Уши под хреном

Наталье Погодиной

 

— Вам интересно мое мнение? Оно очевидно: апофеоз маразма.

Так высказался прозаик Глебовченко, давно причисленный к сонму литературных зубров. До зубра он не дотягивал сложением – скорее, вычитался из себя самого, взамен же рогов Глебовченко заточил себе отменные зубы. Впрочем, зубры словесности в ином не нуждаются.

— Да кто же спорит, — поморщился прозаик Ильин.

Глебовченко взвился:

— Ну так и что? Оно и будет продолжаться, любая глупость, которую придумает Правление?

— Да вы ее и придумали, — добродушно напомнил Финкельман.

— Ну так это же было в буфете, — прорычал Глебовченко. – Под очищенную! Вы, Финкельман, под нее тоже, небось, сплошные шедевры рожаете?

Грузный Финкельман усмехнулся. Все его шедевры остались в прошлом, и с некоторых пор он пил очищенную просто так.

Собрание накалилось. Новость заключалась в том, что некто – теперь, как неожиданно выяснилось, Михай Милаич Глебовченко – предложил устраивать творческие вечера для читателей, которым прочитанное не нравится.

Литератор Мухарев обрадовался настолько, что взревел:

— Да! И квоты! Квоты на каждого! Иной собирает по десять бенефисов за десять же дней! Дело надо исправить! И каждого, всех обязать единожды в году отчитаться…. Выступить перед теми, кому его писанина не по душе. А то понятное дело! нагонят друзей и попутчиков, жен и детей, декламируют и наслаждаются.

Про Глебовченко тогда забыли, а нынче вспомнили.

— Ваша идея, Михай Милаич?

Прозаик съежился в кресле. Зубы у него уже успели втянуться так высоко, что заломило в глазах.

— Ну, и пойдете у нас, как принято выражаться в судебной среде, паровозом. Одно выступление в год, с вас и начнем. Авторское чтение перед группой недоброжелателей.

— Но зачем?

— Да затем, — вмешалась секретарша, всем ведавшая и правившая, — что это пиар. Наш дом литературного творчества дышит на ладан. Вам показать отчетность?

Дородная поэтесса Ладонникова задышала:

— Я честно не понимаю, зачем приглашать тех, кому не нравится. Не нравится – не читай!

Секретарша погрозила ей пальцем:

— Нет! Вот им-то, может быть, и хочется приехать и выступить, а возможности нет! Они-то и нуждаются в трибуне!

Дело решилось. Литературному дому отчаянно недоставало связей с общественностью. Квоту ужесточили – по одному разгрому в сезон. Разрешили группу поддержки.

Мухарев крикнул:

— Не больше одного рыла на пятьдесят гостей!

— Да так и бывает…

— Это когда наоборот! Когда все рукоплещут, а вдруг приходит урод…

Обсудили рекламу. Финкельман пообещал телевидение.

Запретили помидоры и яйца.

Долго спорили, звать ли критиков. Постановили обтекаемо – уведомлять. Желающие найдутся. От участия домочадцев, естественно, отказались. И от присутствия прочих писателей и поэтов – тоже. Никто не хотел оказаться застигнутым в намечавшемся зале — потом же не подадут руки. Вот соболезновать на фуршет, которого никто не собирался отменять – это сколько угодно. Фуршет обсуждали особенно увлеченно, рассудив, что угощение соблазнит и дополнительно подстегнет недовольных читателей.

…Дальше началась угрюмая пьянка, на случай которой в прихожей специально висела доска объявлений с телефоном такси. Кеглем тот намного превосходил все остальные важные номера.

Ильин кривлялся:

— Ваш билетик первый, Михай Милаич! Книжечка-то уже сколько годиков как вышла?

Глебовченко остервенело затягивался в толстый шарф.

Ильин тасовал колоду карт – случалось баловаться после разборов, и даже, помимо бильярда, стояли столы.

— Выпала тебе, Михай Милаич, дальняя дорога…

— А я и прочту! – запальчиво огрызнулся Глебовченко. – Личные письма поклонников. Вот и выйдет очень славно.

— И поклонниц, — подхватил тот. – Главное – поклонниц. Тогда и жену приводи, черт с тобой…

…Литературное чтение состоялось через полтора месяца.

Время года не то поменялось, не то сохранилось, кто его разберет – на берегах-то Невы. Если что и стало теплее, то вещи. Накрапывал дождь, повсюду воцарилась гадость. По скверной погоде обошлись без афиши. Она и не понадобилась, народ прибывал хорошо. Публика рассаживалась в зале намного гуще, чем на обычных поэтических и прозаических чтениях.

Секретарша, хлопотавшая в банкетном зале, удивлялась:

— Неожиданный наплыв!

— Так это наши пустили слух, не понимаете? – Поэтесса Якина отложила разделочный нож. – Давились от хохота, обзванивали знакомых.

Стол уже ломился от яств, бутыли стояли строем. Посреди изготовилась к бою пятилитровая бутыль шотландского виски, поставленная в лафет. Коронным блюдом были объявлены свиные уши под хреном, доставленные из дорогого ресторана. Это были всем ушам уши. Их готовили четыре часа; приправили медом, хреном, тыквой, сметаной и чесноком. Добавили гвоздику и горошки, а сами уши обваляли в сухарях и потушили.

Банкетный зал был строго засекречен, и зрители сюда не допускались – до поры.

Правда, вошел Мухарев.

— Человек шестьдесят! – объявил он восторженно. – Аншлаг! Когда такое было?

— А вы-то, Андрей Николаевич, решились все-таки? Приехали?

— Так уши под хреном! Да я здесь посижу, я в зал не сяду.

…Тем временем из того самого зала уже донеслись первые одобрительные хлопки. И первые свистки. Там и вправду творилось неописуемое. Помещение, обычно вмещавшее человек пятнадцать немощных душ, любителей лирики отношений, было заполнено под завязку. На столе, возглавляемые микрофоном, сиротливо лежали книги Глебовченко. Тощие, в синих бумажных обложках, все они были озаглавлены лаконично: «Былое».

Из публики воскликнул какой-то дурак:

— А думы? Былое есть, а думы куда подевались?

— Да их не хватило…

— Их не было никогда…

— Плагиат, между прочим, тоже учитывайте…

— Нет! Теперь это называется постмодерном!

В простой читающей публике, явившейся с улицы, обозначалась глубокая и странная осведомленность в первоисточниках и направлениях.

Многие разглядывали задумчивые писательские портреты, украшавшие стены.

— Который тут юбиляр?

— Да кто его знает. Не на виду, знаете ли. И не на слуху.

— Наверное, вон тот, который воздух рубит ладонью…

— Нет, слишком молодой. Лучше этот, в очках, с подбородком в горсти…

— Грустный какой…

— Так о былом вспоминает…

Тут за стол взошел высоченный дебелый тип, выдернул микрофон и объявил вечер открытым. Каланча объяснил, что лично писатель Глебовченко прибудет с минуты на минуту, а покамест он примет удар на себя. Великан широко улыбнулся и пригласил задавать вопросы.

С последнего ряда крикнули:

— А почитайте нам что-нибудь!

— С удовольствием.

Великан подцепил «Былое», надел очки:

— «Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем — столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама…»

Чтение прервалось, к сцене прорвался какой-то потрепанный мужичок с авоськой.

— Погодите, — язык у него слегка заплетался. – Вот вы – писатели. Вот вы о чем, собственно, пишете? Такой у меня вопрос.

Декламатор растерялся.

— Выведите его! – крикнул кто-то. – Он же пьяный.

Но в эту секунду распахнулась дверь, и вошли литературные критики – все на подбор, как один, отмеченные бородами и животами; похожие друг на друга; их было семь богатырей, и самый лютый вышагивал первым: в засаленной гриве седых волос.

— Вот и мы! Вот и мы! Приносим извинения…

Страшный предводитель отпихнул мужичка, сдернул со стола синее «Былое».

— Читаем наугад, — объявил он. – «Он так завыл, что я даже вытянулся в струну. Поднялся я на седьмой этаж.. А он все воет внизу. Я уж обед умял, а он так и воет. Я выгрузился на балкон с книжкой, сел на скамеечку, поглядываю вниз. И там этот юноша катается на ступенях лестницы, что супротив моего дома. Была там такая лестница, сбоку, с видом на набережную Невы. Орет и обеими руками зажимает яйца.»

Лютый критик отложил книжку, выдержал паузу.

— Кто орет и зажимает яйца, позвольте спросить? А? – Критик обвел притихший зал маленькими глазками. – Вид на набережную Невы? Это он орет?

Он отшвырнул «Былое».

— Я вам так скажу, господа, — заговорил предводитель. – Это никакая не литература. Четыре «я» в одном абзаце. Это записи на заборе, в лифте – не знаю. В женской версии это обычно бывает банно-прачечная проза. Она же – любовная. Я думаю, что мы сейчас проведем здесь короткую разъяснительную работу…

Все уже поняли, что критик где-то успел крепко выпить. Однако товарищи-критики сомкнулись стеной, и вскоре семь тучных пожрали семь тощих. Ровно столько экземпляров «Былого» было выложено на стол.

— Извольте, вот образчик каламбура: «Бадаламенти бодал ментов – просто ангел!»…

Критики гремели, и книги в их руках казались партитурами.

— «Оперативное вмешательство на кармане»!

— А вот и поэзия – почти! «Сантабарбара мелкого блядства»!

— «Эпоха борьбы за трезвости. Без пяти рублей два».

Порка длилась сорок минут.

После такого разбора собранию не осталось иного выхода, как перейти в банкетный зал к обещанному фуршету.

Там-то уже давно толпились взволнованные, изнемогавшие писатели и поэты.

— Ну же, ну? Как прошло?

— Да нормально, — лютый критик шагнул к столу, метя вилкой в ухо под хрен.

Секретарша, усиленная поэтессой Якиной, срывала голос:

— Друзья – наливайте же, наливайте! Давайте скорее, от сложных радостей – к простым… Каждый обслуживает себя сам…

Руки, клешни потянулись за ветчинными ломтями и языками. Хлынули жидкости.

Упитанного великана, открывшего вечер, притиснул к стене старичок:

— Ну вот нужны же такие мероприятия, согласитесь?

Старичок оказался пробивной.

— Конечно, отчего бы и нет…

— Но вот я, обычный читатель, дорвался до вас – так вы мне скажите все же, зачем вы все это написали?

Великан взмолился:

— Да я вообще ничего этого не писал! Я сразу же объявил!

Дед расстроился:

— Было шумно, я не расслышал. И далеко сидел. А где же тогда писатель Глебовченко?

— Да он нажрался вмертвую еще за час до начала! Явился первым. Его положили в подсобку, он там сейчас лежит и спит.

— А вы тогда кто?

— Я приглашенный тамада, всего-навсего. Дублер. Между прочим, фотограф и тамада – самые востребованные творческие профессии на рынке труда.

 

© октябрь 2011