Весенний концерт по заявкам: десять историй

 

Автономка

 

Паше Вязникову aka phd_paul_lector

 

Пилоты расслабились.

Капитан благожелательно поглядывал на штурвал, который упоенно проворачивался сам по себе, ведомый внутренним роботом. Излучал одобрение и второй пилот. Стюардесса выдала пластиковые стаканчики, и капитан обмакнул усы в кофе со сливками. Пилот разворачивал сандвич. Впереди сияло бесконечное небо. Внизу неторопливо проплывали города, реки и пажити.

Ни с того, ни с сего капитан признался:

— Я понимаю военных. Ничего они не бездушные, а просто слишком высоко, цели ненастоящие.

Пилот не удивился, откликнулся моментально:

— Сбросить боезапас! Да! Постоянно испытываю желание.

Капитан уже забыл, о чем говорил. Он переключился на другое:

— Ребята еле нашли папиросы. Обегали весь город – решили уже, что дело дохлое.

Пилот наморщил лоб:

— Какие папиросы?

— Да «Казбек».

— А, молодцы, — кивнул второй.

По заведенной традиции первый успешный полет нового лайнера отмечался подкладыванием под колесо пачки «Казбека», так что руление превращалось в увлекательную игру. Капитан сделал глоток, прикрыл глаза. После недолгой паузы он снова заговорил:

— Слушай, а как тебе показалось это напутствие?

— Я не прислушивался. Ты о чем?

— Ну, о той бабе. С трибуны. Кто она, кстати, такая? Пожелала, чтобы «этот самолет навсегда остался в небе».

— Во дура-то, — усмехнулся пилот. – Как это – навсегда? Топливо кончится. Полоумная какая-то – я тоже не знаю, откуда она.

— Небо – понятие широкое, — хмыкнул капитан.

— Нет уж, не надо такого, — пилот сообразил на лету во всех смыслах. – Для того неба нас батюшка окропил. Незадача: на взлете – святая вода, а на посадке – табак.

— Нормально, — возразил капитан. – Церковь – она табаком и торгует. Все срослось.

Вновь воцарилось молчание. Штурвал повертывался, самолет мирно и мерно гудел.

— Я не люблю пророчества, — сообщил капитан. – И пожелания не люблю. Любое пожелание можно вывернуть так, что хуже проклятия.

— А формально все правильно, — поддакнул пилот. Он никогда не спорил с капитаном.

Тот продолжал:

— Вот все эти глупости о конце света. Ты в это веришь?

— Конечно, нет, — усмехнулся пилот. И не вмастил.

— А я немного верю. Черт его знает!

Пилот покосился на образок, украшавший приборную панель.

— Ну так мы высоко летаем, нам верить простительно.

— Я видел, как ты по дереву стучал, — осклабился капитан.

Его напарник и здесь согласился:

— Стучал. Я и не скрываю! Стучу, плюю, заговариваю. Я не верю в конец света, а постучать – отчего бы и нет? Спокойнее на душе, сердцебиение ровное, давление хорошее. Чем не польза для дела?

В кабине вдруг стало темно. По небу поплыла огромная тень, затмившая солнце. Приборы вспыхнули разноцветными лампочками, стрелки завертелись. Ни слова не говоря, капитан схватил наушники, которые сидели на шее не то хомутом, не то воротником. Нацепил и начал вызывать Землю. Но в ответ ему слышался лишь истошный протяжный вой, как если бы диспетчер прирос к своему стулу, беспомощно следил за приближающимся  ужасом и монотонно выл от тоски.

Вбежала стюардесса.

— В салоне паника!

Тут она увидела, что неба больше нет, осталось одно солнце – и повалилась без чувств.

Второй пилот выругался.

— Земля! Прием!

Стаканчик перевернулся, и капитанские брюки намокли. Самолет летел среди звезд. В кабину ввалился апоплексического вида человек с отвисшей челюстью.

— Куда подевалась Земля? – крикнул он, схватился за сердце и сел.

— Переходим на ручное, — процедил капитан.

Но и это не помогло. Резко похолодало, дышать стало трудно. В салоне вывалились кислородные маски – да и ручная кладь, потому что пилоты зачем-то выполнили крутой вираж, а стюардесса, так и не вернувшаяся в чувство, ничком уехала в проход. Полет между тем продолжался. Наушники смолкли, вой сменился похоронной тишиной. Потом нарушилась сила тяжести, и все взлетело.

 

*****

 

Кряхтя и чертыхаясь, Пратакрак начал спускаться по скрипучей лестнице. В объятиях он держал огромный глобус. Тот уже много лет как пылился на чердаке над силовой лузой, которая удерживала его в подвешенном состоянии.

Глобус понадобился внучке Пратакрака. Она перешла в шестой класс, и у нее началась география.

Не прекращая спуска, Пратакрак дунул на глобус и оглушительно, до слез чихнул. Взметнулось облако пыли. Все так же на ходу Пратакрак исхитрился вытянуть клетчатый носовой платок и принялся протирать глобус. Семейная реликвия покрылась не только пылью, но и плесенью. Пратакрак был доволен: он никогда ничего не выбрасывал и предвкушал, как обрадуется внучка такому большому глобусу.

Когда география сменится астрономией, у дедушки найдется, чем встретить и эту напасть.

 

© март 2011

 

Молодоробы

 

Сетевому товарищу cmapuk_kpynckuu

 

Тихон Складочкин проснулся и увидел, что жить ему осталось ровно год. Часы ежедневно напоминали ему о сроке с погрешностью в пару секунд, а ныне включился обратный отсчет.

Настроение было неплохое и даже опрометчиво приподнятое. Складочкин отправился включать разнообразные приборы, все сразу – радио, телевизор, чайник, плиту. Задержался перед экраном и, улыбаясь, выслушал социальную рекламу. Федеральная Программа «Страна Молодая» приглашала граждан к участию. Ниже бежала многозначительная строка: «Все меняется – ничего не меняется». Это означало преемственность государственного мышления, неощутимость перемен и в целом приятное положение дел.

Тихон уселся завтракать. Настриг себе колбасы, отломил булки. Деньги у него водились, спасибо Программе. В холодильнике хранились молоко, борщ и пирожное. Тихон сидел одетый в тренировочные штаны и обутый в тапочки. Вилка у него была из нержавеющей стали. В кастрюле вращались пельмени.

— Але, — ответил Складочкин в телефон. – Доброе утро. Да, все хорошо. Прекрасно. Благодарю, не жалуюсь. До свидания.

Программа «Страна Молодая», усиленная Движением Молодоробов, занималась выдачей ссуд. Можно было сразу получить на руки все, что тебе причиталось. Средняя продолжительность жизни была известна, прожиточный минимум – тоже. После нехитрых расчетов получалась сумма. Любой желающий мог выкупить ее авансом и тратить, как ему заблагорассудится, но дольше уже не жить и ничего не просить, в чем и расписывался.

Когда Складочкину вручили эту сумму, в животе у него сделалось солнцебиение.

Он не обольщался иллюзиями насчет будущего и собирался, как только время выйдет, спрятаться в глухой деревне, где не было не только приставов, но и вообще никого. Целый год оставался в запасе, и он рассчитывал провести его в безмятежности.

Но в самый момент, когда он кусал булочку, ему выломали входную дверь. Складочкин вскочил и попятился, теснимый приставом и двумя вооруженными молодоробами. На рукавах у них красовались шевроны, выдававшие род деятельности.

Складочкин засуетился:

— Что такое! Почему?

— По случаю истечения срока, — объявил пристав, снял фуражку и вытер лоб.

— Что за ерунда? У меня еще год!

— У вас нет года, — возразил пристав. – Нашими стараниями средняя продолжительность жизни сократилась. Ровно на год. Население, как и было обещано, молодеет.

— Погодите, постойте, — закричал Складочкин. – Может быть, лучше возьмете какой-нибудь орган?

Но пристав отказался:

— Не нужен нам орган…

Он посторонился, и молодоробы взмахнули баграми. Радио пело: «Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей самой прекрасной стране». Складочкин скакал и визжал, как шавка, а они, соблюдая дистанцию, колотили его крючьями. Брызги мозгов и мяса летели во все стороны.

— Почему меня не предупредили, — шамкал рот, одиноко кровоточивший в нижней половине головы. Верхней половины уже не было.

Пристав, не слушая рот, ходил по комнате и описывал имущество: радио, чайник, колбасу. Программа нуждалась в материальном обеспечении. Все, конечно, менялось, но некоторые вещи – нет.

 

© март 2011

 

Зеленый пионер

 

Илье Измайлову aka karabister

 

Боря готовился есть кашу.

Он сидел на высоком специальном стульчике за взрослым столом, болтал ногами. Погружал в кашу ложку и медленно поднимал, вытягивая длинную молочную соплю. Когда сопля напрягалась до состояния тетивы и рвалась, Боря быстро опрокидывал ложку, и каша шлепалась обратно в тарелку.

С другого конца стола над скатертью торчал обманчиво безобидный череп дедушки.

— Деда, расскажи про зеленого пионера! Про то, как он никуда не пришел!

Череп кротко потупил глаза.

— Кушай, Боренька, кашу.

— Деда, расскажи!

— Деда! – Борина мама рявкнула басом. – Честное слово, я попрошу, чтобы тебя изолировали! Чтобы куда-нибудь положили в больницу! Прекрати учить ребенка гадостям!

От восторга Боря заерзал на стульчике. Мама тоже звала дедушку дедой, хотя обращалась к нему с иными требованиями и в ином тоне. Он действительно приходился ей дедушкой, тогда как Боря был ему правнуком, но никто же не станет обращаться к человеку словом «прадедушка». А как его называть, когда сынок родится у Бори?

Дедушка огорченно закудахтал:

— Как – гадости? Почему же – гадости?…

Он подмигнул Боре и хрюкнул исподтишка. Боря едва не обмочился.

Мама придвинулась:

— Кто нарисовал дамские органы?

Дедушка крякнул:

— И что? Ничего особенного…

— Ты нашла! – Боря догадался и задохнулся. – Порвала!

— Конечно, порвала, — ответила мама с нескрываемым торжеством. – Давно уже в помойном ведре.

— А мы из фанеры выпилим, — негромко пробормотал дедушка, но все услышали.

Боря пришел в исступленное ликование, а мама придвинулась к черепу, нависла над ним.

— Деда, я тебя серьезно предупреждаю. Остановись. Это не шутка. Я вызову психиатра, если ты не угомонишься.

Дедушка вскипел:

— Да что же такое! Я ничего особенного не рассказываю! Почему нельзя про зеленого пионера? Это же о правилах дорожного движения, про светофор. О том, как улицу переходить.

— Да! – подхватил Боря. – Ты ничего не понимаешь! Это человечек! Там два пионера, красный и зеленый! Красный приказывает стоять. А зеленый идет! Все идет, идет и никуда не приходит! Потому что ему некуда приходить! А ты не разрешаешь рассказывать!

Мама устало махнула рукой.

— Делайте, что хотите. Ума одинаково.

Подобрав какую-то тряпку, она удалилась. Боря беззвучно зааплодировал. Глаза его радостно выкатились, рот растянулся в улыбке. Дедушка уютно похрюкивал.

— Боренька, ты кашу-то ешь. Она уж остыла давно.

— Ага! – Боря схватился за ложку. – А ты давай про зеленого пионера. Почему он никуда не пришел.

Дедушка воровато оглянулся.

— Ты уже слышал тысячу раз…

— Ну и что? – Боря успел набить рот, вышло невразумительно. – Давай!

— Значит, зеленый пионер, это были такие давно, — согласился дедушка, берясь за подстаканник. – Когда я был маленьким, существовали пионеры. Красные – нормальные, а также зеленые. Их даже называли иначе: скауты.

— Но ты-то был красным, — подсказал Боря.

— Конечно. Мы тогда все были красные…

— Барабан у тебя был, у костра сидели, — напоминал Боря, уничтожая кашу.

— Все было, что положено. Ну и вот были такие зеленые пионеры-скауты. Они тоже занимались разными военными играми. Понятно, что нам такие ни к чему! Однажды одному зеленому пионеру велели доставить секретный пакет. Для белых. Он взял и пошел.

Боря деловито выскребывал остатки каши.

— И никуда не пришел. А почему?

— Да! – Дедушка взмахнул руками, как крыльями. – Никуда не пришел. Испарился. Потому что мы выставили на его пути нашу красную заставу, светофор…

— Я в туалет хочу, — Боря сполз со стульчика. Ему стало настолько интересно, что дальше терпеть он уже не мог. Тем более, что все дальнейшее знал наизусть и мог спокойно переосмыслить на горшке.

 

© март 2011

 

Звездочет

 

Косте Варламову aka kfive

 

Цикл активировался, когда Лапин принес в милицию жалобу.

На четырех с половиной листах он изложил свои догадки насчет исчезновения созвездия Тараканов. Это событие нанесло ему ощутимый ущерб.

Во-первых, моральный. Лапин привык наблюдать эти звезды, и постепенно дошло до того, что он начал выстраивать по ним сначала свою жизнь, а потом и жизни окружающих. Ясными вечерами он выходил на бульвар и подолгу стоял, запрокинув голову. В любую погоду и независимо от сезона он одевался для этого соответственно: в тельняшку и шорты. В отличие от остальных туманностей и скоплений, созвездие Тараканов не задерживалось на месте. Оно мчалось по небосводу, ритмично собираясь и расползаясь.

Во-вторых, материальный – в перспективе. Опознав созвездие, Лапин расположился составлять гороскопы, опираясь на Тараканов и только на них. Другие светила не устраивали его статичностью, в то время как подвижность Тараканов побудила его сформулировать Новый Динамический Принцип и донести его до ближайшего патентного бюро в виде небольшой рукописи. Заявка повисла, деньги задерживались, но Лапин не терял надежды. Чтобы не пропадало добро, он рассылал свои предсказания в газеты и журналы, которые до поры безмолвствовали, но скоро были должны, по мнению Лапина, уступить очевидному.

Но вот Тараканы пропали.

Лапин составил донос, и милиция пригласила специалистов, которые взяли Лапина под опеку и отвезли в подобающее строение, огороженное забором.

Первые несколько дней Лапин, сам сильно похожий на таракана статью, контурами и поступью, сильно переживал и постоянно спрашивал у всех подряд, где тараканы и почему они пропали. Многие молчали, некоторые делились соображениями – настолько сложными, что Лапин почтительно, хотя и не без досады, отступал.

Санитарка сказала, что тараканы находятся у Лапина в голове.

Эта версия показалась Лапину неожиданной и смелой. Он не мог ее с ходу отвергнуть. Его представления о динамичности тараканов не противоречили их способности перебираться в черепную коробку.

— Да, это так! – согласился доктор. – Но мы с этим справимся.

И это оказалось истинной правдой. Как только началось настоящее лечение, тараканы полезли на стены, поползли по полу. Однажды вечером Лапин, лежа в постели, вдруг обнаружил их в приличном количестве. Их видел не он один, кое-кто даже жаловался.

— Я приберу, — обещал Лапин, чувствуя себя виноватым. Как-никак, тараканы полезли наружу из его головы.

Он начал собирать их в спичечный коробок и перед сном прикладывал его к уху, чтобы послушать, как они там шуршат. Уколы, которые он поначалу приветствовал, теперь огорчали его, ибо способствовали дальнейшему исходу тараканов во внешний мир. Коробок переполнился. Лапин ел их, давил, гонял. Тараканы плодились, как кролики.

Однако управа на них нашлась: в одно прекрасное утро в палату к Лапину вошла санитарка, одетая в респиратор. Лапин узнал ее, но вида не подал. За спиной у нее висел железный баллон, а в руках была палка с раструбом. Лапина выставили в коридор, и воздух наполнился ядовитым газом, который в соединении с запахом капусты и каши нехорошо возбудил Лапина.

После этого тараканы исчезли.

— Почему пропали тараканы? – поинтересовался Лапин во время обхода. – Где они?

— На небесах, — отозвался доктор. – А вас мы завтра выпишем. У нас кончились деньги вас кормить и содержать.

Так и вышло. Лапин вышел на волю – тем более, что тараканы никому больше не досаждали. Насчет небес доктор не обманул. Лапин поднял глаза – верно, вернулись. Цикл завершился. Медицина сотворила еще одно маленькое чудо.

 

 

© март 2001

Промежуть

 

Сетевой подруге hilt_og

 

— Гадил ты много, — и Ангел покачал головой.

Баранов сидел тихо. Он давно смекнул, что лучше не возражать.

Ангел висел перед ним в полуметре от поверхности, которая была не пойми чем – ни землей, ни небом. Короче говоря, он висел над какой-то твердью и разглагольствовал. Сейчас Ангел смахивал на торжествующего павлина, зачем-то повесившего себе на шею весы и счеты. Но в следующий миг этот зыбкий павлин, стремительно миновав ипостась орла, становился похожим на корову, потом на кота и, наконец, на какого-то старика.

Под Барановым поскрипывал детский стульчик.

Ангел провел когтем по счетам, и те превратились в арфу, издавшую неприятный звук.

— Вкушал скоромное, да еще руками. Врал на каждом шагу. Еще эта содомия. Богохульничал.

Баранов ел Ангела глазами. Если бы Ангел не сомневался, он давно определил бы Баранова в какого-нибудь скота.

— Ну да, — Ангел прочел его мысли. – Было кое-что доброе. Иначе хватило бы коллекции белья. За одно это тебя полагается поселить в аскариду. Но ты подсуетился геройствовать на пожаре, вот что. Вынес младенчика. Он сразу отправился на небеса и воплотился в правителя прогрессивной страны, которая появится на карте только через двести лет.

— Какие пустяки, — отмахнулся Баранов. – Я действовал по велению сердца.

— Пил ты тоже по велению сердца. Опился и умер. Куда тебя теперь направлять, в свинью?

Баранов видел, что Ангел шутит. Свиньей ему не бывать.

— В общем, человеком тебе больше пока нельзя, — подытожил Ангел. – Гадом тоже не хочется. Не желаешь ли птицей – соколом, например?

Баранов скривился:

— Чем же соколом лучше? Такая же безмозглая скотина, как жаба. Живет всего ничего, летает, не соображает ни хрена. Я так понимаю, что нельзя человеком – нельзя и животным. Так что давай по справедливости.

Ангел вздохнул:

— А милосердие? У тебя содомия…

— По справедливости – надежнее, — упрямо ответил Баранов. – Милосердия может быть больше, может – меньше. Откуда мне знать? Может быть, меня обделят. А справедливость – штука надежная.

— Ну, тогда пойдешь в литературные герои, — Ангел пожал крылами. – Больше некуда.

Баранов не понял:

— Как это?

— А запросто. Все пограничные, вроде тебя, поступают в герои. С одной стороны, люди, а с другой – нет. Иные влияют на общество куда сильнее, чем некоторые мясные. Взять, например, князя Андрея Болконского. В жизни было то еще уебище, а теперь посмотри, как очистился!

— Стой-стой-стой, — забормотал Баранов, спохватившись.

— Пошел! – воскликнул Ангел.

Баранов устремился в нижние пределы, клубившиеся паром. Далеко внизу он различил бородатого упитанного литератора, писавшего что-то про дерьмо.

«Соколов взял две оставшиеся колбаски и, попеременно откусывая то от одной, то от другой, быстро съел».

— Чому я не сокіл, чому не літаю! – завыл Баранов, сползая с пера.

 

© апрель 2011

Наперегонки

 

Сетевой подруге leon_orr

 

И куда же ты полез,
Ахиллес?
Говорил: «Вон ту фигню?
Догоню!”
Никому, едрёна мать,
не поймать
философских черепах
в черепах.

 

Евгений Лукин

 

Ахиллес: Ты говоришь о парадоксе Зенона? Быстроногий Ахиллес никогда не догонит медлительную черепаху?

 

Отправлено в 17:10, пятница

 

Черепаха: Именно. Потому что к тому моменту, когда он окажется на ее месте, черепаха успеет проползти еще немного. Десять шагов. Ахиллес пробежит десять, а черепаха продвинется на один дальше. И так далее.

 

Отправлено в 17:12, пятница

 

Ахиллес: Это, Черепаха, противоречит математической модели.

 

Отправлено в 17:30, пятница

 

Черепаха: Правильно! В ней-то Зенон и сомневается. Математика идеализирует реальное движение жизни.

 

Отправлено в 17:31, пятница

 

Ахиллес: Видишь ли, если суммировать бесконечное число интервалов времени, то сумма в итоге сойдется. Мы получим конечный временной интервал.

 

Отправлено в 17:50, пятница

 

Черепаха: Я вижу, Ахиллес, что ты не знаком с «Основаниями математики», монографией Гильберта и Бернайса. Там эта тема рассмотрена. Бесконечная последовательность событий парадоксальным образом оказывается законченной.

 

Отправлено в 17:52, пятница

 

Ахиллес: Значит, не догоню?

 

Отправлено в 18:20, пятница

 

Черепаха: Ни за какие деньги.

 

Отправлено в 18:21, пятница

 

Ахиллес: Ну, давай! Как обычно?

 

Отправлено в 18:24, пятница

 

Черепаха: Погнали. Креатив?

 

Отправлено в 18:25, пятница

 

Ахиллес: Креатив. С кросспостом на форум.

 

Отправлено в 18:30, пятница

 

Черепаха: Ну, это само собой. Начинай! Даю тебе фору.

 

Отправлено в 18:31, пятница

 

Ахиллес: Жил да был Один крот Пидор он был! Ноги ему в рот…

 

Отправлено в 18:44, пятница

 

Черепаха: Вот, вот! Ноги в рот Руки в рот, Еще коловорот Туда же, в рот, И наоборот! И руки наоборот, И ноги в наоборот, А потом снова в рот, Так он, гад, и живет! Разную херню жует! Пидор еще тот Крот-идиот Такой же, как Ахиллес, Дебил и урод — Рылом роет огород, А когда запоет, Как ослом заревет, Так что в рот! в рот! Оглоблю, палку, Сноповязалку, Кротопедрилку, Пидородробилку…

 

Отправлено в 18:46, пятница

 

Ахиллес завистливо матюгнулся и отвалился от клавиатуры. Он только сдвинулся с места, но так и не побежал. Куда ему угнаться за Черепахой.

 

© апрель 2011

Пятнадцатый вазелин

 

Сетевым друзьям talsy и piligrim

 

Я поискал себя в странных местах.

И вот почему.

Ехал я в электричке, а напротив расселся какой-то прохвост, оборудованный шилом – под хвостом. Он и секунды не сидел спокойно, все поворачивался, менял ноги, гримасничал, и еще у него было устройство – гаджет или девайс, я не знаю, телефон с несметными возможностями.

Едва он сел, мне стало неуютно, а когда он вышел, я начал разбираться в ощущениях и понял, что мне не нравится. Этот субъект мог легко и свободно сфотографировать меня. Что-то присочинить и отправить в какую-нибудь сетевую клоаку прямо из вагона. А я ничем не мог ему помешать. И в это самое мгновение меня мог рассматривать и обсуждать кто угодно и где угодно.

Дома я задал поиск по ключевым словам, но это было подобно ловле иголки в траве. Поисковик сделал мне множество предложений в ответ на запросы «урод», «страшная харя», «я видел чудовище», «дебильная рожа в поезде». Я добавил названия станций, которые мы проезжали, но предложения только умножились.

На ютубе мои запросы аукались политиками и певцами.

Но я был настойчив, и в итоге нашел себя в очень странном месте. Фотографию. Все было, как я подозревал: тот самый вагон, и я сижу на лавочке, глазею по сторонам с напускным безразличием. Я прописался на сайте для сексуальных вегетарианцев и активно участвовал в тамошнем форуме, называясь Розовым Патиссоном. К моменту, когда я себя обнаружил в этом гадюшнике, Патиссон отчаянно препирался с каким-то ядовитым анонимом.

Еще в одном странном месте от моего лица рассылались приглашения на собачьи свадьбы. И это был уже не Патиссон, а кто-то посторонний.

К ночи я обнаружил третье место. Моя наружность, в действительности всего лишь лицо скучающего пассажира поезда, побудила неизвестного назваться звериным числом и воевать со Свидетелями Храма Въезда и Выезда. Внешность Свидетелей, судя по многочисленным уродствам, тоже была у кого-то позаимствована.

Я долго стоял перед зеркалом. Согласен, у меня есть некоторые отклонения. Назову их досадными несовершенствами. В сложившемся положении было вполне вероятно, что меня начнут останавливать на улице, принимая за Патиссон.

Спал я тревожно, а утром мои опасения усугубились. Изображение размножилось, и странных мест, где я себя находил, становилось все больше. Последней каплей стал некий форум, где я значился под именем Вазелин-15. Почему-то именно номер меня добил, в нем была уверенная определенность. Вазелин-15 похвалялся тем, что только что послал на имя Президента телеграмму, в которой называл его предателем. Собеседники писали Вазелину в ответ, что за тем уже выехали и пусть никуда не отлучается.

Я понял, что меня затянуло в воронку, и попрощался с собой.

На всякий случай, пока не поздно, мне пришлось пожертвовать всем, к чему я привык. Я купил парик и накладные усы, нацепил очки, оснастился тростью. Сменил имя с фамилией, продал недвижимость и уехал в деревню. Там я женился, поступил на курсы механизаторов и начал новую жизнь в новой реальности. У моей супруги одна нога была короче другой, а на лице угадывались следы от радикальной операции.

 

© апрель 2011

Чутье резидента

 

Сетевому товарищу vozzboohditel

 

Старенький застенчивый профессор долго жамкал фетровую шляпу, пока не отважился подняться по лестнице и позвонить. Дверь моментально распахнулась еще до звонка.

Профессор произнес условную фразу:

— Не подскажете ли, любезный, который это этаж?

— Заходите! – осклабился веселый толстяк. И это было его первой ошибкой.

Профессор, смущенный и обрадованный донельзя, вошел в прихожую, проследовал в гостиную. Там он остановился, потому что дорогу ему перебежала кошка, а потом – маленькая собачка.

Лысоватый блондин в расстегнутом жилете шагнул навстречу. Лицо его светилось восторгом.

— Будьте как дома! – воскликнул блондин, протягивая профессору обе руки. – Давайте скорее, что вы нам принесли.

— Передатчик, — профессор протянул ему чемодан.

— А! Славно! Отлично!

Блондин отстегнул крышку, повернул ручку настройки. Толстяк стоял в дверях и дымил сигарой.

— От Советского Информбюро, — пробасил передатчик.

— То, что надо, — блондин захлопнул чемодан. – Что вам велели передать на словах?

Но профессор не ответил. Он мучительно принюхивался.

— Чем это так ужасно воняет, господа?

Блондин обернулся.

— О, это кактус. Он неожиданно расцвел.

Профессор, меняясь в лице, смотрел на кактус в цветочном горшке. Как он мог позабыть! Кактус на подоконнике – симптом провала…

Блондин доверительно приблизился:

— Это особый сорт, Parodia schuetziana. Благоухает экскрементами с легким оттенком элитной парфюмерии. Вы знаете, что французы добавляют экскременты в духи? Все-то у них затеи! С кактусом наоборот. Скажу по секрету: этот кактус нам подарили тоже французы. Наши товарищи из Сопротивления…

Профессор не отвечал. Блондин заглянул ему в глаза и отступил на шаг.

Толстяк заговорил из дверей:

— Вы ошиблись, профессор.

— Вы ошиблись, — зловеще согласился блондин.

— Да, я ошибся, — кивнул профессор. Голос у него сделался хриплым.

Он похлопал себя по карманам. Портсигара не было – не иначе, его вытащила мартышка, которую он дразнил в цоогартене. Тогда профессор метнулся вперед, ротоглоткой наделся на кактус и проглотил его в два приема.

— Ферфлюхт! Ферфлюхт! – заорал толстяк. – Кыш!

Профессор синел лицом и оседал на ковер. Зоб его неимоверно раздулся. Через минуту все было кончено.

— Вот не повезло, — пробормотал блондин. – Что за полоса! Давай его к остальным.

Толстяк подцепил половицы, откинул. Открылась дыра, откуда повеяло чудовищным смрадом.

— Кактус, кактус, — ухмыльнулся толстяк. – Очередная ошибка…

Блондин повел носом:

— Но вообще – перепутать легко. Один к одному!

Толстяк уперся ногой в труп профессора и столкнул его в межэтажное пространство, где хранилось еще человек десять разведчиков, шпионов и резидентов. Туда же отправился передатчик.

Блондин вздохнул.

— Ничего не попишешь. Будем ждать главную рыбу, — он тупо уставился на пустой подоконник.

— Зельбстферштендлихь, — кивнул веселый толстяк.

Это было его второй ошибкой.

Больше никто не пришел. Профессор был кем угодно, но не предателем.

 

© апрель 2011

 

Добрая почва

 

Сетевому товарищу nikotin

 

Литератору Караванову захотелось написать историю о любви.

Про любовь, которая вспыхивает в результате какой-нибудь дряни и тянется до гробовой доски. Допустим, герой наступает в собачье дерьмо и пачкает ковровую дорожку, а дальше случается встреча, перерастающая в событие.

Караванов не то чтобы располагался к дерьму, но русские классики ему надоели. Любовь у них преподносилась однообразно: поручик, студент, гимназист путешествовали пароходом или ночевали на постоялом дворе; вдруг входила девица с плетеной косой и большими глазами – или, наоборот, невзрачная, но с потаенным огнем. Они брались за руки, отправлялись на пруд, целовались в шею – при таких условиях влюбится и дурак. Кончалось все печально, так или иначе. Караванов знал, что прекрасное неустойчиво, если вовсе не обманчиво; на таком зыбком фундаменте крепость не строят. Другое дело – какая-нибудь гадость: уж если не помешала она и даже посодействовала, то дело выходит верное.

Он сидел в кресле и рисовал в блокноте круги. Предположим, герой изгваздался. Пришел в приличный дом, наследил, тут выходит хозяйка; в этом месте желателен парадокс. Допустим, герой размышляет так же, как сам Караванов; он умышленно ищет дерьма и наносит визиты, проверяя реакцию. На дворе начинается апрель, самая пора; материала достаточно. Он входит в дома, импровизирует, пачкает ковры, следит за барышнями. Но те не торопятся влюбляться в героя, и вот уже все меньше домов, где о нем не слышали и готовы принять. Караванов отыскивает весенние кучи; посещает дам, число которых все уменьшается – он ходит к ним, как на работу.

Нет, решил Караванов. Интрига надумана, благополучный финал ненатурален. Может быть, обойтись без дерьма? Пусть будет что-нибудь другое – например, герой сморкается в занавеску. Или пускай его вырвет – скажем, в автобусе. Он едет, стоит, ухватившись за поручень, его тошнит. Ниже устроилась поэтического сложения пассажирка: она читает – что ей читать? ну, предположим, Устинову или Дину Рубину. И вот героя выташнивает прямо на книжку. Он просит прощения, порывается вытирать. «Вы не подумайте, я не на вас… Я просто увидел книжку… Ах, вам она нравится? Я так и подумал. На меня повлияла цветовая гамма обложки… Как поживаете? Любите чтение, насколько я понимаю?» И дальше у них завязывается беседа, в которой первоначальное негодование перерастает в симпатию.

Караванов и здесь передумал. Все это скучно, ничего свежего. Может быть, герой отнес ковер в химчистку, а там сидела приемщица? Нет. Хорошо – любовь у него, по замыслу, развивается на всю оставшуюся жизнь. Сколько ему осталось жить, интересно спросить? Может быть, пять минут. Вот он прошел в прихожую, вытер ботинки о ковер, а тут выходит владелица ковра. Герой влюбляется, но в этот момент его ударяют по голове сковородой. Такой, стало быть, образуется парадокс, неожиданный для читателя. Жизни-то, ха! оказывается, почти не осталось! Всего ничего ему жить. Но это тоже показалось Караванову недостаточным. Он множил круги, насаживая их один на другой и заштриховывая, так что они приобретали объемность.

Хорошо. Где еще встречаются ковровые дорожки? В музее – прекрасно; герой восходит по лестнице, а там скучает служительница… Где еще? Предположим, у него инаугурация. Он наступил в собачье дерьмо и направляется присягать на Библии. Или на Конституции. Возможен еще вариант, когда ему вручают награду – «Оскара» или «Грэмми». Он перепачкался в собачьем дерьме и идет по дорожке…

Караванов отложил блокнот, встал, оделся. Ему захотелось выйти на местность и пропитаться реальностью. Снег испарялся, дерьмо обнажалось – натура, как надеялся Караванов, подскажет ему правильное решение. Он вышел во двор, но тут его подкарауливал удар: в окрестностях еще накануне завелся дворник и все убрал. Дерьма нигде не было, сколько не искал Караванов; асфальт оказался выметен дочиста, и вообще стоял прекрасный погожий день – светило солнце, каркали птицы, вздрагивал воздух. Настроение создавалось едва ли не праздничное, зато ни малейшего повода к чувствам. Караванов склонился над газоном, рассматривая сырую почву – нигде никакого дерьма, ни даже окурка.

Тогда он пошел выпить водки, раз не выходит рассказ.

Выпил в подвальчике, поднялся наверх и натолкнулся на свадьбу. Счастливые молодожены шагали прямо на него, пушась букетами и воздушными шарами.

— Поздравляю! – сказал Караванов. – Вы, небось, наступили в дерьмо?

Тут человек, перепоясанный широкой лентой и шагавший сбоку, подался вперед и молча ударил Караванова в глаз. Тот покачнулся, прикрыл лицо ладонью и поспешил домой, предпочитая ни о чем больше не спрашивать.

 

© апрель 2011

Грудная жаба

 

Сетевому товарищу _hedning_

 

Ассистент посмотрел на часы.

— Двадцать минут, начинайте.

Возле мойки на табурете стоял жестяной бак. Третьекурсники повставали с мест, потянулись к раздаче. Ассистент остался сидеть за столом и следить за порядком. Преподаватели и студенты величали его Вечным Ассистентом, когда-то он обучал их бабушек и дедушек. Он был символом института и завещал последнему свой скелет.

Царев удивлялся:

— Кому он нужен? Что в нем нового?

Ехидная Ковалева кривила рот:

— Бессмертие изучать.

…Царев запустил руку в бак, вынул лягушку. Вернулся на место, перевернул лягушку на спину, взял ножницы с затупленными концами. Глянул на учебный плакат, висевший на доске позади ассистента. Там была схема развития децеребрационной ригидности: состояния, которое наступает при обезглавливании на уровне мозгового ствола. Царев досадливо поморщился, перевернул лягушку правильно, на живот. Развел ножницы, просунул нижнее лезвие в пасть и хрустнул. Череп земноводного отвалился, так что обнажилась вишневая внутренность нижней челюсти. Лягушачьи лапы мгновенно вытянулись и напряглись, как струны: искомое состояние наступило. Эксперимент увенчался успехом. Лягушка вряд ли что понимала, но Царев поспешил отстричь ей голову насовсем, чтобы не мучилась.

От нечего делать Царев сменил ножницы на скальпель и вскрыл брюхо.

— Блядь, — произнес он шепотом и толкнул Семенова. – Блядь, посмотри сюда.

Долговязый Семенов еще не управился и только распинал свою лягушку. Он не сразу сообразил, в чем дело.

— Гляди, у нее человеческие внутренности.

Семенов нагнулся.

— О, блядь, — изумился он, разобравшись.

Подошла Ковалева, всюду первая.

Царев шептал:

— Сердце как у нас. Легкие, печень. Почки. – Он взял пинцет, сместил шкуру вниз. – Глядите, у нее матка. И яичники. Женский организм.

Ассистент не дремал:

— Что там у вас такое, доктор Царев?

— Царевна-лягушка, — Ковалева проговорила это одними губами, строго глядя перед собой – подобно великим комикам кинематографа.

— Вот, — Царев понес открытие к ассистенту. Подтянулись и остальные.

Ассистент покосился на внутренности с видом человека, давно все знающего и всем пресыщенного.

— Ну и что?

— Но так же не бывает, — пробормотал Царев. – Это человеческие органы.

— В медицине, доктор Царев, бывает все. Как и вообще в природе. Студенты любят делать открытия. Каждый год совершают.

Ассистент сочувственно улыбнулся, и группа поежилась. Ассистент еще не умер, но скелет уже стал очевиден – над ним, обтянутым желтой кожей, посмеивались те же бабушки и дедушки. Он был неизменным героем студенческих капустников, о нем пели веселые песни уже лет пятьдесят. Вытянутая лысая голова, угловатые мощи, паучьи пальцы. Его, передразнивая, наряжали: игравшему роль надевали железную корону и сажали на черный трон. Иногда он и сам участвовал в этой самодеятельности.

— Мало ли мутаций, — сказал ассистент. – Эти лягушки — из клиники экспериментальной медицины. Вон ведро, — он кивнул на мусорную корзину, стоявшую в углу. – Бросьте туда, доктор Царев.

Униженный, Царев соскоблил останки в помойку.

— Царев влюбился, — сказала Ковалева.

— Женись, — подхватил Семенов. — Вон они квакают в баке. Пригласи на икрометание.

— Пошел на хуй, — огрызнулся Царев.

— Сердцу не прикажешь, — настаивал Семенов. – Она запрыгнула тебе в сердце, Царев.

— Оно у него каменное, — заметила Ковалева. – Лягушка в камне.

— Каменное, — зловеще кивнул Царев. – Только не сердце, а ниже.

Ковалева пришла в восторг:

— Не обольщайся, Царев….

— А ты вообще бессердечная.

— А у тебя жаба. Жаба на сердце.

— Грудная жаба, — подытожил Семенов, и Царев толкнул его в живот.

Но формулировка была удачной, и все довольно засмеялись. Даже ассистент удосужился одобрительно хмыкнуть, признав, что молодые доктора научились выруливать на взлетную полосу диагностики – отовсюду.

 

© март 2011