый заковылял выяснять. Из теплицы пахнуло перегноем.

— Это как же понимать? – изумился он.

— Грибы, — пролепетал Фрол. – Поспел урожай.

— Урожай! Грибов! Это в посевную-то! – всплеснул руками Анискин.

— Хорошие грибки, — дерзнул заметить тракторист. – Из Голландии выписал! Отведай, Федор Иванович. Знатно забирают!

Через полчаса отведавший грибков Анискин вышел из избы, козырнул и в этой позе замер столбом.

«Цепляет! – радостно подумал Фрол. – Не обманули буржуи».

— Что ты застыл, Иваныч? – осторожно осведомился он.

— Нынче крестный автопробег, — процедил Анискин, продолжая всматриваться в разбитую дорогу.

«Точно цепляет», — удовлетворенно вздохнул Фрол.

Вдали заклубилась пыль, донеслось протяжное пение. Вскоре показалась головная машина с оранжевым флагом в черную полоску. На крыше красовался образ. Дьякон вдумчиво блажил в мегафон. Следом потянулись мотоциклисты в фуражках с высокими тульями, цепях и татуировках.

«Нет, не цепляет, — упал духом Фрол и мысленно попрощался с теплицей. – Оно и правда. Развели, суки!»

 

Влажная уборка

 

Ольге Теричевой

 

Духовка, зараза, не отмывалась.

Клавдия Матвеевна терла ее и так, и этак. Тщетно. Горы тряпок громоздились на кухне, в раковину хлестала вода. По лицу Клавдии Матвеевны струился пот.

Отчаявшись окончательно, она набрала ноль-ноль-семь.

— Мне бы мужа на час, — взмолилась она.

— Что у вас случилось? – доброжелательно спросила трубка.

Клавдия Матвеевна объяснила.

— Очень хорошо, — ответили ей. – Скоро придет.

Через час в дверь позвонили. Клавдия Матвеевна открыла и чуть не ослепла от подтянутого, сияющего белоснежными одеждами мужчины лет сорока-семидесяти. Лысый, он сверкал зубами. Из под рукавов белой футболки выпирали бицепсы.

— Мистер Пропер! – представился гость.

— А как же… — Клавдия Матвеевна беспомощно оглянулась на одноименные флаконы.

— Это все франшиза! – пренебрежительно махнул рукой мистер Пропер. – Бодяжат, знаете ли, кто во что горазд. Всегда вызывайте лично меня!

Он бодро проследовал на кухню. Уперев руки в бока, с улыбкой уставился на духовку.

— Пара пустяков! – воскликнул мистер Пропер.

Он взялся за дело с таким рвением, что Клавдия Матвеевна только ахала. Пяти минут не прошло, а духовка уже засверкала, как новенькое зеркало.

— Ну и ну, — покачала головой Клавдия Матвеевна. – Я так вам благодарна! Может быть, вы кушать хотите?

— Не откажусь! – улыбнулся мистер Пропер. – Должно быть, что-то фирменное готовили, сложное, раз такая духовка!

Клавдия Матвеевна налила ему полную тарелку. Мистер Пропер съел все и подобрал остатки корочкой хлеба.

— Изумительно! Что это?

— Всего понемножку, как в книжке написано, — скромно ответила она. И уже гордо добавила: — На свежей урине! И кала чуточку положила в конце.

Мистера Пропера начало рвать.

Он заметался по кухне, опорожняясь на пол, стены и потолок.

Какое-то время Клавдия Матвеевна молча смотрела на него. Потом опять набрала ноль-ноль-семь. Перекрывая хрипы и бульканье, сказала:

— Надо выставить вашего хулигана… Пришлите, пожалуйста, мистера Мускула.

 

Гешефты

 

Юлии Бахмет и Вове Камаеву

 

Стоя в раздумьях перед чистым холстом, художник покосился на кота.

— Ну что скучаешь, тварь? – осведомился он. – Хочешь жрать? Нечего жрать-то. Ничего у меня не берут.

Кот смотрел презрительно.

— Луковицу, впрочем, достану, — размышлял вслух художник. – Будешь хавать лук, скотина?

Кот молчал.

— Нам еще не совсем хреново. Некоторым хуже, — назидательно сообщил художник. – Не только голодно, но и холодно, одиноко. Плюс похмелье. Мы тоже его, конечно, не избегаем, но сегодня Бог миловал. Радуйся, гад!

Кот прищурился и отвернулся.

— Ладно, — сказал художник. – Луковицу тоже даром никто не даст. За работу!

Он взмахнул кистью и начал класть смелые мазки. Метался влево и вправо, отступал, надвигался, прицеливался. Вскоре у него кончились краски: черная и красная. Но художник успел.

— Как считаешь? – спросил он у кота, отойдя на четыре шага. – Приличный холст? Убедительно?

Судя по виду, кот планировал заговор.

— По-моему, согревает, — заметил художник. – Смотри, какие теплые краски! По-моему, вполне достоверно. Какой-нибудь чурбан может даже за настоящий принять.

Когда холст высох, художник скатал его в рулон и надел берет.

— Жди здесь, — велел он коту. – Смоешься снова – учти, я больше не пойду в участок тебя вытаскивать. На живодерне сгниешь, пыль ты лагерная.

С этими словами он вышел.

С холстом под мышкой побрел по холодным, насквозь продуваемым улочкам. Где-то играл оркестр, доносился шум круглогодичного балагана.

Художник постучал в дверь полуподвала.

— Открыто! – донесся изнутри слабый после запоя голос.

Художник толкнул дверь ногой.

— Смотри, что принес! – крикнул он, на ходу расправляя холст. – Как всамделишный! С тебя луковица и три корочки хлеба! Ладно, две.

Он скрылся в темном проеме. Сразу послышался глухой удар.

— Блядь, Карло! – заорал в темноте художник. – Что ты дрова на дороге разбрасываешь? Ебаное полено!

Кот, выскользнувший из дома за художником, нарисовался в конце улочки. Прислушавшись, он кивнул. Нацепил темные очки и заковылял прочь, опираясь на тросточку.

 

© июнь-июль 2017