Судоходство в пролет

август 2006 – декабрь 2010

 

 

О литературных настроениях

 

 

Захожу я сегодня, в Лето Господне 2006, в самый, как заявлено, богатый книжный супермаркет на Невском; захожу и спрашиваю Евгения Шварца – ну, вы же знаете: «Два клена», «Золушка»?

Не имеют понятия.

Ах да, я перепутал, это случилось в магазине «Снарк» (известно ли этим негодяям, кто есть Снарк?)

А на Невском меня живо интересовал Януш Корчак, «Король Матиуш Первый».

У меня была эта книга, одна из любимых, подаренная на десятилетие, но мое семейство минувшим летом беспечно оставило ее в деревне, и он теперь, широкоглазый Матиуш в потрепанном переплете, изучается кем-то через очки подслеповатыми глазками под хруст унавоженных носков внутри валенок.

Магазинная барышня распахнула глаза и разинула маленький ротик-точилку.

— Кор-чак? – переспросила она важно. – Какой жааанр?

Все стало ясно.

Я махнул рукой:

— Классика это, — объяснил я. – Король Матиуш Первый.

— У нас эта книга вряд ли найдется!

Я спросил ее «Почему?» таким тоном, что она окаменела и, можно надеяться, обмочилась. Я вышел и отправился в редакцию издательства беседовать с редакторшей о разнице между литературой и книжным бизнесом.

Мы улыбались друг другу и были чрезвычайно любезны, но оба явственно слышали, как звякнула скрестившаяся сталь и пролетела искра.

Если уподобить литературный текст живописному полотну, то работу над ним можно представить себе так. Вот, к примеру, художник нарисовал, как некий полный человек с очень ласковым и заведомо положительным, ангельским лицом отрывает яйца другому человеку – не то откровенному демону, не то мелкому лавочнику. Неважно, какая в этом идея – нарисовалось, и все. Приходит редактор, взирает на весь этот концептуализм, пронизанный конструктивизмом, и требует дорисовать большого поросенка. То есть добавить печатных знаков – авторских листов. Причем на переднем плане. А сверху изобразить эльфов, резвящихся на драконах, и написать «Лукьяненко», а поперек поросенка кровавыми буквами – «Сорокин». И дать еще экзотический пейзаж с пулеметными вышками и минаретами. Да приписать в уголке, что это только средняя часть будущего триптиха. Она ненадолго вывалилась из подворотной тройки, где еще уже почти существуют приквел и сиквел. И рядом со стаканчиком отирается зачушкаренный гэг.

Серийное преступление задумано и готово свершиться.

…Уже под вечер я забрел в последний магазин, где снова имел несчастье спросить о Януше Корчаке и Короле Матиуше.

— Это вам надо посмотреть в первом отделе…

— Нет, в первом отделе взрослая литература, а у вас – детская…

Недоуменные взгляды, переталкивание локтями.

— Это для какого же возраста?

Мало, оказывается, написать книжку, да еще отправиться в печку вместе со своими юными читателями-слушателями!

Это рукописи не горят – в отличие от писателей.

Теперь, я думаю, уже не в средней школе – зачем? – а на филфаках Корчака можно подавать лаконично: был такой аффтар – фтопку его…

 

 

Судоходство в пролёт

 

 

Я забегаю в будущее.

Это не 2006.

Это июнь 2007.

Каждый ребенок знает, что питерцы не ходят в музеи. Им кажется, будто они живут в музее, а потому ходить туда незачем.

Я и сам не люблю музеи. Я ничего не понимаю в том, что там выставлено, а объяснения экскурсовода забываю не то что на выходе, а гораздо раньше.

Но всему есть предел. Жить в Питере сорок лет и ни разу не посмотреть на белые ночи под разведенные мосты, или наоборот разведенные мосты под белые ночи – это, конечно, позор. То есть по отдельности я все это видел – и белые ночи, которые мало чем отличаются от непроглядных, потому что спать хочется одинаково; и разведенный мост я тоже наблюдал, и очень даже долго созерцал в нескрываемом раздражении, потому что отчаянно стремился туда, на другую сторону.

А в сочетании не видел ни разу.

Но вот случилось увидеть.

Я даже заранее поискал в сети график разводки и с ним ознакомился. Обещание «судоходства в пролет» решило дело: иду. В мире происходит столько интересного, я ничего об этом не знаю и только выдумываю всякое из головы, чего не бывает.

Мне понравилось.

Никогда прежде я такого не видел.

Ассоциативный ряд, правда, соорудился вполне медицинский, и моя моральная разнузданность перешла границы. Акватория кишела маленькими суденышками: лодочками, катерами, прогулочными судами. Никогда прежде мне не приходилось видеть такого столпотворения. Все они мельтешили в этой влажной среде, напоминая интимную микрофлору – очевидно, болезнетворную. Спринцевание в виде разноцветных далеких фонтанов не помогало. Микроорганизмы резвились в ожидании судоходства в пролет. Но потом я решил, что это все-таки не микробы, а больше сперматозоиды, потому что они вдруг резко умножились численно и, галдя, славя какого-то Олега Васильевича, потянулись стройным потоком из этого самого пролета, еще не раздвинутого. И это было явно преждевременно, потому что основное судоходство еще не состоялось.

Такие функциональные расстройства медицине известны: судоходство толком не началось, а все уже устремилось к очередному пролету.

Однако оно все-таки началось: раскрытие пролета произошло, и в него полезло сигарообразное судно с утолщением на носу. Ассоциативный ряд достроился столь недвусмысленно, что я развел руками, не стал больше ничего сопоставлять и поехал домой.

 

 

Путешествие по-французски

 

 

Верчу машину времени обратно.

…Обидел жену – и кто меня, спрашивается, тянул за язык? Зачем я это сказал?

Она купила французский фильм, на французском языке, называется «Бон вояж», то есть «Счастливого пути».

Ну а я со своей любовью ко всему французскому немедленно дал свой перевод: «Ебон путешествует».

И что, если разобраться, в этом такого? Все равно правдоподобно. Вполне могла бы случиться такая комедия, с Ришаром или де Фюнесом, и уж наверняка с Депардье.

 

 

Психологические функции

 

 

Прокатился с дочкой на Диво-Остров, где аттракционы.

Вообще, я диву даюсь (то-то и название), как много людей готовы заплатить деньги за некие действия над собой. Скорее всего, это особы, у которых преобладает юнгианская функция ощущения, они воспринимают мир кожей и мышцами, расположены к мазохизму, любят зубных врачей, пирсинг, каттинг, татуировки. У меня же преобладает, пожалуй, функция интуитивная, и вот она-то, интуиция, не советует мне заниматься этим делом. Я вообще не люблю, когда меня раскручивают, подбрасывают, переворачивают вверх ногами и проделывают другие штуки в таком же духе, потому что начинаю ощущать свою полную беспомощность во власти безмозглого аппарата.

Но некоторые приобретают даже VIP-карты по 4000 рублей с правом без очереди проходить на любой аттракцион сколько угодно, но с интервалом не меньше 7 минут. Вот кто такие настоящие VIP-персоны, а вовсе не те, кого нам показывают; персона, считающая себя очень важной, по определению и должна круглосуточно вращаться, переворачиваться, подпрыгивать и фотографироваться с обезьяной.

Дочка пошла не в меня. Огонь! Хлебом не корми — дай повисеть на хвосте. Я уже попривык к местному ассортименту удовольствий, и только устойчивый, всепроникающий запах попкорна отравлял мне существование, но выяснилось, что выстроили за лето и кое-что новенькое. Я проследил за взглядом моей дочуры: она стояла с разинутым ртом и смотрела вдаль. Я тоже присмотрелся, и вот мое сердце остановилось, мое сердце за-мер-ло. Там стояла вышка не ниже парашютной; на которую снизу была нанизана обычная лепестковая карусель со скамейками на цепочках. Карусель медленно поднималась на самолетную высоту и там, на границе стратосферы, начинала крутиться. Фигурки были такие маленькие, что даже проплывший в синеве воздушный шарик я на мгновение принял за опустошенную и оторвавшуюся на очередном аттракционе голову.

Дочка, как выяснилось, уже знала, что такое «Вышка «(это «Сатурн»), а еще «Палка» и «Люлька» (не помню точно, что это такое — некая катапульта и еще что-то для забрасывания людей в небеса). Меня спасло лишь присутствие дочкиной подружки. Я твердо заявил, что раз подружкиной мамы нет, то я никак не могу согласиться на вышку, палку и люльку.

 

Прекрасен ваш союз

 

 

Немножко побродил по площади Искусств, в виду Русского музея, где стоит Пушкин и рука у него наотлет.

Я никогда не понимал этого расхожего жеста: что это — облегчение деятельности межреберной мускулатуры или попытка обратить на себя внимание старика-Державина?

Однако немощные старцы, Старики Козлодоевы и Державины, рассредоточились по периметру вокруг чтеца и ссали по углам периметра в кустах сирени, обращая на себя внимание других народов и государств, которые прогуливались и погогатывали неподалеку с фотокамерами. Все в них было чужое, и даже Никон — не патриарх, а фотоаппарат.

 

 

На переправе

 

 

Вот это сегодня довольно жутко было.

Перехожу проспект.

И сзади вдруг раздается нечеловеческий, каркающий голос, в котором — дружеская издевка:

— Кто-то идет! Ногой наступает!…

(Это кто-то кому-то).

 

 

Проппу вдогонку

 

 

Ребенок приступил к занятиям в пятом классе.

Чтение закончилось, началась литература.

Сегодня на дом задали написать о разнице между чтением и литературой. В семье разгорелся спор, и мы в итоге дошли до смыслового анализа «Колобка» — вещи, по-моему, достаточно сложной и темной.

Дочура уверенно заявила:

— Смысл Колобка совершенно понятный: стареньким дедушкам и бабушкам нечего мечтать о детках, а то у них родятся дауны, без ручек и без ножек, потом куда-нибудь укатятся, и их сожрут.

 

 

Мегачикатило

 

 

Когда мне поручили написать коммерческий боевик, я с самого начала понимал, что в тексте должны упоминаться технические устройства и прочие штуки, о которых я не имею ни малейшего понятия.

Конечно, для тех читателей этой продукции, которых я перед собой вижу, все это совершенно не важно. Я могу написать, что Ахмет сбил вертолет выстрелом из пальца, и это съедят. Но заказчики потребовали поразить воображение и вообще преподнести технический позитив. Так что мне понадобился консультант, и мне его дали.

Многие сетевые друзья, возможно, помнят отрывки из боевика, которые я вывешивал на всеобщее обозрение. Тогда все громко смеялись и выставляли его автору разнообразные диагнозы, которые я при личном знакомстве не стал снимать. Да, все правильно, консультантом оказался именно этот безобидный старичок.

Я вынужден прибегать к конспирации и утаивать места, имена, должности и прочее. Поэтому ограничусь самыми общими словами. Он принял меня в подвалах одного из старейших питерских соборов – я думаю, это достаточно общая характеристика, чтобы его никто не нашел. Консультант там работает; он провел меня в келью, где обстановка не изменилась с блокадных времен: печка-буржуйка, дореволюционные полуистлевшие папки, радиоприемник тридцатых годов, выпущенный на заводе им. Калинина, и прочие раритеты. На стенах висели плакаты военной поры. Я понизил свой голос до шепота, меня охватил трепет.

Консультант усадил меня на стул и разложил бумаги. За пару дней он, оказывается, преспокойно набросал план нападения на важнейший государственный объект, со всеми подходами к нему – воздушными, сухопутными и водными. Вполне осуществимый, по его мнению, план. Доверительно поблескивая очками, рассказал, как бы он это сделал. Представил подробный план инфраструктуры этого секретного объекта. Потом представил план отражения атаки, два варианта, опять же со схематическим изображением самолетов и субмарин. «Аккумулятор», прочитал я пометку. Благодаря ему теперь я знаю про пояс акустических датчиков, пояс электромагнитных датчиков, пояс прохождения аквалангистов и многое другое.

В этих сырых стенах консультант пожелал мне удачи. Он поделился своими методами написания боевиков: он рисует Дерево Целей – то есть набрасывает предлинный список героев. А потом вычеркивает трупы.

Это Мегачикатило.

Я потрясен и раздавлен, мне дали по носу и ниже.

На самом деле это очень милый, простодушный человек.

Однажды мне понадобилось написать боевой роман про затопление Питера.

— Мне нужно затопить Питер, — объяснил я. — Совсем. Я не знаю, как это сделать.

— Это очень просто, — с готовностью ответил консультант. — На Карельском перешейке, в 150 км от города, под землей проходят такие особенные плиты… тектонические… и особенный грунт. Если там просверлить две скважины глубиной в километр и в обе заложить по малому ядерному заряду, то плиты сдвинутся. С Ладоги пойдет волна 5-6 метров, она сметет все… Мы даже в свое время хотели это сделать, но власти выставили забор, охрану, вышки, потому что американцы тоже начали проявлять интерес, и все заглохло…

Выделенное курсивом он произнес мимоходом, небрежно, с легкой улыбкой — так улыбаются. припоминая что-то забавное и далекое. Я не стал прояснять этот темный момент. Поднял руку:

— Спасибо! Достаточно. Мне больше ничего не надо.

Я, кстати, впоследствии не без любовной заботы и с самыми добрыми чувствами набросал его личность в повести «Стеганая Держава» — о заведовании публичнымм домом, потому что в человеке этом скрывается колоссальный потенциал трудолюбивого энтузиазма.

 

 

Портрет

 

 

У жены бывают очень меткие характеристики. Сходила она на родительское собрание, присмотрелась к преподавательнице предмета, который поименован «Языком Искусства».

— Завхоз! Рожа такая, будто съела килограмм макарон и пришла. Я все ждала, когда жопу почешет…

 

 

Экспонаты и экспозиция

 

 

Некоторые думают, что я, когда рассказываю медицинские байки, рассказываю медицинские байки. Да вовсе нет. Я о другом.

Злоупотреблю терпением: вот отрывочек из моей хроники «Под крестом и полумесяцем»:

 

«Девчата, я в последний раз вас предупреждаю, — сказала заведующая сёстрам. — Не ходите по отделению в пальто! Больные берут с вас пример и тоже ходят».

«А как же нам ходить? — спросили сёстры. — И у больных все пальто висят в палатах — что же им делать?»

«Надо вешать на левую руку и идти», — объяснила заведующая.

«А какая разница? — спросили у неё. — Микробам всё равно, где пальто — на плечах или на локте».

«Ничего не всё равно, — сказала та. — Если через руку с левой стороны, то ничего не будет».

 

Я ведь это написал не для того, чтобы над бабулей-заведующей посмеяться, которая не в уме была. Это, так сказать, вводная. Теперь даем ей расширение.

Пошли мои жена и дочка в Этнографический Музей, в прошлое воскресенье. Полдень. XXI век. В Музее пусто.

Куплены билеты.

На контроле караулят экспонаты: пожилая, кушает что-то из баночки, и молодая-ранняя, с детектором.

Молодая:

— Так! снять верхнюю одежду!

Жена:

— ???? Это жакет. Это не верхняя одежда. У вас холодно.

Это и вправду был жакет.

— Снять верхнюю одежду!

— У меня и юбка имеется к этому жакету — ее тоже снимать надо?

— Что вы учите меня жить?

В Музее действительно было отчаянно холодно. Мои бы закоченели там через десять минут даже в жакете.

— Снимите и хотя бы через руку перекиньте!

(Тогда ничего не будет.)

Молча вручили-вернули билеты и ушли. Кассирша, которая была рядом и все слышала, закричала: «Возьмите хотя бы деньги!» Не взяли.

Такие дела.

 

 

Синухет

 

 

Читаем с дочкой древнеегипетские легенды-сказания. В переложении для школьников, конечно. Дело-то для меня совершенно новое. Меня этому не учили, все это прогрохотало мимо, где-то вдалеке. Так что я тоже образовываюсь параллельно.

Вот, прочитали излюбленное произведение древних египтян: повесть о Синухете.

Раз прочитали, второй, третий, и с каждым разом дело все больше запутывалось.

Там фигурирует некий египетский посол, который шел с караваном и проводником к жадному вавилонскому царю, нес ему какую-то грамоту и подарки. Но вдруг их застала буря, они с проводником бросили караван и спрятались, и с этих пор уже вавилонский царь и грамота для него уже прочно забыты. О них больше не говорится ни слова. Оба путника являются в оазис к какому-то местному царьку, после чего уже и проводник забыт, будто его не было никогда на свете, а посол уже не помышляет почему-то о своей миссии и хочет только домой. Его знакомят со старцем по имени Синухет, чтобы старец его проводил в Египет. Этот старец многие годы скрывался у царька, потому что сбежал от Сенусерта, старшего сына фараона, во время героического похода. Сенусерт однажды исчез неизвестно куда (и больше уже не появился в повести, и ни слова об этой тяжелой утрате), а Синухет подслушал, как некий неустановленный в повести злодей замышляет обскакать Сенусерта (очевидно, живого, но где-то спрятавшегося) и занять трон внезапно помершего фараона. Почему-то этот разговор так напугал Синухета, что тот убежал к царьку. (Совершенно непонятно, почему.) И жил у царька до седых волос. Египетский посол его пожурил: негоже жить у царька, надо на родину! И тот раскаялся. И обещал сделать все, что от него просят (проводить посла обратно в Египет). Потом вдруг проходит год, и к царьку прибывает караван с носилками для Синухета. (Из справочника я узнал, что пропавший Сенусерт нашелся (как, где его носило?) и все это время, оказывается, царствовал, но в повести о том ни гу-гу). Синухета собираются вернуть в Египет (но разве он не побывал там год назад, когда проводил посла – почему же не остался?). И соблазняют: для твоей мумии изготовят ящик из ливанского кедра, и быки потянут тебя… будут плясать карлики у входа в гробницу твою!

Предложение, от которого невозможно отказаться.

В общем, очень темная история. Абсолютно непонятно, о чем она. Чуждый, непостижимый разум. И эти карлики меня озадачивают: что заманчивого в том, что они попляшут у входа в гробницу? Хорошо, что я тогда еще не жил.

Боюсь я, правда, что они так и пляшут, и меня примутся развлекать, когда настанет время. Бывает, что нечто подобное я замечаю уже здесь, в составе тленного бытия.

 

 

Дивиди

 

 

Чувствую себя немножко гинекологом.

У меня никогда не лежала душа к этой дисциплине, и мне ставили двойки. Помню, откомандировали мою особу учиться в женскую консультацию; я зашел, поклонился, сел в углу и застыл.

— В зеркала смотреть будете? — оглянулась на меня докторша, склонившаяся над посетительницей.

Я молча покачал головой.

Так я и не приобрел навыка проникновения и созерцания, а зря. У меня забарахлил дивидишник: мало того, что показывает всякое паскудство, так еще и тормозит. Я поплелся менять якобы бракованный диск, но меня унизили и развернули обратно. Проверили там у себя — ну, девушка этим заправляет, ей-то проще поддерживать систему в рабочем состоянии. Оказалось, что диск очень даже хороший, несмотря даже на его содержание.

— Надо чистить головку хотя бы раз в три месяца, — строго сказала мне девушка.

Она и в андрологии с урологией разбиралась.

Дома я сел на корточки, как взрослый, вооружился пинцетом и проспиртованной салфеточкой.

«Hello», — сказала мне щель.

Я осторожно заглянул — ни хрена не видать. Какая головка? не вижу ничего. Колесико вижу и натянутую резинку — пасиком это называется, да? И все. Кромешная темнота.

«Goodbye», — изрекла щель не без злорадства.

…К тому же смущает терминология, она уже даже и не гинекологическая, а вовсе наоборот. Этой специальностью я тоже не увлекался.

 

 

Параллели

 

 

Дочка читает легенды и мифы древней Греции и Рима.

Кое-что пересказывает.

Темная, позорная страница в истории человечества, никакой морали, полное непонимание добра и зла.

С другой стороны, все было честно. Никто не говорил, что мир развивается поступательно под управлением главного божества. Мир был многополярным и многофакторным – таким, каким он видится нынче некоторым прогрессивным правителям.

Зевсу было до лампочки темные дела, которые обделывали, скажем, Афина Паллада или Посейдон. Он вмешивался, лишь когда сам этого хотел и был такой же отпетой скотиной.

В дочкином изложении все это приобретает предельно конкретное изложение. Хотя я даже не знаю, о ком она говорит:

— Один мужик втюрился в сестру жены, утащил ее в хижину и, чтобы не орала, как бешеная, отрезал язык.

И мне сразу кажется, что я слышу не дочку, а своего брата-милиционера.

 

 

Как писать книги

 

 

Год Таракана, зодиакальное созвездие Жопы.

День не заладился: бесшумно и неожиданно развалилась моя обувь, обе китайские кроссовки. Пришлось идти покупать незапланированные ботинки. Сначала я отправился в магазин таможенного конфиската, но выяснилось, что пограничники еще не успели отнять ничего подходящего; пришлось тащиться в другой. Там я купил первое, что попалось. Немного не рассчитал с ботиночными носами: они оказались слишком длинными, из-за чего я при моем невысоком росте приобрел совершенно дурацкий вид. Клоуном пошлепал по своим делам и дважды чуть не убился.

Остановился перед книжными лотками. Их было два: на одном лежала свежая литература, на другом – точно такая же, но вся уцененная до сорока рублей. Похоже, что книжки сознательно, в согласии с графиком перемещаются с одного лотка на другой.

Жутковатый голос над моим плечом со свистом осведомился, нет ли произведений писателя, от имени которого я сейчас сочиняю разнообразные романы. Я с горечью усмехнулся: ни намека на гордость автора, стоящего себе рядом инкогнито и тихо радующегося неосведомленности потребителя.

Между прочим, я почти дописал роман и теперь могу сказать, что мой эксперимент удался. Написать 12 авторских листов за 24 дня можно и нужно. Это очень просто. Я даже удивлен тому, что еще не все этим занимаются. Вот кое-какие полезные советы.

  1. Выкинуть из головы всякие мысли о художественной литературе и поклясться, что изделие не будет иметь с ней ничего общего.
  2. Рассчитать время и объемы. Разделить 480 тысяч знаков на 24 дня. У вас получится 20 тысяч знаков – пол-листа. Именно столько и придется писать ежедневно. Здесь присутствует элемент самодисциплины: графоману, например, придется в известной мере себя обуздывать, чтобы не закончить роман в один присест.
  3. Растянуть сюжет на 10 авторских листов. Для этого достаточно просмотреть пару сериалов и прочитать две первые попавшиеся книжки с лотка. На третьем листе возникают некоторые трудности, но они вполне преодолимы – главное, поверить в себя.
  4. Когда 10 листов будут написаны, нужно вернуться в начало и пробежаться по тексту заново, вставляя ненужные слова: прилагательные, наречия и многоточия. Два листа добавятся легко.
  5. При правильной организации труда процесс займет около 3-4 часов в сутки. Оставшееся время можно посвятить созданию нетленного и душевного. Я написал сегодня целый абзац для себя лично и очень доволен.

 

 

Место для памятника

 

 

Крепнет и укореняется впечатление: наши правители наворовали уже столько, что им уже больше нечего приобрести, изобретение потребностей не поспевает за обеспеченностью. Поэтому завелись лишние деньги, которые нужно срочно потратить. Примерно так действовали мои предки в эпохи денежных реформ в 47 и 61 году, когда им приходилось скупать разнообразную дрянь, да поскорее.

Я тоже краду! В частности, название для этой записи. У моего почтенного земляка Даниила Гранина.

Я ни секунды не сомневаюсь, что из всех проектов облагораживания моего двора выбрали самый уродливый. Я для себя иного и не жду никогда.

Двор этот, будучи малой родиной, был дорог мне даже в запущенном состоянии. Там я и сам ковырялся в дупле исполинской ивы, которой давно уже, естественно, нет; там и покойная бабка успела посидеть на скамеечке, покачивая коляску с правнучкой. Скамеечка развалилась и испарилась следом за бабушкой, и посадочным местом сделался обширный пень, на котором пировали разные люди. Один раз я даже присоединился к ним, возбуждая в жене, глядевшей на меня из окна, крайнее негодование.

И вообще я похоронил там кота.

Сейчас двор преображается, никаких тебе пней и валтасаровых пиров. Его прямоугольник пересекли крест-накрест две инопланетные дорожки, ограниченные высоким бордюром-поребриком. И он стал похож на почтовый конверт. Это уродство режет глаза, как жизнь, на которой поставили крест. В середине оставлен овал, слишком маленький, чтобы можно было там поставить горку или песочницу. Не знаю, что там можно соорудить – разве что бронзовый бюст.

Очутившись в центре космического заговора, я начинаю догадываться, чей это будет бюст. Я его, слава богу, уже не увижу.

 

 

Майский жук, или Вестник несчастья

 

 

Это довольно нескромная история о дружбе и вероломстве.

Дело было так: мне исполнилось девятнадцать лет. Я написал на бумажке «Кабакъ», прицепил ее к двери в моей коммунальной квартире и пригласил двух друзей. Мы немножко посидели и пошли в пивной бар, чтобы познакомиться там с порядочными женщинами. Наше желание осуществилось мгновенно. Именно такие женщины там и сидели, а никаких других не было. Но с нами подружились только две синицы, а нам было нужно трех журавлиц. Однако дареному коню в зубы не смотрят, и мы в обнимку отправились ко мне в гости.

Я тогда проживал в двух смежных комнатах; выбрал себе даму и увел ее танцевать под пластинку фирмы «Мелодия», а мои товарищи остались в гостиной, где между ними что-то происходило, чего я не видел. Я был очень занят, но все мои усилия пошли прахом: дама довольно охотно танцевала, но делала вид, что помимо танцев ей не приходит в голову ничего дельного. Пришлось поделиться своими соображениями, которые ее почему-то сильно возмутили, и дама засобиралась обратно в пивной бар.

Однако ее подруга, когда мы перешли в гостиную, уходить наотрез отказалась. Обращаясь к ней перед уходом, моя дама негодующе воскликнула:

— Опять? Опять?

Это прозвучало подозрительно. Но мы были молоды, и думали, что будем жить вечно.

Она ушла, а мы остались. Подруга дамы обнимала моего долговязого приятеля, а тот, что был пониже, крутился рядышком, норовя подсунуться рылом, но его отгоняли. Избранника сильно тошнило, и он поминутно срывался с места, уходил. Тогда эта женщина позволяла маленькому временно заменить длинного, но стоило длинному вернуться, как она пихала маленького в морду и повисала на отблевавшемся. Однако ему вскоре сделалось совсем худо, и он ушел насовсем, окончательно опорожнившись лишь на платформе станции метро «Василеостровская».

Мой маленький друг возликовал, но не тут-то было. Он оставался в аутсайдерах, все внимание дамы вдруг переключилось на меня. Я чувствовал себя превосходно. Вдвоем мы с ней быстренько вытолкали нетерпеливца в спальню, прилегли на диван и погасили свет. Из спальни доносилось невнятное рассерженное бормотание, шаги, какой-то приглушенный стук. Мой приятель был крайне застенчив и хорошо воспитан, ему отчаянно хотелось в туалет, но он не смел нас побеспокоить. Поэтому он помочился из окна пятого этажа, отчетливо выделяясь в ночи силуэтом на фоне освещенного окна – к удовлетворенному хохоту ночных людей, отдыхавших во дворе. Впоследствии соседи приписали этот силуэт мне самому, о чем и доложили моим родителям, из-за чего те сильно огорчились, и мне влетело. Поступок этот истощил терпение моего товарища. Мы с дамой о чем-то доверительно беседовали, когда дверь распахнулась, и он влетел к нам, уподобившись рассвирепевшему вепрю. В кулаке он что-то прятал.

— Нате! — Он подбежал к дивану и метнул нам под одеяло что-то крошечное. – Говорят, что майский жук приносит несчастье!

Мы озадаченно молчали. Мой товарищ скрылся в спальне, заперся и уснул, а я теперь знаю, почему у меня жизнь как не задалась в молодости, так и сейчас такая муторная, что неинтересно рассказывать.

Давно это было.

 

 

Либо ружье, либо последний акт

 

 

Сновидение, которое не выдержит натиска вульгарного фрейдизма.

Я обзавелся обрезом с очень красивыми автоматными патронами. Вышел на балкон и пальнул в воздух. Пуля описала величественную параболу и шлепнулась во двор, где играли детишки и старушки. Туда же обрушилась гильза. Какая-то въедливая шапокляк мгновенно сориентировалась, подобрала гильзу и пулю и стала осматриваться в поисках источника. Я спустился во двор, прогулялся там немножко с этой бабулей и небрежно объяснил ей, что все это наверняка чепуха. Но она не согласилась и осталась стоять, раздираемая желанием разобраться. Я вернулся домой, выглянул на балкон и увидел, что шапокляк уже сидит на лавочке в окружении милиционеров. Те рассматривают пулю и гильзу и сосредоточенно кивают бабуле. Я озадачился: не пальнуть ли мне в милиционеров? Но отказался от этой мысли и спрятал ружье.

По-моему, все очевидно.

Но мне ближе Юнг. Я думаю, что ружье в данном случае — всего лишь ружье.

 

 

Продовольственный секс

 

 

Джонатан Кэрролл закладывает в уста героине следующие слова: «Для нас, стариков, еда это секс».

Очень правильно! Именно это и говорили нам психиатры. Я сам об этом не однажды писал, хотя и хуже, конечно, чем Кэрролл. Ну, там о всякой топографической анатомии пищевого и полового центров, атеросклерозе, общем поражении. Как раз по этой причине я и не люблю приходить в мясную очередь, где женское общество стоит и вожделеет, топорщась шубами. Нет, они выбирают не мясо — они выбирают полового партнера.

— А вот мне было отложено… мяско! пока я была в овощном… ага, ага, вот-вот…

— Восемьсот восемьдесят…

Чек выбит, сдача лежит. Но — чу!

— Ой-ой-ой! стойте!… мне еще, на остаточек денюжки!… щас пожарить… я щас пожарю… вон тот! постненький! завалился, ха-ха… вон тот кусочек…

Между прочим, она и не старая вовсе. Да хоть бы и старая. У мужчин такой же атеросклероз, но покупают иначе. В чем тут дело?

Дело в том, что женщины, как и везде, заточены на прием, то есть намерены принимать все это в себя. А мужчины, хотя и примут, настроены на передачу. Так что в пизду и на хуй — это совершенно различные модальности в структуре продовольственных отношений.

 

Котик

 

 

Дочка нарисовала котика.

Я сильно растрогался и сделал из этого закладку. Уже вторую книжку закладываю — Данелию. А когда буду читать Сорокина, заложу его чем-нибудь другим.

— Какой хороший котик, — говорю я дочке.

— Это не котик! Это собачка…

— Ага. — Осторожно: — А что она ест? вон изо рта что-то валится…

— Она не ест! Она бешеная…

 

 

Ибанок

 

 

Я не выношу высоких каблуков.

И вот почему: когда я еще сплю, они цокают. И мне начинает сниться нездоровый поверхностный сон об их отпиливании.

Что за дурная ночь! Сначала приснился ужасный сон, от которого пришлось проснуться и покурить. Будто на меня хотят написать жалобу за то, что я в пьяном виде позвал милицию и хочу преподать урок беспризорным детям, которые нюхают клей и с крыши бросают в меня камни. Потом — как это считать? во сне или наяву? — меня укусил комар и пел победно, кружа вокруг. А утром, ни свет ни заря — зацокало.

Я, например, когда кто-то спит, хожу на цыпочках и говорю шепотом.

Добиться того же от моего семейства совершенно немыслимо. Нынче к цоканью добавился прочий гром: тесть, нагостившийся, собирался в дальнюю дорогу. Банки! банки литровые — что, нельзя уложить вечером?

Помню, в далекие годы, когда я его еще более или менее терпел, теща дала ему записку: привези то-то, то-то «и банок».

Союз слился с существительным, и тесть недоумевал: какой-такой ибанок? Имелось, конечно, кое-что на примете, приблизительно подходившее семантически, но он не был уверен.

Сегодня с утра пораньше ибанок засовывали в мешок, и я содрогался с каждым пихом.

Конечно, ради его отъезда я и сам бы хоть круглые сутки грузил ибанок, производя любой шум, какой попросят. Время собирать ибанок, время его увозить, зато теперь радостная тишина.

 

 

Зажигалка

 

 

На выходе из метро полез в карман за носовым платком и чуть не выронил зажигалку. И сердце екнуло. Оно ушло в пятки, и я с трудом перевел дыхание, когда зажигалка все-таки не упала.

До самого дома я шел и думал: что же меня напугало? Почему оно екнуло? Уронил бы я зажигалку — и что? Предположим, ушел бы без зажигалки, увлеченный толпой, хотя толпы не было. Предположим даже, что кто-то на нее наступил, поскользнулся, упал и разбил себе рыло насмерть. — что мне с того? Огорчился бы я, перестал бы ночами спать? Да нет, это маловероятно.

Я пришел к выводу, что дело здесь в боязни несовершенства, в угрозе потери контроля. Я старательно выковываю свою персону-образ, шагаю себе независимо и строго, помахиваю зонтом, смотрю вокруг равнодушно и с некоторым презрением. И вдруг эта гармония нарушается непредвиденной случайностью. Дальше возможно все: я нагибаюсь, поскальзываюсь, у меня рвутся штаны, из носа капает, а руки начинают жестикулировать в сложном тике, который я до того умело скрывал от общественности, но ее не проведешь.

На этот раз обошлось, но рубец остался — вернее, зарубка на память.

 

 

Если хозяин с тобой

 

 

Двор это микрокосмос. Не надо далеко ездить, надо просто набраться терпения. И все случится.

Недавно я просматривал, позевывая, местные скандалы на тему собачников — еще одна неисчерпаемая тема. И только что убедился, что собачники — люди принципиальные, они себя в обиду не дадут.

Дворик наш слегка, как я уже написал, благоустроили, и коренастый крепыш в зеленом свитере привел туда чудовище без намордника, которое мгновенно село срать и привлекло внимание соседки над нами.

Соседка повела себя точно так же, как поступают иные сетевые ораторы:

— Сволочь! Ублюдок!

И так далее. Третий этаж.

Крепыш, поощряя дальнейшее собачье сранье без намордника, набрал камней и начал метать в окно третьего этажа. Я не мог не восхититься его меткостью: бил очень точно. Мог бы попасть и в меня, радостно глазевшего на него, но не попал, все точненько ложилось окошком выше, кучно, как и собачье говно. Послышался звон, грохот, стекла посыпались, в комнате соседки что-то упало.

— Ах ты, сволочь! Урод!

Со двора:

— Ах ты, блядь!

Новый камень, и снова попал. Собака посрала и пошла по дорожке, роняя слюну.

Я думаю, настоящим собачникам ничто не грозит.

 

 

Маме приснилось

 

 

Матушка моя отожгла: ей приснилось, как я величественно скачу по небу на огненном коне, и вроде бы это Пегас.

Не иначе, как в связи с созданием народных коммерческих романов.

Мне это сновидение показалось довольно тревожным. Я не готов увидеть себя на небе. У каждого человека есть тайное подлинное имя и тайная суть, о которых он до поры не имеет понятия. Может быть, кое-что приоткрылось?

Вообще говоря, обидно. Вот так спишь, спишь, и ничего подобного про себя не увидишь. Мне все время показывают одно и то же: то я в тюрьме сижу, то больных принимаю, то бутылку прячу.

 

 

Гомеопаты

 

 

С интересом слежу за явлениями реанимации, развернувшейся во дворе.

Сперва эта троица промаршировала через двор, который виден из кухонного окна. Ярко выраженное быдло в количестве двух штук, не вполне вменяемое, волокло третье быдло под руки, вцепившись ему в волосы и запрокинув голову.

Потом они обосновались на лавочке в другом дворе, где детские грыбочки и вообще все для них только что выстроено: горка, домик, качели. Я-то сперва подумал, что бедолагу волокут на какую-то разборку. Но он, похоже, наширялся до чертей. Может быть, и просто обожратушки, но что-то во мне сомневается. Усадили, стало быть, его на скамейку и начали воздействовать.

Оплеухи грохочут, как салют. Слышно за версту.

Судя по невнятному рыку, которым ему грозят уйти и бросить, убивать не будут. Это что-то глубоко личное, товарищеское, если-друг-наширялся-вдруг.

И — чудо! Он уже как огурец! Я думал, башка отлетит, так его добросовестно обхаживали. Нет, все успокоились, дружно заглядывают под лавочку. Что-то потеряли.

…Блин, надо же. Он уже здоровее тех, что его мудохали. Пошел куда-то. Полная гармония, дружба заново расцвела гипсовой розой.

 

 

Десант

 

 

Осень. Безрадостное пасмурное утро, оглашаемое печальными музыкальными всхлипами.

Возле Дома Культуры похаживают и поплясывают большеголовые ряженые — Телепузики, какие-то еще монстры, разрываемые мозговой водянкой. Аудитория не ахти какая, детишек почти и нет, затейники пляшут в одиночестве: приседают, раскидывают руки в изумленном гостеприимстве, пошатываются, подскакивают слегка. Имеют в общем и целом вид инопланетян, высадившихся не там, где надо.

Не исключено, что так оно и есть.

Понаблюдали с орбиты, сделали выводы, нарядились для облегчения контакта. Он и удался: уже какая-то лошадка к ним присобачилась, бегает по кругу с тележкой, возит желающих.

Но хотелось большего, конечно. И с музыкой промахнулись: надо не «Ласковый май», а какой-нибудь «Оборзевший октябрь».

Профессиональных контактеров пока не видно, и головастики продолжают выкладываться впустую.

Внутри они, скорее всего, сущие чудовища и побоялись напугать коренное население. Я уверен, что если сдернуть плюшевые головы — так оно и окажется, даже если они не пришельцы.

 

 

Сказка

 

 

Хорошее настроение, заря нового дня. Ее, к сожалению не видно, потому что за окном темно, но я и так знаю, что она есть.

Хочется писать разные сказки с намеком.

Жил да был, допустим, один человек. И вот он поймал в синем море Хоттабыча, и тот обещал исполнить его самое заветное желание. Но только наоборот.

А человек до того разволновался, что не вник.

И вскоре сделался душой общества. О нем говорили, что он приносит удачу. Многие хотели к нему прикоснуться, и прикасались, и после жили счастливо.

Правда, с ним не любили разговаривать.

Он кивал направо и налево, усердно желал здоровья и благополучия, но по глазам было видно, что врет. Странное дело, недоумевали люди.

 

 

Цивилизация

 

 

Меня занесло в Перинную линию, прогулялся. Гуляя, обращал внимание на «галеру» Гостиного Двора.

Там затеяли выставку восковых фигур. Подниматься я, конечно, не стал, потому что они денег захотели бы обязательно, эти фигуры, но и снизу все было видно прилично.

Впечатляющее зрелище.

Я так понял, что там показана цивилизация от палеолита до современности.

Первым стоял первобытный человек, похожий на культуриста — его я заметил первым и даже несколько опешил, потому что решил, что это какой-то перформанс. Потом начались некие греки и среди них почему-то — офицер современной российской армии, навытяжку. Возможно, это был живой экскурсант.

Цивилизация распухала, как на дрожжах. Далее я увидел дядю Тома в камзоле и парике, огромного сидячего старца — явного Бога, Римского Папу и нечто вроде Моцарта.

Завершал мировую историю Шрек.

Подробнее не запомнил: у меня кончилась папироса, и я ушел.

 

 

Фотопортрет

 

 

Пошел себе делать Писательскую Фотографию. На обложку.

Отчаянно трудное это дело. У меня все портреты такие, что никак не скажешь, что Писатель. И дело не в том, что нос погнулся после падения на асфальт, да еще и разрезан кухонным ножиком пятнадцать лет назад, в туалете, где я открывал бутылку «Эрети». Вся поза какая-то не такая, не заинтересованная в судьбах и нравах.

Вот, например, в Центре современной литературы на стенах полно фотографий, и все сплошь Настоящие Писатели. Что ни лицо, то обязательно держит себя за подбородок, иногда обеими руками. Или уткнулось подбородком в кулак. И лоб наморщен, а если вдруг у кого-то улыбка, то обязательно мудрая.

Черт его знает, как это достигается: на каждом портрете — печать вечности.

Строгая девушка усадила меня на высокий стульчик, похожий на детский, и мне захотелось добавить себе нагрудничек и загулить. Поворачивала и так, и сяк, требовала ласковой задумчивости в глазах. Дурят людей-читателей! Ничего ласкового…

И вдруг одна фотография оказалась совершенно Писательская! Подбородок в кулаке, испытующий взгляд исподлобья, и складки на лбу, как у слона на жопе. Вылитый Набоков, начитавшийся себя самого.

Ее-то я и не взял.

 

 

БАМ

 

 

Маменькины воспоминания неизбежно повторяются и интересны, увы, все больше ей одной. Таков печальный удел всех мам. Но иногда ей удается меня удивить.

Например, следующей историей.

Мне было 10 лет. Я проснулся воскресным утром и спросил:

— Зачем нужен БАМ?

Все опешили. О БАМе в нашей семье почему-то не разговаривали, не вошел он в обиход. Началось растерянное блеяние. Тогда я серьезно сказал:

— Я согласен с Брежневым. Нужно отправлять туда молодежь, чтобы не хулиганила.

Мне давно казалось, что наше государство потеряло в моем лице замечательного министра внутренних дел. Теперь это подтвердилось. У меня всему нашлось бы применение — и русскому маршу, и гей-параду, и прочим шествиям. Поголовная и безутешная занятость.

 

 

Кинотеатр, сапог и дальнобойщик

 

 

В ноябре 2006 года я побывал на презентации.

Презентовали первый и второй выпуски альманаха «Литературные кубики», который я редактировал и пописывал в который. Мероприятие устроили неподалеку от моего дома, в магазине «Книжный дом», который сделали вместо магазина игрушек «Золотой ключик» — моего любимого, вечная ему память, у меня до сих пор сохранился поросенок, купленный там в 1970 году.

И вот мы расселись за столиками — главред, Владимир Рекшан и я, с табличками-имяуказателями перед собой, и с минеральной водичкой. А напротив расположились случайные потребители, все больше женщины с большими седалищами, да еще приблизился какой-то нетвердый мужчина в пятнистом ватнике. От мужчины исходил врожденный запах дубильных веществ и спиртов. Все вопросы писателям задавал он.

— А вот извините-разрешите спросить — про что вы пишете? — спросил он у Рекшана.

Это страшный для писателя вопрос. Рекшан растерялся и понес какую-то ерунду.

Мужчина посуровел, исполненный укоризны.

— А вот вы пишете про жизнь простых людей? Вот я — дальнобойщик. Вы пишете что-нибудь про дороги? Про нашу простую жизнь?

Выяснилось, что специально — не пишем. К сожалению, в данный момент у писателей таких произведений нет. Есть о любви.

— Любовь была вечно, — сказал дальнобойщик. — Мужчина всегда стоял перед женщиной на коленях. Вот о простых людях что вы пишете? Я целую неделю жил с бомжами, в подвале…

Причинно-следственная цепочка, вобравшая в себя проживание с бомжами и последующее стояние на коленях перед женщиной, начала отчетливо вырисовываться. Чтобы укрепиться в своих подозрениях, я попросил дальнобойщика показать книги, которые он уже купил. Роман «Запах любви» или «Ветер любви», с сердечком на обложке — ну, понятно. Уход из дома ради сожительства с бомжами — затея, за которую приходится платить и заглаживать вину. Стоять на коленях, покупать роман.

Книг о простых людях в его авоське не оказалось. Там имелся роман Петра Катериничева и что-то про космического робота.

Простой дальнобойщик взял на себя основную тяжесть беседы с писателями, выступил с наказами от простого народа и спросил, как я мог написать «Сибирского послушника», которого он не читал, зато побывал в Барнауле.

Потом состоялось вручение приза: оказалось, что издатель разыграл для покупателей домашний кинотеатр. Тут же его и выиграл какой-то пацан лет четырнадцати, который от этого совершенно ошалел, и менеджеру пришлось говорить по телефону с его мамой, убеждать ее в реальности случившегося.

Молодой человек сфотографировался на память с альманахом, кинотеатром, Рекшаном и мной.

Рекшан убивался: надо было и его допустить к розыгрышу. И меня. Я мужественно улыбался. Писатель не имеет права сетовать на лишения. Правый зимний сапог у писателя был расстегнут, там сломалась молния, и денег на новый не было. Это у меня сломался сапог.

Про Рекшана не знаю, но он тоже не выглядел автором Духлесса или чего-то еще, похожего.

 

 

Домик-пряник

 

 

Естествознание понуждает меня вести календарь наблюдений за маленьким игрушечным домиком, который установили во дворе.

Я прикинул, сколько времени понадобится, чтобы в нем нагадили, и дал один месяц. Не без погрешности, но в целом угадал.

Там, внутри этого скворечника для стервятников, вообще уже сделали все, что можно. Больше вообразить нечего.

Смотрю, как бабушка с сумкой играет с маленьким внучеком.

Топ-топ-топ вокруг домика: бабушка, по часовой стрелке. Преувеличенно паркинсонической походкой, мелкой и семенящей, как бы бежит, торопится найти внучека. Заглянула в окошечко: нету! ай! где же он? только куча говна… Топ-топ-топ вокруг домика, против часовой стрелки. Не терпится: где же внучек? Ну-ка, ну-ка…

Заглянула в другое окошко: бутылка стоит!

Куда же внучек подевался? А-а, вот он! Беги ко мне, моя радость, беги ножками.

 

 

Выпечка

 

 

Занимаюсь третьим выпуском «Литературных кубиков».

Там много чего будет про юмор, и юмора самого там будет сколько-то, и тонкой иронии, и не очень тонкой.

Даже статьи есть о юморе. Так что я в кои-то веки раз начал думать про юмор: почему он, какая у него причина?

Потому что смех без причины — это известно, что такое. Причина должна быть. Она и есть: это все остальное, что не юмор, то есть серьезное, печальное и трагичное. А над чем еще смеяться? Не вижу другой причины.

Ну и хватит теории.

Купила, стало быть, супруга моя булочки. Такими торгуют только у нас во дворе, в тлетворном магазинчике, весьма дешевом и гаденьком. Упаковывают в целлофан вручную. Таких булочек я больше нигде не встречал. Все у них как будто на месте, но что-то в них не то.

Тесть ходит кругами вокруг них, желает покушать.

— Погоди, их намазать надо чем нибудь…

— А я хочу это попробовать!

И вдруг его пробило; он сказал, что эти булочки выпекают на ляжках большие армянские женщины, и ему интересно.

 

 

Плотники

 

 

Продолжаю усиленно размышлять о юморе.

Старый вопрос: шутит ли Господь Бог, веселится ли он?

Юмор, как мне и не только мне кажется, рождается из несоответствия формы и содержания.

Человек потешается и покатывается со смеху, а Господь, как везде указывают, скорбит. Или тоже веселится? Ведь это Он, в конце концов, понаделал такие формы с такими содержаниями — или, во всяком случае, не мешал другим.

Вот я забиваю в стенку гвоздь — естественно, криво. Скорблю, конечно, но и веселюсь. Весело его, гнутого, выдергиваю и выбрасываю, беру другой.

Господь, глядя, как я забиваю гвоздь, тоже веселится и скорбит, тем более что сам из плотников. Выдергивает меня, безрукого, и выкидывает, а сущность мою вкладывает в какой-нибудь более сноровистый организм.

Остается выяснить, что думает обо всем этом гвоздь.

 

 

Лишай и вечернее платье

 

 

Я перевожу медицинский текст, и в нем упоминается цветной атлас кожных болезней. Сразу нахлынули воспоминания. Может быть, я об этом и рассказывал, но уже давно, это точно. Не помню.

На третьем курсе, когда мы проходили кожные и венерические болезни, была у нас с приятелем одна такая знакомая Марина. Однажды она оказала мне большую услугу: нарядилась моей невестой, чтобы впечатлить и разжалобить мою бабушку, и мы с ней пришли к бабушке клянчить кое-какие лекарственные препараты, которые в аптеке не купишь и за которые вообще сажали в тюрьму, а у бабушки-доктора они лежали чуть ли не с войны. И вот моя невеста рассказала длинную историю про свою семью, пораженную раком от мала до велика, и бабушка выдала испрошенное. А так бы не дала. И мы лекарства употребили в полном согласии с нашими тогдашними интересами.

И вот эта Марина попросила нас об ответной услуге. Она училась в каком-то институте, и ее заставляли приходить на физкультуру в шортах. Их преподаватель был сущий жеребец, так и косил своим конским глазом, а ей это не нравилось. И она сказала жеребцу, что не смеет ходить в шортах, потому что страдает отталкивающим кожным заболеванием. Теперь за базар предстояло ответить, и она хотела, чтобы мы разрисовали ей ноги пострашнее.

Мы взяли большой дерматовенерологический атлас и пошли в ресторан «Универсаль». И там разложили его на столике, между закусочек и графинов, и стали придирчиво выбирать болезнь.

Ресторан опустел в радиусе нескольких столиков. А официанты приближались на цыпочках, очень недовольные. И никто не приглашал ни Марину на простой танец, ни нас на белый.

Что-то мы там выбрали, дальнейшее тонет в тумане. Мой приятель повел Марину к себе на квартиру, и что уж они там нарисовали, я не знаю.

 

 

Гитлер

 

 

Прочитал в газете, что Гитлер умер в 1964 году в Аргентине.

На самом деле он вообще не умирал. И не рождался. Как и Сталин. И все остальные с ними, включая ныне действующих.

Потому что ничего и нет, кроме огромного гадостного озера, которое дымится и регулярно лопается пузырями, как это принято на Огненной Земле. На высоте опузырения это дерьмо видит сон про себя, в которым оно имеет пирамидальную форму, олицетворяя нацию, с оптимальным, себе под стать, правителем на верхушке.

 

 

Близ небожителей

 

 

Итак, посетил я в Гавани книжный салон, где позанимался презентацией »Литературных кубиков».

В Гавани хорошо, особенно утром, когда настроение еще не испортилось.

Я по-писательски задумчиво озирал морскую даль — наверно, думал о судьбах страны. Потом с удовольствием осмотрел щит с программой мероприятий. Мы были обозначены отдельным номером и шли через запятую: Дуня Смирнова, Крусанов, Топоров. Я удостоился почетного множественного числа «и другие».

Внутри увидел почетного Сергея Степашина, постоял рядом с ним. Потом купил у БГ книгу песен, назвался Алексеем и попросил надписать. Он всем кивал с заученной доброжелательной улыбкой, и у него бородка торчала не то китайская, не то троцкая.

А потом я скромно уселся на сцене сбоку и присосался-таки к известным людям: всех усиленно фотографировали и снимали для телевизора, который обещают в воскресенье, но меня обязательно вырежут, как уже было, я знаю.

Ну, я поговорил немного в микрофон, не особенно вникая в сказанное.

Потом гулял по этому салону, рассматривал разные книжки и издательства. Почти ничего не купил. Заинтересовался было каббалистами, но они вдруг повели себя как сайентологи и свидетели Иеговы: «Что-нибудь об этом слышали?» Я бежал.

Устроился пить кофе в каком-то закутке, рассеянно слушал очень круглого, сытого молодого человека, который кусал бутерброд с рыбой и озабоченно говорил своему товарищу: «Великие художники умирают нищими».

Делать больше было нечего, и я отправился скандалить в один киномагазин по поводу дерьма, которое они мне вчера продали.

 

 

Фрилансер

 

 

Любой фрилансер, возражая офисному планктону, обязательно скажет, что может, если захочет, не работать, а вовсе завалиться поспать. Фрилансеру вообще замечательно живется. Вот просыпается он и приходит в ужас от того, что снова проснулся и вообще живой. Пожалуйста — спи дальше.

Я тоже решил, что пошли все к дьяволу, надо бы вздремнуть, пока никого нет дома. Не тут-то было.

Этот черт, проживающий за стенкой, тоже фрилансер – если задуматься, ибо пенсионер, удумал заколачивать гвозди.

Вот я поражаюсь: уже и мозги он пропил давно, и яйца, и помирать уже очень скоро, и если сколачивать что-нибудь, то разве что гроб, или прилаживать крюк на стенку. Нет! старается, как муравей, крепит полочку, пилит по дереву в паузах между ударами.

Сплошные воля и представление. Неуемная воля и затянувшееся представление при медленно свирепеющем зале.

 

 

Трансформер

 

 

С тоской поглаживаю дверной косяк.

Многие измеряют своих отпрысков, пока это еще имеет для родителей смысл и вызывает радостные эмоции, а не печальную констатацию неумолимого факта. Прикладывают линеечку, чертят карандашом, пишут число.

Я тем же занимался.

Может быть, я чересчур усложняю дело, но мне всегда казалось, что ценность здесь — если она вообще есть, эта ценность — имеет все в комплексе: не только рост и дата, но и цвет карандаша, и толщина линии, и почерк, и четкость.

Возможно, я предъявляю к действительности слишком много требований. Тесть мой, конечно, хотел как лучше. В мое отсутствие он взял и пропилил все дочкины черточки-отметки, с 99-го года начиная, и все они стали одинаковые.

Зато появилась добротность.

Не вырубишь топором, да. На века. Эстетика пилорамы.

 

 

Назойливое преследование

 

 

Утро, приятный летний дождик за окном, уверенно зеленеет трава.

«Все было пасмурно и серо, и лес стоял, как неживой, и только гиря говномера слегка качала головой» (с) А. Галич.

Промучился бессонницей — не знаю уж, почему. Привалился к окошку: старичок, еле держащийся на ногах, прицеливался корпусом в скамейку. В руке держал настойку боярышника. Достоинство в нем сохранилось, он опасался сесть на мокрое, и потому выудил из-под скамейки, из самой грязи, насквозь промокший лист картона. Удовлетворенный сел, и к нему сразу приблизился кто-то такой же.

Жена с утра пораньше рассказывает о вчерашнем. Они курили с коллегой, возле школы, и проглянуло солнце, и жена сказала, что вот — замечательно, солнышко выглянуло. А тот продолжил: «И голуби вон, смотрите, клюют говно». «Радостно так!» — добавила жена, и я мрачно поинтересовался, что радостно — продолжил или клюют? В коротком дискурсе сошлись, таким образом, оптимизм, пессимизм и что-то третье — пытливость, что ли, мною проявленная.

Побрел в магазин, там женщина. Голосом, каким вызывают Скорую Помощь, и с таким же лицом: «Мне свеклочки, два киллограмчика…»

Вот что я вчера видел в метро. Идет инвалид. Что-то врожденное или приобретенное. Идет очень мелко, немного кривляется. А за ним топает другой человек, уткнулся на ходу в книгу. И незаметно для себя подстроился под темп. Инвалид семенит, оглядывая окрестности идиотским взглядом, и читающий семенит.

А ведь можно очнуться и обойти.

У меня ощущение, что я тоже пристроился кому-то похожему в спину, и книжка-то дрянь, которую я увлеченно читаю, но оглянуться не получается.

 

 

Аристон

 

 

Быть Брюсом Уиллисом. Да. Иногда получается.

Перекусил провод.

Долго выбирал. Моя задача облегчалась тем, что он был один.

В прошлом году, пока я сидел с дитем на даче, а дома шел ремонт, тесть начинил мою квартиру замедленными минами. Кое-что уже сработало, и вот сегодня настала очередь электроплиты.

Эту душевнобольную плиту «Аристон» супруга моя и тесть приобрели со скидкой, потому что плита была немножко бракованная. Но нельзя же дискриминировать товары по этому врожденному признаку. Надо сохранять толерантность.

И вот сегодня плита вдруг рехнулась: она стала щелкать самостоятельно и плеваться искрой. Дело осложнилось тем, что электрический мой тесть подключил ее напрямую к проводу, который в стене, без розетки. А сверху построили кухню-буфет с ящиками.

Так что Ленгаз обрадованно пообещал мне отключить на выбор либо газ, либо свет, потому что ломать мебель не имеет права.

Но ломать не пришлось, ибо провод все-таки обнаружился.

И я его перекусил.

Огромными прабабушкиными ножницами. От прабабушки в доме после ремонта уже ничего не осталось, кроме ножниц, но они оказались посильнее некоторых современных проводов.

Вот ведь умеют устраиваться некоторые люди. Год назад тестя благодарили за подключение провода. А сегодня его благодарили за телефонные подробные указания насчет перекусывания провода.

Подключил — совершенно прав, и перекусил — снова молодец.

 

 

Благая весть

 

 

Справедливости ради можно написать и о теще. Я напишу о дядиной.

Она представляла собой квинтэссенцию, но я еще не решил, чего именно. Во всяком случае, не квинтэссенцию тещ, потому что моя собственная добродушная клуша – в отличие от тестя — опровергает универсальность.

Это была безобидная на вид старушка, ходившая с поджатыми губами и заподозрившая мою маму, когда мы гостили у дяди, в краже своих трусов.

Дядя желал теще смерти.

Задолго до того, как феминистки ополоумели и вошли в силу, она сидела и важно заявляла:

— Мужик бабе не нужен. Мужик требуется, чтобы ребенка родить. Понадобился мужик — пошла к ларьку и взяла любого.

Сама она похоронила двоих или троих.

Когда дядя собирался в магазин и спрашивал, что там такое купить, теща отвечала ему стереотипно:

— А что купите, то и жрать будете, а ничего не купите — ничего жрать не будете.

Дядя пил мертвую и молился. Однажды теща, которой было уже за восемьдесят, схватила тяжелый грипп и лежала без памяти с температурой за сорок. Она поправилась, и дядя бесновался, таращил глаза и потрясал кулаками:

— Я на цыпочках ходил!… боялся спугнуть!

Она померла лет в девяносто. И явилась во сне моему брату, который рассказывал:

— Бабка приходила. Просила: здесь жарко. Найди мое красное шерстяное платье в шкафу…

— А он и не знал, что у нее такое платье висит в шкафу! — тянул мой дядя, хмуря брови. Обмирая от восторга, воображая место теперешнего обитания тещи, он задумывался о загробной жизни. — Что-то есть, — приговаривал он сладострастно и недоверчиво, цепенея при виде адских картин. — Что-то есть…

 

 

Чем занят Бог, покуда черт дремлет

 

 

Вышел на улицу.

Свидетельница Иеговы уже караулила меня у водосточной трубы.

Она хотела, чтобы я тоже стал свидетелем, а если откажусь, то обвиняемым.

Я быстро прошел мимо. Когда ко мне обратились с вопросом о Боге, я привычно отрекомендовался сатанистом.

Это не смутило свидетельницу. Вдогонку мне понеслось увлеченно-надтреснутое:

— Так вот Бог сейчас уже и…

 

 

Бабочка и Чжуан Чжоу

 

 

Вздремнул, от трудов утомившись, и увидел сон, как подписываю контракт на рассказ «Несвежий ветер», которого у меня нет, в белгородский фантастический альманах «Числа», о котором тоже услышал впервые.

Я сидел в каком-то почтовом отделении, куда контракт пришел заказным письмом, и подписывал. И собирался позвонить в Белгород, чтобы порадоваться за себя и за них особенно, когда меня арестовали и стали тут же, на лестнице допрашивать сначала один, сперва притворившийся дворником и знатоком фантастики, а потом второй, а дальше и третий.

Оказалась, что сотрудница журнала, приславшая мне письмо, шпионит в пользу Кипра. И знакома с моим московским дядей, который работал раньше на секретном объекте. Теперь остается выяснить, какую роль во всем этом играю я.

Мне пришлось долго оправдываться, и меня мрачно слушали. Потом главный поманил меня пальцем и нарисовал на листочке бумаги стрелочку с двумя разнонаправленными ключами, что означало: свободен. Сказать это словами ему было стыдно.

Я молча вышел на улицу и оказался где-то на окраине с незнакомыми автобусами.

Чжуану Чжоу снилась бабочка: Бабочка стала Чжуаном Чжоу. (Ли Бо в переводе В. Алексеева).

Кто кому снится?

 

 

Моя добрая, любимая жена

 

 

Ребенок болеет, и кот озаботился: принесли много лекарств.

Сидит, ошеломленно втягивает воздух и по ночам лижет пустую тарелку из-под блина.

Жена кричит мне:

— Иди, иди сюда!

Иду. Она развлекает кота пузырьком календулы. Кот содрогается, тянется, отвращение борется в нем с неутолимым желанием. Он не уверен в себе, как семиклассник на дискотеке для выпускников.

— Смотри, смотри…

Подносит пузырек к коту. Кот хрипит, закатывает глаза, трется.

В голосе жены обозначается горькая мстительность, ибо календулы коту никто не даст, и это приятно — не дать:

— Смотри, смотри. Твоя кровь! Календулы хочет. Сволочь алкоголическая, токсикоманище…

 

 

Чума на оба ваших дома

 

 

Когда Монтекки и Капулетти начинают делить внучатое потомство, мне всегда хочется отмочить какой-нибудь фортель, чтобы отвлечь внимание на себя. Напиться, выбросить в окно мебель, уехать жить к падшим женщинам.

К Новому Году борьба за влияние обостряется.

На сегодняшний день побеждает тесть, которому я готов присвоить звание Капулетти, но только при замене «а» на «о». Известное дело — у него и машина, и домик в деревне. Это соблазняет и растлевает, ибо само по себе предпочтение неприлично.

Помню единственный случай, когда противоборствующие дома объединились.

Это случилось в цирке несколько лет назад. Дочке было годиков пять. Или четыре.

Маменька моя приобрела билеты и повела в цирк внучку, а заодно и тестя моего, в качестве бонуса.

Бонус сфотографировался со слоном, в фойе. К сожалению, не догадался его подразнить. А потом купил ребенку Нос.

Это был тонкий ход, которым тесть свел на нет культуртрегерские старания моей маменьки. Потому что на протяжении всего представления ребенок был занят этим Носом, на резиночке, красным, клоунским, размером с дедушкин мозг. И не смотрел на арену.

 

 

Упущенные возможности

 

 

Это довольно длинная и замысловатая история, положившая начало многим отвратительным вещам, о которых я либо напишу, либо нет.

Новый, 2007, год мне пришлось встречать в одиночестве, на заснеженном проспекте, без животворящего контакта с телекурантами и телекурятами. Я даже не знал, наступил ли он, или еще длится старый. Я настолько расстроился, что мгновенно напился в ближайшем казино и дальше пил с переменными просветлениями. То есть день — да, пил, а два — тоже. В очередной понедельник матушка моя, которую я попросил купить молочка, чтобы она ушла, а я без помехи выпил спрятанной водочки, нашла меня лежащим на полу без сознания, при включенном компьютере с ЖЖ на мониторе и с лицом, залитым кровью.

На этом вираж оборвался, и далее я несколько дней приходил в себя.

Правая бровь моя была рассечена и заклеена. Это важно.

Дома я радостно сварил себе кофейку и сел писать в ЖЖ. Но мне помешал звонок в дверь.

— Кто там? — спросил я не без достоинства.

— Милиция, — ответили из-за двери.

— А чем же вы докажете?

— А вам видны мои документы?

Глазок я вешал сам, поэтому увидеть в него нельзя было ничего.

— Тогда вот вам моя фамилия, и позвоните в РУВД.

В РУВД мне поклялись, что гость говорит чистую правду.

Милиционер отказался от кофейку и даже от последних анекдотов из ЖЖ. Он начал расспрашивать меня, где я был днем. На счастье, у меня была справка от доктора. Днем меня дома не было. Потом он начал необоснованно, на мой взгляд, интересоваться старушкой снизу, которая жаловалась на нас, что мы летом перегнали к ней мышей, и она гоняет их ночью такой палкой, которую специально завела и там держит.

Кривя лицо, я сказал, что так себе соседка. Вредная.

— Убили соседку-то, — сказал следователь. — По голове. И что же нехорошее вы о ней знаете?

И тут я все понял! я увидел, что он глядит на мою заклеенную бровь!

Следователь криво усмехнулся.

— Нет! — закричал я, прижимая руки к груди. — Нет, нет, нет! Вот же, у меня есть справка! Там сказано, где я был днем!…

— А кто же был здесь днем? — прищурился тот.

Взгляд мой упад на стремянку, мешавшую мне ходить туда и сюда.

— Тесть, — шепнул я. — Здесь был мой тесть.

— А как его зовут?

— А так-то.

— И где же он сейчас?

— А не знаю, — я пятился, безумные мысли роились в моем сознании.

— Он-то с утра ее и нашел, — со значением молвил милиционер.

— Телефончик, его телефончик, — засуетился я. — У него синий баклажан- москвич.

— Ну, спасибо,- гости встали и пошли к выходу.

— Арестуйте его! — заорал я им в спины. — Задержите его!…

Ответом мне был дьявольский хохот, но не без понимания.

…Сейчас все дома, на кухне идет допрос, тесть рисует тело, мне мешают пить кофе.

 

 

Писательское семейство

 

 

Когда Писатель Пишет, домочадцы передвигаются на цыпочках и молча приносят ему чай.

Софья Андреевна уже запаслась пачкой бумаги и присела в углу, готовая стенографировать. А если ее заменяет Наталья Николаевна, которой наплевать на литературу, то Наталья Николаевна уезжает на блядки, чтобы не мешать.

Это идиллические картины.

Действительность грубее.

Только что я сочинял замысловатую рецензию. И вдруг тонкое словесное кружево порвалось, и девственность литературного процесса погибла под натиском машинно-тракторной елды. Жена попросила меня удалиться и села искать какую-то нужную вещь по заказу тестя. В Интернете. И вот уже литературный портал сменился сайтом «Автозаправки».

Сам тесть с видом новогоднего орангутанга похаживает во дворе, подметает щеточкой автомобиль системы «баклажан». Чинно беседует с дворником, которому так интересно, что он даже перестал сгребать снег.

 

 

Груз Триста

 

 

О чем бы таком рассказать?

Чтобы отвлечься.

Все какие-то винно-водочные темы лезут в голову, хотя в голове нету ни грамма. Эту последнюю приписку вы как хотите понимайте.

Жил да был человек по прозвищу Акула. Покидая Афганистан, он сумел вывезти — уж не знаю, под двухсотым или трехсотым номером груза — триста литров спирта.

Наверное, груз был все-таки «триста».

Дело было в ноябре, и сели пить. Уже на Родине. Сели в доме и пили, а баба бегала за закуской.

Итак, с ноября.

До июля.

Непонимание пришло, когда вышли зачем-то на улицу, одетые по-ноябрьски.

 

 

Спи, моя Светлана

 

 

Вот опять. Былое, полузабытое, но снова нетрезвое.

В пятницу вечером ленинградское объединение «Светлана» расписалось в получении канистры-цистерны. Пригнали тридцать тонн спирта.

В понедельник утром канистры не было. Ни тридцати тонн, ни тридцати граммов.

Как? Как?!

На выходные все было опечатано.

Локомотива нет. Не предусмотрен.

Да к тому же – количество. Тридцать тонн!

ИСКАЛИ НЕДЕЛЮ. Везде. В подвалах. На чердаках. Под землей. В небесах. Пока не нашли.

Пока не поймали на проходной несуна, который и нес-то себе на ужин маленькую канистрочку.

Что же было?

А был штабель досок, за углом, на каких-то задворках империи.

Итак, мы получаем: 30 тонн спирта плюс 12 тонн платформы толкали вручную. Штабель немножко разобрали, повынимали оттуда лишние доски, изнутри. И в штабель закатили спирт.

Токари выточили кран попроще и ввернули, так что стало: закрыл – открыл. Без крана там было никак не попить, какие-то инженерные помехи.

Подсчитали убытки: осталось 10-12 тонн.

 

 

Заря новой жизни: первичная инициация

 

 

Во всем уместно обнаружить плюс.

Поскольку документы на развод уже подготовлены, жена открыла мне высокую истину и возвела на очередную ступень посвящения. Я был инициирован в операторы стиральной машины.

Теперь, вообразите, я в состоянии ею пользоваться, и в настоящий момент она стирает мой носок.

Машина немецкая и делает это безропотно, со смирением тирольской коровы. Кроме того, мне объяснили, что возможны стиральные порошки для цветного и белого белья. Но самое сверхъестественное заключалось в том, что не всякое цветное белье является таковым. А вот разницу от меня скрыли. Очевидно, мне предстоит еще один, заключительный этап.

Пока что я тупо держу в одной руке ярко-красные штаны, а в другой — полосатое кухонное полотенце. Я пытаюсь проникнуть в их микроструктуру и увидеть астральное различие, но взор затуманивается, а разум пятится.

 

 

Психологический чай

 

 

Только что в универмаге я сделал открытие: для всякого самопознания и самосознания нужно пить чай.

Долго стоял и рассматривал чай «Алексей».

Все замечательные качества Алексея перечислялись ниже мелким шрифтом. И они, разумеется, передаются каждому, кто выпьет этот чай, особенно Алексею.

Рядом стояли ничуть не худшие Борисы и Николаи, но в каждом была своя положительная изюминка.

А вот на лицо они были все одинаковые: Аполлоны. Классические древнегреческие.

Поэтому я не стал покупать чай.

Осознавать наличие в себе аполлонического начала, конечно, очень приятно, но я хотел бы, чтобы отразилось еще и дионисийское.

А иначе это розовая водица, а не самоуглубленный чай.

Поэтому самоуглубленные сорта чая с дионисийской составляющей продают в другом отделе.

 

 

Преломление

 

 

В продовольственном магазине – конфликт.

Повод и суть: ливерная колбаса, если ее завернуть в целлофан, становится не такой зеленой. Или не такой белой. В общем, меняет цвет.

— Нет! мне в упаковке не надо! вон, вы этому дали…

Кивает на огромного деда в маленькой кепочке с микроскопическими подъемными ушами.

— Господи! Да я нарочно завернула заранее, чтобы легче было!…

— Нет! Не надо мне… Она вон цвета другая.

Продавщицы, между собой: «Побереги мозги, Света».

— Вот! Держите…

На весах – обнаженная колбаса. Без целлофана.

— Я же вижу, совсем другой цвет!

Одобренную колбасу заворачивают в целлофан, вручают.

— Ну не такая же она! Смотрите, цвет совершенно не тот! Вон, вы этому какую дали…

— Идите, идите! В чужих руках всегда толще!

Господи, господи.

 

 

Последний день

 

 

Сновидениями я делюсь довольно редко, ибо это дело частное, но сегодня случилось очень показательное.

Я даже проснулся, ужасно расстроенный, но потом ничего. Самообладание вернулось, хотя я не очень понимаю это слово и его смысл.

Во сне мне должны были удалить печень, чтобы пересадить ее моей больной тете. Печень моя, как я подозреваю, не подарок, и может только наделать дополнительных бед, но окружающие решили, что ничего.

Я и сам на это согласился, и бумаги подписал. И все вокруг, включая друзей и близких, нисколько не возражали и даже активно участвовали.

То, что со мной придется проститься, вызывало у всех сожаление, но не больше.

И вот мне сделали укол наркоты, которая не подействовала. И стол уже подготовили операционный. Но отпустили ровно на сорок минут погулять и проститься с друзьями.

Я и пошел, с костылями, потому что левой ноги у меня тоже уже не было. Ее не отрезали, а как-то хитро отстегнули в коленном суставе, благо она тоже должна была пойти в какое-то дело (чуть не написал — в ход), а мне уже ни к чему. Вот все, что было во мне интересного: печень и левая нога.

Я погулял по городу, простился с парой приятелей, очень мне сочувствовавших. Заглянул в Союз Писателей, посоветовал подвыпившему Валерию Попову, его председателю, быть осторожнее и вообще. Он обещал мне. Я послушал начало заседания, дальше уже времени не было. Третий приятель зачитывал мой некролог нескольким писателям, которые впервые обо мне слышали.

Пора было ехать в больницу. Я загрузился в трамвай, и ко мне подошел кондуктор.

А я, скажу по секрету, предпочитаю показывать поддельный документ (это уже не сон, а явь).

У кондуктора возникли сильные подозрения. У меня было много проездных документов, половина из них — на мою фамилию, а половина — не то на Ищенко, не то вообще на Ющенко.

Мы стали ссориться, ругаться. Я отчаянно доказывал, что это все я и имею право ехать.

И сон плавно угас.

Как это все печально: в последний свой день, на пороге героического донорства последнее, что я делаю — ругаюсь с кондуктором в трамвае.

 

 

Заря новой жизни: инициация продолжается

 

 

Затеял я давеча купить себе презерватив: вдруг понадобится?

Как оказалось впоследствии, не понадобился.

Но речь не о том. Я вообще не очень интересуюсь этим товаром и вижу в нем самонадеянную попытку убежать от судьбы. Убежать от нее, вопреки расхожему мнению, можно. Мне так кажется. Но она возьмет свое в другом месте и в другой валюте. А потом объяснит, что так и было задумано при сотворении мира.

Короче говоря, я растерялся.

Чего там только нет! С усиками, со жгутиками, с лапками — это еще понятно, хотя тоже неправильно, потому что расхолаживает и снимает ответственность за важные составные части процесса. Взваливает ее на жгутики. Но там же еще со вкусом малины лежат, шоколадные, лимонные, клубничные и какие угодно еще, с пупырышками. Если поискать, наверняка найдутся с укропом и луком.

Дама пожаловала жрать или чем заниматься?

Пора и кондитерам дать достойный ответ в отношении формы своих изделий. И ботаникам-селекционерам, мичуринцам, чтобы выращивали правильного вида плоды.

Тогда приглашение зайти попить чаю окончательно обнажится, являя свой подлинный смысл.

Позднейшее дополнение: когда я обнародовал этот текст, мне прислали письма с фотографиями из Роттердама и Амстердама. Я безнадежно отстал от времени, все уже есть.

 

 

Котировка валют

 

 

Ходить с женщиной в магазин — невыразимое мучение. Неважно, какой это магазин — парфюмерный, обувной или секонд-хенд. Женщина, пока не обнюхает и не потрогает все, до чего сумеет дотянуться, не успокоится. В итоге она купит то, чего вообще нет на витрине, или то, что стоит в самом дальнем углу.

Это у них, конечно, половое-гендерное стремление к отбору. Мужчины не так разборчивы. Когда я прихожу в магазин, я беру первое, что увижу, и быстро выпиваю или съедаю.

А тут от духов и лосьонов мне сделалось дурно.

Ко мне незаметно подрулила милая девушка, я не успел вовремя отскочить. Она сунула мне под нос не то бумажку, не то тряпочку, и прожурчала:

— Попробуйте настоящий мужской аромат…

Я шарахнулся от нее, как черт от ладана, и проскрежетал, что нахожусь здесь по принуждению.

…Светлый воскресный момент: сводил дочку на каток и понял, как все-таки хорошо быть писателем. Пригодилось.

Потому что за коньки хотели залог: либо полторы тысячи рублей, либо водительские права. Ни того, ни другого у меня не было, а паспорт не брали. И тогда я вытащил удостоверение Писателя, которое сразу же взяли, едва раскрыли и увидели там мою рожу.

Так что меня как Писателя прировняли к водителю, что повышает самооценку.

Я ощутил себя чем-то вроде доллара в его отношении к евро.

 

 

Любовь к отеческим гробам

 

 

Мне сломали диван.

Он разложился и не сложился.

Я изнасиловал его дополнительно, и он-таки сложился; я связал его шнуром от модема. Он превратился в люльку, жить в нем тяжело.

Пошел я с горя к родителям, мама они у меня и отчим.

А отчим и говорит:

— Да я завтра Славку увижу, он сделает… если в себе будет.

Дальше повисло молчание.

— Нет! — затрубила мама. — Ты не позовешь Славку!

Отчим, поедая щи, изображал невинное изумление:

— Да сделает!

— Нет!

Потом мама замолчала, надолго.

— Это какой же Славка?- спросила она зловещим голосом. — Это не тот ли Славка, что делал нам ящики для цветов?

Отчим захрюкал в тарелку.

— Ты представляешь! — сказала мне мама. — Этот Славка сделал мне вместо ящиков гробы! Мало того: он насыпал туда земли доверху и установил на подоконник! Когда надо наоборот!

А тут я и бумажечку нашел рекламную, затоптанную, где обещают починить все, так что надежды укрепились.

 

 

О смертном

 

 

У товарища умер дед.

— Сочувствую, — говорю.

— Да-а, — говорит, — чего там. Разумно поступил. Башню уже снесло, говном кидался.

— Ну, тогда береги себя на поминках, — это я заботу проявил, потому что товарищ мой — человек увлекающийся.

— Поминки — дело неплохое. Потому что за столом всегда поначалу царит какая-то неловкость, а тут она объяснима.

 

 

Выборы-2007

 

 

Каждый раз я себе говорю: не пойду на выборы!

И постоянно иду.

Потому что по пути в магазин.

Вот, угрюмо зашел я сегодня на выборы, взял бумагу и брезгливо поставил крестик против самого слабого. Как всегда.

В вестибюле приготовили угощение: сосиски в тесте, похожие на мужские гениталии на выходе из проруби. Был и женский аналог: разноцветная пицца во всем многообразии болезнетворной флоры и фауны.

Вышел оттуда под музыку «Я с детства рос в трущобах городских».

 

 

Снова о хорроре

 

 

Посмотрел я отечественный хоррор под названием «Мертвые дочери».

Не помню, писал ли я о разнице между американским и русским хоррором. Если да, то вот хороший повод повторить.

В американском хорроре все было бы замечательно и славно, когда бы не вот этот, который явился, приполз, прилетел, вылупился, народился. Но вот его раздавили, сожгли и взорвали; все обнимаются, и едет полиция.

Полиция всегда приезжает в конце, когда она уже никому не нужна. Это означает, что отныне, раз уж полиция, все будет хорошо.

В русском хорроре героям настолько тошно, что любая потусторонняя срань для них развлечение, и смерть тоже развлечение, какие-никакие эмоции.

И, конечно, никакая милиция в конце не приезжает. Это было бы просто смешно, если бы в конце приехала милиция.

Тогда бы и начался настоящий хоррор.

В отечественных триллерах милиция всегда приезжает в начале, но дальше показывают сплошную неправду, поэтому хоррор на нашей почве не процветает.

 

 

Одинокая птица

 

 

Как печален и даже скорбен этот мир.

Смотрел в окно.

Пустынный двор, серые лужи, серое небо, холодная грязь.

И кричащее разноцветное пятно по центру.

Я присмотрелся: рекламный мужчина. На скамейке лежит что-то непонятное. Но вот он постоял, начал одеваться, и стало понятно. Это был костюм огромной сороки-белобоки. Втиснулся в туловище с хвостом. Надел голову со здоровенным желтым клювом и в желтой соломенной шляпе.

Бия крылами и озираясь клювом, побрел. Что-то предлагать. Что он может предложить?

 

 

Гнездовье

 

 

Снова человек, переодетый сорокой.

Ему очень хорошо в моем дворе, и скоро он совьет здесь гнездо.

Он приходит теперь ежедневно, как к себе домой, снимает сорочье туловище, снимает сорочью голову в шляпе. Остается стоять в исполинских красно-синих лапах.

Окрестный люд привыкает, смелеет, подтягивается. Сорока приветлива и вся сияет. Сейчас она вступила в диалог с местным алкоголиком, который вызывает во мне хроническое изумление. Зимой и летом в шапочке и пальто, этот седовислоусый человек прохаживается по двору и спрашивает денег на боярышник. Я не понимаю, когда же он пьет и лежит пьяный, ведь он весь день на ногах. По всем законам физиологии он давно должен был умереть, но почему-то живет.

Интересно, кем ему представляется сорока. Считает ли он, что она на самом деле, или думает что она ему кажется и пусть себе шароебится, как это делают остальные галлюцинации? Или она органично вплетается в череду его полусновидческих образов?

Они беседуют. Алкоголик держится уважительно, с пониманием кивает на сорочью голову. Похоже, он мысленно примеряет на себя этот наряд. В сороке было бы хорошо: идешь себе, как ходишь обычно, туда и сюда, и ни у кого ничего не просишь, потому что за ходьбу платят. И пьешь там себе, в сороке, и никто ни о чем не догадывается.

Он с сожалением кивает и отходит. Наверное, его уже не хватает и на сороку.

А жаль. Бродить и приставать — неблагодарное занятие. Вот что еще удивительно: алкогольная память. Казалось бы, он вовсе не должен помнить, к кому обращался вчера, не говоря уже о месяце тому назад. Но он каким-то чудом помнит. Все, что имеет к ним непосредственное касательство, алкоголики хорошо помнят. Вот я послал его на хуй два года назад, и он ко мне больше ни разу не подошел.

 

 

Капля и океан

 

 

Делаю робкие попытки нарисовать отмороженность как феномен городского масштаба.

Не знаю, удастся ли мне ясно выразить мою мысль.

Тут ведь та же история, что с каплей воды, по которой судят о существовании океана. Никаких социологических исследований с анализами, никакой репрезентативной выборки. Просто эпизод, интуитивно воспринятый как проявление тенденции.

Мне выпало поработать в двух подпитерских городах-сателлитах: Петродворце и Сестрорецке. Петродворец чуть ближе, Сестрорецк чуть дальше, разница — считанные километры. И там, и там приблизительно одинаковый процент больных на голову. Но почему же Сестрорецк представляется мне городом отмороженным, а Петродворец — нет? не из-за дворцов же и парков, в самом-то деле.

И вот что я вспоминаю.

На главной сестрорецкой улице есть маленькое придорожное кафе, столики и стулья.

Однажды я увидел человека. Он бодро косолапил по этой улице, слегка пригнувшись и болтая обезьяньими руками. И проходя мимо кафе, не замедляя шаг ни на секунду и не поворачиваясь, он мимоходом прихватил стул и пошел дальше.

Вот в этом выразилось все.

Я, конечно, не хочу никого обидеть, особенно тех, у кого там вдруг дача. Но я уже рассказывал о своем друге-докторе, который умел отличить сестрорецкого бомжа от зеленогорского.

Так что поверьте мне на слово. Такие города есть.

 

 

Весна

 

 

Приехала моя отставная супруга. Из деревни, с дочкой. И писатель Клубков у меня сидит, пьет чай.

И пошел у нас разговор о деревенской жизни.

Ирина у Клубкова, стало быть, спрашивает:

— Вот как по-твоему — с чего начинается весна? А, писатель?

Ну, мы — писатели — сосредоточились и озадачились. Не хочется ударить в грязь лицом.

— Ладно, — говорит она, — подскажу. Это шевелится и движется. Кто просыпается первым?

Писатель Клубков начал закипать.

— Я тебе скажу, — заговорил он зловеще. — Первыми просыпаются… первыми просыпаются… микробы! — выпалил он. И хотел продолжать, но его перебили:

— Нет, — покачала она головой с издевательским сожалением. — Не микробы.

Мы сдались.

— Лягушки, — сказала Ирина. — У них начинается гон. И они так и скачут парами, друг на друге.

Потом выяснилось, что мой естествоиспытательный ребенок сразу расковырял одну такую пару палочкой, чтобы посмотреть, чем они соединяются, и обнаружил присоску, о названии которой спрашивал всех.

Ну, не знаю, с чего и где там начинается весна. Я-то сказал, что с подснежников, которые всплывают в разнообразных водоемах. А с этой деревней все понятно. Название-то знаковое: Жабны.

 

 

Определение материи

 

 

Город хорошеет! Впереди – большая работа.

 

«Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них».

Перед Финляндским вокзалом все разрыли, разворотили, ковыряются в рельсах.

Толстая старушка идет.

Ковыляет, как утка, и хрипит: «Ебаные кроты»…

На лице – явления сердечной недостаточности.

 

 

Морфология

 

 

Видел человека, он шел по тротуару.

С серым лицом.

Поверьте, это не метафора какая-то. Это было действительно серое лицо, абсолютно. Не испитое, а какое-то чужое. Словно под серой краской в пупырышках, которая более толстым слоем лежала на носу и щеках.

Ноздреватое все такое.

Болезнь Аддисона? Волчанка? Нет, не похоже, хотя я не такой уж эксперт.

Мне показалось, что это вовсе не человеческое лицо, а маска. Ничего доброго она не выражала.

Хотя в действительности это, возможно, очень хороший человек.

Но я сомневаюсь. Не знаю, почему.

Я вспомнил, как в школе нам рассказывали про лишних людей. По-моему, вся эта публика – Онегин, Печорин, Чацкий как раз и не были лишними.

Они и сейчас были бы весьма не лишними. Лишние люди, конечно, есть, и их довольно много, просто произошла путаница. Мы их ежедневно видим в телевизоре, в магазине, в подъезде.

 

 

Red Hot Chilly

 

 

Вот он, дьявол! Вот он, источник соблазна, доброхот-домовой!

Пошел искать кота.

Обычно он отдыхает в детской.

Ну и вижу, что нет его на диване, а высовывается он филейно из-под дивана.

— Кисонько! — говорю. — Что же уж ты совсем уже тут лежишь? Давай-ка я тебя выну, причешу…

Улегся на живот. И вижу, что позади кота, под диваном, у боковой стены стоит чуть початая — на полглотка — бутылка Перцовочки.

Это я, когда увлекался дурманом, спрятал ото всех, чтобы ночью пить и радоваться — и забыл.

Начисто.

И это после того, как я разыскивал копейки, собирал их в горсточку, рвался на улицу в ночной магазин догоняться первым попавшимся пивом, а меня не пускали мои стражники-родители, державшие меня в доме, ни на ступеньку лестницы не пускали, хотя я готов был бежать в исподнем.

И она легла в мою руку: прохладная, увесистая, с мелодичным перебулькиванием. Готовая отдаться сию секунду, целиком, до самой пробки.

Но мне же нельзя никаких Перцовочек. Категорически. По многим причинам.

Да и просто нельзя.

Уложил в холодильник до завтра. Валя Бобрецов ее очень уважает, а он придет читать стихи и заслужит, я знаю точно.

 

 

Сложный обмен

 

 

Ни с того, ни с сего я вспомнил, как меняли зеленогорскую квартиру моей теперь уже полужены.

Восемь лет назад.

Участвовал тесть.

Вот ведь было на что посмотреть! Он был в ярости. Он не хотел менять квартиру; он считал, что его надуют.

И он ничего не оставил новым жильцам.

Ничего.

Зверь!

Были там книжки, купленные в минуты расслабленности близ ресторанов «Черный Кот» и «Олень». Книжки, которых заведомо никто не стал бы читать. Про партию, про колхоз, про историю Карельского перешейка. Я и сам в свое время отвез туда кое-что лишнее, ошибочно купленное.

— Оставим, — машу рукой.

— Как это оставим?! — взвился Гамон.

И перегреб в свой полуразвалившийся автомобиль на газу всю эту ленинскую библиотеку. И полки вынул.

— Может быть, я в деревне читать буду!

Единственная настольная книга, которую читал и — я уверен — до сих пор читает тесть Гамон называлась «Автомобиль ВАЗ какой-то там сраный номер».

Закончил он тем, что выдернул, круша обои и штукатурку, из стены телеантенну и обрезал.

По всему периметру помещения.

— Нечего!

 

 

Фишка-примочка

 

 

Да, вот еще какой любопытный эпизод.

Моя бывшая жена, со мною расставшись, проживает сейчас у попа. Это сложная и длинная история. Поп — брат погибшей крестной нашей дочки. Отношения дружеские.

Ну, не знаю я, короче, как они там поживают, но его рукоположили, как он утверждает, а куда он сам кладет руки — дело сугубо Божье.

Так вот. Этот попяра был в свое время еще тот наркот.

Я помню, как лет 10 тому назад он прикатил из Таллинна в гости, и мы выгуливали мою годовалую дочу. У меня был шкалик, и потому — двойной контроль, с ребенком ничего не случится. А этот фрукт был под метадоном. Весь сиял. Взахлеб предлагал мне открыть новое, еще довольно опасное дело: на пару организовать в Питере филиал метадоновой клиники, наркотам дозу сбивать. И гнать этот метадон из Литвы. А я буду ответственным за все администратором.

Прямо глаза лучились от дозы, пока он все это объяснял.

Но это дело давнее. А вчера у меня возник вопрос. Мы ведь с женой венчаны, одну чашу пили. И у нас есть две венчальные свечи (гусары, молчать). Что бы с ними сделать теперь, после развода? Ведь их надо в гробы класть, по одной на усопшую душу.

А теперь как мы с женой положим их себе в гробы? Может быть, ее новые друзья воспротивятся, чтобы класть мою свечу в ее гроб, да и моя новая семья скривится.

— Где они, кстати? — спрашиваю.

— На шкафу лежат, — говорит жена.

— Да никак! — легко ответил поп. — Ты ж понимаешь — это символ, фишка. Мол, вместе отправитесь на небеса. Это такой ритуал. Ты и не думай об этом. Сожги — и все дела, подумаешь.

Плечами пожал даже.

Ну, батюшка, вам виднее. Фишка, так фишка. Я сожгу. Действительно, куда ее денешь, дуру такую восковую, дружками его намоленную под кагорчик на метадоне?

 

Метадоновые рога, героиновые копыта

 

 

Семейную тему я прикрыл, но уж очень хочется порассказать, как меня хотели сделать зиц-председателем Фунтом.

Я человек в годах, но все-таки до Фунта не добираю. А уж 10 лет назад не добирал точно, зато внешность у меня — абсолютного лошары, которому можно впарить любое предприятие и мероприятие.

И вот тот самый псевдопоп-благодетель, у которого нынче обосновалась моя семья, решил, что из меня выйдет отличный Фунт. У него с памятью-то от метадона и прочих вкусных вещей явные неполадки. Он мне орет в телефон, чтобы я прекратил его склонять, не мне плохо придется (а что? пришлет инквизицию?), и что дело это давнее, уже двадцать два годика прошло.

То есть двенадцать скостил себе так, небрежно. Что православному двенадцать лет? — соблазн один, да искушение, да морок.

Позднее выяснилось, что пять лет назад был еще при деле.

Я справедливость-то восстановлю. 12 годочков! А то и 13. Может быть, 11?

Я же помню: девяносто шестой год, май месяц, а вероятнее — даже июнь. Жара, листва, цвета какие-то красные, и всюду не то черемуха, не то яблоня, я вечно их путаю — в том смысле, что не запоминаю очередность зацветания.

Из песни знаю только, что яблони расцветают с грушами.

Но груш я в наших окрестностях не околачивал.

И вот мы с грядущим попом обсуждаем деловые планы. Я здесь недавно рассказал, что метадон для оступившихся молодых людей предполагался из Литвы, где будущий благодетель имел надежные связи. Но без подробностей.

А он, благодетель, уже тогда был расположен к благодеяниям. Потому что если сам наширяешься до чертей, то чужая беда намного понятнее, и куда легче гнать бесов из окружающих — потому и среди наркологов хватает людей со стажем.

Просветленный благодетель видел бизнес так: он организует поставки, он договаривается с держателями метода ноу-хау. Очень строгие и замкнутые, по его словам, люди. А я председательствую в питерской конторе прямо на Невском, в качестве врача-консультанта.

Который один все это дело и назначает.

— Это же дорого, на Невском, — качал головой лошара.

— Арендуем, не вопрос, — отмахивался благодетель.

Подумав, я осторожно спросил:

— Но ведь с ними, наверно, будет сложновато, с этими клиентами… Такой контингент… криминальные круги… Стоит дорого…

— Да, недешево…

— А вдруг не поможет?

— Вот, твоя задача будет улаживать ситуацию, растолковывать. Может и не помочь…

— Это же не очень законно, по-моему, да? Частная такая практика, назначать контрабандный метадон, в центре Питера, за бешеные деньги? В частности — братанам?

— Да справишься, никто тебя не тронет…

Вот это он верно сказал, как припечатал. Никто меня не тронул, потому что я не справился. А не справился потому, что не поучаствовал.

Но вот духовенство наше — оно вот такое бывало в детстве, озорное. Сейчас-то, конечно, претензий никаких, ибо купина неопалимая, и свет неугасимый, и чаша неупиваемая.

Извините, если кого обидел, как пишет писатель Березин. Я же не обобщаю. Это все частности. Это бревно в моем глазу ворочается и поднимает волну.

 

 

Градусник

 

 

Он сделался первой жертвой.

Ремонт.

Предпосылка развода.

Я вспомнил, потому что вчера вечером у меня вдруг спросили, сколько градусов, и я потянулся смотреть Второй Канал, он же Пятый, если верить этой сатанинской системе.

Он никому не мешал, этот градусник. Я помню его столько же, сколько себя. Он держался ничуть не хуже стойкого оловянного солдатика. Погода ему тоже не мешала и не могла; его не тревожили даже сетки с мороженой рыбой, которые мы вывешивали за форточку по неимению холодильника Бирюса.

Он всегда четко показывал, сколько и чего.

Неграмотный, из крестьян, он слыхом не слыхивал о Фаренгейте. А в благообразного домашнего Цельсия он верил, как в Бога.

Его-то и выломали первым, и вышвырнули.

 

 

Переход на уровень

 

 

Зашел на рынок и обнаружил пропажу пятисот рублей.

А перед этим я покупал.

И отходил.

Естественно, я решил, что меня обсчитали, ограбили, околдовали. И стал настойчиво восстанавливать процесс товарообмена с участием всего отдела.

А они там все такие страшные, очень толстые и в халатах, с прическами и накрашенными губами, ножами размахивают, намереваются устрашить.

Пятьсот рублей нашлись на полу, они лежали под прилавком.

Понятно, что околдовали.

Разве я сам выроню пятьсот рублей? Это лишь доказывает, что я перешел на следующий уровень и способен противостоять своей магией мелким недоброжелательным элементам, которые вьются вокруг нас, эфемерные, стремясь нагадить.

 

 

Нечисть приносит извинения

 

 

Положительно, в доме обитает нечисть. И похоже, что она сама почуяла, что переборщила со мной. Что так нельзя.

Поэтому вещи стали не только пропадать, но и появляться.

Вчера появились Тапки.

Синие, очень удобные, мой размер. Мужские такие.

Ладно бы я их нарыл в каком-нибудь углу, нашел в загашнике.

Ладно бы они остались после недавнего квартирника.

Нет. Их не было еще вчера днем.

Когда я вернулся вечером, они стояли посреди коридора. И чудилось мне, будто рекут они: повинную голову не секут, вот мы, отныне твои мы.

Им неоткуда было взяться такими вот, посреди коридора.

Хорошо. Посмотрим. Я в них хожу.

Я принимаю извинения нечисти, но предупреждаю: если еще хоть раз…

Потом выяснилось, что тапки давным-давно купил мне отчим. Но кто их выставил в коридор? Угодничество, неприкрытое.

 

 

Половинчатость

 

 

Странные вещи вокруг меня множатся и забирают в кольцо.

Интимное: у меня не было мусорного ведра.

Вернее, оно когда-то было, но потом тесть замесил в нем не то цемент, не то железобетон, и оно сделалось непригодным к целевому использованию.

Поэтому я пользовался обычными пакетами. В них все набивалось, постепенно, а потом уносилось на помойку, где кем-то, вероятно, разбиралось.

Сегодня добрый отчим пошел, купил и подарил мне ведро.

Вся закавыка в том, что это половина ведра. Вот вообразите себе целое и распилите пополам. Получится то, что теперь есть у меня. С полукрышкой.

Туда суют опять же пакет, которому и без ведра было по кайфу, а вот внутри ведра отчаянно неуютно, и я вынуждаюсь вглядываться в мусорный сумрак, чтобы определить, где заканчивается ведро и начинается пакет, и наоборот.

Мне неуживчиво с этим полуведром в одной квартире. Это вообще больше похоже на почтовый ящик – по всем параметрам.

 

 

Прощенный эфир

 

 

Ящик не работал примерно неделю или две, я его наказал.

Но уж больно тоскливо одному сидеть. Надо, чтобы жужжало. А музыки не хочется вовсе.

Так что он заработал снова, и я мгновенно много чего узнал.

Мне очень понравился рассказ про старичка, который поднакопил деньжат и купил себе место на кладбище, сам выкопал могилку, установил памятник, что-то там такое на нем написал.

Я знаю, за границей это в порядке вещей, но у нас еще как-то не очень прижилось, потому что все веруем, дикие, в бессмертную душу, все ждем каких-то милостей, но ведь и перед милостями же все равно придется полежать немного, а то откуда восставать, вот и в церкви так говорят, не отрицают. Но все равно безалаберность в этом вопросе сохраняется. А дело, между прочим, полезное для здоровья. Дольше проживешь! Врачи рекомендуют. Психотерапевты. Примиряет с мыслями о смерти, успокаивает, что твой корвалол. В контексте президентской программы оздоровления нации собственноручное копание могил лично мне представляется важнейшим компонентом.

Один старичок, которого я немного знал, заранее накупил водки с собственным портретом на этикетке и надписью: Не Грустите! Психотерапия в полный рост, он и сам не сильно грустил, хотя и знал диагноз. Во всяком случае, делал вид и сохранял лицо.

Это, опять-таки, и занятие для пожилого человека, которому все равно делать не хрен. Вот он вместо того, чтобы мешаться с тележкой в метро, рассаду возить для кротов, отправляется на кладбище, а лучше — на погост. Красит себе оградку, чистит раковину. Снимает кепочку, отирает трудовой пот, радуется солнцу, озирается. Хороший денек!

Попрощается сам с собой, завтра — опять поздоровается.

Помянет.

По-моему, все исключительно гармонично.

 

 

Иконописненькое

 

 

Об одном периоде неофитства.

Да.

Почему-то вдруг вспомнилось.

Когда мы начали перестраиваться и скопом бросились креститься, как будто за нами гнался князь Владимир Красно Солнышко, моя супружница очень хотела видеть меня попом.

В смысле батюшкой, священнослужителем. С косичкой. Чтобы вкушал рыжики с белорыбицей и отпускал грехи.

А себя попадьей, матушкой.

И знакомые попы, а то и просто околоцерковный люд, глядя на меня, прямо потирали руки: хоть сейчас, говорили, рукоположим! Таким я выглядел.

Не знаю, что они тогда имели в виду.

Очевидно, то же, что и экстрасенс профессор Журавлев, с которым я работал в 26-й больнице. Он любил подмечать все странное, у него был нюх на разную экзотику.

— Смотри, — он брал меня за юный подбородок и подводил к нашему коллеге, тоже мистику. — Не правда ли — вот здесь, в этом треугольнике… кончик носа, верхняя губа… есть что-то иконописненькое?

Дьявол подслушал.

По иконописненькому-то я и резанул ножом, как по колбасе, когда откупоривал бутылку. Так лишилось формы потенциальное содержание, и я, раз такое дело, предпочел не отпускать грехи, а совершать их.

 

 

Белая Ночь

 

 

Новая демографическая политика – дело понятное и, вероятно, правильное. Но это палка о двух концах. Не каждому нужно размножаться.

Это я, конечно, банальность сказал, но мне кажется, что если уж взялись за что-то, то надо выбирать тогда, что показывать. А то в одном и том же телевизоре сидят президент, рассуждающий о демографии, и участники передачи «Пусть говорят».

Да пусть говорят, ради бога! Пусть только не размножаются.

Потому что запомнились двое. Один – пожилой сперматозавр, обуянный идеей продления рода. У него пятнадцать детей от некоторых женщин, последняя из которых уже много лет не выходит из декрета, и ему нужно еще.

Правда, сказываются годы. Папа начал давать детям странные имена: Царь, Король, Государь…

И это не ново, мы все с этим сталкивались. К матушке моей, например, однажды пришла пациентка и на вопрос, как ее зовут, смешалась и ответила: «Мне, право слово, неловко говорить, но – Белая Ночь Николаевна».

Почему бы не переименоваться, раз уж достаточно выросла, чтобы по гинекологам ходить? Потому что гены, гены…

У преклонного производителя навряд ли шизофрения, скорее всего – обыкновенный склероз. Шизофрения сидела дальше и собиралась жаловаться в Страсбургский суд на местный ЗАГС. Потому что тамошние консерваторы отказываются записать имя его ребенка. Которое есть (самих цифр и их значения не помню, пишу произвольно) БОЧ V335764. Что такое БОЧ, понятно всякому дураку. БОЧ – это Биологическая Особь Человека.

Доверяя фактору наследственности, я верю, что сын, когда вырастет, доделает то, что не дадут завершить его папе свирепые доктора. И он отвоюет право на свое подлинное имя, начертанное в Книге Жизни.

 

 

Акт самопознания

 

 

Однажды мне сказали, что если хочешь узнать человека, то нужно задать ему два вопроса.

Первый — о предпочтительном мироустройстве.

Второй — о месте, которое сей человек занимает в желательном мире.

И вот я все думаю про себя любимого.

Акт самопознания.

Это творческий акт! Он требует некоторого напряжения воли, отказа от ряда соблазнов.

Скорее всего — девятнадцатый век. Просвещенный помещик, да. Дела ведет управляющий. Никаких перемен, доброжелательный либерализм. Непроницаемый купол над государством, защищающий от лунных и марсианских баллистических ракет, которыми давно угрожает полностью заселенная Солнечная Система.

 

 

Эволюция

 

 

Понимание того, что человек образуется из съеденной пищи, все сильнее овладевает моим мозгом. Он ведь тоже сформировался из съеденного и не раз обновился. И из выпитого он тоже сформировался.

Постоял в очереди, позади двух милых старушек.

С возрастом результаты эволюции становятся очевидными. Выпирает каркас; остальное, придуманное, все давно разлетелось клочьями до ветру.

Эти старушки уже окончательно преобразовались в колбасу.

Они смотрели на нее и говорили о ней, и каждая ждала, чтобы другая купила, и наблюдала, как это происходит, чтобы купить то же самое. Все их надежды, упования, воспоминания, предвосхищения; все желания и соображения – все это сосредоточилось на колбасе.

И вместо пальцев у них были старорусские сосиски.

Купили; побрели в соседний зал покупать себе клитор молока.

 

 

Шестое июня

 

 

Сегодня очень много о Пушкине.

Все почему-то знают, когда он родился и почему, хотя помимо него родились еще другие великие поэты и писатели, но вот о них никто таких важных вещей не знает. Вот убейте меня — представления не имею, когда родился Гете. Или там Лермонтов. Я даже про Сергея Михалкова знаю лишь то, что он старый отчаянно, и что Ванга ему нагадала, что таким он и будет, сильно старым.

Я очень давно не читал Пушкина.

У нас была хорошая учительница литературы, но и она накормила нас до рвоты его днем рождения и прочими энциклопедиями русской жизни. И вот стоит у меня на полке его огромный том, который я специально несколько лет назад забрал у родителей. Потому что я не то не своим умом дошел, не то подцепил где-то, что Пушкина надо читать в зрелом возрасте. «Нас было много на челне» — это что, для средней школы?

«И может быть на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной».

Это только в школе и проходить.

Я вот только-только дожил до положенных лет, когда это вдруг стало актуально.

Взял я, стало быть, том, чтобы читать его в зрелости, и так с тех пор отчего-то и не читаю, не открыл его ни разу. Стоит он невостребованный. Нет, однажды я его востребовал: читал дочке «Руслана и Людмилу», да «Пиковую даму», соблазнив хоррором, но на ту это не произвело никакого впечатления. Разве что огорчилась, что девушку обманули. Даже ахнула.

Почему так? Не знаю. Рука тянется взять почитать, в зрелости-то, и мигом отдергивается. Наверное, все еще рано. Наверное, это всю жизнь придется вызревать.

И можно не вызреть. Был у меня одноклассник, писал в сочинении про «Капитанскую дочку», что Пугачев хотел жениться на Маше, а потом говорил Гриневу: «Бери свою Машу и дуй с ней на все четыре стороны». Без знаков препинания. Вот он тоже, я подозреваю, не перечитывает.

 

 

О ключах, соседях, инвалидах

 

 

Закрытая дверь — как разведенный мост.

Особенно обидно, когда за ней кто-то есть, но тебя не пускает.

Сначала не повезло писателю Клубкову: несколько дней назад он пришел ко мне, звонил в домофон, орал с газона в распахнутое окно, но я его не услышал и не впустил, и он ушел. На следующий день он явился снова, и опять звонил в домофон, а я не слышал, и тогда он привычно отправился на газон и орал оттуда мне минут пятнадцать. Потом решил, что если я и дальше буду молчать, он начнет декламировать стихи моего дяди и все остальное, но тут я, слава богу, внял и услышал. Наверное, у меня уши отказывают к старости и не к радости.

Теперь не повезло его сестре. Племянница заснула, в квартире остался лишь бессловесный парализованный отец. Это не остановило сестру. Проникнув в подъезд, она стала требовать у двери, чтобы несчастный открыл ей, и тот поехал в коляске. И она слышала, как он рулит, и подбадривала, и наставляла, пока инвалид не вывалился на пол.

У каждого есть такой печальный опыт, и у меня тоже.

Помню, я не мог попасть в свою квартиру: заело ключ, и тогда я от ярости сломал его, но это не помогло. Слесарь открыл эту дверь пальцем, и я понял, что пора ее заменить.

А другой случай состоялся на старой, коммунальной еще квартире. У меня не было ключа, но я надеялся на бабушку-соседку. Баба Маша была боязлива и глупа, она имела обыкновение запираться на цепочку и крюк. Она полагала, что может быть кому-то нужна.

После серии бесполезных звонков я раздобыл лом и сделал дверную щель. Сорвал крюк, но сладить с цепочкой мне не удавалось. И тогда я стал метать в образовавшийся проем строительные материалы и всякую дрянь, которые нашел на лестничной площадке. Этого добра нашлось много: доски, палки. И все это я с грохотом переправлял в щель, в коридор, где оно беспорядочно падало.

Наконец, явилась сонная Баба Маша в ночной рубашке и платке.

— Леша! А мне снится, снится…

— Еб вашу мать, Марья Васильевна!…

— А мне все снится, снится… меня догоняют, стреляют, а я бегу, бегу… Леша.

 

 

Повесть о настоящем человеке

 

 

Отчим мой взял и попал в «Лучшие Люди России».

Есть такая Энциклопедия.

Она вроде бы хронически пополняется, и я все думал раньше: неужели так много хороших людей? Все больше и больше, тесно от них уже, а выйдешь на улицу, так и не скажешь.

Теперь-то я знаю, почему она пополняется.

Отчим мой, конечно, человек очень даже неплохой. Сорок лет в одной больнице, за городом, подъем в полпятого утра, дома — в семь-восемь вечера. Ничего так. Невропатолог. Все знает. Матерый такой волчара даже, а не человек.

Но вот, стало быть, признали где-то, что он из лучших, и занесли в Энциклопедию, и позвонили. Из самой Москвы, с несколько развязным вопросом: ну так что, будете покупать-то? Энциклопедию, где написали про вас? Тридцать тысяч. Есть особое предложение — семьдесят тысяч. Сафьяновый переплет французской выделки, пятнадцатого века материал.

И я вздохнул с облегчением. Энциклопедия будет пополняться, потому что сафьяновый переплет, но я туда не попаду. Потому что я не очень хороший человек. И это замечательно. С хамскими и дебильными вопросами обращаются только к лучшим людям России, которые встают в полпятого утра.

 

 

Бытовая ревматология

 

 

Мысли мелочные, но все какие-то червивые, донимающие.

Вот эти кассирши, например. Опять они. Почему они все время хотят то десять копеечек, то двадцать? Якобы чтобы без сдачи.

Сегодня я присмотрелся: мать моя женщина! да там у них груды этих монеток! Россыпи! Тогда зачем?

И я догадался, что это специальная лечебная физкультура для склеротически-артритических пальчиков, которые роются в кошелечках, все рассыпают, заполошно зовут на помощь: Коля! Коля…

Коля, нагруженный верблюдом, суетится и беспомощно приседает рядом. Очередь пропитывается настроением кобры.

Надо было ввести такую физкультуру и в нашей больнице. С разрабатыванием суставов. Чтобы покупали гречку, да в рваном пакете — простите, я перевешу, да чтобы стыдно стало, что вообще пришла лечиться и покупать еду.

Одна беда: у меня суставы в порядке. Но это временно.

Есть еще одна беда: крупная купюра. Рублей сто. Ее меняют всем магазином. Но это отдельная тема.

 

 

Маршал Кейтель

 

 

Мое недельное — дольше — сражение с раковиной завершилось безоговорочной капитуляцией и раковины, и трубы.

Воспользовавшись хирургическим орудием, я извлек из трубы маршала Кейтеля, и он подписал акт. Он, маршал, представлял собой жалкое зрелище.

Когда-то он был картошкой. И жил бы себе в условиях сельского хозяйства. Так нет же, устроил агрессию — и против кого! Против человека, который умеет делать пункции…

 

 

Новая баня Цили Аароновны

 

 

С утра в мою бедную голову ломится даже не лытдыбр, а нечто непоименуемое.

Вот взял и вдруг вспомнил новую баню Цили Аароновны, нашей дачной соседки. Она не снимала дачу, она володела ею сама, и у нее была резная, она же кованая, калитка.

И был у нее еще зять, с машиной, который построил эту самую баню. Баня была из красного кирпича, а вела к ней, как принято в волшебных странах, дорога из кирпича желтого.

— Заходите, заходите, — приговаривала Циля Аароновна, приглашая нас осмотреть баню. Нам было до этой бани, как до пизды, но мы вошли. Следом за гордой Цилей Аароновной, которая шагала впереди и терла руки передником.

Совершенно новая, необъезженная еще баня. Предбанник, полки, печка, шайки.

Никто в ней еще не успел помыться.

И вот что меня поразило: уже тогда, на девственно чистых бревнах, еще сохранявших аромат смолы и леса вообще, была выцарапана надпись. Такие надписи так просто не делаются, тут подоплека нужна. Написано было следующее: «Люблю тебя, котенок, люблю твои глаза. Но ты еще ребенок, тебя любить нельзя».

Я моментально вспомнил о древнем обычае запускать в помещение кошку. Первой, на счастье. Очевидно, нечто подобное состоялось и здесь, но не в коня корм, баня сгорела.

 

 

Бытовая зоология

 

 

Кроту за стеной остоебало сверлить, и он купил новые инструменты.

Постукивание, поглаживание, вкрадчивое растирание. А я как раз собрался вздремнуть, но теперь придется соснуть. У Крота.

Мне кажется, что на восстановление Петергофа после развеселой немецко-фашистской оккупации ушло меньше сил и средств.

О, у него объявилось нечто долбежное. И еще пила.

Все ли читали рассказ Кафки «Нора»? Там про крота. Как он обустраивал нору.

Один к одному.

Иногда я радуюсь, что руки у меня растут все-таки из жопы, а не из мозга.

 

 

В особенности окурки

 

 

Что-то вокруг происходит.

Вчера напал на зарубежного вида дворничиху по причине своего сей же секунд выдуманного арийского превосходства.

Я, понимаешь, плачу колоссальные деньги, а на лестнице как было нехорошо, так еще хуже и стало, особенно после домофона.

— Убирать,- спрашиваю,- не собираетесь? В особенности окурки?

Сейчас звонок в дверь.

Настороженно выглядываю: стоит. Напишите, говорит, мне расписку. Что я лестницу вымыла.

Чтобы я, значит, отыскал бумагу и ручку и написал ей расписку в половом акте: дескать, полы эти вымыты и даже благоухают свежестью ферганской долины.

Я велел ей удалиться, уединиться, написать самостоятельно и пообещал подписать все, что угодно. Вплоть до согласия на посещение подвала с целью интимного экстрима или наоборот.

 

 

Предутреннее

 

 

Пробудишься так вот в четыре часа утра и раньше, посмотришь в окно, а там идет страшная жизнь.

Эти домики…

Их специально устанавливают, эти якобы детские домики.

В них что-то тлеет и курится, доносится хрипловатый говорок из категории шансон.

Я бы придумал специальные милицейские эвакуаторы для таких домиков.

Чтобы катались по дворам и не тачки хапали, а сразу, не глядя, забирали такие домики и увозили за городскую черту, на неведомые стоянки. Потому что там заведомо замышляется, совершается или обсуждается преступление.

 

 

Оптика

 

 

Я в Москве.

Мне немного недостает привычной микроскопии.

Волею провидения я живу сейчас на самом что ни на есть девятом этаже, тогда как дома привык обитать на втором.

И мне, конечно, несколько не с руки наблюдать за явлениями с поднебесного балкона. Благодаря которому даже окурки мои уподобляются падающим звездам и побуждают загадывать разнообразные желания: например, чтобы они не попали кому-нибудь в глаз или, наоборот, попали за шиворот.

Кроме того, конечно, затягивает бездна.

Когда-то я читал сомнительную статью о юношеских стихах Карла Маркса, которому хотелось устремиться в бездну или куда-то еще – короче, вниз, в заведомо нехорошее место, и увлечь за собой всех окружающих.

Так вот на балконе я понемногу начинаю постигать этот Капитал.

Ну, не настолько, чтобы хотеть увлечь кого-нибудь за собой. Я вообще по натуре одиночка.

Но тем не менее.

Дома, в Питере, этого нет. Там сразу видно дно, где и Карл Маркс, и ему подобные кто бродит, а кто лежит.

 

 

Коммерческий дискурс

 

 

Зашел на московский товарно-денежный рынок, он же вещевой-пищевой. В принципе, от питерского мало чем отличается.

В культурном, современного вида павильоне прислушивался к дискурсу.

Участвовали: продавщица пятьдесят последнего размера, охранник с мобилой, некто Леша и прочие персонажи. Все одновременно и как бы в режиме диалога:

— Э-эх! Спать хочу! Холодно в городе! Любви хочется, детектива!

— Блядь, загадили нам все, козлы…

— Домой!

— Слушай, беги уже за шаурмой, мне холодно.

— Что-то у тебя нет ничего святого, Леша!

— А чего?

 

 

Джулия Робертс

 

 

Иногда со сторонней подачи смотришь фильмы, которых сам никогда бы не посмотрел. Нет, все замечательно, никаких претензий, ни к кому — просто существуют явления (книги, фильмы, люди), которых не должно быть. Звезды легли, и карты легли, и я осведомился в существовании на свете фильма «Близость» и его героев, которые тоже все легли, попеременно, друг с дружкой, в режиме копуляции жгутиковых организмов.

Там было высокое креативное начало со сладкой, по утверждению Джулии Робертс, спермой, которое (начало) мне в итоге захотелось навсегда где-нибудь запереть в креативной студии и не выпускать, пока не наступит смертельно опасный спермотоксикоз.

Там было животное начало в лице ебливого доктора (я лично оскорбился за всех докторов), которого переводчик то и дело называл то травматологом, то дерматологом, и было вообще непонятно, когда он работает и как. Создалось впечатление, что он купил свой диплом в переходе метро вместе с больничным листом, под покровом которого и шляется по шалманам.

Этот доктор хотел знать про Джулию Робертс все — где она кончила, с кем, на каком лежаке, в какой позе, сколько раз и какова на вкус сперма творческого начала, о чем и было исправно, через запятую ему доложено послушной Джулией Робертс, в режиме раскаяния и сострадания, от чего звериное докторское начало осатанело и впало в прострацию.

Вообще, партнеры в этом кино менялись местами с удивительной скоростью. Вот они вместе, но вот как будто что-то произошло, чего нам не показали — так, ерунда, месяца полтора миновало, и они уже поменялись местами, и так много раз.

Доктора к концу фильма мне захотелось лишить диплома и высечь, просто так. На Сенной площади, но в Москве нет Сенной площади.

Короче говоря, мир изменился. Еще вчера я не догадывался о существовании в мире такого кино, а сегодня уже знаю наверняка. По сюжету победило животное докторское начало, но по жизни-то — креативное, ибо на выходе образовался фильм.

 

 

Шекспир

 

 

В продуктовом магазине — шекспир всерьез и надолго.

Кассирша:

— Гамлет, ты чего такой сердитый с утра?

— Да-а… Я когда сердитый, вот так делаю: ррррррррррр. А у нас еще есть мальчик, его Отелло зовут, он двинутый немножко. Он, когда сердится, тоже вот так делает: ррррррррррррррр.

 

 

Дядя

 

 

Посетил московского дядю. Дядя был на удивление трезвый и даже не с бодуна, хотя какие-то мысли при виде меня в нем закопошились, но были убиты в зародыше.

Тогда его пробило на медицинские истории. Он много лежал в больницах и сохранил отрывочные впечатления. Все истории вроде забавные, но какие-то незавершенные.

Например, про деда, которого сдала в больницу внучка. Сдавая, очень спешила и удалилась почти бегом; никто не понял, с чего бы это, а потом еще больше удивились, когда деда раздели и на нем объявились огромные семейные трусы с резинками на штанинах. Специально подшитыми, чтобы обтягивали ноги. Но потом все разъяснилось — и бегство внучки, и резиночки, потому что дед обделался и с хохотом начал метать дерьмо в стенку.

Там же лежал еще некий армянин по имени, если я правильно уловил, Айрик.

Всех развлекал; однажды пошел в душ и вышел оттуда распаренный весь, с полотенцем, накрученным на голову, как тюрбан.

И пьяный сторож при виде тюрбана немедленно заинтересовался:

— Ты турка?

— Турка, турка.

— А вы, турки, вот так вот молитесь, да? — И сторож сложил руки в благочестивую лодочку.

— Так, так.

— А мы, русские, вот так, — и сторож не вполне метко ударил себя в лоб и в живот. — А выпить у тебя, турка, что-нибудь есть?

— Есть, конечно.

Айрик пошел в палату, вернулся со стаканом одеколона.

— Это что?

— Это наш особый турецкий коньяк.

Сторож выглотал стакан, крякнул, утерся и задыхающимся голосом спросил, нет ли у турки второго стакана турецкого коньяка… Ну и все в таком духе. Ладно. …Под занавес меня нынче все-таки вынесло к Кремлю, в отличие от Венички Ерофеева, а на Курский вокзал не вынесло, и я полюбовался, и на Христа Спасителя поглядел — в общем, отметился. Ночью — домой.

 

 

Определение в понятиях

 

 

Наполнился впечатлениями, делиться которыми не особенно интересно. Но зато захотелось отвлеченно порассуждать, пообобщать, наметить аналогии и параллели.

Есть такая порода людей, которые предпринимают разного рода действия, и каждый их шаг, взятый отдельно, представляется разумным и житейски осмысленным. Однако при рассмотрении в совокупности и перспективе эти шаги свидетельствуют о вопиющем слабоумии.

И мне давно хочется обозначить это психологическое уродство каким-то очень общим, емким термином, соотнести процесс с медицинской патологией. В сознании, как и в физическом организме, может иметь место хроническое воспаление с хроническими гнойными выделениями. Это одна ситуация, когда речь идет о процессе с окончанием на «-ит». А я все больше сталкиваюсь с похожими, но отличными случаями, когда налицо хроническое перерождение с распадом и образованием полостей, некая наследственная дегенерация. Такие процессы оканчиваются на «-оз».

То есть с окончаниями все понятно, а вот с корнями — беда.

Буду подбирать. Потрачу на это остаток жизни.

 

 

Развод по-кировски

 

 

Наконец я свободен!

Мне выдали болотную бумагу, поставили в красное чернильную татуировку и попросили двести рублей.

Я-то думал, что все будет куда драматичнее. Чего, помимо разводов, ожидать в пролетарском районе, где выпивки десять точек на триста квадратных метров, да два круглосуточных «Нормана», да прочее круглосуточное, а роллы и суши задыхаются, доживая последние дни?

Мне виделись плачущие дети, рисовались траурные смокинги на молчаливых родственниках и гостях.

Белый десятидверный лимузин, украшенный куклами-трансформерами и матросскими лентами с надписью «Балтика-9».

Потом – поездка к Поцелуеву Мосту, где по преданию я должен был при свидетелях и понятых расцеловать делопроизводительницу загса. Дальше – на Марсово поле и к Медному Всаднику, благодарить их за возможность болотной бумаги.

Весь город-то неспроста на болоте.

Но никаких поцелуев и никакого моста, за исключением вентилятора и кактуса.

Еще там была, если не путаю, бегония – симпатичное растение в бракоразводных стенах. И меня отправили на Марсово поле, а в привычную до простатита сберкассу, где я заплатил двести рублей и еще десять, за распечаточку.

Дура дала мне в подарок лотерейный билет, и десять рублей я-таки отыграл у этих алчных людей.

— Выиграли, что ли? – неприязненно спросили из-под стекла.

Я со змеиной улыбкой зазмеился билетом в окошечко.

 

 

Две ноги на трех ногах

 

 

Церковь, приход.

На чердаке – чудовищный кавардак.

Батюшка, ломая себе ноги и руки, протискивается сквозь утварь.

— Это что?! Откуда здесь ходунки? Откуда здесь целая гора ходунков? У нас тут целая компания инвалидов, ходить с ходунками треногими? Почему они здесь?

Вбегает жизнерадостная поповна.

— Что это? Что это? Ой, какие милые! На них замечательно наденутся платья!…

Так моя дочка, проезжая мимо кладбища, закричала на кресты: какие лазалки, я хочу по ним покарабкаться!

Поп махнул рукой и покинул чердак.

На лестнице его ждала беда. Она одна не ходит.

Там насрала неустановленная старушка.

Поп схватился за голову и выпучил глаза:

— Что же делать? Что теперь делать, что делать?..

Он находился в полной растерянности.

Этим вопросом задавались и Чернышевский, и Ленин, но так и не сыскали ответа.

 

 

Семь колец пещерным гномам

 

 

Мне рассказали, что швейцарцы, даже когда не пользуются фуникулерами и не служат на сборах, все же какают очень быстро.

Им достаточно двух минут.

Конечно, двух минут бывает достаточно, но добавьте сюда гигиену и все такое. Наша Птица-Тройка притормаживает, останавливается и безутешно пожирает чичиковское сено.

Молодцы, проворные гномы! Настоящий Альпенгольд.

 

 

Я меняюсь

 

 

Я перестал есть хот-доги.

Мне не раз говорили, что нужно прекратить их переваривать, но я не слушался и ел. В худшем случае они выходили из меня неповрежденными, через рот, еще даже со сладкими-солеными огурчиками.

Но вот в Москве, в переходе метро, меня-таки пробило и вразумило.

Час был очень поздний, к полуночи, и там был ларек – естественно, запертый. Он укрылся под ширмой, но витрины остались видны, и там лежали нераспроданные дневные хот-доги. Вне холодильника, оставленные до завтрашнего утра.

Они напоминали ссохшиеся багровые пальцы, отрубленные на Лобном Месте, потому что росли изо Лба, а это подрыв государственности.

И тесто им явно сочувствовало, ибо предоставляло прохладное мучное укрытие, хотя бы и жестковатое.

Мимо ларька – и меня – прохаживался милиционер, и я его интересовал куда больше.

А ведь я переваривал это и начинал состоять из этих усеченных пальцев, где только и не было ногтей, но говорят, что они отрастают в гробу, развлекая труп.

 

 

Ночной дозор с чаем и бубликами

 

 

К одному батюшке, во храм, приехали депутаты. Может быть, они даже приехали из Москвы.

Посмотреть, как это там и что творится у батюшки. Не нужно ли освоить какой-нибудь транш, позолотить купола. Но все это, видно, было на стадии прожектов, а потому батюшка не озаботился особенным хлебосольством.

Депутаты приехали к полуночи, и батюшка угостил их чаем, да еще печеньем с баранками, наверное, но это уже мои досужие домыслы.

Чаепитие получилось скоротечным, в первом часу депутатов препроводили во двор. Батюшка ласково провожал их. Покуда не наткнулся на бомжа.

Этот бомж появился неизвестно откуда. Вероятно, он где-то лежал, грезя о булочке и бутылочке растворителя, укрывался ветошью пополам с насекомыми и думал, что вот же, бывают где-то в мире даже батюшки и матушки, не то что депутаты.

Они увидели друг дружку и остановились чуть поодаль, группа и одиночка.

Батюшка, в центре, окаменел.

Депутаты безмолвствовали. Ведь они же народ, его избранники, а этому народу приличествует безмолвие. Они явно впервые видели настоящего бомжа.

Бомж двинулся к ним, бормоча несвязное про рубли.

Депутаты оставались в растерянности. Тогда батюшка накинулся на бомжа и грозно велел ему уходить, пока не случилось страшное. И ушел во Храм.

Шел первый час ночи, и ему просто-напросто отчаянно надоели и депутаты, и бомж

Батюшка решил там побыть, пересидеть.

Он сообразил, что рано или поздно из этого что-нибудь выйдет.

Так оно и оказалось в действительности: когда батюшка возвратился во двор, там не было уже ни депутатов, ни бомжа.

Возможно, депутаты воспомнили, что и сами когда-то существовали пусть не бомжами, а кем-то вроде, и торговали мочевиной. И дали ему сотню долларов.

Но скорее всего, я думаю, они разразились неизрыгаемой в высоком обществе бранью, отчего их проситель наклал в штаны и укрылся под ветошью. Ведь они уже покинули храм, а потому богобоязненность сама собой улетучилась.

Да, так мне кажется вероятнее.

Во всяком: случае, двор опустел, и по нему прохаживался дворник, а депутаты летели, летели, летели, а бомж давно задремал немудреным сном.

 

 

Без пяти минут оглашенный

 

 

Я все-таки посетил облюбованный храм.

Конечно, у меня сыщутся друзья-атеисты, которые лишь сострадательно поведут плечами, но неизвестно еще, куда бы их занесло. О трясунах слыхали? Вот то-то, судьба играет человеком.

Короче говоря, я должен быть сейчас счастливым и просветленным. Мне простили все-все-все не только невольные, но и вольные грехи, а это что-то, да еще допустили к причастию, а я не был там лет девять-двенадцать.

Но ничего подобного, увы, не случилось: как вышел из храма, я сразу же согрешил: закурил.

Матерый отец Иринарх трубил:

— Изыдите, оглашенные!…

Меня не вынесло, и я решил, что дела не так уж и плохи.

К сожалению, я подзабыл кое-какие процедурные моменты. Прицепился к отцу Иринарху с наболевшим вопросом: Куда после развода девать венчальные свечи?

Мистика меня жжет и сверлит сверлом.

Он злобно сказал, что сжечь, и я теперь вижу, что Алексей Ардальонович Клюнтин, тоже якобы священник, приютивший моих несчастных жену и дочь, понимает не только в метадоне, но и в свечах. Напрасно я на него скатил бочку. Ну, да это мне сегодня тоже простили.

Потом я загородил икону, к которой все ломились, а я копался в мобильнике: переводил его в молчаливый режим.

Потом я вскарабкался на какой-то помост, куда мирянам нельзя, и был согнан.

Короче говоря, едва я поцеловал на прощание крест и потянулся к ручке отца Иринарха, как это положено, он быстро отдернул ее и зарычал: «Не для всех!»

А я уже и не думал, что для всех, я лишь смиренно повернулся и пошел к трамваю.

Вот что еще меня удивляет.

Православная вера – веселая, радостная. На Земле плохо, зато потом начнется нескончаемый разгуляй с теремами и девками в яблоках. Почему же вокруг такие постные лица? Все больше женщины и дамы, мужичков меньше, и тоже какие-то деловито-проникновенные.

Я там как муха в янтаре.

 

 

Воспитальный мемуар

 

 

Давненько у меня не было мемуаров, но вот он случился. Может, и был? Не нашел.

Дело было ровно 26 лет тому назад. Я тогда впервые поступил в институт и собирался в колхоз выковыривать из грядки морковку.

Мне не сильно хотелось ехать, и я устроил вечер встреч и прощаний со своей тогдашней подругой. Подруга не особенно горевала, но коньяк пила, и мы тогда по юношеской слабости уговорили всего полбутылки, а остальное вернули в родительский бар.

И вот я уехал.

А надо сказать, что в нашем медицинском морковном колхозе все было исключительно строго: вышки, увольнения, наряды, колючая проволока, гепатитные поросята с охристыми глазами. И никого к нам за ограду не пускали, разрешали переговариваться только под караульной вышкой, потому что ситуация в мире взрывоопасное. Армейские дембели говорили, что у нас круче.

Ну, выпить – ни-ни. Вон из отряда, вон из института, и отправляйся в Кабул обсасывать самолеты с грузами двести и триста. С одним так и вышло, когда он в письме обозвал колхоз концлагерем. Почту-то собирало начальство, наши старшекурсники.

Я подумываю написать об этом отдельный цикл.

Все доктора теперь.

Но вот приехали мой отчим и дядя.

Они такого сами не ждали. А уж я как не ждал? Я позабыл, что на свете есть город. Планета образовывалась непроглядными полями с далекими огоньками на горизонте.

…Им матушка сказала с утра:

— Что вы, мальчики, все по городу шляетесь? Хотя бы съездили в Петергоф или Павловск, в парки…

Мой колхоз был под Павловском. Это был невозможный сюрприз.

И собрала мне посылочку.

Дядя и отчим, под подушкой игравшие в горячительные сорокоградусные шахматы, просто не ожидали такого фарта.

— С удовольствием! – воскликнул отчим.

Уже на лестнице они стали пересчитывать мелочь и решать, что купить: немного водки или много пива?

До Павловска доехали без потерь, не считая мелкой ссоры в оскобарившемся автобусе, который начал петлять и всех мотать, а дядя уже плохо стоял и возмущался по праву езды.

Возле концлагеря они остановились. У них были две сумки с едой.

Дядя перекинул ладонь через колючую проволоку.

— Здорово, — сказал он как-то неприветливо. Он даже ударил меня ладонью и стал смотреть в сторону. – Ты зачем оставил коньяк? Тебе говорили, что если пьешь, то допивай? А мать пришла! И нашла! У нее горя и так знаешь – по самые яйца!…

Дядя самоподзаводился и расхаживал куражливым журавлем. Отчим стоял и укоризненно на меня смотрел. Мне было жалко его за очки.

— — Колбасу всю не сожри, — жестоко предупредил дядя. – Не то тебе морду разобьют. Ну двинули, что ли?

Они с отчимом поплелись к автобусной остановке, недосягаемой для меня, оживленно беседуя.

А колбасу я не съел, ее съели другие. К нарам подошел чеченец Дато и умял три четверти, но я не посмел возразить, ибо еще питал иллюзии насчет не слишком удачного, но все-таки братства народов. Зато мне достался посторонний, не от Дато, пирог.

 

 

Подарок

 

 

Один батюшка подарил содружественному духовному лицу видеокассету: «Почему мироточат иконы»?

Тот помедлил.

— Знаете, батюшка – конечно, спасибо, но я знаю, почему мироточат иконы…

Батюшка ожег его коротким пронзительным взглядом.

 

 

Небо и земля

 

 

В одной из моей хроник описан доктор, который дежурил ночью на пивзаводе и «в два часа дорвался до кранов».

Нечто подобное произошло в одном приходе: в половине девятого утра протопоп дорвался до склада. Там не было спиртного, оно хранилось в другом этаже, зато там хранилось все остальное.

Протопоп не воровал. Он кружил среди этого, куражился и дурковал, особенно оберегая «Основы православия» — брошюры, отпечатанные в непотребном количестве.

Там были любые вещи по алфавиту. Берешь азбуку, смотришь вещь и находишь. Вот скудные образцы:

Деревянные блоки для парусника.

Катушка фашистской колючей проволоки «Вермахт-1942».

Церковный накупольный крест из иридия.

Антикварные стулья.

Бочка из-под шнапса.

Катушка для силового кабеля.

Стиральные машины, 3 штуки.

Шесть пылесосов, все это не работало.

Протопоп метался и не знал, к чему себя приложить. Ему было отрадно и музыкально.

 

 

Еще один дискурс

 

 

В магазине, где просят «вазми карзынка» — как он хохотал, когда я по рассеянности пошел с карзынкой из магазина.

Он одет в военную форму неустановленного суверенного государства.

Маленькая отечественная девочка, у папы на руках, спрашивает:

— Дядя, а почему у тебя палец так согнут? А почему ты такой некрасивый? Тебя мама в детстве плохо кормила?

Невнятная среднеазиатская брань.

— А покажи мне свой кошелек.

— У меня нет кошелька…

 

 

Монтекки и Капулетти

 

 

Один мой старинный приятель, Сын своих родителей и племянник других, приехал на дачу, половина которой принадлежит ему. И обнаружил маму в положении героини фильма с Райкиным, про коммуналку. Орудовали дядя и тетя.

Они противостояли.

Когда-то — милейшие отношения! Образцовые.

Я бывал там! Я помню застолья!..

Состоялся дискурс. Участники:

  1. Племянник.
  2. Тетя.

 

— Интеллигенция!

— Мещанка!

— Учителя!

— Медобслуга!

— По заграницам ездят!

— А что?

— Христианин!..

 

 

Разводка

 

 

Внутренний рост — он в чем заключается?

Да во всем. Можно и вниз расти, в конце-то концов. Применительно ли тут слово «рост»? В плане деградации, которая тоже есть своего рода развитие — безусловно.

Только что я совершил вещь, которую не сделал бы никогда, и с хохотом всех выгнал бы, ибо мне известны эти затейники.

Когда звонят в дверь и приносят подарки на взаимовыгодных условиях.

С картошкой проще. Хозяева, картошка не нужна? Нет, не нужна.

Но мне было скучно, а пришла девушка Таня. На лице вытатуирован техникум — метафора.

Девушка Таня сказала, что только сегодня она готова подарить мне четыре предмета. Просто так. За мою рекламу этих предметов, а следить за рекламой не будут, потому что все построено на доверии.

Она предложила мне суперутюг, чайник-термос, фильтр для воды и огромный набор кастрюль.

— Это все ваше, — сказала Таня. — Пользуйтесь!

— В чем прикол-то? — заинтересовался я, попыхивая в нее папиросой.

В честь такого судьбоносного события — Дня Здоровья и Счастья, по ее меткому выражению — это обойдется мне в 3,5 тысяч рублей. А не в девять. Между прочим.

У меня есть чайник. Есть утюг и фильтр. Но у меня мало кастрюль. Жена, избавляясь от всего ненавистного, сохранившегося от бабки, повыкидывала массу кастрюль. Мне их много и не нужно, однако…

Однако я купил кастрюли.

За полторы штуки. Их много, и они со сковородками. Я не знаю, куда их девать и что из них есть. Те же пельмени?

Я даже не думаю, что меня развели. То есть развели, но не особенно жестко. Тем более, девушка Таня с выражением техникума на лице. Она бы не вышла за меня замуж, будь у меня утюг, чайник, кастрюли и фильтр. У нее их и без того полным-полно. Скорее, она бы забанила такого мудака.

И я думаю — не рост ли это? Или Альцгеймер? Не начало ли это созидания и сбора камней? Вот придет ко мне любимая, а у меня уже кастрюли. Уже есть повод задуматься.

Впрочем, я могу и продать их за столько же, если кому нужно. Не в кастрюле счастье, в ней только его соблазнительные семена.

 

 

Париж – Дакар

 

 

Когда-то у кого-то – простите, запамятовал – я прочитал об истинном православии. О его сущности. Дорога, светофор, машина, за рулем поп. Красный свет. Стоял-стоял, а потом перекрестился и рванул.

Вот оно.

Мне рассказали про очередного батюшку. Что-то зачастили они ко мне.

В общем, папа купил автомобиль.

Старенький Мерседес 70-х годов, смешной и зеленый, но для езды в 90-е.

Машина была железная, и на дорогах батюшка не церемонился. В экстраординарных ситуациях он шел на таран.

Противник получал чудовищные увечья, а машина батюшки отделывалась царапиной на сердце.

Но однажды он протаранил три машины подряд.

В приход Мерседес приволокли волоком и чинили ломом. Батюшка негодовал: не соблюдают правила, не уважают батюшку!

Батюшка напоминал качка и имел чудовищный шрам на лице.

Вскоре батюшка соприкоснулся с «каблуком». Там была очень сложная развязка.

— Стоять долго! – Толкает шофера в бок. – Давай-давай, проскочим прорвемся.

— Так ведь там ГАИ…

ГАИ немедленно и пришло.

Вместо шофера выскочил батюшка, весь при кресте.

— Как это можно – батюшку?!

Те вздохнули, отступили.

— Вот видишь – никто не может батюшку задержать, а ты бодяжился.

 

 

Ключи от Рая

 

 

Не так давно я написал про Тапки.

Дескать, они появились ниоткуда. Мужские, мой размер. В знак того, что нечисть, разгулявшаяся в моем дому, решила загладить свою вину хотя бы так.

Но с ними дело разрешилось. Тапочник, как я сказал, нашелся. Это мне их отчим купил, а я призабыл, но все равно: я уходил, и в коридоре их не было, а когда вернулся – они стояли посереди прихожей. Не все так просто.

Нынче вышло куда интереснее: я ушел, а вернувшись, обнаружил два крохотных ключика на колечке, одинаковые, как от почтового ящика, с надписью Italy, где я не буду никогда, и мои тертые джинсы тоже не будут.

Гаденькие такие ключики, от частого пользования.

За последние несколько дней в моем дому побывали три человека. Все они начисто отрицают причастность к ключикам.

Явно не золотые. Но вдруг золотые?

Тогда придется повторить весь цикл: завести многопудовую черепаху, накормить ключами, позвать со двора Карабаса и Дуремара, благо они круглосуточно там сидят, купить им кукольный театр в структуре белой горячки. Выстругать чурку, а лучше пригласить его из ближайшего магазина. Отправить к соседу, который 20 лет сверлит мне стену, и сказать, что там, если на неделю запереться, заткнуться, попить и нарисовать очаг, удастся продырявить чуркиным рылом мою очень прочную, кстати сказать, кирпичную стенку и оказаться в волшебной стране. То есть в гостях у меня, у сказки, в окружении рукоплещущих санитаров и ОМОНа. Мне, в компенсацию за причиненный ущерб, попрошу Мальвину, но лучше – лису Алису.

Сдается мне, правда, что не те это ключики.

Не ключики ли это Святого Петра?

Один от и один От?

Опять же Италия.

Посетил, не застал и забыл или оставил с намеком. Давай, дескать, сам? Как-то не согласуется с доктриной.

Позднее все разъяснилось. Недаром первоначально два эти ключика до паховой грыжи напомнили мне те самые яички-клубни, которые дорожная проститутка хотела пересосать моему тестю под видом американского минета. Прочно сцепленные, они мрачно напоминали мне как о тесте, так и о надобности заплатить за свет. Они вывалились из коробки, куда он упрятал электросчетчик.

 

 

Без протокола, начальник

 

 

Давно это было, лет десять как, а вот припомнилось.

На лестнице зазвучали преаппетитные удары, и кто-то неторопливо покатился, а кто-то торопливо побежал, я еле успел заглянуть в глазок.

Потом соседка, жена гегемона сверху валялась у нас в ногах:

— Кто? Скажите, кто его? Ну конечно, вы не скажете…

И в лице ее что-то переломилось, словно черная дамская папироса.

Ну а как еще?

Я отвел сержанта в сторону.

— Не для протокола, начальник, — сказал я. – Коричневая куртка, рыжая пидорка-шапка. Обойдите дворы, навестите квартиру напротив. Отрицать буду все.

Он кивнул.

Вот в Сент-Мери-Мид, где каждый дом на отшибе и сидит мисс Марпл, убивают специально подумав – так, чтобы даже болезнь Альцгеймера не помешала это разоблачить.

А здесь, в районе сплошной пролетарской застройки, пока добежишь докуда-нибудь, откажет либо дыхалка, либо железобетонная печень.

А новые соседи, что въехали в квартиру напротив потом, года два отскребали ее от недавних жильцов, надолго оставшихся без квартиры. Правда, теперь у них напротив был я, и они установили не глазок, а систему видеонаблюдения.

 

 

Двор под звездным небом

 

 

Наш двор пора накрыть и покрыть шатром со звездным небом над и под ним, поставить кассу и биотуалет, но без ключа.

Сегодня утренникам – которые дежурят там на скамейках с утра, часов с двух ночи – особенно плохо. Неразговорчивы. Вынимают из урны пустые бутылки и бомбят голубей. Еще достают гнилые фрукты; по виду достали лимон, и тоже бросили, но он упал невдалеке. Через две минуты его не стало: съели. Не голуби, голуби разбегались под натиском катапульт.

Сожрали, точно. Будь это апельсин, я бы вконец расстроился, хотя терпеть не могу, как и лимон, ибо человек устроен необычно.

 

 

Гнездовье экстремизма

 

 

Заглянул на почту.

Передо мной оказалась многоголосая женщина почтенного урожая, с градусом и сахаром – квадрат; она отправляла восемь узбекских паспортов, в каждый из которых было вложено по четыре бумажки для проштамповывания, регистрации и разрывания пополам.

Восемь узбекских паспортов. Семь исламских террористов прибыли 1-го, числа, а один – 31-го, вот с ним-то и возникли проблемы. Возможно ли осуществить над ним государственный почтовый акт?

Ведь он мог приехать незадолго до ноля часов, лукаво прикидывала женщина. Велика ли разница? Первое, тридцать первое, чай-май…

Но главный террорист, разумеется, прибыл с утра, чтобы все подготовить к прибытию остальных семерых.

Вышестоящим актом акт над восьмым был возложен на усмотрение почты.

И почта покочевряжилась, но уступила, и фундаменталист оказался в опасной от меня близости. Где-то в Питере.

Вообще, я считаю почту гнездовьем радикализма.

По почте рассылают, скажем, письма с сибирской язвой. Не говоря уже о всякой рукописной хуйне.

Я предлагаю собрать всю почту вместе с Почтамтом и вывезти за 100 километров, в заброшенный полуколхоз, куда по одноколейке ходит игрушечный поезд-«подкидыш». Двадцать лет назад он ходил, туда и обратно, утром и вечером.

А почтовые ящики нарастить до биотуалетов. Посадить бабок и поручить им торговать поздравительными открытками, и эти же открытки собственноручно бросать в щелочку, за которой – дыра.

 

 

Двор и спор хозяйствующих субъектов

 

 

Случилось мне побывать у нотариуса.

Это ерунда, это обыденное. Унылая толпа на двадцать рыл.

Мы ушли во дворик.

Были там мама, отставная жена в субманиакальном расположении духа, адвокат Татьяна Николаевна и я.

А сам нотариус заседал в особнячке.

Наши дворы облагораживаются, в них вырастают неожиданные клумбы сложных форм, а также газоны, лавочки, урны, оградки – все это привлекает хозяйствующих субъектов, для чего и живет. Хозяйствуют кто чем. Двое мужчин напротив, к примеру, при полном непротивлении сторон хозяйствовали бутылкой портвейна.

Мир устроен так, что у человека помимо всякого лишнего имеется еще и хозяйство интимное. С этим хозяйством у владельцев портвейна проблем не возникло никаких. Они им хозяйствовали, хозяйством и портвейном, по принципу сообщающихся сосудов. Зато у нотариуса, при наличии декоративной собачонки Марты, такие проблемы возникали систематически. Там не было туалета.

А маме как раз понадобилось в такой туалет. И адвокат Татьяна Николаевна повела ее в бывший кинотеатр «Стереокино», который теперь почему-то отзывается на слово Union.

На оградке у входа сидела мерзкая билетно-контрольная вошь с наружностью бронепоездной комиссарши, и мне было стыдно, что я спрашивал у нее огоньку. Билетно-контрольное животное заревело слоном, и при пустом-то зале, показывая улучшенное качество стереозвука. Стерео-долби ревело, что писяют исключительно те, кто смотрют, а именно зрители, и не пустила маму, а адвокат Татьяна Николаевна сказала, что да вот, мы вон оттуда, и показала рукой на окно второго хозяйствующего субъекта, нотариуса.

Но их обоих выставили, стуча ногами.

Не разрешив улучшить качество стереозвука посещением туалета.

Тогда Татьяна Николаевна пошла к своему хозяйствующему субъекту, где доложила о конфликте, и хозяйствующий нотариус ответил, что если так, то их нотариальная контора не будет обслуживать сотрудников кинотеатра Union.

И те останутся в бесправовом пространстве.

Между интимными хозяйствами еще и не такие скандалы бывают.

 

 

Поминки

 

 

Из деревни Жабны позвонила дочка.

— Как дела? – спрашиваю.

— Да вот, — отвечает. – Только что вернулись с поминок.

— Это с чьих же?

Жабны не славятся долгожителями.

— Да дедушкин друг умер, дядя Леша.

— От чего же?

— От водки, от чего же еще!

И вот теперь наступили поминки.

Очень жарко, но речка ужасно грязная, и купаться нельзя, а пруд, который тесть выкопал экскаватором, почему-то теперь вообще не звучит.

Тесть и прочие закодированные потянулись помянуть покойничка: смотреть «Марш Турецкого», а дочка пошла одна играть в мячик.

 

 

Масоны

 

 

Я долго потешался над масонами, оккупировавшими мой двор, едва там появились скамейки с урнами и юными рябинами.

Особенно над одним.

Он дневал там и ночевал.

Нынче мы волею обстоятельств познакомились. Я давно подозревал, что потешаюсь над собственным будущим.

Еще зимой на босу ногу он аскал у меня десять копеек на боярышник, но я не давал и посылал его на хер в бессменной шапочке-пидорке. Они у нас были примерно одинаковые. Но посылал его я.

Нынче все изменилось.

Мы подружились.

Я вошел в собственный двор.

Испитой незнакомец рассказал мне, что его зовут пенсионером Павлом.

Больше мне ничего нет удалось выяснить.

Пришел его татуированный друг, два года как от хозяина, и приказал мне исчезнуть в течение пяти минут, потому что прибыли заодно еще две, с позволения выразиться, женщины.

«Лохи, лохи, лохи, лохи, бляди, бляди,» — было написано на скамейке.

Я ушел через одну минуту.

Мой двор мне не двор.

Я вообще чужд социуму.

 

 

Храм Афродиты

 

 

Пятачок возле метро Площадь Восстания — просто храм Афродиты какой-то.

Рожа у меня такая, что ли?

За 20 минут, что я там простоял, мне предложили услуги три дамы.

Да согласись я на всех троих в такую жару — не спас бы никакой бисептол.

— Мужчина, хотите отдохнуть? — спросили однажды у поэта Лейкина.

Тот удивился:

— Да я не устал…

 

 

Клуб самоубийц

 

 

Дорогие друзья!

Неожиданно для себя в беседе с одним очень знающим и подкованным человеком я выяснил, что этому человеку неизвестна игра «Хмурые лица».

Я расскажу вам суть игры, потому что считаю это одним из долгов, которые должен отдать человечеству. Женщинам и детям читать не рекомендуется, а последним не стоит даже играть. Я предупредил.

Итак, вообразите себе шикарный мужской клуб. Сигары, фужеры, лакеи, укрытый зеленой скатертью стол.

Разумеется, это тайное общество.

Всего мужчин должно быть человек двенадцать с преступным Председателем во главе. Все сидят вокруг стола, как будто изготовились к спиритическому сеансу. На самом деле оно почти так и есть.

Еще участвуют две ветреные женщины.

Одна забирается на стол, а вторая – под стол, скрываясь скатертью. Где начинает оказывать орально-генитальные услуги одному из присутствующих.

Смысл в том, чтобы догадаться, кому она это делает.

А лица у всех, по уставу клуба, заведомо хмурые.

Наконец, лысый господин не выдерживает и таращит глаза: тут-то его, голубчика, и поднимают на смех, ибо его детородный орган уже превратился в пикового туза.

А дамы, соответственно, меняются местами.

Вот, собственно говоря, и вся игра.

Пока все это длится, преступный Председатель незаметно исчезает по секретной черной лестнице, на бегу дожевывая колоду карт.

…Я слышал о такой игре, имевшей место в пивном баре «Кирпич», что некогда радовал нас на Петроградской стороне. Правда, там была всего одна женщина и шесть мужчин-моряков. Триппер образовался у всех.

 

 

Новости с Валаама

 

 

В душевой — плакат:

 

БРАТИЯ! БОЙЛЕР НЕ ЗАЗЕМЛЕН! МОЛИТЕСЬ, КОГДА МОЕТЕСЬ!

 

Какие же молитвы, если заземлить.

 

 

Полифония

 

 

Должен же я урвать кусочек лета?

Пусть позднего. Пусть это будет вечерний звон.

Набокова вот тянуло к бабочкам, а я, поскольку не смею даже написаться рядом с ним, тянусь к иным насекомым.

Я полюбил вечерами отдыхать на дворовых скамейках, и любоваться окрестностями, и внимать местной речи, где одна звезда разговаривает с другою звездой.

Они же там, оказывается, по вечерам все соседи сидят. Из одного подъезда.

Кто и что говорил, я не смог разобрать, все-таки пять человек сразу, среди которых одна – откровенная атаманша.

Я так понял, что у них два комплекта ключей на пятерых.

И нет уже ни одного, причем не первые сутки.

Пришел Паша, человек в вечнозеленой шапочке и вечно же живой, и сразу отмел все претензии к своей особе. Да я, возмутился он, я не брал, я и свои потерял.

Тут началась неразбериха. Мне удалось разобрать чье-то:

— Христос вот ходил по воде! Я блядь буду! Ты понял, сука? Ну и все, нахуй-блядь. А Он по воде ходил!..

Тут атаманша напомнила зачем-то, что она старше всех, и стала надевать следочки. Очень, очень медленно.

Какие это были следочки!

Набоков бы бросил на хер своих расписных бабочек и собирал бы одни такие следочки.

Они не следочки даже были, а некие соединительнотканные образования с вкраплениями черного, малинового, черного, серого и сиреневого цветов. Это были живые существа из Красной книги, съеденные и населенные прочими живыми существами.

— Ну сделаю я тебе ключи! – орал самый непонятливый.

 

 

Солнечные часы

 

 

Я понял один из принципов жизни этих людей, которые носят дырчатые следочки и рассуждают о Христе применительно к пропавшим дверным ключам.

Это Солнечные часы.

К сожалению, у меня нет фотоаппарата, чтобы показать мой двор.

Лужайка.

Она кресто-конвертообразно пересечена двумя тропинками.

В центре – овал для моего будущего бюста при жизни и смерти.

И четыре рыжие скамейки с урнами возле каждой.

Север-юг-запад-восток. Роза ветров. Люди одни и те же. Они перемещаются со скамьи на скамью, повинуясь Солнцу. Весь день они не меняются, перемещаются, не делая более ничего. Они пьют одно и то же, они говорят об одном и том же.

Но есть и клинопись. На одной, самой новенькой скамейке, уже не без труда удается разобрать: «бобры бобры бобры бобры лохи лохи лохи». Раньше вместо бобров там значились бляди.

И вдруг я понял, кто эти люди – шиши, как назвала их моя подруга, или юпкетчеры из романа Кобо Абэ. «Юпкетчер: один из видов пластинчатоусых. Лапки атрофировались, он все время вращается на одном месте, как стрелка часов, и питается собственными экскрементами». I follow the sun.

 

 

Черножопый

 

 

Сижу, как вы догадываетесь, на лавочке и не работаю ни черта, потому что очень жарко. Вокруг меня – левкои, лютики, плевки и лопухи.

Только что вышел из магазина, где покупал себе табачное изделие.

Сижу, курю табачное изделие. Позади меня бывшую зубную поликлинику переделывают во что-то, чего я раньше никак не мог понять, пока до меня не дошло: это, вероятно, будет мечеть, ибо вдруг ишаком закричал муэдзин, уронивший кровельное железо.

Все опечатано и зашторено. Видел, как ввозили медицинскую технику – наверное, для мусульманских абортов, потому что на эти мероприятия являются всем семейством. Для справедливости, скажу, что для обычного осмотра и родов – тоже.

В лопухах – суета: мошкара, кошки, неоднозначные люди.

Размышляю об услышанном в магазине.

Там работает кассирша Аня, очень темненькая, темнее моих глаз и снов.

Ну, что интересно обсудить за кассой? Конечно, убийство принцессы Дианы. У Ани есть версия.

— Во всем виновата зависть.

Аня очень, очень темненькая. Вообще, вокруг меня торгуют сплошь темненькие.

— Убивают всегда из зависти. И только из зависти. Как только принц узнал, что она трахается с этим черножопым… А потом попробуй докажи!

Купив вполне беломорканальное изделие, я вышел. Пошел на скамейку, в лопухи, где зычный крик муэдзина уже сулит нам невнятные пророчества.

 

 

Звонок

 

 

Все утро нахожу какие-то деньги — то два рубля, то двести. Ну, подождем до вечера. Давайте, ребята, я постараюсь не мешать.

Это, наверно, потому что я случайно сказал какое-то одно из Семи Волшебных Слов, прослушать которые меня сегодня приглашали из почтового ящика. Конечно, непечатное.

Зато других слов я не угадал, хотя и сказал. И потому битый час искал бритвенные станки. А они все вдруг куда-то пропали из аптек, как будто людям нужны только шоколадные гондоны с усиками, жгутиками и зернышками.

Не брившись дней пять, я как-то совсем себе разонравился. Я и раньше себе не особенно нравился, но тут стали происходить недопустимые вещи: например, со мной стали здороваться на скамейке.

Тот самый пожилой человек, о которого его товарищ вчера вечером сломал палку, зачем-то пытаясь разбудить. Я этот кусок палки видел, она легкая, пластиковая, так что можно и по голове, я не заступился.

Тот не проснулся.

— Посмотрим, что ты утром скажешь, — злобно процедил будитель, уже без палки.

А тот что сказал утром?

Со мной поздоровался.

Вот я и понял: надо срочно бриться.

 

 

Опыты дворовой кинематографии

 

 

Скамейка – поучительное место.

Стыдно признаться, но я впервые видел, как пьют стеклоочиститель. Я сам старый пьяница, об этом все знают, но дальше кулинарной пропитки для торта не продвинулся.

А тут я видел, как это делают.

Пришли два человека: двое мужчин и одна женщина, которая принесла полбаночки этого вещества. От 60 до 70 лет. Или от 43 до 59. И помидор.

Один из мужчин был тот, которого давеча будили палкой, сломав ее.

Дескать, что он утром скажет?

А он с утра… ну, об этом я уже писал.

Стеклоочистителя была скляночка в 250 примерно граммов, ополовиненная – как уже сказано. Ее дополнительно растроили, утроив и помидор рваным разрывом.

Потом как-то так незаметно все произошло, что самого таинства я не увидел. Я стал свидетелем лишь закусывания и обсуждения.

Обсуждали соседку, у (и от) которой морда лопается, потому что много жрет.

— А я вот что на это скажу, — рассудительно возражал мужчина в подтяжках.

 

 

КГБ

 

 

Дама, умученная стеклоочистителем, убежала ненадолго подкрасить средние губы – ее не было минут десять. За это время второй, мужского пола стеклоочиститель, рылся в ее пакете в поисках помидоров и яиц. Нашел, но не тронул.

Только подтяжками щелкнул.

Тут дама вернулась скачками – она была в брюках – с уже полным флаконом стеклоочистителя.

И здесь вмешался еще один, довольно редкий скамеечный человек, профессорского вида. Он вскричал:

— Как вы можете пить эту дрянь? Я работал в КГБ!

Брючная дама разразилась демоническим хохотом, гоня его, лысого и пристыженного, на соседнюю скамейку:

— Если бы ты работал в КГБ, то все бы про это знал! А ты ни хера не знаешь! Не понимаешь – молчи!

 

 

Снова о меде и самолете

 

 

Все-таки некоторым дуракам — счастье.

Это я после прослушивания новых правил провоза жидкостей в самолете. Нитроглицерин можно держать за щекой или закапать в уши, чтобы хлопнуть ими над аэропортом Кеннеди… Хотя 5 литров 70% спирта в полет от Питера, скажем, до Хельсинки, но обязательно купленные в самолетной лавке и с чеком — это бонус. Это гуманизм.

Я не вполне корректно сказал про дураков. Ведь летела и моя дочка, пару лет назад, в Париж. С ее и моей самой отныне любимой мамой.

Дело в тесте.

Тесть приготовил парижанам подарок: собственноручный мед, закатанный в обычные пластиковые банки.

Чем еще удивишь парижан?

Новгородской медоносностью! Самые разные, дескать, собрали пчелы и с самых разных цветов.

Мед пропустили, два контейнера. Хотя он вызвал вопросы уже тогда.

Он и тут проскочил. Он и Святому Петру нальет нектару гречишного…

Сейчас бы этот мед ему закапали во все естественные, противоестественные и искусственные отверстия тела. И пристально наблюдали бы, чтобы не взорвался. А он бы взорвался уже на месте, в гостях у кого-нибудь.

 

 

Обломов и Штольц

 

 

Меня попросили написать небольшое художественное эссе про Штольца с Обломовым в применении к современной России. Как, дескать, они могли бы здесь проявиться метафорически, в виде политических, экономических и культурных процессов.

Я писать пока что отказался. Меня сразу понесло в какую-то нехорошую степь, потому что имею наклонность к глобализации.

Мир, как известно любому, есть жопа, и Иисус Христос не советовал его любить. Как всякая порядочная, хотя бы и многократно поротая жопа, он разделен на два полужопия. Россия, обреченная на синтез западной и восточной половин, есть даже не жопа, а самая жопа, то есть отверстие.

Поэтому противопоставление Штольца Обломову мне кажется немного натянутым. Ведь если Штольц – Запад, то Обломов никакой не Восток, он есть самая дырка, и вот с ней-то Штольцу приходится иметь дело.

Приехать сюда с автокарами, компьютерами, асфальтоукладчиками… вложить инвестиции – ну, понятно.

Современность требует от этих двух персонажей супружеских отношений. Они должны сочетаться однополым браком где-нибудь в Амстердаме. Но брак этот будет заведомо бесплодным, ибо все старания Штольца отправятся в…

 

 

Большая прогулка

 

 

Совершенный, как принято выражаться в сетевой среде, лытдыбр – то есть будто бы ни о чем. Откровенно говоря, стоял еще июнь. Так что я поторопился с августом. Но не все припоминается и записывается сразу, на свежую голову.

Сегодня — то есть уже вчера — в очаровательной компании гулял по Невскому, как и подобает уважаещему себя литератору. Видел много интересного: Казанский собор, Аничков мост, Адмиралтейство, Генеральный Штаб, Зимний Дворец и Неву. Впечатлений теперь хватит на целый год. Очень понравились кони Клодта. Долго искали у них на яйцах зашифрованные портреты Наполеона. Не нашли. Возможно, Наполеон вовсе не там, а на Медном Всаднике, но мы там не были — это раз, а во-вторых — курсанты ему и так ежегодно полируют яйца из хулиганских побуждений, то есть не Всаднику, а его коню, и яйца эти существенно уменьшились в размерах, а скоро исчезнут совсем, и будет мерин, что ли.

Сам Всадник, одетый в камзол, шатался по мостовой и приглашал совершить экскурсию в город своего родственника Павла.

Фотографировался возле ограды Катькиного садика. Садик закрыт — видимо, на просушивание, потому что там, как гласят питерские легенды, собираются гомосеки. Я пока не видел ни одного, потому что не искал.

Возле Зимнего Дворца, как и полагается при Зимней твердыне, пошел небольшой приятный снежок. Обратно ехали на автобусе за десять рублей, очень понравилось.

Помимо Петра в камзоле, по Невскому шлялась нарядная несъедобная пища: переодетая Пицца, очень кругленькая, на тоненьких ножках, с нашитыми грибами и помидорами. И один Духан, который вдруг взял и побежал вприпрыжку. Это он приманивал едоков отведать его, исполинского Духана, догнав и поймав.

Видел реки Фонтанку, Мойку и канал Грибоедова. Впечатления сдержанные. Вернулся домой, на проспект Стачек, и там, как ни странно, ничего не изменилось, разве что кот насрал, да распахнулась недоломаннная дверца шкафа.

 

 

Дух наш – молот

 

 

Скорбный я человек. Вот захочется написать про любимый и родной город, а выносит на медицину.

Снова и снова, опять и опять.

Как и давеча, когда по ходу гуляния вынесло нас на выставку Большого Кузнечного Дела, дополненного графикой, не уместившейся в металл, ибо там такие мысли, что их только в голове держать можно, да не в любой, а в особенной.

Даже улицу позабыл. Возле Летнего Сада, очень неловко теперь.

Короче говоря, там Кузнецы выставили свои скульптуры, на которые мы только сначала подумали, что это очередной неореализм с приставками пара-, мета- и гипер- одновременно, но просчитались.

Это было мастерство.

Прекрасно передано беременное ожидание материнской женщины с микроцефалией: очень маленький череп и вострый носик. Ожидания ее должны быть тревожными.

Изготовлены великолепные руки, к которым я попытался приладиться, как будто они мои, и это только начало, а там и прочее подрастет, но руки в кадр не поместились.

Некая фигура вспорола себе вострым кованым когтем нутро и проделало брешь, разыскивая, видимо, собственную суть. Откуда ему, железному самоделкину знать, что суть его — вне его, в посторонней голове.

И кузнечных набросков, я думаю, было бы достаточно для оформления истории болезни с галоперидолом, аминазином, тизерцином и прочими назначениями.

Потому что есть там, к примеру, фантастическая камасутра: отдельно взятые ноги, переплетенные нехорошим узлом. Это называется кататонической формой шизофрении, когда можно вот так придать организму предпочтительное положение, и организм не шелохнется, так и останется в этом положении на сутки и больше. Именно такая история вышла с этими ногами.

А что с руками, я до сих пор не пойму. Очевидно, аденома гипофиза, акромегалия, когда увеличиваются конечности, подбородки — но там нет головы, не заглянешь, там вообще больше ничего нет.

 

 

Скобарь

 

 

Иногда кажется, что ты совсем ничего не знаешь о своем городе. Кто там кого построил — Трезини ли Растрелли или наоборот, и что с ними делал Монферран – какое мне дело? Мне рассказывали об этом сотни раз, и я все с неизменным удовольствием забывал.

Но когда приезжают друзья и начинаешь их водить по улицам, кое-что припоминается.

Правда, Монферран тут не при чем. Кое-какие другие достопримечательности приходят на ум.

Например, один домишко на Нарвском проспекте, четырнадцатый номер. Трезини его, конечно, не стал бы строить, и даже за нужник бы не признал при любой, пусть самой неотложной, нужде. Для нужника ему бы понадобился хоть какой-нибудь плохонький барельеф, а здесь и этого нет.

Но дом был славен. Не знаю, как сейчас, но в 90-е годы – был. Потому что в этом доме, в одной из квартир, жил волшебник. Он был, как вы догадываетесь, экстрасенс. И к нему не зарастала тропа, потому что он привораживал, завораживал, отмораживал, возвращал, находил, выкатывал на яйцо и так далее.

Особенно лихо у него получалось с непорядочными мужьями.

Вот придет от такого непорядочного мужа порядочная жена и попросит: верните! приворожите! Гуляет, дескать, сволочь, и не ночует дома.

А волшебник на это:

— Я могу поставить ему скобу. Астральную. И пришпандорить к вам. Но нужно ли вам это? Да, он будет сидеть дома, но весьма безучастно. Как предмет, как телевизор в углу. Неодушевленный феномен.

Многие, однако, соглашались на скобу, потому как и не ждали одушевленности от супругов: на хрена она, когда анатомический аппарат в исправности?

Помню, были у меня какие-то проблемы, и я надумал на этого колдуна посмотреть. И даже зашел в этот дом, поднялся по лестнице.

Ощущение возникло очень, очень нехорошее. Темно, не особенно чисто, лампочки вывернуты еще в позапрошлом веке. Заплевано все. И люди – вернее, тени. Дверь в квартиру колдуна не заперта, и в гробовой тишине туда заходят и оттуда выходят сумрачные, молчаливые гости. В них сразу узнавались завсегдатаи. Кто-то просто стоял на лестничной площадке по стойке смирно.

Ни звука, ни шороха.

Я не пошел внутрь.

 

 

Дома с привидениями

 

 

Такие просто обязаны быть.

Другое дело, что за привидения иногда могут ошибочно принимать еще не до конца привидения, еще немного живых, но одно другому не мешает. В том, что они при этом сосуществуют, у меня лично нет никаких сомнений.

Один такой дом в соседнем дворе идеально подходит на роль.

Он непонятно вообще, почему дом.

Он больше похож на отдельную секцию отопительной батареи. В нем два этажа, он выкрашен в цвет обычных перил, и он очень узкий. И стоит обособленно. Гладкая, зализанная плесенью стена с двумя крохотными окошками одно над другим; в верхнем – горшочек с ботаническим растением.

Кажется, что достаточно поднажать плечом, и дом завалится. Он сильно смахивает на лист картона, воткнутый в песок.

Но там кто-то живет. Судя по горшочку, есть и люди. Однако привидениям в нем просто должно понравиться. Это даже не дом Достоевского; я не думаю, что занятого писателя вообще когда-нибудь заносило к нам, за Нарвскую заставу. Здесь должна быть Администрация по Работе с Гражданами, где обеденный перерыв – с 4.00 утра и до 23.00 вечера.

Конечно, я наговариваю на дом.

Когда-то мне рассказывали про настоящий дом с привидениями. Там была коммуналка, и вот она вся постепенно разъехалась, потому что стало невмоготу. А что невмоготу – про то молчок.

Мы с приятелем расхохотались.

Это было где-то на Петроградской стороне.

Мы сказали, что купим бутылку водки и проведем в этом доме, в этой самой опустевшей картире ночь. И поглядим, кто поведет себя ужаснее – привидение или мы.

Короче говоря, мы сразу сделались уже готовыми джедаями. В каждом из нас нетерпеливо перетаптывался Воин, готовый перейти на Бег и Крик Силы.

Но что-то не сложилось.

Жена не пустила, что ли. Так и не пошли.

 

 

Птичий базар

 

 

Довольно приятно и даже прельстиво, как пишут китайские студенты, побыть полчаса на углу Думской улицы и Невского проспекта.

Там настоящий Птичий базар, потому что – Экскурсии.

И еще музей Восковых Фигур на втором этаже Гостинки, о котором я однажды уже написал под впечатлением от Перинной линии.

Мне эта точка всегда нравилась.

Восковая Екатерина томится под зонтиком «Кока-Колы», ей жарко. Она боится поплыть. Она хочет фотографироваться, но к ней никто не присаживается. Неподалеку на постаменте стоит ушастый урод из «Звездных войн», одетый как совершеннейший бомж. Не знаю, кто это, не в теме я, но точно не джедай.

Да! Сик транзит глория мунди! Теперь он Екатерине и канцлер, и любовник, и Ангел-Хранитель.

— …Петергоф с Большим Дворцом приглашает!

Рядом гуляет кто-то, уже только наполовину восковой, и безуспешно пытается повторить приглашение Петергофа по-английски.

Надрыв понятен: обзорная экскурсия по городу с заездом в Петропавловку стоит столько же, сколько билет до Москвы. Плацкартный. Но все честно. В Москву едешь ночью, темно, не разобрать ни хера в окошке, а тут тебе только записывай и примечай.

Явился приезжий монах, очень старый, седой, с косичкой. Ему немедленно вручили листовку-приглашение в Восковой Музей, с изображением всех этих бесов. Взял, держит. Я этот музей знаю. Там Шрек и прочие Угодники, все для странствующих монахов.

Начинает припекать, пора в подземелье. Вдогонку:

— По городу щас не хотите уезжать?

 

СуперБуквоед

 

 

 

Заглянул в СуперБуквоед.

И обратил там внимание, что литература уже ХХ века становится чем-то вроде философии века ХIХ. То есть имена известны и даже на слуху, но не больше, никак не больше.

Это, в общем-то, не книжная лавка, а Максидом.

Перумовы, Головачевы, Семеновы, Лукьяненки, Зоричи рулят с аццкой силой. Добрались, похоже, и до современных переводных романов.

И хочется вдруг почему-то взвыть и выстроиться в очередь за чем-нибудь стареньким, чего может и не хватить. Как за разливным пивом.

ВЕСЬ Хайнлайн. ВЕСЬ Саймак. Только так. Это деловой подход. Килгор Траут? Не слышали. Пратчетт и Герберт с наследниками — только налетай; полки проседают от Джордана и Гамильтона; этих я не читал и никогда не буду; они наверняка прекрасны, но я не буду.

В современном книжном магазине возможно только точечное целевое иглотерапевтическое внедрение при четком знании, что нужно. Дальше — немедленно на выход, иначе Ян изжарит на гриле, а Инь утопит в стиральной машине «Электролюкс».

 

 

Бытовой солипсизм

 

 

Проклятый бок продолжает болеть. Наверное, я сломал ребро, но лечу отраженные гастритные боли.

Но спать хреново, особенно на боку.

Поэтому я нажрался сонников, уснул, проснулся около шести утра. Сел, поработал немножко. Дай-ка, думаю, я еще покемарю. И покемарил.

Пробуждаюсь: на часах 9. 57.

О, думаю, уже вечер. Сейчас позвоню маменьке и пожелаю спокойной ночи.

Пожелал.

Гробовое молчание.

— Ты знаешь, какое сейчас время суток?

Тут я спохватился и все понял. А маменька продолжала гробовое молчание, ибо гадала, чего же такого я нахавался, что перепутал день и ночь.

И свет за окошком меня не смутил.

У нас на курсе был идиот Валера.

Его философия была проста, как огурец или яйцо: «Если я сплю – значит, ночь».

Предлагаю воспользоваться всем желающим. Бытовой солипсизм – явление поголовное, а иногда и приятное.

 

 

Дело о двух кейсах

 

 

Это быль, устами верными мне в уши вложенная, да пересказанная мною под перебор гусельных струн.

Все инкогнито, как сами понимаете. Что слышал, да выпытал, о том и пою, а потому не судите строго.

В некотором Царстве, да в некотором Государстве обветшал один Храм средней руки и пальца. Он обветшал до того, что Городская Дума, она же Вече и Собрание, постановили его капитально отремонтировать.

Настолько он обветшал, что для молившихся в нем особенно быстро приближалось Небесное Царствие.

И начало ремонта решили отметить и обставить торжественно.

Были приглашены многочисленные августейшие (нынче на дворе домирает август Лета Господня 2007) лица, как то: Городская Голова, Председатель Вече и прочая, прочая, прочая, кроме Патриарха и Царя.

И еще пригласили Митрополита, потому что вроде как он обязательно должен все это благословить, начиная с фундамента. Это его служебная обязанность.

Но Митрополит не приехал.

Он объяснил это небесной необходимостью отслужить службу в другом Храме, который совсем не по пути.

Но почему? почему он не мог отрядить туда кого-нибудь помельче и персонально влиться в состав Городской Головы?

А вот почему.

Оказывается, служба Митрополита прилично оплачивается. Кейсами. Настолько прилично, что духовная особа в промыслительном умозрении взвесила два кейса. Первый – за благословение ремонта. Второй – за церковную службу.

И умозрение, неумолимо подчиняясь физике еретического сэра Исаака Ньютона, выбрала из двух кейсов тот, который оказался значительно тяжелее, и это был кейс, обещанный Митрополиту за службу. А кейс, обещанный за ремонт, представился легким.

 

 

Про одёжку, ум, встречи и проводы

 

 

Некоторым известно, что я люблю перед сном посмотреть кино. Или хотя бы его часть. Сейчас, например, из-за боли в животе и боку, я вынужден принимать снотворное в конно-спортивной дозе, и это сокращает киносеанс.

Что-то там отстегнулось у меня в животе, а ведь замыслов, замыслов! В общем, днем смотреть кино мне запрещено.

Ну и вот.

Я наконец нарвался. Я нашел кино, которое мне действительно не по зубам. Это новый фильм Дэвида Линча «Внутренняя Империя».

Мне очень нравится Дэвид Линч — еще бы, я все у него смотрел и даже слышал музыку Бадаламенти из «Твин Пикс» . Правда, самого сериала я целиком так и не видел. И мне всегда казалось, что с шизой там, конечно, небольшой перебор, но она проявляется приступообразно, «шубами», а между шубами все относительно понятно и красиво. Ну, а когда шуб, тогда я заставляю себя смириться с неизбежностью сюрреализма.

Но здесь не шуб. Здесь нечто такое — на обложке простенько изложенное — чего я вообще не понимаю. Совсем. Я не могу взять в толк, что происходит в принципе. Мне придется смотреть это несколько раз, что заранее раздражает — тем более, что до конца я опять же ни разу не досмотрел, а пробую уже четвертую ночь.

Итак, я ложусь в какой-никакой одёжке: какая одёжка, когда спать? Ничто в ней не выдает во мне любителя Дэвида Линча. Накрываюсь одеялком. Встречать по одёжке меня некому, кроме кота, который сразу же и приходит, ложится на грудь, начинает курлыкать и грызть мой недобритый подбородок, за что деликатно спихивается в сторону. Он уже знает: заработал ящик, погасили свет — Хозяин и Бог улегся, надо пожелать ему приятных снов и полежать.

А провожают? Провожала меня по уму вся презрительная комната: кот, Беломор, телеящик, рехнувшийся Линч со своими героями, записная книжка и носовой платок.

Ума мне хватило минут на десять, причем фрагмент, о котором речь, я уже смотрел.

Это, пожалуй, впервые случается, когда я совсем не постигаю происходящего. Линч, вероятно, решил, что после музыки Бадаламенти ему все можно.

Приложение: кстати, провожают по уму все больше женщин, рано утром. Почему-то пришло в голову.

 

 

Как упала и полегла полынь

 

 

Маленькая храмовая история.

В некотором царстве, в некотором государстве, где произрос изъеденный временем храм, появился мелкий боярин, чиновник местной администрации.

Вероятно, хотел справить себе шинель.

Городская Голова послала его разобраться в местном озеленении. И оно ему отчаянно не понравилось.

— Вот тут трава, — обратился он не без робости к настоятелю. – Много ее. Выполоть бы ее, чтобы стало красиво.

Ибо красота спасет мир.

— А как же, — настоятель не стал возражать. – Надо ее выполоть, обязательно надо.

Видя, что от медитирующего настоятеля многого не добиться, чиновник отправился к церковному старосте.

Тот тоже не стал чинить никаких препятствий.

— Рабочие нужны! – воскликнул он. – Вы же начальство, у вас должны быть рабочие!

И тогда чиновник выполол всю траву сам, один., голыми руками. Чертополох, полынь, лопухи, лебеду. Под дождем.

И выполол преотменно.

 

 

Воцерковление феминизма

 

 

Обновленный и приодевшийся Санкт-Петербург.

Старый Храм, то есть церковь.

Батюшка.

Подходит православная иностранка и начинает задавать вопросы:

— Батюшка, а что вы думаете о перемене пола? А где ваш платочек? А где ваша юбочка? А что вы молчите? Или, если вы батюшка, то вам нельзя задавать такие вопросы?

Батюшка отличался смиренностью.

Он молчал.

 

 

Фотография

 

 

Грустно, но вот вам и знаки, и символы. У меня осталась дочкина фотография, в застекленной рамке. Четвертый класс, школьная форма, сильно похожая на меня. Дочка, не форма.

И вот с недавних пор я начал замечать нечто странное.

Со стеклом стало что-то происходить. Какой-то незнакомый мне процесс — вероятно, некий фабричный брак. Вроде патины, но при чем тут патина.

Фотография стала подергиваться пленкой, и этот процесс пошел по восходящей. Я решил, что дело в дурном стекле. Купил новую рамку, раскурочил старую. Стал вынимать фотографию — не идет!

Это она постепенно прилипает снизу, изнутри, к стеклу. И отодрать невозможно. Я осторожно попытался отделить портрет от стекла ножом, но понял, что все непоправимо разорву. Фото пристало очень плотно.

Так и оставил, разделенную точнехонько пополам, по горизонтали.

Стоит, как стояла, и ничего не поделать. Линия останется все равно, даже если затянется целиком.

Доктор Юнг, вам горячий привет, хотя Вы и так, вероятно, не мерзнете.

 

 

Здравое рассуждение

 

 

Будет некоторый повтор, но история в целом новая.

В церковь, в каморку к регентше, зашел неизвестный мужичок и попросил одолжить ему двести рублей под залог паспорта.

Та одолжила.

Вскоре он вернулся и попросил еще столько же, потому что проигрался в доску.

Вызвали старосту.

— Вам тут что? – топотал ногами староста. – Ломбард? Куда вы пришли?

Я, слушая, молчал.

Тогда писатель, мне эту историю рассказавший, спросил: неужели мне не смешно? Тот самый факт, что человек явился в церковь занимать деньги под паспорт на азартные игры?

Я ответил, что тот поступил очень здраво и ничего смешного нет.

Он пришел в специальное милосердное место, где попросил о помощи, и помощь эту получил. Он обратился по адресу. И я вспомнил другой случай.

Я сел в метро, в вагон, и вошел человек.

Начал он хрестоматийно:

— Люди добрые! Извините, что я так к вам обращаюсь…

Слова были обыденные, знакомые, но вот в риторике звучало нечто странное.

— У меня ужасное похмелье, мне не на что выпить, помогите, кто чем может!…

Как ему подавали! Как подавали!…

Любая безногая рок-группа в беретах, увидев это, умерла бы на месте, перекусив гитарные грифы.

 

 

Непристойное предложение

 

 

Ну что хорошего можно ждать от почтового ящика?

Ничего.

Как правило – письменного требования за что-нибудь заплатить. Ну, редко-редко – договор о книге или перевод, о которых уже столько сказано, которые так замусолены в переговорах, что вместо прилива радостной неожиданности испытываешь заслуженное равнодушие.

Но вот сейчас пришло письмо от партии «Яблоко». Лично мне. От господина Явлинского. Во первых строках он благодарит меня за то, что я интересуюсь его работой и согласился получать его материалы.

Когда же это и в каком состоянии я успел?

Я действительно хронически голосовал за партию «Яблоко». Она пообещала покончить со всем за 500 дней, так что Апокалипсис завораживает. Ледяная пустыня с одинокими лихими людьми. Но не сдержали слова, не вышло! Все теперь растянется до Гога-Магога…

Я не согласен получать такие письма и вообще быть им известным.

Я больше не буду голосовать за Яблоко, я проголосую за огурец между двумя помидорами.

 

 

Закос и отмаз

 

 

Нашел Тетрадь для сочинений ученика 3а класса Смирнова Алексея.

 

Сочинение. 14/XI

ПРАЗДНИК ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ В НАШЕМ ГОРОДЕ

 

План:

I 1917-й год.

II Праздник Октября.

III В нашем городе.

 

В 1917 году рабочие, под руководством В. И. Ленина, свергли власть капиталистов. Установилась Советская власть. Нет больше капитализма в нашей стране!

Сегодня в Ленинграде все отмечают 56 годовщину, со дня Великой Октябрьской социалистической революции. Ура Ленину! Ура Коммунистической партии!

Жаль только, что у меня была температура, и я не был на улице. Но ничего! Я видел по телевизору парад. Я рад, что в нашей стране нет больше капиталистов.

 

 

Как немец на Волгу ходил

 

 

Вообще говоря, я немного немец. В каком-то поколении – прабабушка, что ли.

А домоседу вообще заказано куда-нибудь ходить.

В общем, поехал я судить фестиваль поэтов. Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан.

В Ярославле – чудесные люди. Даже встретили в шестом часу утра. Даже провели по Волге. И снимки были – как я записываю что-то историческое в некрасовской беседке.

И стихи попадались неплохие.

И гостиница.

И все было бы чудесно, когда бы не фуршет, где я занялся фуршетом.

А там такая тонкость: выписаться нужно до 12.00 следующего дня.

…Утром, соображая слабо, я собрал сумку и ушел.

Итог: я лишился паспорта, ключей, обратного билета, куртки, мобилы и пр. И ездил по ментурам, пока все это жюри давало гала-концерт. В общем, есть на Волге утес.

То, что дома – чудо. Чудо, что я всего два дня просидел у брата в Москве, потому что возникли проблемы с отправкой.

Это был Сталинград.

Сегодня мне стало ясно, что означает восстановить паспорт.

И поменять замки.

И восстановить телефон.

 

 

Новая игра

 

 

По утрам исключительно холодно, хотя эти сволочи объявили, что топят.

Ну, это с их стороны лытдыбр.

Лежу и придумываю новые игры.

Я знаю, что среди моих френдов есть люди, читающие и любящие Эрика Берна. И его довольно жестокие игры с людьми.

Так вот: была такая игра – «горячо-холодно». Не у Берна, а вообще.

Берется херня и прячется. По мере приближения к ней: теплее! Теплее! Горячо! Жарко!

Или Холодно.

Так вот я придумал игру «Не жарко и не холодно».

Такая вот. Очень простая.

Могу научить всех желающих.

 

 

Покров

 

 

Покров.

Снега нет. Но это как сказать.

В одном известном храме, где некоторые служащие кормятся из мальтийской столовой на протестантсткие деньги, такой покров состоялся.

Слабоумный индивид, которому доверили доставлть пищу служивым, решил не обременять себя лишними судочками.

Из которых кормили крысу.

Он все слил в один: первое,второе, третье. Суп, макароны и компот.

И сделал Химическое Делание, ибо соединил.

Покров, однако.

 

 

Начало

 

 

С чего начинается Родина?

Мы все знаем, с чего. С картинки в букваре, с буденовки папаши-головореза, с маминой песни.

Но для того, чтобы увидеть картинку, найти буденовку и прослушать песню, надо прежде всего бодрствовать.

То есть для начала проснуться.

Тогда ты начинаешь воспринимать все перечисленное.

Таким образом, для меня день, а соответственно и Родина, начинаются с обыкновенного говна. Из утра в утро. Я просыпаюсь и отправляюсь убирать за котом, который так полюбил скоблить положенную бывшим тестем кухонную плитку, что иного гумна не желает и знать, а прежде ходил в корыто, как положено.

Вот так у меня все начинается. И я не шучу. Это ежеутренний ритуал.

Стал запирать дверь в кухню – перебрался в коридор.

Теперь я отчетливо чувствую, что тварь отметилась и в дочкиной комнате. Где я не бываю. С тех пор, как съехала семья, там сохранился дикий разгром. Найти оскверненное место невозможно в буквальном смысле. Для этого нужны диггеры, дайверы и просто отчаянные люди.

А я не такой.

 

 

Словообразование

 

 

Дочка отожгла.

— Папа, а почему – САНтехник?

В недоумении:

— Не вижу проблемы. Чинит санитарную тахнику. В чем загвоздка?

— А я думала, что «сан» — это типа святой.

 

 

Чинизелли

 

 

Сходил я в цирк. С дочкой.

В общем-то, стандартный набор всякой всячины, обогащенный лазерами и долби-звуком, что не может не повлиять на репрезентативные системы, так что некоторое впечатление действо произвело, закрепилось внутри.

И сюжет.

В советские времена как-то обходились без сюжетов. Номер шел за номером, и все были довольны.

Теперь не так.

Началось все с появления пышной дамы в белом, при короне, в окружении толпы пляшущих расфуфыренных подданных. Дама неуемно радовалась происходящему, а под конец взлетела на трон – туда, где обычно бывает оркестр, однако на сей раз оркестр прикрыли большим полотнищем с Медным Всадником.

Я усиленно гнал от себя мысли о губернаторше Матвиенко, но не прогнал.

А потом в лазерном озере появился недовольный оппонент – Призрак. Это был первый директор цирка господин Чинизелли. Он сетовал на то, что не находит покоя, ибо все теперь не так и цирк уже не тот.

Взлетел и согнал даму с трона, сел туда сам. Дама пристроилась рядышком и стала уверять Призрака, что под ее руководством все стало еще даже лучше.

Ну, а дальше началась собственно программа. Ведмеди, обезьяны, пони, акробаты и так далее. Были клоуны: наш и французский, мсье какой-то. Оба были полными идиотами, но наш брал нахрапистостью, дергал публику, заставлял принимать участие в забавах и явно выиграл по очкам. Мсье был просто кретин.

Прогресс был вот в чем: ведмедь, катавшийся на велосипеде, не имел при себе российского флага. Я помню из детства мотоцикл с коляской, на котором вкруг арены ездил ведмедь, а позади стоял дрессировщик и держал огромный флаг с серпом и молотом. И это был апофеоз действительности – не только цирковой, и после этого, по-моему, других номеров уже не было.

В общем, все прошло живенько и бодренько.

Дама убедила Призрака в том, что под ее патронажем жить стало веселее. Они подружились и даже пропитались взаимными чувствами, но Призрак не мог остаться с дамой и скрылся в огромной книге «История цирка». Это был фокус: книгу раскрыли, и Призрака уже не было, а был портрет господина Чинизелли.

Когда все закончилось, мы с дочкой вышли, и ее перехватила моя отставная супруга. Краем глаза я приметил тестя. Он пересел с москвича-баклажана на джип и сидел за рулем монолитно, глядя прямо перед собой, не шевелясь. Откуда деньги, черт побери? И я еще что-то подкидываю. Даже в темноте было видно, что джип этот уже загажен сверх всяких приличий.

 

 

Кабан

 

 

Иногда мне предлагают вернуться в медицину.

На это я неизменно отвечаю, что не выношу коллектива ни в какой его форме. Сначала терплю, конечно, а потом ухожу.

Реагируют уважительно, но, как мне кажется, с некоторым недоумением, недопониманием.

Вот небольшая иллюстрация – очередная капля воды, по которой можно догадаться о существовании океана.

На третьем курсе у нас был капустник. Первый Мединститут вообще славился своими капустниками, всегда бывал аншлаг. Ну и я сунулся в капустную бригаду – по старой привычке к самодеятельности и разного рода перформансу, приобретенной еще в школе, где я изображал нечто из Грибоедова, Чехова и Шекспира.

В концертной программе был номер: «Олимпийские игры в Васкелово». Васкелово – поселок под Питером, где у нашего института была спортивная база.

Я в концерте обычно не участвовал, только в самом капустнике – драме. Потому что петь я не умею, танцевать – тоже, ни на чем не играю – куда меня в концерт?

Нашлось место.

Смотрю расписанные роли и среди прочих вижу: «Смирнов – Кабан».

Подхожу к нашему режиссеру-самоучке и пальцем постукиваю по листку: это, дескать, как понимать?

Да очень просто. В программе Олимпийских игр был пункт: Стрельба по Бегущему Кабану. Я должен был бегать по сцене как есть, без грима даже и костюма, с обычным своим рылом и без хвоста, а по мне предполагалось стрелять, и при каждом попадании я должен был подпрыгивать и пронзительно взвизгивать.

А куда денешься?

Коллектив так решил, подвести нельзя.

Бегал, подпрыгивал и взвизгивал под пулями, в обстановке мертвой тишины в зале.

Так что вот.

Впоследствии я это неоднократно повторял по требованию разных коллективов. Форма была, естественно, другая, но содержание не менялось.

 

 

Считалочка

 

 

Пришла дочура и начала жечь глаголом.

Писали они изложение, 6 класс. По сюжету в конце погибает заяц. Целевая аудитория возмутилась и написала по-своему, заяц остался жив. Один отрок письменно изложил следующее: в зайца стреляли и попали ему в плечо. Вдруг прилетел вертолет, и изнутри вышел министр обороны Иванов. Он спросил у зайца, чем он может быть полезен зайцу, а охотникам велел больше там не появляться, потому что в свое время этот заяц спас Путина.

Отрок хотел добавить, что дело было в Чечне, но запамятовал, как оная пишется — через «е» или через «и».

 

 

Помидоры

 

 

История.

Был у меня знакомый филолог, учился в университете, жил в общежитии. Делил комнату с другим филологом, грузином.

И вот однажды знакомый этот мой подзагулял. Нет, ничего особенного, просто пошел в гости и засиделся за полночь. Вернулся он в общежитие, снял ботинки, крадучись вошел в комнату, там темно. Не видно ни зги. Опасаясь разбудить соседа, он на цыпочках двинулся к своей койке, на ощупь.

И тут сосед заговорил из мрака:

— Не стесняйся, дарагой! На столе фрукты, коньяк — ешь, пей…

Тот вежливо отказался, продолжая искать койку. Сосед не унимался:

— Ну, тогда расскажи какой-нибудь анекдот, а то скучно совсем…

Ну, если просят… Знакомый мой задумался, а потом рассказал хрестоматийное, в две фразы:

— «Гоги, ты памидоры лубишь?» «Есть лублу, а так — не очень».

Повисло молчание. И далее из темноты покатился визгливый женский смех со словами:

— Ишь, чево удумали — помидоры ябать!…

 

 

Попытка экстрима

 

 

Никакого героизма, говорю сразу. Скорее, наоборот.

Отправился я, как было обещано и объявлено, запугивать путена. В метро раскрыл книжку, которая была у меня заложена на странице номер 69. Это показалось мне символичным в самом широком метафизическом смысле. Митя идет на митинг, а Петя идет на петтинг, что -то типа этого.

Митинг натянули грамотно и со вкусом.

Выход на канал Грибоедова был закрыт по техническим причинам. Техническая причина стояла там же, наряженная в камуфляж. Пришлось выходить от эпицентра и двигаться пешком. Менты стояли через каждые десять шагов, и я, продвигаясь к площади, надмевался и радовался тайно, понимая, что все это придумано для борьбы со мной.

Дворцовая площадь была перекрыта и безлюдна, пройти туда не было никакой возможности. Повсюду оцепление. Оппозиция в количестве 300-500 человек топталась на тротуаре и на обледенелом бугре, близ Эрмитажа. Вожаков и застрельщиков я не приметил, потому что дирижировать таким отрядом способен лишь отпетый провокатор-гапон.

В общем, на 91-й год не похоже ни капли.

Еще ничего толком не началось, а веселая компания человекообразных роботов в шлемах и зимнем камуфляже пронесла мимо меня седую, как лунь, старушку в черном пальто. Она не то уже померла, не то ей стало плохо и она потеряла сознание, не то что-то третье. Пресса накинулась на это дело с камерами, как оголодавшее воронье. Старушку зашвырнули якобы в обычный автобус номер 11, в котором сидели необычные пассажиры в штатском и в форме.

Солидный ментовскипй чин надрывался в мегафон, крича, что митинг будет проводиться у БКЗ «Октябрьский». Ему орали в ответ, что только что оттуда пришли и там ничего нет. Потом аргументация почтенного воина поменялась. Он стал кричать, что сегодня вообще не разрешены никакие митинги, а в наших действиях есть состав административного правонарушения. Я так и не понял, как состав может быть в чем-то — ну, да ему виднее.

Наконец, киборги потеряли терпение и перешли в наступление. Они очень ловко взяли толпу в клещи. Толпа стала выдавливаться вместе со мной на противоположную сторону улицы; я обнаружил, что шествую в компании молодых людей под каким-то флагом, и что вокруг меня кричат : «Это позор», «Это наш город» и «Россия без путина». Толпу выдавили на пятачок, который на набережной, где львы, и дальше мне пришлось спасться бегством. Слава боевым человекообразным роботам и спасибо им за адреналин. Не думал, что мне еще когда-нибудь доведется в компании молодых людей улепетывать по Дворцовому мосту от Омона.

На пятачке тем временем распахнулись гостеприимные двери автобусов и других машин. Недовольных граждан с упоением пиздили и грузили в эти автобусы и машины. Все это я наблюдал уже с другого берега Невы. Оставаться и в чем-то участвовать далее не имело никакого смысла, и я запрыгнул в маршрутку. Там достал телефон и позвонил родичам с кратким сообщением: дескать, я невредим, сбежал от справедливого гнева роботов и еду домой. Сидевшая рядом пожилая жаба с интересом прислушивалась, а после спросила:

— А вот почему вы не уедете?

Я понял не сразу:

— Куда?

— Да куда-нибудь.

Теперь я понял и пожал плечами:

— Зачем же мне куда-то ехать? Мне нравится здесь.

Жаба вздохнула и отвернулась со словами:

— Хоть бы вас всех перебили поскорее…

Я дружелюбно улыбнулся и сказал по секрету, что жаба сдохнет раньше, причем сама.

Когда я выходил, она напутствовала меня следующим образом:

— Пусть ваша мама сдохнет так же, как вы пожелали русской бабушке.

Я ничего не сказал русской бабушке и зашагал к метро, довольствуясь умозрением ее отпевания в церковке средней руки.

 

 

Рота

 

 

Позвонила отставная жена.

Дочка стала плохо учиться, приходится делать уроки с ней вместе, контролировать.

В контексте русского языка меня спросили, в каких случаях «долбаный» и «ебаный» пишутся с одним «н», а в каком — с двумя.

Слаб я в грамматике, если ее объяснять. По жизни чувствую, как правильно, а объяснить не могу. Это врожденное, наверное.

Я сказал, что если «ебаный» приводится с расширением, то пишется оно с двумя «н». То есть необходимо в этом случае уточнить, где, кем, куда или при каких обстоятельствах. А если дается без расширения, в качестве общей характеристики, то «н» одно.

Не знаю. Может быть, я неправильно объяснил.

Дочура глумится над чересчур быстро развивающейся одноклассницей: каланча, дескать, лет уже на пятнадцать, и несет от нее, как от роты солдат.

Узнаю мамашину лексику.

Я скорбно улыбнулся в ответ: доча, откуда тебе знать, чем несет от роты солдат?

Теперь уже давным-давно мы с дядей очень любили журнал «Советский воин». Там печатались стихи разнообразных офицеров. Например:

 

Кто-то любит на рассвете

По лесу бродить.

Я же — рано до подъема

В роту приходить.

 

И дальше расписываются прелесть и очарование, с которыми сопряжено появление в роте рано до подъема: запахи, ч астности, и т. д. А чем там будет пахнуть, если перед сном роту покормили пшенной кашей с рыбой?

Нет больше журнала, жалко ужасно.

 

 

По нужде

 

 

Ежику понятно, что я не мог остаться в стороне от этого шабаша под видом голосования и поплелся справить гражданскую нужду.

Убого, товарищи. Ассортимент забав и общая атмосфера достойны держателей общественного сортира в качестве устроителей.

Первым делом я, естественно, навострил лыжи в буфет — посмотреть. Водка — где??? Я не собирался ее употреблять, но она должна быть. Царь-Борис себе такого не позволял, и всегда получалось душевно и народно.

Пошел наверх, в капище.

Бюллетень мне вручил тихий немолодой человек в драном пиджаке и двумя фингалами. Один, вероятно, от оппозиции, другой — от партии власти. Может быть, и была у них водка, да кончилась еще накануне.

«Ну, вы знаете, как голосовать», — изрек он искательно. Под локтем у него скучал и томился журнал «Тещин язык».

Я ощутил себя посвященным розенкрейцером и рассматривал его с профессиональным интересом.

«Конечно», — заверил я магистра дружелюбно.

Совершив политический акт, я спустился с небес на землю, где меня караулила афиша с программой развлекательных зрелищ. Подряд, через запятую, желающим предлагали посмотреть турнир по мини-футболу между учащимися 5-х и 6-х классов, товарищеский футбольный матч между учителями и 10а, товарищеский футбольный матч между учащимися 11-х классов.

Рядом продавали билеты на представление под названием «Я клоун, или путешествие в детство». Я едва не купил, соблазнившись созвучием с душевным настроем.

Потом за мной погналась женщина, умолявшая взять билет на беспроигрышную лотерею, и я побежал.

Стремительным шагом дошел до магазина и увидел, что нынче он откроется в час дня. Вот тут я затопал ногами и проклял матерными словами всех участников действа, потому что изначально туда и хотел, и в магазин мне было нужнее.

 

 

Соринка

 

 

Бревна в своем глазу не углядишь.

Это только Бог умеет, а человек нет, но Богу это, как назло, ни к чему.

К половине второго ночи я собрался-таки заснуть, но тут мне в глаз угодила соринка. Опять же Бог ее знает откуда она взялась. Я уже лежал с закрытыми глазами.

Новоприобретение причинило мне неимоверные страдания. Сначала я моргал глазом. Потом тер его кулаком. Потом таскал себя за ресницы. Потом пошел этот глаз мыть. Плескать в него мне показалось недостаточным, и я направил в него струю душа.

После этого мне показалось, что неплохо бы вызвать слезу. Но вот беда: в мире уже не осталось, наверное, ничего съестного или питейного, что могло бы ее исторгнуть. Я попытался подумать о грустном, и мне вспомнилась масса крайне печальных вещей, но слезы не было.

Я подумывал над мелким членовредительством: прищепить себе палец дверью или что-то вроде того.

Потом я намылил глаз. Защипало, но без толку. Глаз сделался багровым, как око Саурона.

Я сел, закурил и принялся ловить глазом дым. Я мог бы поехать среди ночи в круглосуточную глазную поликлинику, но это показлось мне обидным и чрезмерным. В институте меня учили выворачивать веко, но с тех пор не было случая попрактиковаться.

Можно вылизать глаз, но у меня слишком короткий язык, а никому другому я не позволю.

Тогда я лег на спину и закрылся локтем, зажимая глаз. Спустя какое-то время все прошло.

И стало понятно, что главное в исцелении опять же смирение, ибо это Бог посылает бревна в глаза или попущает им там быть, Он же и достает, а нам самим не видно и несподручно.

 

 

Чиполлино

 

 

Вот приехал я, стало быть, проведать больную маменьку, она у меня после операции по замене сустава.

Очень обидно, очень.

Потому что в квартире ее, обычно начисто вылизанной, воняло чем-то мертвым. Будто умерла какая-то еда.

И что же?

Во всем немедленно обвинили меня. В гастрите, немытости и так далее. Иные причины казались немыслимыми. Я дышал на маменьку, скакал вокруг нее — без толку. Я знал, что ни в чем не виноват — ни в первом, ни во втором, ни в остальном, но доказательства мои встречались скорбными вздохами.

А к вечеру причина нашлась в буфете. Луковица. Она умерла, и уже давно. Она так умерла, что ее едва можно было взять в руки.

Маменька очень смеялась над этим.

А я молчал. Ну ладно — меня иногда ругают за дело. Даю, то называется, поводы. Я уж не прошу, чтобы хоть раз похвалили за дело, а ведь бывает за что и похвалить. Но принимать-то за луковицу и вешать собак? Нехорошо это.

 

 

Четвереньки

 

 

У меня намечались перспективы работы в рекламном бизнесе. Лет семь тому назад.

Эту фигуру навел на меня мой искренний доброжелатель. Он думал, что так мне будет лучше.

Крысовидный, но не лишенный основательности человек с порога заявил мне со вздохом, что является моим поклонником. После чего перешел к делу и к этому вопросу больше не возвращался.

Он назвался серым питерским кардиналом, перводвигателем, демиургом, созидателем и сокрушителем. Ему было подвластно все, ибо он в совершенстве владел искусством влиять на умы. По его утверждению, Собчак проиграл выборы Яковлеву лишь потому, что в команду не взяли его, кардинала.

— Все очень просто, — сказал кардинал.

И процитировал Пелевина, а может быть – себя, уже не помню. Создавая рекламу, специалисты говорят друг дружке: а теперь давайте дружно встанем на четвереньки и представим себе наших потребителей.

Я дружелюбно кивал.

— Вот, например, печенье «Иван да Марья», — бахвалился кардинал. – Я сразу предложил написать, что это печенье для бисексуалов.

Беседа была свернута.

Следов поклонения кардинала моей персоне нигде обнаружено не было. И я решил остаться дартаньяном. Бог им судья, кардиналам.

 

 

Смерть динозавра

 

Заглянул в магазин DVD.

Не вполне трезвый субъект с нарушенной дикцией интересуется:

— А у вас про динозавров есть?

— Есть. Динозаврик Ульрик.

— Динозаврик умер?!…

— Динозаврик Ульрик!

— А-а! То-то я думаю, что не детское…

 

 

Миссия невыполнима

 

 

Передо мной – коробочка с фильмой «Миссия невыполнима-3».

Повода обсуждать содержимое, конечно, нет, потому что это удивительный бред. Но дело принципа.

Ибо на коробочке – аннотация.

Там написано вот что:

«ЦРУ становится известно, что экстремисты хотят уничтожить одно из семи чудес света, сохранившееся до наших дней. Чтобы выяснить, кто станет организатором этой акции, в Рим тайно приезжает специальный агент Итан Хант. С помощью итальянских спецагентов он пытается узнать, где и когда произойдет теракт. В Вечном городе Ханту удается выйти на китайскую мафию…»

Вся хитрость в том, что ничего подобного в фильме нет, хотя сюжет еще глупее. Дело не в этом. Дело в том, что автор аннотации все выдумал. Он не видел фильма. Он написал первое, что пришло ему в голову. И ему заплатили.

И вот я терзаюсь вопросом: на хрена я-то вообще что-то редактирую, переставляю слова? Да еще по ходу делаю корректуру, о чем меня никто не просит и за что мне никто не платит? Зачем все это? Ведь можно же иначе во всем.

«Огромный клоп, выращенный в секретной военной лаборатории, сбежал и движется к Нью-Йорку. Остановить его способен лишь специальный агент Итан Хант с редкой группой крови. Чтобы побольше узнать о клопах, Хант вылетает в Британский музей. Натолкнувшись там на ожесточенное сопротивление, он выходит на след сицилийской мафии, сотрудничающей с военными энтомологами. Между тем клоп сеет смерть и разрушения…»

Да, где-то так.

 

 

Арт-ЛИТО им. Л. Стерна

 

 

По приглашению Александра Николаевича Житинского я тоже брошу свои две копейки в историю Арт-ЛИТО им. Л. Стерна.

Это действительно две копейки, потому что рассказать мне, в общем-то, и нечего, хотя я в этом ЛИТО состоял.

Я должен был познакомиться с участниками в конце 90-х, когда еще даже не начал осваивать интернет. Народ собирался под Питером, в Лахте, и Женя Горный позвал меня. Сказал, что меня там даже кто-то читал, а я не знал вообще никого, даже Александра Николаевича. Лахта была удобным местом, мне по пути, я работал в Сестрорецкой больнице. И вот после дежурства я поехал, да только в поезде за десять минут напился с какими-то рыбаками. В Лахте мне удалось вывалиться на перрон, но нужного места я так и не нашел. Я долго бродил по Лахте, спотыкаясь и падая, а публика к тому времени еще не успела подкатить. И мы не познакомились. И слава богу, а то я воображаю, что это было бы за первое свидание.

В 2000-м году я буквально ворвался в ЛИТО. Мне чудом удалось занять первое место в конкурсе сборников рассказов, да книжка в Геликоне подоспела, и меня приняли без колебаний. Так со мной случалось не однажды — ворвусь куда-нибудь, как хер с горы, и произведу впечатление, а дальше — пшик. Разочарование. Я не оправдывал ожиданий.

Так получилось и здесь. В ЛИТО были сплошь замечательные люди, но мне не удалось наладить контакт. Я еще не был искушен в сетевом общении и почти ничего не писал в тамошнюю обсуждалку. Вывесил дурацкий рассказ, за который справедливо огреб, и на том успокоился.

Конечно, надо было тусить и в реале. Но тут все снова упиралось в выпивку. Когда я бывал в завязке, я не попадал в резонанс с остальными. Когда же наступала развязка, я оставлял их далеко позади — например, в Репино, где я хватал писательниц за жопы и откуда вообще едва унес ноги, заблудившись в сосновом лесу.

Из всего этого я делаю единственный вывод, подтверждающий мое давнишнее наблюдение: мне противопоказан любой коллектив. Даже самый чудесный. Настолько противопоказан, что заносчивый индивидуализм перестает доставлять удовольствие.

…Позвонил мой консультант по вопросам вооружений при написании коммерческого бреда. Он искренне болеет за дело.

— Я прочел вторую часть вашей трилогии, — сказал он доброжелательно. — На бумаге оно ничего… Скажите, а третью часть вы будете писать?

— Я ее уже написал, — ответил я сдержанно.

— И сдали?

— И сдал.

— Очень жаль, — огорчился он. — Я хотел предложить кое-что, у меня тут бродят разные идеи.

— К сожалению…

— Хорошо бы, чтобы главный злодей… этот генерал… чтобы он не был злодеем, а к нему был применен многослойный гипноз, — сказал консультант настойчиво. — Я читал, что американцы сделали искусственный гипоталам.

— Гиппокамп, — произнес я еле слышно.

— Ну да. Этот животный рудимент…

Я закрыл глаза.

 

 

Коммунальный мемуар

 

 

У меня богатый опыт проживания в коммунальной квартире.

Вспоминал тут зачем-то. Без особенной ностальгии — разве что по молодым годам. В соседях у нас была пролетарская семья: Наташа и Сережа. И их дегенеративное потомство, выросшее в наркоманов и созвавшее в нашу квартиру всю окрестную гопоту.

Наташа и Сережа много пили. Я помню, как Сережа еще только женихался к Наташе, которая уже ходила с колоссальным животом, внушавшим страх. Наташа сидела на подоконнике, что на лестничной клетке, и осоловело улыбалась, благосклонно гладя Сережу по голове. Сережа стоял перед ней на коленях. В животе ворочался Чужой, намеревавшийся вылупиться.

Потом готовая к опоросу Наташа заснула в сортире, и пришлось выламывать дверь.

Они сочетались браком, и начались раздоры. Наташа умела рычать. Однажды Сережа вернулся с Кировского завода, будучи не совсем в уме, и Наташа рычала: «А обещал, что пиво вместе пить будем!…»

Она поволокла Сережу в ванную. Оттуда Сережа, захлебываясь, невнятно блажил: «Не надо шею! Не надо шею!…»

Еще Наташа готовила пищу. Тарелка с какими-то овощами в муке простояла на кухонном подоконнике месяц, наполнила кухню миазмами, и у моей маменьки лопнуло терпение.

Она смахнула тарелку с овощами и мукой на пол.

Потом принесла наташиного кота Джерри и потыкала егойными лапами в муку, как будто это он разбил и наследил. Для достоверности она походила джерриными мучными лапами и по своему столу.

Наташа пришла, увидела и восклицала в итоге: «Ах, Джерри! Ах, шалун!»

Потом она пафосно взрыкивала: «Джерри! Мы с тобой одной крови — ты и я!…»

 

 

Вуду

 

 

Вектор и динамика развития шестого «Г» класса меня вполне устраивают.

Малыши играют в вуду, вырезают фигурки, пишут имена друг дружки и протыкают булавками. Но сегодня им подвернулось кое-что поинтереснее.

Кто-то принес в их класс предвыборную листовку с коммунистическим приветом-портретом Зюганова.

Сначала привета-портрета разрисовали, потом он попал в руки моей дочуре. Были выколоты глаза и ноздри, отрезан лоб, но не до конца. Ходила и щелкала лбом по нижней части, как на съемках, приговаривая «Дубль-два».

Потом портрет снова пошел по рукам и по завершении цикла от него осталась жопа с ушами, в плачевном состоянии. Порванная на английский флаг.

…Возле метро я приметил агитатора в красном балахоне.

— Вон еще Зюганов, — показал я дочуре. – Иди, попроси.

Дочура пронзительно взвизгнула, подскочила к агитатору и выхватила у него портрет. Агитатор откровенно растрогался. Да и сам кандидат, я думаю, прослезился бы, если бы увидел, и начал бы фантазировать на тему растущей смены. Пока сверлящая боль в черепе не вырвала бы его из плена галлюцинаций.

 

 

Зимняя сказка

 

 

Гусь – литератор.

Его зовут немного иначе, и он не столько литератор, сколько пониматель и преподаватель литературы. Он преподает ее в дочкиной школе, но доча пока еще не доросла до Гуся, потому что он занимается старшими классами.

Он ходит с мешковатым лицом и в мешковатом костюме – в одном и том же круглый год, и спит в нем, вероятно. Остатки волос он стрижет под горшок. У него расходящееся косоглазие и нервный тик на фоне высокомерия: моргает глазами в мгновения пафоса. Говорит Гусь фальцетом.

Гуся смертельно оскорбили. Он написал для девятого класса новогодний сценарий. Послушав, девятый класс отказался и от Нового года, и от елки, и от всего. И ушел от Гуся.

Гусь неистовствовал в учительской. Он пронзительно визжал:

— Такой сценарий! Такой сценарий! У меня там елку украл Ленин…

 

 

Контактный Сервис

 

 

По случаю перманентной любовной энергии, которая прет, дочура поломала и разбила в школе какие-то цветы в кадушке, а директора вынудила отобрать мобильник и спрятать в сейф. И я решил, что это все заслуживает поощрения, надо сводить ребенка хоть на Машину Времени, что ли.

Пошли в ларек, который театральная касса. Я засунул в отверстие голову, и продавщица восторженно взорвалась.

Это было говорильное, словоохотливое устройство. Оно расписывало мне, как любило и любит Машину. Речь струилась беспрепятственным потоком, вихрясь барашками и закручиваясь в водовороты, но было мелко, мне по щиколотку. Немного обескураженный натиском, я молча смотрел на билетершу и решал, не позвать ли ее в кино. Она бы пошла сто процентов, поэтому я решил, что не позову.

Дочура стояла в сторонке, согнувшись в дугу от хохота.

Дальнейшее показало, что я был прав насчет кино. Продавщица стала советовать мне Стаса, что ли, Михайлова.

— Не знаю такого, — буркнул я в затянувшемся ожидании билетов.

Она объяснила, что он очень похож на Серова и Кузьмина.

— У него есть такая песня — «Свеча», — сообщила она доверительно. — Женщины валятся замертво! — Она сделала жест, из которого было ясно, что женщины не просто валятся замертво, но и вообще уже больше никогда не встают.

— Я не женщина, — сказал я сдержанно.

— Неважно…

 

Купчино

 

 

Мистика бывает однонаправленной.

Сегодня был не мой день, ничего-то мне не удалось из намеченного. Все потому, что я вышел из квартиры и вернулся. За папиросами. В моем случае эта вот мистика работает безотказно: все будет плохо.

А моя собственная мистика с предохранительным плеванием и стучанием не работает никогда. Двойной стандарт.

Ну, ладно. Нынче меня занесло в ебеня, с нулевым результатом. Питер — город не самый большой, я даже не скажу, что он такой уж мегаполис, но ебеня в нем есть. Хуже всего Купчино — да простят меня мои тамошние земляки. Ничего общественного, только личное.

У меня в этом районе почему-то не отработан гештальт, хотя мне не очень понятно, что же такое особенное я отработал в других районах. Какая-то незавершенность. Страшные, леденящие проплешины — пустыри, что на Загребском бульваре или Дунайском проспекте. Ветер пронизывает до костей, да еще дура моя отставная, набитая, незадолго до расставания выкинула мою меховую шапку. Глазу не за что зацепиться, ориентиров никаких. Про небоскребы поют, что «а я маленький такой», ну так то небоскреб, с ним можно сопоставиться -хоть и не в свою пользу. А здесь ты вообще никакой, и волокёт тебя куда-то.

Очень хочется немедленно построить что-нибудь на этом пустыре. Хотя бы вонзить эту самую газпромовскую елду. Местечко возле Охтинского моста для нее все равно что стринги, а Купчино — просторные семейные трусы.

 

Зима

 

 

У нас как будто зима — обрыдаться, первый признак весны. Снежок, ледок, холодок. Я это ненавижу, как дедушкины кальсоны — их нет у меня, просто образ не отступает.

Лыжи с коньками при одном воспоминании о них вызывают содрогание. И чем отреагировать на сезон? Можно, конечно, пойти на двор и скатать там снеговика. Чтобы тот стоял и пялился на мое окно с немым укором: ну ты и мудак, демиург дивный — мне же теперь пиздец.

Всякие лубочные картины вызывают у меня зубовный скрежет: тройка с бубенцами, трактирЪ, блЯны, торжествующий крестьянин на дровнях, мороз и солнце. Яблоки на снегу, конские. Это я к тому, что завтра мне снова предстоит удалиться в купчинские ебеня — надеюсь, что с результатом. И вот не было бы метро, а были бы дровни или тройка вороная-пегая-чалая, и сидел бы я в шубе, завалившись в санях, да покрикивал бы каркающим голосом на индифферентный тулуп в качестве машиниста. Это же лучше выстрелить себе в сердце из дуэльного пистолета, шепча на прощание «степь да степь».

Какой-то романтический мазохизм эта зима, право слово. Смотрел недавно старое кино про полярников, так они там перемерзли все к чертовой матери, и было им чрезвычайно хреново, однако к финалу вдруг наступило ликование: музычка, айсберги, великолепие пионерства, заманчивость героизма. По мне так куда лучше экваториальные тропики, там сразу сдохнешь от присутствия неизвестных науке гадов.

 

 

Зеркало русской революции

 

 

Навестил ослепительное местечко: Собес. Маменька попросила меня получить там нужную и важную бумагу.

Сегодня Собес оказался гостеприимнее, чем два дня назад: был открыт. Бумагу мне, конечно, не дали; я на другое и не надеялся, так что обошлось без фрустрации. Но приняли к сведению мою в ней (в бумаге) потребность и пригласили заходить еще.

В коридорах я щурился на длинные очереди; все стоят за талончиками на получение права стоять за талончиками, дающими право занять очередь и записаться в очередь на протезирование подбитых ангельских крыльев. У крыльев сломалась шейка бедра.

Я подумал, что Лев Толстой не напрасно боялся старости и хотел застрелиться в молодости. Он предчувствовал, что у него впереди Собес. Дожив до нужного возраста, он уж и спятил совсем – написал «Воскресенье», да изобрел новую религию, а в Собес его все не звали, но вот пригласили в итоге, и он пошел. Надеялся приобрести льготу: пакет гречи в сочетании с банкой горошка. Ушел из дома, когда все спали, чтобы быть в очереди первым, и заблудился насмерть.

 

 

Эпидемиология любви

 

 

На днях я подумал, что у моей сетевой знакомой вышла описка, когда она написала про фильм, снятый по роману Маркеса «Любовь во времена холеры». Ибо не холеры, а чумы! Чумы! Во всяком случае, в русском переводе.

Но вот иду сейчас и вижу афишу: Во времена холеры.

Все во мне протестует. Потому что во времена холеры никакой любви быть не может. Холера — заболевание, сопровождающееся неукротимым поносом, и любовь в ее времена гораздо хуже, чем во времена дизентерии, метеоризма и старческого маразма с недержанием всего.

И лечится это непрерывным поглощением жидкости, так что вообще труба.

Чума, конечно, тоже бывает некоторой помехой любви, но любовь в ее времена реальнее. Не побоюсь сказать, что заразиться чумой на пике любовного акта — это даже в известном смысле геройство и самоотверженный подвиг. В отличие от гонореи — не знаю, почему. И там, и там микробы.

 

 

Прекрасные маршруты

 

 

Еще немного про учителя литературы из дочкиной гимназии, по прозвищу Гусь. Он не только пишет новогодние либретто про Ленина, похитившего ёлку, но и вообще веселит публику фактом своего существования.

Он еще водит старшеклассников гулять по Невскому проспекту. Можно только поаплодировать, честь ему и хвала. Литераторы — народ креативный в тех редких случаях, когда болеют за дело. Есть, правда, один нюанс: он водит старшеклассников на Невский еженедельно, после 7-8 урока, в любую погоду.

— Дождик же! Ливень!…

Визгливо:

— Я иду с учениками гулять по Невскому проспекту!

Не слишком далеко от Электросилы, но все-таки нужно на метро.

И вот хлещет дождик, воцаряются град, снег, мор и глад, а литератор идет по Невскому проспекту и что-то бубнит, а все плетутся за ним, из недели в неделю, иначе он поставит два. Никто никуда не заходит, нигде ничего не ест. Идут. Потом литератор загоняет детвору на какое-нибудь возвышение и снизу фотографирует. Или кто-то другой фотографирует — их на верхотуре, недоумевающих сильно, и его внизу, маленького, глядящего вверх, сверкающего лысиной.

…Нас, помню, тоже повезли в 9-м классе осмотреть Пушкинские Горы.

Среди нас был ученик Баранюк.

Стояла золотая осень. Нас выстроили кругом на какой-то площадке, литераторша сняла очки и принялась, вдохновенно ими размахивая, читать стихи про унылую пору. Вдруг она замолчала. У нее наступило очей очарованье. Мы хорошо знали, чем чреваты такого рода паузы. Она пошла пятнами и молча стояла, рука с очками повисла в воздухе. Испепеляющий взгляд сверлил нечто за пределами ведьминого круга.

Там был Баранюк. Он увидел лягушку. И у него тоже моментально очаровались очи.

Он вскинул руки, как мультяшный персонаж, скрючил пальцы и начал артистически-медленно, чтобы всем было видно, подкрадываться к лягушке. Мир перестал для него существовать.

Призрак Пушкина понял, что его земная миссия наконец-то завершена. И с облегчением отлетел, дабы упокоиться навсегда.

 

 

Учиться, учиться и учиться

 

 

Вот когда умер Сталин, мой будущий прошлый тесть чрезвычайно расстроился. Ему было 13 лет.

И он хотел стоять в почетном карауле.

Но там разрешали стоять только тем, кто хорошо учится. Об этом всем специально объявили. И тесть поднатужился что было силы, и получил четверку или две, вместо обычного для него.

И постоял в почетном карауле.

Я вот думаю: хорошо бы и нашим деткам приподнять успеваемость.

 

 

Всадники

 

 

С утра пораньше — острое желание побыть в санатории.

И чтобы меня там никто особенно не лечил, а только систематически интересовались моим мироощущением, а я бы задумчиво всех изводил обстоятельным ответом — показательно волновался бы: адекватны ли мои объяснения их умственному уровню? возможно, он слишком высок… мне следует подыскать метафору поярче… я замолкал бы надолго, морщил лоб, пощелкивал пальцами, а они бы ждали, от души желая мне вечной немоты и вечной мерзлоты…

Дело должно происходить зимой или осенью. Весна — она не для жителей санатория, сплошное напоминание и расстройство, а летом там очень шумно и не понять, кто смертельно болен, а кто приехал на блядки.

Зимой же там все бесконечное и безмолвное. Никого-то нету на километр вокруг. Отдыхающий ползет, как черное насекомое по белому бумажному листу. Останавливается передохнуть, пытается в трогательном заблуждении надышаться оздоровительным воздухом.

А осенью он бродит такой же черной вороной среди палой листвы.

Однажды я постоял на балконе в таком санатории. Заглянул туда в гости к человеку, которому лучше было таскать мешки, а не отдыхать хрен знает от чего — и жил-то он по соседству, но соблазнился готовой кашей и бесперспективными танцами. Я стоял и с высоты полета птиц средней дальности смотрел на пустынный берег залива. Там тоже никого не было, только какие-то одинокие всадники — на лошадях, вообразите. Промчались, бесшумно разбрасывая мокрый песок и вызывая печаль и зависть без желания присоединиться.

Потом я оглянулся и осознал, что номер двухместный. Соседи. Вот об этом я не подумал. На одноместный номер мне никогда не хватит, так что я дешево отделываюсь, никуда не уезжая и не поселяясь.

 

 

Самсоны и Фонтаны

 

 

У нас оживление: Открытие Фонтанов.

Все же знают, что это такое специальное питерское блюдо, когда Фонтаны открываются. Это означает лето. Но до недавних пор смотреть на это приходилось ездить к черту на рога, в Петродворец, где я проработал три года и точно знаю, что ничего-то в этих Фонтанах такого особенного нет. Версаль версалем. Все слизано под кальку, разве что карпов нету — очевидно, дохли они, а то и подъедали этих карпов крепостные мужички с бабами.

Но нынче ехать никуда не нужно. Фонтаны у нас во дворе.

Эти точно ниоткуда не содраны. Они суверенны и самобытны.

Выйдя с утра из дома, я их увидел. Они весело били-струячили, их было четыре. Они эманировали от длинной дырявой кишки, которая — я не поленился пойти и разведать — вела из подвала одного дома в подвал второго. Они зарождались в ней, отметил я с ликованием пионера-исследователя из романа какого-нибудь Обручева.

В двух местах гейзеры были прикрыты дощечками. Машины с варварами-вандалами за рулем давили культурное достояние, сбивали дощечки, и гейзеры возрождались с удвоенным ликованием. Под один я попал, и он оросил меня, и я смеялся, как дитя.

Я умею прыгать через лужи, да.

Лужа тоже была. Маленькое море. Большим оно и не могло быть, потому что наш двор тоже маленький.

 

 

Аттрактанты

 

 

На закате моего гербалаевского служения контора разродилась новыми продуктами. Это были духи. Я никогда с ними не работал, потому что духи, во-первых, глубоко чужды мне как явление, а во-вторых, у них был девиз. У каждого флакона, мужского и женского. Это меня сильно раздражало. Можно было пойти дальше и снабдить духи гербом и гимном, и принимать пионеров как в лучшие друзья духов, так и в сами духи. Я не помню этих девизов. Могу лишь сказать, что они были универсальны и могли применяться по отношению к чему угодно.

Гербалаевы клялись, что духи обладают гипнотизирующим действием. Что стоит ими облиться, как все вокруг сперва упадут, а потом бросятся догонять, на ходу расстегивая штаны от возбуждения. Как мужчины, так и женщзины — в зависимости от того, какой флакон.

На презентации миллионер Исраэль Кляйн, приезжая звезда, в советском прошлом — радиофизик, повыдергивал на сцену из зала прядильно-ниточных ткачих, облил их духами и отшатывался, в изнеможении прикрываясь локтем и держась за сердце.

Меня однажды тоже облили силком, но никто не упал и ничего не расстегнул. Очевидно, мое окружение было более падким на спиртосодержащие летучие вещества.

А потом Гербалаев выпустил антидепрессант. Его я вообще не успел увидеть, ибо расстался с Гербалаевым. Антидепрессант был носовым спреем. Достаточно было побрызгать в нос — и депрессия испарялась.

Я долго мучился над загадкой: что же там?

Спросил у своего коллеги, циничного и флегматичного доктора С.

Тот пожал плечами, недоумевая, что же тут непонятного.

— Кокаин…

 

 

Касьян

 

 

Вчера зашел разговор о приметах.

И я вспомнил Касьяна.

Многие ли знают, кто это такой? Лично я не уверен, что знаю доподлинно. Может быть, он многолик и вездесущ, а мне известна лишь городская версия.

Эта народная примета шароебится под лестницей и жрет водяру, как барсик.

С Касьяном меня познакомила бабушка. Странное дело — они с дедом не пили, но водки был полон дом. Она была рассована повсюду, и в дни застолий подвигом и честью считалось выклянчить ее, а если не давали — обнаружить и тихонечко обезвредить.

Потом, когда наше молодое семейство потеснило старичков, ситуация изменилась. Стало весело. Старички осуждали, однако бабушка однажды многозначительно предложила мне выйти на лестницу и плеснуть там из рюмки водкой. Я удивился, и бабушка поджала губы:

— Касьяну, — сказала она сухо.

Подробностей я так и не добился.

Тем не менее я достаточно долго следовал этому совету. Обычно это случалось на пике веселья, сопровождалось хохотом и прочими эманациями. Жизнь у Касьяна наладилась. Временами мне чудилось, что я его слышу — под лестницей, как он там хрюкает и ворочается. Я никогда не задумывался, что же будет, если Касьяну не налить.

Потом я перестал ему наливать, и в моей жизни произошли многие неприятности.

Но Касьян успел-таки взять свое. Касьянов в нашем дворе развелось видимо-невидимо, они встречаются и под лестницей, и где угодно еще. Им кто-то систематически наливает, это ясно, и они полтергейст, потому что иначе давно бы умерли, да и денег у них не может быть.

 

 

Весна

 

 

7 марта.

Дочура сердито катится по проспекту, несет букетик тюльпанов и воздушный шарик.

— И кто же тебе это дал?

— Мамы! А знаешь, что подарили?

— ???

— Басни Эзопа! Меня от них уже блевать тянет!

— А мальчики?

— А что — мальчики? Сожрали торт и поздравили друг друга с 23 февраля! Надо отмечать день трансвестита…

 

 

Плие

 

 

Дочуре преподнесли сюрприз. Ее повели на халявного француза из Гранд-ОперА, который зачем-то давал мастер-класс. Он был солист.

Повели без меня.

Иначе всем было бы очень плохо.

Сюрприз оказался так себе. Гранд-Опера расхаживал и прихватывал мальчиков из Вагановского училища. Зачем им понадобилась ОперА — непонятно. Но он им показывал разные штуки из категории па, которыми сопровождается ОперА.

Он был в трико, до синевы напряженном спереди, а в междужопии почему-то свисала веревочка.

— Р’аз-два-т’ри!… — грассировал ОперА. — Плие, плие…

Помимо дочуры, в партер заманили еще и ее подружку с мамой-медсестрой. Медсестры — это особенная умственная публика, я всегда это говорил.

— А пусть он нам что-нибудь спляшет, — вдруг возмутилась из партера мама-медсестра.

Хотела, что оперное сольное Гранд ей плясало.

 

 

Красная Шапочка

 

 

Ребенок посетил перформанс, который давали французские актеры. Гастролеры драматургически читали сказки какого-то швейцарского гнома-кантона. Вот одна, самая первая.

 

Жила-была Красная Шапочка. (И дальше все по тексту, так что начало можно опустить. Переходим сразу к событиям в доме бабушки).

Войдя в дом, волк начал есть бабушку. Бабушка была очень большая; волк ел-ел и не доел, остатки бабушки он положил в холодильник и лег в постель.

Тут пришла Красная Шапочка и заявила, что проголодалась.

— Возьми в холодильнике мяса, поешь, — сказал волк.

Красная Шапочка полезла в холодильник и стала есть. А котенок увидел и запищал:

— Не ешь, Красная Шапочка, это твоя бабушка!

Шапочка удивилась:

— Что он такое говорит, бабушка? Он говорит, что я тебя ем…

Волк:

— Не обращай внимания. Там есть еще кровушка, попей…

Красная Шапочка стала пить кровушку.

А котенок ей говорит:

— Не пей кровушку, Красная Шапочка, это кровушка твоей бабушки!

Волк:

— Не слушай. Напилась? Ну, теперь снимай платьице. А теперь туфельки. А теперь рубашечку.

— А зачем?

— А затем, чтобы лечь ко мне в постельку.

Ну, Шапочка была послушная и легла. И спрашивает:

— А почему у тебя такие лапы? шерсть?

А все, мол, для того-то и для того-то, такая вот я.

И в итоге:

— А чтобы тебя съесть.

И съел Шапочку, как вишенку.

 

Да, деталь: перформанс разворачивался в музее-квартире Достоевского.

 

 

Шайбу-шайбу

 

 

Открылся секс-шоп.

Открылся в «шайбе».

«Шайба» это такой заплеванный торговый центр возле метро, куда ходят хозяйственные совки вроде меня. А называтся так потому, что круглый и похож.

Открыть секс-шоп в нашем пролетарском районе – рискованное начинание. У нас тут повсюду потри-орхат или, на худой конец, матом-орат. У нас не особенно понимают эти неизбежные ростки. Открыли японский ресторан, да еще в доме, где испокон века торговали водкой – и что же? Еле дышит он, этот ресторан. В чанашной дела идут куда веселее, и шаверма богатеет тоже на глазах.

Ну и мне стало интересно, что делает в «шайбе» секс-шоп. Весь такой розовый и голубой за незнанием иных вариантов. Я зашел.

С авоськой, где кура и пакет молока.

За лаптопом сидел молодой человек, а девушка диктовала ему ассортимент:

— …Вибрирующее яйцо с дистанционным управлением…

Она пошла ко мне:

— Что вас интересует? Я могу показать поближе.

Я молча попятился и вышел.

 

 

Бусы

 

 

Дедушка дарит внученьке бусики.

Покупает их на лотках.

Говорю сейчас:

— Вставай, поедешь к дедушке. Он уже в магазин пошел, чего-нибудь тебе купит.

— Украшения, ага.

— А чем тебя не устраивают украшения?

— Я их Кеше дарю. Надеваю ему.

— А кто такой Кеша?

— Скелет. В кабинете биологии.

 

 

Монумент

 

 

В моем дворе вырос памятник.

Я этого давно ждал. Я расписывал, какой у меня двор: две дорожки крест-накрест, а по центру — проплешина со скамейками по окружности. Монументу там самое место. И я даже скромно намекал, кому этот памятник будет.

Так что я дождался. Изо дня в день я смотрел в окно и видел одно и то же. Но хорошо помнил о трупе врага, который рано или поздно приплывет по течению, а если запастись терпением, то и против. Действительность посмотрела на меня исподлобья, с некоторым уважением, и сдалась. Памятник есть.

Правда, он вовсе не в центре, где ему надо стоять. Он где-то сбоку, он вырос из палой листвы в сторонке, как условно съедобный гриб. Весь такой черный и ростом мне по пояс — ну, это я деликатничаю. Он условно по пояс, немножко ниже. И стоит под углом, напоминая еще болячку, а не только гриб.

Неизвестный зодчий выстроил его за ночь, из нескольких камней-кирпичей, грязи и какого-то дерьма, а сверху украсил красной вострой шишечкой от малопонятной игрушки.

Если этот памятник мне, то он означает, конечно, мою неприглядную подсознательную составляющую, то бишь все того же врага, труп которого наконец-то приплыл.

Простояв над ним и налюбовавшись, я отвел ногу, чтобы наподдать, но передумал. Он ведь разлетится на субличностные фрагменты, которые в автономном качестве будут одолевать меня во сне. С целым ужиться легче, чем с раздробленным.

 

 

Олимпийство

 

 

Несчастный ребенок поплелся в школу. Все нормальные классы сегодня не учатся, а гимназические учатся. Я всегда знал, что от слова «гимназия» за версту несет русофобией, оппортунизмом и контрреволюцией.

Потому что нормальных детей обязали приветствовать Олимпийский Факел.

Спортивное пламя побежит по нашему городу атлетическим языком, на бегу меняя биологические носители. Это нельзя не приветствовать.

В былые годы приветствовать и поздравлять пламя привели бы весь наш мединститут.

Не все еще потеряно, конечно. Доктор Рошаль предлагает вернуть систему распределения после мединститута, а то сволочи доктора не хотят лечить белую горячку в краснознаменном селе Простодырово и не едут туда на хронический вызов. Давно пора вернуться к истокам и распределять докторов встречать миротворный оздоровительный Факел.

…Еще я тут прочел давеча у кого-то, что нынче в нашем городе ожидается шабаш огнепоклонников. Дело запутывается.

 

 

Кокаин

 

 

Дочкина учительница русского языка очень любит сахар. Все время его жрет. И вот девочка Ксюша, тоже шестой класс, решила удовлетворить любимую учительницу раз и навсегда. До глюкозного оргазма.

Накупила в ближайшей кофейне пакетиков, очень много, чтобы подарить. И забыла вынуть, так и носила в рюкзаке.

Умную маму она застала вот за каким занятием: мама раскурочивала пакетики и пробовала содержимое языком. В состоянии высокой тревоги.

Ксюша ходит гоголем, хвалится:

— Мамаша лоханулась! Стала оправдываться: мол, должна же я знать, что у тебя там такое…

 

 

Демография

 

 

Проспект.

Пешеходный переход.

Разные пешеходы переходят, и даже дамы. Две такие идут, а за ними переваливается одинокий гигант. Среднего роста исполин. Может быть, он и не дамам кричал, а вообще, на всю улицу, в равнодушные спины. Искра разума посреди ледяной вселенной. Ветер подхватывал споры истины и уносил в никуда.

Кричал он, как потерявшийся сухогруз:

— Снимать каблуки, снимать!… Ага?.. То-то! Рожать надо! Рожать!… Рожайте, а мы воспитаем! Не беспокойтесь…

 

 

Тайна исповеди

 

 

Утро. Дочка в ярости. Потеряла джинсы, собирается в школу.

— Я изрежу эту юбку!… изрежу! Я ее ненавижу!

— Да почему?

— Это эмо-юбка! И мама заставляет ходить в ней в церковь!…

— Заставляет ходить в церковь?

(Я и сам там бываю, редко, но это слишком сложная тема, чтобы сейчас развивать).

— Ну да! Я хотела идти в воскресенье в Костыль (рок-магазин)! А мама елейным голоском говорит: хорошо… но мы же договаривались на церковь…

— Ну, сходи в церковь. Это не так плохо.

— Я пойду! И скажу на исповеди, что дергаю за хвост кота!

— ???

— Да! Я его хронически дергаю! Ничего не могу поделать!

— Серьезно скажешь на исповеди?

— Да! Мама шипит: иди на исповедь! иди на исповедь! Я иду и говорю, что дергаю за хвост кота!

 

 

Курочка Ряба

 

 

…Добивался я упрямо,

Повозился я не зря.

— Чудеса сказала мама

И купила снегиря.

Я принёс его домой.

Наконец теперь он мой!

Я кричал на всю квартиру:

— У меня снегирь живой!

Я им буду любоваться,

Будет петь он на заре…

 

Это из Барто. Кто помнит.

 

Собственно говоря, я не совсем о снегире. Я о кенаре.

У меня есть старинный приятель, который держит у себя синицу (мужского пола), снегиря, клеста и еще какую-то нечисть. Видимо, через них он как-то сублимирует свои отцовские чувства. Все это очень умные животные, питаются за общим столом и вообще.

И вот по весне синиц вдруг начал кормить снегирь из рота в рот. Клеста и нечисть от них отселили, опасаясь травмы. С клестом целоваться себе дороже.

Но дело даже не в них. Дело в кенаре.

Товарищ мой, ранее помешанный на грибах, а ныне на птицах, рассказал мне быль о кенаре. То есть все думали, что тот кенар, ибо больно подозрительно хорошо пел, а приятель считает, что канарейки делают это хуже. И вдруг кенар снес первое в жизни яйцо. Году на втором или третьем жизни — я не знаю и знать не хочу, сколько они живут.

Снес. Разбил его сам, раскурочил и сам сожрал, а потом выдрал себе на голове перья — я не знаю, был ли там реальный суицид с попыткой, но за что купил, за то продаю.

Я не знаю, о чем это вообще и что означает.

 

 

Судьба человека

 

 

Нельзя не задумываться. Нельзя.

Бывают проклятые люди, они же зачастую богоизбранные.

Жил да был молодой человек, весьма головастый. Ему и тридцати не было, а он уже командовал каким-то заводом на заре индустриализации.

Но допустил ошибку: взял и женился на поповне. Его приволокли на партком и велели развестись, но он отказался. Поехал в лагерь. А всю войну провоевал в штрафбате, и ноги у него потом были все перебиты. Впрочем, ноги ему перебил еще Литейный-4.

Женился снова на интересной женщине: она до него все рожала и рожала. Уже троих родила – ну, от кого-то. Ей говорят: давай перевяжем трубы! Иначе же труба! Перевязали – в тот же месяц все трое имевшихся померли от скарлатины.

Но вот он на ней женился – снова необдуманно. Еврейка она была. А тут – 50-е годы со всеми их радостями. Его на партком или куда там: разведись! Развелся, но жить продолжал. Пожалуйте обратно в лагерь.

Но и на сей раз он выкарабкался. Правда, уже сильно пил. И разводил канареек – что-то у меня в последнее время они часто поют.

А потом на этого несчастного еще и блеванули. Блеванула моя маменька, в шестьдесят третьем году. У нее был токсикоз. Это я возымел что-то против бедняги.

 

 

Ловец человеков

 

 

Спаситель сказал: Я сделаю вас ловцами человеков.

Это преамбула.

Похоже, что убогого служку-шизофреника из храма, о котором я имею некоторое представление, все-таки выгонят.

Он затеял запирать попов в сортире.

Он их ловил. Человеков.

Приехали, стало быть, батюшки на какое-то совещание. Ну, не Вселенский Собор, но мероприятие. Посовещались батюшки о вещах таинственных и начали ходить в сортир. А служка тут как тут.

Стал запирать их в кабинках.

Что удивительно: там нет замочных скважин, и никаких ключей к кабинкам не существует. Но он как-то исхитрялся их запирать.

В итоге Собор поредел, ибо были уловлены некоторые попы.

 

 

Адам и Ева

 

 

Пошел я в кафе Ева. Обедать. По своему обыкновению.

Это такая харчевня грузинско-мясная в нашем путиловском регине, которая была Евой даже в бытность обычной столовой, где на субботниках подавали пельмени, а пустых бутылок было под столами больше, чем ног.

И вот она устояла. Она, казалось, даже пережила своего прародителя-змея (я знаю, о чем говорю).

И вот я вошел, и мне грустно сказали, что почти ничего нет даже в керамическом горшочке.

А ведь это было необычно. Обычно я приходил туда со словами: «сто с половинкой». И все знали, что я хочу сто граммов и половинку томатного сока. Или фруктовой воды.

Так что я, да керамический горшочек, да вдруг его нет – все это в комплексе ужасно. Все это счастье продали банку, денежно-поступательные операции которого, конечно, важнее пищевых-выделительных.

Я даже заплакал. Честно. От херни, что мне по обыкновенеию намешали в горшочек.

 

 

Шея

 

 

У прилавка в магазине – долгое мучительное замешательство. Продавщица не справляется. Чип и Дейл спешат на помощь, подруливает вторая. Что такое?

— Не могут выбрать шею.

Молча лезет в витрину, шурует там.

Покупательница:

— Очень трудно выбрать шею.

— Это почему же?

— Трудно.

Что-то шлепается на весы.

— Это что?

— Шея.

— Трудно выбрать шею. Надо все посмотреть.

Уходит с шеей, бормочет:

— Шея – это она только кажется, что шея…

 

 

Уста

 

 

Позвонил приятель.

Он верующий человек и рассказал о своей поездке в Свято-Троицкий монастырь Александра Свирского.

Там хранятся мощи этого Александра Свирского.

Это удивительные мощи. Им пятьсот лет, и они практически не истлели. По словам моего приятеля, впечатление такое, будто это до сих пор часть чего-то живого.

И к ним прикладываются устами, он тоже ездил прикладываться.

Раньше прикладывались не к раке, а к ним самим, но потом это запретили.

Потому что один паломник попытался откусить кусок.

 

 

Страна Свидание

 

 

Дочке было три года, когда она впервые побывала в деревне.

Вот вернулась она и затеяла играть. Объявила:

— Я поеду на Свидание.

Всем интересно. Все спрашивают:

— А ты знаешь, что такое Свидание?

— А это такая страна, где трясут рваными трусами.

— ???

— Так бабушка говорит. Дедушка собрался в город, а бабушка сказала: поехал на Свидание, трясти рваными трусами.

 

 

Базис

 

 

Меня подвели к открытию. Если человек образуется из того, что съедает, то он приобретает с продуктами базис. Основу для сознания. Но если он питается одним портвейном, то он приобретает сразу сознание, минуя основу.

Это я не про себя, мне в последние дни часто рассказывают об одном старичке, который приручил белочку. Она так незаметно у него прижилась.

Старичка лишили выпивки и курева. Курева — за то, что он гасил окурик о подушку и под подушку же прятал. А дырочку торопливо затыкал простыней, говоря, что ее нет. О старичке догадались вдруг, что он принимает подушку за гипс. У него была сломана рука, и он гасил окурки о гипс, и в гипс же их засовывал. Из гипса потом вытряхнули пропасть таких окурков, зажигалок и сигаретных пачек.

Так вот, о чем я: лишенный портвейна и табачка, старичок не унывает. Он пьет воображаемую водку и курит воображаемые окурки. И ему хорошо, он согревается и ничего больше не хочет.

И еда ему ни к чему, потому что он считает, что сидит между двух конфорок и скоро порубит курицу на сациви. Но это уже и вправду фантазии, благо он и без курицы сыт и доволен. Он же выпил и покурил.

Базис не нужен, о чем давно твердили реакционные философы.

 

 

Фальсификация истории

 

 

Опять меня потянуло вспомнить про идиотизм.

Есть такая его разновидность, когда он очевиден со всеми вытекающими последствиями, но ты как глубоко верующий человек продолжаешь делать свое. И это не какую-нибудь минуту продолжается, а захватывает все мысли на несколько часов.

Захотел я однажды заработать. Нашел у себя больничный бланк-выписку с печатью, из больницы, где отчим работает. Я-то уже ушел из медицины пахать ниву словесности. Такая замечательная вещь лежит и пропадает — кому бы толкнуть? На ловца и зверь бежит. Звонит какой-то хмырь и просит ускорить ему подтверждение инвалидности. Он, дескать, ужасно больной, но и не менее занятой. Некогда ему лежать-обследоваться, хорошо бы выправить бумажку. И он с ней пойдет на комиссию.

Комиссия — областная. Совершенно очевидно было, что он к отчиму моему бумажка и попадет. Или к тем, кто его прекрасно знает. Но истинный дзен-буддист, как сказано в классике, никогда не выправляет ошибку и мужественно доводит задуманное до конца — допивает керосин, принятый за водку, и так далее. Я написал длинное сочинение со страшным диагнозом в итоге, получил гонорар и стал ждать.

Дождался.

Отчим приехал прямо с комиссии, из области, на машине, распаренный, с какой-то медицинской блядью, которая смотрела на меня сочувственно. Она была подшефная ему докторша, это к ней попался мой протеже, и она немедленно оповестила шефа.

От шефа сильно пахло спиртом.

— Ты мудак! — сказал он с порога. — Ты что же творишь? Ты подпись мою подделал, кретин. Меня же все знают! Все охуели от такой наглости!

Отчим был, однако, достаточно благодушен. Медицинскую блядь он, судя по всему, успел трахнуть и временно не умел сильно рассердиться.

— Что же делать? — спросил я потерянно.

— Пусть завтра придет, — прорычал отчим. — Пусть принесет бутылку. Мудак несчастный. Ты. И он тоже. Вы вместе мудаки.

Сгорая от позора, я позвонил протеже и сказал, что к полученному гонорару ему еще придется приплюсовать бутылку для шефа.

— Это все? — осведомился он ледяным голосом.

 

 

Постельные принадлежности

 

 

Бессонница достала. Снова она тут как тут. В голову приходят не то чтобы нехорошие, но неприятные мысли.

Вот скончался на днях один человек. И его постельное белье, понятное дело, сразу вынесли на помойку. Что же дальше? Белье унесли через пять минут? Такое случается, но вышло иначе.

Утром на помойке был обнаружен бомж, который мирно спал, как белый человек. На белье. С подушкой и одеялом.

Он деградировал и ничего не соображал, да?

Я вдруг подумал, что он отлично знал, что это за белье. И спал.

А у меня оно покамест «живое», а я не сплю. Почему так происходит?

Впрочем, у меня есть много чего, чего нет у бомжа, так пусть хоть поспит. Тем более, что у него наверняка есть что-то, чего нет у меня.

 

 

Малая корзина

 

 

Хозяйственный магазин.

Древняя бабулька.

Я не отследил, что она покупала – лампочку, клей или гвозди.

Просунула голову в кассу и доверительно пояснила:

— Чтоб кисюльки спокойно спарились.

Ответа не было.

 

 

Поводы и причины

 

 

Дочура, глядя на капризно жрущего кота, рассказывает: —

— В деревне жил один дед. И у него был кот, вроде нашего. И вот дед умер, все пошли его хоронить, и про кота забыли. На два года. А через два года его обнаружили. Так вот у деда был мешок картошки, и он стоял уже почти пустой. Кот два года жрал картошку.

Я:

— Ты к чему это?

— Я к тому, что если коту дать повод, то он сожрет все.

— Ты хочешь, чтобы я дал ему такой повод?..

 

 

Мой порядковый номер на рукаве

 

 

Маменьку в очередной раз пробило на сентиментальные воспоминания.

Обычно одно и то же, но вот припомнила меня в колыбельке. Что у меня там, в роддоме, был прицеплен номер к руке. Бирочка. Номер 69.

Мне как-то неуютно.

Думаю, однако, что когда этот номер привязан к руке, в колыбельке, то оно ничего. Просто констатация тотального факта. А вот если он привязан к ноге, то это уже приговор.

Прошу друзей и близких проследить и вмешаться.

 

 

Судный день

 

 

Рынок. Я покупал куриное яйцо с йодом и селеном.

— Выбирайте быстрее, мы закрываемся, у нас травля…

— Какая травля?

— Насекомых.

— Каких насекомых?

— Каких-нибудь.

Я обернулся и увидел, что рынок стремительно пустеет. Это напоминало кадры-катастрофы из фильма-апокалипсиса. Слева и справа с грохотом упали ларечные щиты. Я побежал.

 

 

Новолуние

 

 

Настроение отвратительное. Пишут, что это от новолуния. Я вот терпеть этого не могу, когда луна есть, но ее как бы нет, и все молчат. Ну уж если есть что-то — показывай! Коли уж начал.

И с солнцем та же история. И со всем остальным.

Как и с тем, кто этой каруселей заведует. Ему такие вещи очень нравятся: его самого как бы нет, а потом — раз! и вот он. Что за прятки-то? Надо все выставлять на стол, если гости пришли. В этот мир.

 

 

След человеческий

 

 

У меня была соседка. Коммунальная. Когда меня не было дома, а мне звонили, она отвечала всегда одно и то же, изумленным голосом:

— Лешу??!!….. сейчас посмотрю.

Возвращалась, докладывала:

— Нету его… Тапки стоят!

Эти стоячие тапки вошли в легенду. Ей уже звонили нарочно:

— Здравствуй, бабонька! Ты мне Лешу к трубочке позови.

— Не знаю, где он… Тапки стоят!

 

 

Акустика

 

 

Недавно по телевизору показали бразильскую достопримечательность: Акустическую Раковину. Или Воронку, я не запомнил точно.

Это такой впечатляющий архитектурный завиток. Заходишь под своды загогулины, произносишь какое-нибудь слово, а оно потом долго повторяется в усугубленном формате. То есть громко и многократно.

Я это к тому вспомнил, что сейчас стоял в очереди. И внимательно рассматривал ухо одной гражданки, которая эту очередь намертво застопорила. Гражданка кудахтала, суетилась, копошилась и все повторяла, как адресно, так и абстрактно: деточка, деточка.

Я вспоминал разные уши, которые мне приходилось видеть в жизни. И с удивлением обнаружил, что чем больше у человека мозгов, тем, похоже, более сложны и затейливы изгибы в ушах. Точнее, извивы. Встречаются преизящные узоры, а тут их не было вовсе. Оладушек, самодостаточный в своей печали.

Как подушка.

В которую наговорили слово «деточка». И вот оно не прекращается, так и звучит.

Мне захотелось сменить этому уху тему. Произнести в нее какое-нибудь другое слово. Уверен, что оно сразу зазвучало бы в ответ, много раз.

 

 

Наглядная агитация

 

 

Очень давно, когда я учился классе в десятом, мой медицинский отчим дал мне задание: нарисовать санитарные плакаты. Я немножко умею рисовать. Темой была водка и ее последствия.

Я взялся за дело. На первом я не помню, что нарисовал. На втором были три богатыря, павшие в поединке с зеленым Змеем Горынычем. Он на них подышал тремя головами, по числу участников, и русские витязи, к пьянству непривычные, полегли. На третьем плакате был человек в разрезе, и еще один Змей, на сей раз одноголовый, засовывал себе в рот печень.

Мне казалось, что все понятно.

Вечером пришел какой-то родительский знакомый. Посмотрел плакаты, разочарованно протянул:

— Ну нет, он же не поймет здесь ничего, который увидит… Ему милиционера надо показать, а это… — И он махнул рукой.

Сейчас, повидавши разных людей и поживши в стране, я вижу, что он был прав. И дело не ограничивается санитарией. Человеческая специфика такова, что милиционера следует показать везде.

 

 

Тяжелый Наив

 

 

Снежочек у нас тут тихо валится — гаденький такой, ленивый, будто пробует, что ему скажут… Ладно, это я отвлекся.

Давеча я побывал на концерте. На этот раз я много кого послушал. У московской группы «Наив» случился юбилей, и это стали у нас активно отмечать. Тоже сплошные москвичи, только «Бригадный подряд» — наш.

Понятно, что мне не позволили отстояться в стороне от такого события. Но дочура хотела слушать не «Наив», она хотела «Агату Кристи». Она совершенно от нее рехнулась. Но я доволен. Побуждаемая текстами, она прочла Булгакова и Эверса — мне-то ее было не заставить, так что пускай, через кого угодно, мне все равно.

В общем, пришли мы в СКК за полтора часа до начала, потому что надо же было попасть в первый ряд танцпола, к самой ограде вольера. Я вам скажу, что это не Шевчук. Там я тоже чувствовал себя не совсем уместным, но здесь мы представляли собой странную пару. Нечто самое юное в сочетании с чем-то самым древним. На нас поглядывали. Вот и вся цена их стремления к эксцентрике! Полуметровые гребни-ирокезы, разделенные на три-четыре зубца — это нормально, а почтенный папаша с дочкой — это их удивляет. Двойные стандарты. Папаша, между прочим, оделся очень развязно, в футболочку такую, и так же развязно ходил, да еще платок со словами хульными хотел купить на череп, но не было платка. А на входе в здание папаша во все горло заорал «Гау», показывая, что тоже рубит фишку, и дочура пошла быстрее, желая отречься от придурковатого папы. Отмежеваться от него.

Папу сдавили бухие тинейджеры. Мне было не пошевелиться на этом танцполе. Я даже не мог толком сделать «козу» и неуклюже приплясывал. Со всех сторон по разному поводу кричали «пиздец», «охуели», «хуйня» и «заебали». Наверное, теперь мне пора уже свести дочуру в пивной, что ли, кабак. Почему нет? Мне после этого концерта глупо строить из себя целку.

Солистка московской группы «Слот» выделила меня из первого ряда. Глядя в упор, послала мне воздушный поцелуй. Я ответил тем же. Правильно. На хер ей эти орущие бакланы? Солидный человек куда интереснее. Вообще, я лишний раз убеждаюсь, что Москва меня куда больше любит, чем родной Питер. В Питере я никому на хер не нужен. Никто мне поцелуев не слал — ни Шевчук, ни БГ, ни Кинчев.

К чести дочуры будет сказано, что юбиляров мы так и не послушали. Они замыкали мероприятие, и мы ушли. Потому что «отстой». Мы пришли на Самойловых, послушали их и убрались. Между прочим, они и в самом деле были самые стильные. Глеб, как я определил при интуитивном содействии опыта медицинского и личного-жизненного, — героиновый наркоман. Я не утверждаю, но сильно подозреваю. Во рту у него сохнет, облизывается много и без надобности, даже когда не поет. Понятно, что это сценический образ, умело развитый, но дыма без огня не бывает. Лицо и глаза такие, что какой там дым — пожар.

Хожу, пою в одиночестве:

 

На ковре- вертолете мимо ра ду ги

Мы летим, а вы ползете — Мудаки вы, мудаки.

 

 

Спарринг

 

 

Пошли мы с дочкой в кино.

В фойе мое внимание привлек развлекательный робот. За двадцать рублей он разрешал себя ударить. Вываливал грушу для этого.

Потом приходил в себя и начислял баллы. Иерархия вытянулась от Астеника до Боксера.

— Папа, не смей, — сказала доча. – Я запрещаю тебе.

— Ну вот еще, — возразил я. – Меня тут как раз спрашивали, поставлен ли у меня удар. Сейчас узнаем.

Я воровато огляделся: народу почти не было. Я встал и направился к роботу. Доча осталась сидеть и не сводила с меня глаз.

Я скормил роботу двадцать рублей, и он показал мне грушу. Радостно осклабясь, я от души ему врезал.

— Серьезный удар! – протянул робот человеческим голосом. Мне показалось, что он скуповат на похвалу. Защелкали баллы. Ну что же. Вполне прилично. Астеником я не был. Я даже не был Брутальным. Женское человечество иногда упрекает меня в недостатке брутальности – теперь понятно, почему ее мало. Потому что я выше.

Я Киллер. Так решил робот.

Удовлетворенный, я сел обратно. К роботу подошла компания молодых людей. Один из них засветил роботу, и тот снова защелкал.

— Гляди, — с жалостью произнесла доча. – Какой-то эмарь ударил круче тебя.

Я присмотрелся: действительно, это был эмо-бой. Сопляк шмыгнул носом, сунул руки в карманы и с достоинством удалился.

Я нахмурился.

— Нет! – вскинулась доча, сообразив. – Папа! Остановись! Хватит!

— Сейчас, — прищурился я и привстал. – Не бойся, детка.

Детка сделала вид, что не знакома со мной.

Я дал роботу еще двадцать рублей, размахнулся и двинул ему вторично. Шутки кончились.

— Ничего себе плюха! – заорал робот.

Он взял свои слова назад: из Киллера я стал Суперменом.

Озираясь и сдерживая желание догнать его и врезать с ноги, я пошел в зрительный зал.

Мне кажется, что это гениальные люди придумали такого робота. Зачем быть тупым хулиганом-грабителем и кого-то бить, чтобы отнять деньги? Можно встать самому и спокойно забирать эти деньги, предлагая ударить себя. Никакой уголовщины. Можно даже уйти и заменить себя роботом. Нет, люди слишком глупы для этого. Скорее всего, сам робот это и придумал. Пришел и встал.

 

 

Фоторобот

 

 

Стою в галантерейном магазине. Тупо смотрю на прилавок. А там много всего.

Девица за прилавком, царапает что-то в бухгалтерской книге.

Спрашивает, не поднимая глаз:

— Носки?

То есть как-то вот даже обидно это. Ну ладно, она взглянула бы на меня и поняла, что с таким лицом только носки и покупают. Что будь я маньяком-убийцей, в милиции достаточно было бы заявить: покупал носки – и фоторобот готов. Но она ведь на меня даже не посмотрела. Она определила какую-то мою ауру, вычислила потребности, угадала мечты и мысли.

— Почему это сразу – носки? – спросил я сдержанно. – Может быть, перчатки.

— А перчаток нет, — сказала она.

И выложила передо мной носки. Я молча положил деньги.

— Вы умничка, — сказала она.

— А это из чего вытекает?

— Вы без сдачи.

— Вы тоже ничего, — согласился я, забирая носки. – Проницательная такая.

 

 

Воины Света

 

 

Сегодня я задумался над одеждой Воинов Света.

Я стоял на улице и смотрел на рекламный плакат. Там напоминали, что телеканал ТВ-3 — настоящий и мистический. Союз «и» добавлен мною, чтобы немножечко заострить противоречие. Но вышло, по-моему, еще даже лучше, чем у них. Наглее, что ли.

Так вот: из мистики они выбрали самую-пресамую мистику — Воина Света. Любому же ребенку понятно, что таких не бывает. Их даже в белой горячке не видно.

Меня в который раз озадачила манера, в которой одеваются Воины Света. Я уже не однажды этим смущался, но нынче от нечего делать начал вникать. Мускулистый мужчина лет тридцати с лицом, далеким от Просветления, и с мечом в руке. В абсолютно невыгодной позе: он явно падает, ему либо врезали, либо опалили его адским дыханием или еще как-нибудь мистически нейтрализуют, и процесс в самом разгаре.

Этот Воин почему-то голый. Я привык, чтобы на воинах было хотя бы обмундирование. А поскольку от безнадежных войн между Светом и Тьмой за версту несет древней историей, уместнее были бы какие-нибудь латы. Голый же человек неизбежно чувствует свою незащищенность. Это деморализует. Правда, мне неизвестно, какая у него мораль, и что он хотел сделать со своим противником, которого предусмотрительно не показывают, если предварительно разделся.

Конечно, он не совсем голый, у него есть набедренная повязка, вся истрепанная снизу. Это такой фасон, чтобы рваная? Или он подвязался первой попавшейся тряпкой? Но он достаточно состоятелен, чтобы позволить себе ремень с роскошной пряжкой. Эта пряжка — острая. Заостренная сверху и снизу. По-моему, в бою это неудобно. Он же нагибается, приседает как-нибудь, пряжка впивается в живот и ниже, так что поединок страдает в качестве.

На запястьях — странные ленты. Типа браслетов. Разной ширины. Зачем — непонятно.

Казалось бы, обувь должна быть какой-нибудь совсем простенькой, а лучше и вовсе без нее, но именно тут проявились чудеса воинского вкуса. Это что-то немыслимое. Какие-то сандалии, скрещенные с чулками, со шнуровкой крест-накрест. Нечто глубоко блядское, напрашивающееся на подиум. У него, должно быть, уходит уйма времени, чтобы натянуть и красиво зашнуровать эти ботиночные чулки.

Меч Воин Света держит в левой руке. Ну, ладно. Я сам правша, но ксенофобии не допускаю.

И волосы у него очень длинные, развеваются. Это же просто опасно для драки. Посланец ада схватит его за эти кудри и станет возить рылом по мистической мостовой. Воину полагается стричься коротко. Я, пусть на пятом десятке, но все же осознал эту нехитрую истину. Хотя ни с кем не дерусь. Я просто не связываюсь с Воинами Тьмы, чего и всем желаю.

 

 

Хищник

 

 

Это была моя первая в жизни телекомандировка в режиме интервью. И последняя. Вроде первого живого сценария, как и было обещано, будьте снисходительны.

В Питерский Океанариум.

Я думаю, что не раскрою коммерческой тайны. Во-первых, все это всяко надо видеть. Во-вторых — слушать. В третьих — разговаривать с человеком. Все это еще тысячу раз переделается, и мне дали добро.

…Итак, птичий рынок. Времена мелюзги миновали. Кто бы мог подумать, что за фасадом ТЮЗа скрываются настоящие хищники – Театра Юного Зрителя. И тем не менее мы томимся у проходной и ждем Хищника. Это между тем самый первый питерский океанариум, ему от силы пара лет.

Мы требуем: нам — Хищника. И только его. Это наш гид, такое прозвище. Он здесь плавает. и все зовут его Хищником. И вот выходит на КПП человек. Черт его знает, что в нем такое. Не гигант, с широкими плечами, острыми черными глазами и вроде бы в усах. Мачо. Но не мачо. Черный гидрокостюм. Без десяти минут рыба.

Он и есть Хищник, его здесь все так кличут, он один такой, не боится никого и ничего.

Хищник предложил мне перекусить, а четвертью часа позже вернулся.

— Поели? Ну, начнем с начала – с пресноводных…

— А кто они, простите мою безграмотность?

— Пресноводными в России считатся угри, караси, окуни, щуки. Вот осетры у американцев другие.

— И какие же?

— Видете, наш поплыл, знакомый? А вот остроносый – это его заокеанский собрат.

И ведь не подерутся! Правда, надо знать, кого с кем селить. Придонные аквариумы, дно с игрушечными пиратами, гроты…

Хищник: — Одного уже пообъели. Видите? Настоящий скелет.

Хищник: — А это морские коньки. Мурены, барракуды. Смотрите, видите – спряталась? И еще одна. И вон третья высунулась.

— А они не прорвутся к нам?

— Здесь акриловое стекло. На самом деле они все из-за него такие мелкие. Они гораздо крупнее. Вот лимонная акула – она 275 см.

— А пираньи здесь есть?

Хищник, миролюбиво: — Да вот же они. Эти, покрупнее – опаснее. Руку не суйте. Здесь были такие… — Он потемнел и без того смуглым лицом. — Отравили безобидных рыб, не этих, декоративных. Тем только палец сунь — лей любую отраву…. Просто так… Ну что, прогуляемся к тюленям?

…Тут есть и другие помещения, кинозал, например, где и мультики смотрят про Немо, есть учебные классы, просто хозяйственные помещения. По пути: рыба-еж, если он разозлится – раздувается как шар. Все это Хищник рассказывает так, что невозможно оторваться. Ведущие с гидами ни к чему. Как и вся Телебашня.

— Ну вот, это тюлени. А тут живут скаты. Из той породы, что американского натуралиста убили.

— Током?

— Нет, шипом-хвостом. Ну как, готовы в воду?

…Пока еще нет, несмотря на специальные кольчуги, да пики — отгонять рыб.

— Но в перспективе — всенепременно…

…После мы с Хищником — в святая святых, пьем его кофе.

— Вы — профессиональный подводник?

— Не, обычный старлей. Прошел Афган.

— Не боитесь хищников?

— А что их боятся? Это людей надо боятся.

— Так что с акулами целуетесь…

Хищник, хитро улыбнувшись:

— А откуда вы знаете, что я целуюсь с акулами?

Развожу руками:

— Я писатель. У меня работа такая…

 

*****

 

Через пару дней шеф осторожно спросил у меня:

— Скажите честно — это Вы написали или женщина?

Я вытаращил глаза:

— А почему такой вопрос?

— Да нет-нет, пустяки…

Это я написал. Я. И это только маленький фрагмент.

 

 

Перчатка

 

 

Обнаружил за собой странную вещь: я роняю перчатку.

Всегда одну и всегда в одном и том же месте.

У меня две двери: наружная и внутренняя. Так вот именно в этом промежутке перчатка и падает. Когда я прихожу домой, и только так, а не иначе.

Хватившись перчатки, я уже знаю, где она лежит. Я спокойно отворяю внутреннюю дверь, поднимаю предмет, кладу на место. И она знает, что я знаю, что она там, меж дверей. Лежит.

Такое продолжается уже с месяц. Наоборот — никогда; на улицу я всегда иду в обеих перчатках. Улица полна опасностей.

И я все думаю: должно же это что-то значить? Я стал рассеян? В слабоумии? У меня слабая рука?

Вроде бы нет.

Я возвращаюсь в расстройстве — ну, каким еще вернуться из магазина, сберкассы, почты?

Скорее, тут дело в приближении свинства. В его предвкушении.

Я уже снова дома, дело сделано, можно валиться из рук. Все равно дальше будет еще хуже, гуляй не хочу. Перчатка это понимает. Она догадывается о близкой вольнице и безвозбранно падает. Некто из моих домовых леших швыряет мне ее в лицо, но по малорослости попадает под ноги.

Она, кстати, рваная и будет наказана.

 

 

 

Доброе

 

 

Между прочим, только что произошло очень Доброе. В магазине.

Праздники кончились, и в винный отдел зашел очень приветливый мужичок. Конечно, подвыпивший, да и крепко, но вне безобразия.

Он покупал шоколадку и маленький сок – очевидно, для дочки.

Это обошлось ему в 26 рублей, но мужичок настаивал на четырех сотнях. Он просто совал их кассиршам насильно. Он не был в состоянии поверить, что шоколадка и сок обойдутся ему так недорого.

— Обождите, — он, весь расстегнутый, даже начал мрачнеть. – Вот ваши четыреста рублей. Заберите их.

— То, что вы купили, стоит 26 рублей, — ответили ему не без печали, но ядовитой какой-то печали, разящей в пяту и сердце.

— Обождите, — не унимался мужичок, растерянно рассовывая сотенные по карманам; забывая и о соке, и о шоколадке. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. Вы сами себя обманываете.

— Мы никогда себя не обманываем, — стрельнули глаза Шаганэ.

И вот здесь-то до меня дошло, что праздник и вправду кончился. Пусть дежурный, пусть набивший оскомину, но кончился. Ремиссия завершилась. И начал обостряться многолетний хронический аднексит.

 

 

Коротко о фильмах

 

 

Сейчас я буду смотреть фильм ужасов РеинкОрнация.

— Посоветовать что-нибудь? — осведомился крепкий молодой человек.

— Ну… что-то не слишком глупое и пострашнее.

Тот помрачнел:

— Я триллеры не смотрю.

— Вот я и говорю, — тонко улыбнулся я. — Что нравится вам? Что вы мне посоветуете при нестандартном вкусе?

Он молча отомкнул шкаф и вручил мне пачку дисков.

— Вот триллеры, — прохрипел он.

— Да… но вы не смотрите трилеры!

— Я смотрю СЕРИАЛЫ!….

И я отшатнулся, и скрылся в молочном отделе.

 

 

Настроение

 

 

Гуляем мы с маменькой по Невскому, к нотариусу. И прямо рядом заприметили музыкальный магазин «Настроение». А мне туда надо.

Решили завернуть после, когда все закончим.

И потеряли.

Ну нет его, магазина «Настроение»!

Маменька, весьма вежливо опираясь на трость, обратилась к своей ровеснице – женщине лет 70-ти.

— Вы модная женщина! – расцвела та. – Вы модная, чудная женщина! Нет, — немного погрустнела она при виде лица маменьки. – Я живу здесь сорок лет. Здесь никогда не было никакого Настроения. Я скажу вам больше, как своей, — она подалась вперед. – Там, на другой стороне, прямо напротив, тоже не бывает Настроения.

 

 

Венские Вечера

 

 

Накануне, то есть вообще вчера, любезная и милая дама составила мне компанию в походе на малые прозические чтения в мини-отель «Старая Вена».

Там все было очень мило, устроитель Арсен — человек наиприятнейший, и я еще надоем ему собственным креативом.

Собралось человек 60.

Первое же налысо выбритое дарование — держа, как это нынче модно, лэптоп на отлете — одет был в шарф с помпонами до колен и был питерским до мозга костей. Под занавес он помянул Хлебникова, который якобы сказал со слов Бога: раньше была протолитература, теперь литература, а дальше будет гиперлитература. НО МЫ ОБ ЭТОМ ПОГОВОРИМ ПОЗЖЕ…

На семь минут, что он выступал, я всхрапнул. Потом меня удивил какой-то травматолог из провинции, сказавший, что как же так: бутылка вдребезги, а голова — нет? Нас так и учили. Бьется что-то одно… Вообще-то там мало кто улыбался, помимо одного, которого я знаю, но он всегда такой, а надобы наоборот…

Зато потом весь мой питерский снобизм слетел с меня, как отрепье с чучела. Тамара Буковская, Охтин-Смирнов, Владимир Кучерявкин из Усть-Волмы… Дима Григорьев еще.

Я не ожидал. Я проснулся и аплодировал. Я сделаю все, чтобы протолкнуть этих людей в наш альманах.

Правда, в антракте торговали водкой по 150 г, но я не пил. Поэтому веселье нарастало.

И еще я сильно обидел одного автора. Я стал брать у него адрес, расхваливая рассказ, а настоящий автор сидел рядом, и мне пришлось переключаться. Я до сих пор сгораю от позора.

Ну и, конечно, читали много про Жопу в режиме юмора, это была самая боьшая изданная книга.

Но в целом мне очень понравилось. Там уютно, все по-домашнему. Арсен Мирзаев — выше всяких похвал. Кабы не систематические стихи под музыку, я бывал бы там чаще. И я был рад, когда моя спутница улыбалась, а делала она это часто.

Хочу туда в огород, козел.

 

 

Запоздалое признание в плагиате

 

 

Я никогда не ворую сюжеты. Ну, могу пересказать чью-то историю, но не стану выдавать за свою.

Но вот уже 10 лет меня мучает совесть.

10 лет назад питерский литератор Михаил Карчик написал рассказ. Это была история про беспринципных девяностых негодяев, которые насильно расселяли коммуналки, не желавшие расселяться. Не то чересчур дружно жили, не то просто из слабоумия, не понимая офисов и студий.

Преступники вселяли в эти квартиры, поочередно, особенного специального негодяя, алкоголика и беспредельщика. И новосел устраивал соседям веселую жизнь. Он приглашал друзей, бесчинствовал, пил мертвую и вел себя безобразно.

Выдержать это было нельзя, и все разъезжались. А засланный агент-негодяй получал гонорар и был счастлив.

Пока не нарвался на особенную недвижимость. Потер ладони, пустил слюну — решил, что справится быстро. Начал бухать, но реакции — ноль, и повсюду какая-то дьявольщина, какие-то жуткие твари-соседи. Варят змей, вызывают огненных демонов. В общем, он с ними не справился.

Эта история мне так понравилась, что я написал маленькую повесть «Идет Зеленый Шум». Мне кажется, что она совсем, совсем про другое. Это не то. Там иная интрига, иные страсти. Там другая трагедия. И все же, все же… Простите меня, Карчик, если что. Даже за роман «Презерватив для убийства», который я не крал и не писал, но который тебе пришлось написать самому пропитания ради.

 

 

Ориентир

 

 

Вот стоит человек. Мы — на Дачном проспекте. Это Ебеня.

Я застенчиво спрашиваю:

— Вы не подскажете — Дачный проспект, 17, «Телеком» — это мне куда идти?

Проспект простирается километра на два.

Человек напряжен. Лицо его напоминает салат из всего сразу, что продают воркующие рядом бабушки. Он размышляет десять минут. Потом делает очень пространный, просто княжеский жест рукой и задумчиво объясняет:

— Ну, вот Дачный проспект.

Например.

 

 

Почтовая эротика

 

 

Влагая персты в холодный, пустой, измороженный почтовый ящик, я испытываю все большее удовлетворение.

Оно сродни удовольствию жениха, который отметил золотую свадьбу и по долгу супружества собрался повторить первую, но получил отказ и отвержение. Он был проигнорирован. Ведь ничего доброго жених и не ждал, так что остался доволен.

В почтовом ящике бывает мало чего хорошего: реклама пылесоса, счет за телефон, кредитное уведомление, налог.

Хорошим же бывает, как меня недавно убеждали, только новенькое, старенькое куда хуже, а его, новенького, в старых февральских почтовых ящиках почти не бывает. И потом: если появится, то от кого-то же еще? От новенького? Вот и шарят застывшие пальцы в поисках валентинки или перевода на тыщу рублей.

А иначе сплошные льды. Я его и не запираю.

 

 

«От ненужных побед остается усталость»

 

 

Школьное. Нынешнее.

Учительница диктовала на уроке чье-то знаменитое стихотворение:

«Усталые упали пряди…»

И некий мальчик старательно записал:

«Усталые упали бляди…!

— Ты почему так написал??!!…

— Вы так сказали…

— Нет, я сказала не так!

— Ну, мне послышалось. А что, не может быть?

 

 

Чартова дюжина

 

 

Только что вернулся с рок-фестиваля «Чартова дюжина». Дело продвигается: доча пошла не только со мной, но и с кавалером. Кавалер на год старше. И кавалер тоже пришел с папой, ибо ума у кавалера не больше, чем у дочки.

Мне перестали нравиться эти меломарафоны. Оказалось, что там выступят 13 коллективов, о многих из которых я с неудовольствием узнал впервые. Я готов послушать группу и попрыгать под нее, но воспринять 13 штук мне трудно.

Это продолжалось пять часов. На ногах.

Каждой группе нужна своя аппаратура, затягиваются бесконечные антракты, все меняют. Одна гитара на всех, ну две — бас, один синтезатор, один барабан, 1 литруха водки. Почему не договориться? Этому неси электрическую скрипочку, этому поставь барабанов сорок наименований и калибров…

Мы снова были в танцполе.

Мы разобрались в местной терминологии.

«Вам в Мясо», сказали нам, увидев входные билеты. А есть еще трибуны. Мясо — это я. Тонкий край, потому что на этот раз я оказался подальше от сцены и мог перемещаться. Огорчился, когда какая-то повышенно толстожопая красавица залезла своему поводырю на плечи, прямо передо мной, и мне было плохо видно, она дергалась, она привставала и и даже почти возносилась и восхищалась небом. Врачом я работал с шейниками и подумал, что песня-то про любовь, а выйдет про жопу. Потому что молодому человеку повредят шею и то, что на полметра ниже — не сработает.

Я покурил в них беломором.

Костя Кинчев выступил хорошо. В нем есть жизнь. Каким бы религиозным к неудовольствию многих он ни стал, жизнь в нем есть. К сожалению, автограф для деток я так и не раздобыл.

В словах понравившегося мне «Пилота» проскальзывал смысл — в тех, что были слышны. В словах группы «Король и Шут» смысла не было никакого, даже если их было слышно.

Так что в Мясе мне было неплохо. В тонком крае. В толстом я, конечно, усмотрел имбецильно-червячные вкрапления, за которые моего предшественника, морского доктора Смирнова выбросили с Броненосца «Потемкин».

Приз, я думаю, должен достаться группе «Рубль», на которую распался Шнуров. Ленинграда не стало во всех смыслах. Шнуров выступил с песней для гештальт-психотерапевтов. Он пел: «Пиздец! Здесь и Сейчас!»

Как многие знают, я очень серьезно воспринимаю гештальт и его методы.

 

 

Обиженный Валентин

 

 

Пригласили меня давеча в клуб-кафе «Книги и кофе» — вроде как на День Святого Валентина. Я ведь человек одинокий. И спасибо людям огромное, я и пошел.

Но штука была в том, что там, оказывается, сам день никак не отмечался и вроде не планировался

Там выступала скрипка. И она исполняла танго в паре с роялем. Вечер танго, а все сидели партером и слушали.

Я люблю слушать танго в формате звуковой дорожки, когда опадает кленовый лист, хоронят дедушку, провожают на фронт. В эпоху танго не было, к несчастью, шнуровской группы «Рубль», и всех цепляла ерунда, не относившаяся к романтическому делу.

Оказалось еще, что в зале сидит и продает книгу даже какой-то замысловатый человек: он выпустил эту книгу под влиянием девушки-исполнительницы танго, или наоборот – он вдохновился ее танго и написал про это книгу. Я очень хочу, чтобы кто-нибудь сочинил танго, вдохновленный этим моим рассказом.

И вот по случаю этих неуместных скрипочек еретический Валентин мог, пожалуй, ожабиться на небе, особенно на меня, а усиленно ему противонасаждаемые Феврония и Петр – возрадоваться, ибо затребованные эмоции в российской традиции возбуждаются иначе.

Да и на фронт провожают под гармошку.

Какое-то время я пытался поддаться, кляня свою серость, мелогипнозу, но после двух исполнений освободил место и перешел в соседний зал, пить кофе, где и встретил одну знакомую. Тут-то Валентин мне и отомстил.

Ночью, когда понадобились противозативы, я принял за них таблетки от комаров. Будучи уверен, что это поможет, что это именно противозативы. Что их у меня в доме гора.

Может быть, их можно было как-нибудь растолочь и растворить, выкраситься, вдруг помогло бы.

Ошибка грозила потерей всего.

Близ моего дома есть круглосуточный алкогольный магазин «Норман», куда я прежде бегал ночами лишь за бухлом. Нынче там все очень удивились, когда в три часа, по хрусткому снежку, я примчался за противозативами. Их продали мгновенно, успокаивая и поглаживая, чтобы не так волновался.

Я уверен, что Валентин хохотал.

 

 

Холуйская кровь

 

 

Магазин.

Передо мной – дама с поджатыми губами. От упаковок в глазах рябит, но берет только развесное и разливное, как будто оно из-под нее самой.

Ей напрудонили литровую банку сметаны, закупорили. Сбоку капнуло.

— Оботрите банку, пожалуйста, — процедила дама.

Моя рука машинально метнулась в карман за носовым платком.

 

 

Диагностическая фильмоскопия

 

 

Из-за чего, собственно говоря, случилась катастрофа с моими плеерами, торрентами и кодеками? Из-за неумения посмотреть с их помощью два ужасно интересовавших меня фильма. Точнее, три. Их ничто не брало.

Первый — двойной и короткий, экспериментальный, 1973 года: «Саломея» и «Запретное», причем «Запретное» доснять не успели. Снято было режиссером-писателем-психом Клайвом Баркером и — вот откуда растут булавки у Восстающих из Ада — его дружком Дугом Брэдли. К ним примкнул Пит Аткинс. Начали они в цвете, но потом перешли на чернуху, зачернившую цвета красные и черные, по теме лесбийского вампиризма в формате сюрреализма с черными лебедиными крыльями.

Это не фильмы, а скорее, перформансы. Без пары поясняющих титров я бы вообще не понял, в чем дело. Это все было как-то связано с рождением Пинхеда — Булавчатоголового. Это он Восстает из Ада в восьми одноименных сиквелах-сериях. Так что есть предыстория, имейте в виду.

Некую даму сначала вампирили в цвете, а потом в черно-белом лабиринте не то она, не то не она шлялась, пока не нашла себе молодого человека, и у них была, скажем так, не любовь, а близость с частичным изъеданием. Некоторые люди часто принимают любовь за близость с поеданием и наоборот. Это сопровождалось какими-то танцевальными па, за которые Ирод, конечно, не погубил бы Крестителя.

Потом же, уже в «Запретном», как я сообразил, стали показывать фрика, справедливо запертого в дурдоме — наверное, это был уже плод подземной любви или все еще ее утомленный и постаревший объект. Он рисовал на стене иероглифы. Иногда появлялись малопонятные страшные хари, они следили. А потом каким-то образом создался гомункул, и это уже был точно фильм «Запретное». Его как будто вызвал к жизни тот самый запертый фрик, и гомункул трахнул какую-то покусанную, но возможно, что трахал ее сам фрик во сне, задумывая гомункула. По-моему, гомункул был во сне гермафродит. Вдруг откуда-то возникла женская-грудастая, сюрреалистическая, и выщипала из спящего фрика все волосы и бородавки. А мозаику из иероглифов кто-то продолжал настойчиво складывать, и кто был кем, уже не удавалось разобрать. Создавалось, короче, некое существо с иероглифами на руке. А за решеткой билась страшная черная птичка, зависая.

Потом в изоляторе возник сосуд и появился гомункул с мужской гениталией. И четырехсосковый. Фрик-создатель проснулся и был в легком смятении. И после гомункул, себя поизучав, очень долго и пластично плясал, крайне долго, в состоянии эрекции. Его вызвал к жизни, как я понял, своими чертежами этот самый запертый фрик. За это отпрыск, наплясавшись, отпрепарировал папашу по всем правилам кожно-пластической хирургии — и дальше, чему фрик не противился. Вероятно, теперь гомункулу понадобилось узнать, что внутри.

Непонятно, откуда в дурдоме взялся хирургический инструментарий — ну, так сюрреализм. Я встречался в жизни с чем-то похожим, еще будучи врачом. Потом папаша-фрик стоял без кожи и дрожал. И вдруг мозаика разрушилась. Фильм «Запретное » остался недоснятым. Очевидно, приятелю Баркера, Брэдли, уже начали втыкать булавки в голову.

На экране появились сами участники и в цвете стали объяснять, что же они имели в виду. Баркер сознался, что черпал идеи из Библии и хотел переиграть Мефистофеля из «Фауста». Что-то рассказывал про красоту мяса. Аткинс говорил, что разрисовывал себя ради создания позитивного из поганого. А о чем говорил Пинхед Брэдли, я понять не сумел. Я вообще их не понял, ибо не имею опыта общения с носителями английского языка. Так что, может быть, они все сделали правильно.

 

 

Жестокая рукопись

 

 

Вчерашним вечером, уставший от дел, я стоял в магазине и думал, как сейчас вернусь домой и стану смотреть первую экранизацию «Мастера и Маргариты». Ее сделал Анджей Вайда в 71 году, и там только библейская тема, никакого Мастера и уж подавно – Маргариты, нет даже кота, не говоря о Воланде, и вообще фильм целенаправленно антисоветский.

И на меня закричала дама из категории уничтожающих эрекцию.

Ей нарезали и нарезали колбасу за ветчиной и следующей колбасой, остроокружной машинкой, диском таким с педалью, а она кричала на меня:

— Мужчина, да что вы все на меня толкаетесь!

А я и не прикасался к ней, там и было-то три человека, я прохаживался и разговаривал по телефону.

— Размечталась! – крикнул я в ответ, и вполне справедливо, но не милостиво, а Он – милостив, хотя и не справедлив, иначе бы рыло этой покупательницы уже прикипело к машинке и шинковалось следом за ее колбасой, на закуску потребителям из соседнего отдела, которым закусывать вообще в диковину.

И я вернулся, и чтобы унять агрессию, начал смотреть «Бойню блюющих куколок», фильм Христиана Люцифера, и через двадцать минут их порномучений изгладил куколок из реальности и стал смотреть, как и хотел, Вайду, «Пилат и другие».

А там, действительно, Иешуа говорил про Матвея, что тот все неправильно за ним записывает. И Пилат упрекнул Матвея, сказав, что Матвей жесток, а Иешуа не был жестоким.

И вот я такой же, я слушаю и вечно не то пишу.

«Сожги ты эти страницы», — молил меня Иешуа. А Воланд нашептывал мне, что рукописи не горят. Вернее, это мурлыкал мой гигантский черный кот.

 

 

Атомная станция

 

 

Меня обидели: назвали блоггером.

Тут же погладили: пригласили посмотреть на ЛАЭС.

Эта дорога! Мне ли ее не знать? Вкруг Финского залива, электричкой, в петергофскую поликлинику да больницу, по прищуру-наряду Родины, три года от звонка до звонка. Естественно, начал приглядываться из окошка: а что изменилось?

А ничего.

Ну, Константиновский дворец в Стрельне – это да. Раньше хотелось подойти и толкнуть его ногой, чтобы уж совсем развалился. А теперь тебе и ногу не позволят поставить. Но в остальном – то же самое! Буквально то же самое!

Автобус нарочно притормозил на повороте к поликлинике. Я отвернулся.

Да, еще увидел я там, что взяли в полон небольшой и низкорослый литературный ансамбль, затянули потуже забором от зорких глаз… уж натешатся! уж напилят себе ежей для увеселительного качания в чаепитие во благо зодчих здоровья, пока очередь ждет в коридоре…

Я закрыл глаза и ехал так до самого города Соснового Бора, где построили одну ЛАЭС и теперь строят вторую.

Рядом с нами очень долго ехали два автофургона с ОМОНом. Когда все вместе остановились, окно на моем уровне немедленно поехало в сторону, и вынулась лапа (глаза я приоткрыл). Я надеялся, что они едут арестовать Дорожное Радио. Оно играло.

На подъезде стоял плакат, звавший меня к будущему. Как будто солдат. Мне очень не понравилось выражение его лица и то, что он держал в руках. Да еще примерещился подосиновик на обочине. Но мне очень понравился Финский залив. Как обычно.

Ну а потом нас завели на станцию, раза по три обыскали на предмет ужасов и посадили в конференц-зал, где я немедленно напился воды из бутылочки, хотя так не делают, они просто стоят, я сам видел по ящику. Вошел замначальника станции и сказал, в частности, как мне услышалось, такое: «У нас и молодежь уже подросла, у меня уже и волос на голове не осталось». Выглядел молодцом.

А я как раз бледновато сидел. Я перед станцией стоял и думал, что я крупинка под Эверестом.

Ну, дальше потянулась бодяга. Начались разговоры-отчеты. Мне стало скучно, я ни хера не понимал, и мешало то, что я никак не мог включить микрофон. Дрочил его и так, и сяк, я же в Думе не заседаю, пока мне не показали. Я решил разрядить обстановку. Вот, говорю, вы пишете, что мой кирпичный дом – это 100 мбэр/год. Это плохо. Рентген в поликлинике еще хуже. А последствия ядерного испытания – 1,5-2. Как же так? «Так это потом, это последствия! – толкнули меня локтем. Отдаленные!» А они мне важны? Короче, мне ответили сразу много и по всем мыслимым направлениям, но ответа я не получил.

Но я уже завелся: а что за паника была весной? У отца в больнице, 200 км отсюда, окна позатыкали марлей! В чем дело? Что тут у вас такое вытекло?

Этого только и ждали: дискуссии по острым моментам. Я благородно отступил в тень. Зеленых раздавили походя, какие отходы? Это не ядерные отходы! Это топливо еще может работать! А мы умеем хранить! А Германия и Англия не умеют? А Франция? И вообще: У НАС УМЕЮТ ХРАНИТЬ!!!!!

В общем, все это быстро свернули в рулон. Я соотнес размеры корпорации и блоггера. Из нового могу сказать, что дачных атомных генераторов еще лет 20 не будет. А какая-то дружная группа юзеров, не умолкая, лоббировала установку веб-камеры на главной площади. С показом на весь мир, он-лайн. Для борьбы с информационными террористами, которых, они, похоже, знают. «Ведь рухнут все сайты от паники!»

— Когда в блогосфере что-то нелегально рассеяли – звони своему начальнику МТС!

Это вывод. Надо мне найти телефон.

Однако было признано традиционное недоверие к нашим СМИ – официально, вслух. Я был доволен. Потому что уже прокуратура помянулась. И вообще обедня была подпорчена, а мне хотелось курить.

Ну а потом нас переодели и повели смотреть производство. Все, как при холере – бахилы, смена одежды, мытье, строгая последовательность – приятно. Видел длинные висячие стержни, по сути являвшиеся чистым оружейным плутонием, розовато-зеленые. Сделаешь вязанку – и… В общем, атомные бомбы типа, как я для себя запомнил. И в воду смотрел, где что-то остывало и «загадочно», как значительно подчеркнул наш проводник, светилось синим и зеленым.

Уличный же осмотр строительной площадки ЛАЭС-2 не вызвал во мне вообще никаких чувств. Возле моего дома строят подземную парковку. Приезжайте посмотреть. Интересно.

Хотелось мне возопить: блядь, да ведь вас же не было тут миллионы лет, и вот вы здесь! Я понимаю, что это глупость, иначе откуда мне брать питание для моего компа? Но я не люблю атомную энергию.

…Сосновый Бор – милый крохотный город на море, в погранзоне, ему 35 лет. Красный, кирпичный, с башенками. Конечно, бывать здесь надо летом, когда кругом много песочка для детских ножек, как наобещал мэр. А зимой, видел я, здесь хоть вешайся, хотя и других сучьев полно.

Покормили чудесно, и за столом отмечалось полное взаимопонимание. Да нормальные ребята, я серьезно, трудяги. Мне они все по-настоящему понравились. Они заняты делом. Им не нужно, как мне сейчас вот, сидеть и сочинять из размягченной головы… ох, не хочу про то, а то завою.

Достопримечательность – город Андерсена, построенный руками жителей, для детей. Сами строили. Жители. Это не тот разноцветный стандарт, что стоит у нас в каждом скверике, а настоящий сказочный город с лестницами и настоящей даже литой пушкой; башни с бойницами, летний театр за крепостной стеной. Кирпич и гранит. Ни грамма пластика.

Тут можно много такого построить, воодушевлялся перед нами мэр. «Природа оставила нам очень много гранита. Идешь и рубишь – то зайца, то свинью, а дальше положительная эмоция сама распространяется по микрорайонам».

Короче говоря, мне очень глянулись башни и гроты, с настоящими лестницами, бойницами, шпилями. Надписи на стенах внутри моя рука отказывается повторить. Под ноги я в гротах не смотрел. Я не хотел увидеть там то, что думал.

В целом я доволен – прокатился, проветрился, подышал свежим воздухом и вообще оказался востребованным.

 

 

Плеть

 

 

Говорят, что в старину существовал такой обычай. Вводя новобрачную в свой дом, новобрачный указывал ей на плетку, висевшую где-нибудь тихонько себе, у притолоки. На самом видном месте.

В качестве напоминания. Твой день – восьмое марта, и помни свое место.

Иной раз супруги жили в мире и согласии до ста лет, а то и в один день помирали. Потому что иначе сколько же можно. Но плеть висела всегда.

Случай свел меня с одним субъектом, который громогласно жаловался на тупую ревность своей жены.

— Взяла и потерла из моей книжки все бабские телефоны. ВСЕ! Представляете? То есть и по работе, и вообще нужные, все подряд…. Я ей: да ты охуела!!!…. и давай гонять ее по квартире, и гонять, и гонять, а потом схватил, так вот вприпрыжку, следом, бутылку водки, и давай из горла жрать, и семь месяцев жрал!…

 

 

Ассортимент

 

 

Смотрел в магазине ценники.

Яйцо куриное «Умница». Пора получать паспорт, да.

Йогуртовый продукт «Семеюшка». Я даже не сразу понял, о чем речь. По привычному извращению располовинил слово, начал думать о Юшке, которую пускают, и получилась нездоровая биологическая жидкость.

 

 

Типа инициация

 

 

Моя порушенная семья временно воссоздалась для похода с ребенком на «Короля Лира».

Дочура моя не приучена к театру. Промах, да. Когда была совсем мелкой, ее, конечно, водили на всякую фигню. А как стала постарше, дело застопорилось. Но и нас можно понять: непонятно, на что вести в таком возрасте. Черт его знает, на что нарвешься в том же ТЮЗе. Не знаем материала.

И вот решили: пора. Шекспир в исполнении Додина если и не понравится, то впечатление оставит.

Ребенок прибыл в ярости. Она не хотела в театр. Она хотела спать, она хотела вязать (вяжет), она хотела слушать музыку. «Ладно, — сказал я на это. – Если не привьется, то больше в театр мы не пойдем».

Привилось. В антракте глаза уже горели, а буфет сломил окончательно.

Лир мне понравился. Честно. Современная такая трактовка. В прозаическом переводе Дины Додиной – уж не знаю, кто она режиссеру, жена или дочка какая. Из уважения к автору поверху пустили на экран английский текст. Смысловых расхождений я не заметил. Однако лексика преобразилась. Все было хорошо: Лир, шут и Эдгар разделись догола, шут кричал на Лира «мудак», играл на пианино и пел песню про жопу, Эдгар надувал гондон и нюхал кокаин.

Но все это было подано от души. И версия меня устроила: вся катавасия возникла на пустом месте, из ничего, по случаю блажи. Сотворение мира, можно сказать. С закономерным финалом: «в общем, все умерли»

У Шекспира вообще такого много. Много шума из ничего.

Те же Ромео и Джульетта.

Зал, кстати сказать, был полон. Устроили овацию. Других детей, помимо нашей, я не приметил и был доволен.

А еще мне сделалось грустно по моей дурной сентиментальности. Когда я впервые пришел в этот театр в 1978 году, актер, игравший сегодня Лира, играл Печорина.

 

 

Любовный этюд

 

 

По ящику была увлекательнейшая и поучительная передача про слоновью любовь.

Слон в крайнем возбуждении бежит, хлопает ушами и непрерывно ссыт, оповещая всех желающих о своей готовности и расположенности. На лбу у него пульсируют две шишки, что считается совсем круто.

И вот он унюхивает подругу. Та вообще склонна к любви раз в три года, потому что вынашивает результат два.

Прибегает, подруга на месте и тоже сильно ароматизирована. И на нее есть еще один претендент.

И вот два слона стали сражаться, а подруга безучастно ждала в сторонке. И маленький слоненок стоял рядом и все впитывал.

Слоны сошлись лбами и бодались. Ни в коем случае нельзя было повернуться боком: заколет. Просто бодались. Я вот думаю: ну и что? Бодаться не страшно и вряд ли особенно больно. Можно и пободаться. Они бодались десять часов.

Наконец, один отступил. И ушел. По пути со злости вырвал хоботом дерево, сломал и ушел. Он, может быть, Блока и Бальмонта читал, но эта сука предпочитала грубую силу.

 

 

Вальпургиева маевка

 

 

Нынче было необычно: выбрался за город. Бывшее семейство призвало меня.

И мы поехали к заливу, в Репино.

День вроде праздничный, и по пути кое-кто меня поздравлял: например, киоскерша. Я тоже ее поздравил и вообще был в хорошем настроении по причине городской малолюдности.

Иная картина была на станции Удельная. Впервые в жизни я увидел дамскую драку возле билетной кассы. Все почему-то нервничали и спешили на последнюю в их жизни электричку.

Но в Репино снова сделалось хорошо. И в целом мы замечательно провели время, вернулись довольные. Залив, песочек, елки, то да се. Шведский стол в пансионате. Дочура развела меня на пинг-понг. Это немыслимое дело, если учесть, что в последний раз я играл в него лет тридцать тому назад.

А дальше отдельная тема: началось Пионерское Представление для малышей, на площадке перед корпусом. Молодой человек завел песню про Ленина и пионерскую дружбу. Моя бывшая жена – женщина нервная и не всегда адекватная, пошла и устроила ему выволочку за восхваление гада и сотоны; молодой человек пожимал плечами и говорил, что песня не про Ленина. И что по истории у него пятерка. А бывшая возражала, называлась главным историком и ставила ему два.

Потом вышли еще пионеры, по возрасту – десятиклассники, в красных галстуках. Подтянулись детишки. Началось что-то вроде «Веселых стартов». Их разбили на команды и заставляли скакать наперегонки на больших мячах, говоря, что именно так делают настоящие пионеры. И сами скакали. Это выглядело довольно уродливо. Эту бы ездовую энергию да в мирных целях. К несчастью, некоторые родители тоже участвовали.

Знаете, что мне это напомнило? Концерт для красноармейцев, описанный Буниным в «Окаянных днях». Где после исполнения «Интернационала» гасили свет, подражали хрюканью свиньи и «визгу цыпленка».

Скажете, что я снова брюзжу, теперь вот по поводу детских игрушек? Я сейчас кое-что добавлю. Когда шабаш закончился, новые пионеры потянулись в корпус. Висел густой мат-перемат. Те же пионеры объявили о своем участие в еще одном представлении, уже ночном и для взрослых: эротическое шоу «Пионер Party». На афише – горнист-пионер с девизом: «Дуть готов!»

Короче говоря, успешно сформировалась новая генерация.

Не знаю уж, смеяться или рыдать, но бывшая моя рассказала изумительную историю. Администрация ее школы сочинила блестящий почин: писать сострадательные письма детям Беслана. И только один отрок спросил, можно ли анонимно. И было сдано только одно письмо. Анонимное. Оно было короткое, но написано честно, от души. Вот такое: «Ну вы, бля, попали! Держитесь, мужики!»

…Мы все же приличные родители, хоть и в разводе. Дочура все это воспринимает правильно. И скорее удавится, чем нацепит галстук или напишет письмо соболезнования.

 

 

Победа-2009

 

 

Дома сидеть надоело, и я пошел гулять. Провожаемый дворником, который в моем дворе по своему свойству нарезался и громко пел «Подмосковные вечера». Я посмотрел на него косо. Ты же метешь не московский, а питерский двор, так и пой соответственно. «Эх, Ладога, родная Ладога» — хуже, что ли?

Я отправился в парк, где были объявлены гуляния. Ленточку не надел, хотя у меня есть, мне ее сунули со сдачей, когда я платил за свет. В парке действительно шло гуляние. Ну, многие знают, как я отношусь к массовым торжествам муниципального уровня. Но сегодня происходящее не вызвало отторжения. Я очутился в Советском Союзе не пойми какого десятилетия. Это могли быть одинаково как 50-е, так и 80-е. С эстрады пели про дорожку фронтовую и самолеты, которые первым делом. Пожилые пары танцевали. Дошколята, которым все равно, подо что прыгать, танцевали тоже. Все это не вызывало обычного желания зубоскалить. Даже милицейский майор размером в полтора Геринга воспринимался спокойно.

С неподдельным интересом изучил стенды с фотохроникой. Распотрошили какой-то архив и выставили. Там не только военные годы, но и кое-что дореволюционное. По проспекту Стачек ходят трамваи, домики все деревянные. Деревня Таракановка. Какое-то кладбище – и что с ним теперь? Я старательно искал место, где нынче стоит мой дом. Сплошные пустыри. Не уверен, но вроде бы нашел. На его месте был огород. Дом потом построили пленные немцы – так себе построили, между прочим. Когда нам меняли окна, мастера предупредили, что скоро все рухнет.

Как-то мне сделалось беспричинно печально, и я ушел. По дороге в голове кружились идиотские мысли. Ну, я не знаю. Ну, например: вот не было бы войны – и немцы не построили мне дом ни за что, строились бы в своем Берлине. Где бы я тогда жил?

 

Кровавое

 

 

Вчера с экрана лилось чего-то уж слишком много крови. Как из ящика, так и из компа: дочура обнаружила кровожадность и с упоением смотрела про Тараса Бульбу. Никакого сочувствия к перемалываемым героям, один живой интерес к кровопусканию.

Это отразилось на сновидениях.

Я казнил одного субъекта. Это был один известный и неплохой писатель, мы с ним немного знакомы. Что за человек, сказать не могу, довольно мутный, плохо знаю. Алкоголик и распиздяй, но за это не дают вышака, слава Богу. В общем, он был в больнице. И я был в больнице, и еще человек пять моих единомышлеников из милиции. Все были уверены, что писатель кого-то соблазнил и убил, или наоборот, убил и соблазнил, но доказать это было невозможно. И мы решили его казнить без разрешения. Сволокли в подвал, связали, приготовили пистолет. Тут я проснулся. В этом сне примечательно было то, что собственно меня там не было. Я был сразу всеми: собой, писателем и моими разгневанными подельниками.

В следующем сне я уже сам кого-то прижмурил и закопал в лесу. Очень в этом раскаивался и донес на себя, привел в это гиблое место двух милиционеров. Но там, на полянке, передумал раскаиваться, убил и их.

Умные психологи скажут, пожалуй, что это во мне говорит вытесненная агрессия. Ну, наверное. Есть на кого разозлиться. Одно непонятно: почему эти, реально заслуживающие, из снов ускользают, а страдают невинные писатели и милиционеры?

 

 

Процессуальное сновидение.

 

 

Я, кстати сказать, не считаю сны чем-то особенно сокровенным. Еще неизвестно, что правильнее прятать — сны или бодрствование. Помалкивать лучше лишь в случае, когда между ними размывается граница.

Вчера я узнал, что в Питере есть фрейдовский музей сновидений. Надо бы побывать. Многое из того, что я вижу, можно присобачить к Фрейду — я не всегда понимаю, как, но чувствую, что можно. А вот с сегодняшней галлюцинацией — вопрос.

Итак, я вроде как находился на даче. И там был ветеранствующий дедок плюс какая-то бабка. Они поссорились. Дед начал первый: сломал бабке клюку. Больше он ничего худого не сделал, а вот бабка разошлась. Растоптала дедовы очки и что-то еще. И стала его преследовать, гнобить ужасно, бить-лупить на радость всему поселку. Я добросовестно за ними следил, чтобы не вышло убийства. А бабка в свободное от деда время зачем-то следила за мной, чтобы со мной не вышло какой-то беды.

После чего вдруг деда стали судить, и я заранее точно знал, что его посадят. Все односельчане набились в избу, и я решил деда защитить. Дело в том, что судила его английская королева, а у меня почему-то были равные с ней права. И вот я вошел в избу и уселся с ней за один стол. Королева не возражала. Она только сделала мне замечание: зачем я поставил на стол локти?

— Мы кого судим — деда или меня? — осведомился я раздраженно.

Королева расхохоталась. На этом месте меня разбудила подруга дней моих суровых, и хорошо сделала. Я проиграл бы процесс. Адвокат из меня хреновый, и дед меня раздражал.

 

 

Древняя профессия

 

 

Размышляю о женщинах легкого поведения.

Нет, не мечтаю, а размышляю. Абстрактно, без уклона в практику и вообще равнодушно.

Их нынче не сосчитать. Вот чем они все занимались до нашего нового капитализма? Ведь не было же тогда салонов, и на дом никого нельзя было заказать. Я же тогда уже в институте учился, знал бы точно, если бы такое процветало. Ну, существовали валютные проститутки, но не так уж их было много – что делала основная масса? Чем жили, как реализовывались?

Они ведь были. Не народились же из ничего за десять лет.

Я и сталкивался с такими.

Пришли мы с приятелем, помню, в пивную. До изумления гнусное место по имени «Феникс». Подсели к двум пышным барышням. Стали знакомиться.

— Меня зовут Марчелла, — кокетливо призналась первая.

— А меня Тюльпанчик, — сказала вторая.

Мы переглянулись. Друг мрачно отхлебнул из кружки.

— Ну, что делать будем? – деловито осведомился он.

— Ха-ха-ха, — барышни залились смехом. Зазвенели, как килокольчики.

Делать нам с ними ничего не пришлось. Выпитое просилось на выход. Мы пошли его выпустить, ввязались в какую-то драку. Противник превзошел нас числом, и мы ушли.

Потом я не раз видел этих блядей в других местах, того же уровня. Без попыток напомнить о знакомстве. И мне сейчас интересно: что это было? Не могли же они серьезно и стабильно зарабатывать на тамошних посетителях. Пива им наливали, это само собой – а дальше?

Скажете: основная масса сидела в ресторанах. Ну, не знаю. Те, кого мы снимали в ресторанах, никогда не требовали никаких денег. Вообще ничего не требовали. Мне кажется, тогда была чистая любовь к ремеслу. Бескорыстное искусство.

Потом они все испортились.

Как БГ, например. По-моему, мы ничего не платили за его полуподпольный концерт в общежитии «Корабелки». А что сейчас?

 

 

Степлер

 

 

Хочется уже скорее получить на руку дьявольское начертание. Вживленный чип. И дырку в стенке. Чтобы сунул руку – и за все заплатил, и все тебе выдали, и никуда не выходить, и не знать ничего.

В сберкассе новая мода: квитанции не пропечатывают в машинке. Вместо этого печатают какой-то чек и крепят к квитанции.

Отойдя от окошечка, я обнаружил, что чек не присобачился. Скобки хватило лишь на него, дальше она сплющилась и квитанцию не пробила.

Я вернулся.

— Извините, — сказал я. – Бумажка не прикрепилась.

Девонька за стеклом подняла на меня изумленные майские глаза.

— Так это у меня степлер такой, — ответила она в абсолютном недоумении. – Я могу вам хоть десять раз продырявить. Все так и будет.

И принялась упоенно дырявить мне чек – и раз, и два, и три, и четыре. Скобки плющились. Девонька взглянула на меня с торжеством.

Я молча смотрел на нее.

Потом повернулся и ушел.

 

 

Атаман Еблонов

 

 

Что ни сон, то удовольствие. Пересказать легко, никакого интима.

Во сне я перенесся на два-три века назад и шел через лес за компанию с какими-то крестьянами. У меня при себе было много денег: несколько кирпичей из пачек, в целлофановом пакете. На поляне показались разбойники, и я спрятал пакет в кустах.

Главный разбойник, свирепый чернобородый мужик, начал казнить моих спутников направо и налево. Но я не особенно испугался. Я с ним подружился. Подошел и попросил представиться.

— Атаман Еблонов, — сказал разбойник и протянул мне ладонь.

Я пожал ее и тоже назвался.

Потом я отлучился, забрал из кустов пакет и сунул под холщовую рубаху. И пошел себе прочь, мимо атамана, и шел, пока не пришел в уездный город. Я собирался сделать там головокружительную карьеру.

Между прочим: редкий случай, но мне понятно, откуда взялись атаман, деньги, пакет и остальное. Могу проследить и связать с событиями и впечатлениями минувшего дня. Но, как учил доктор Юнг, сновидение ценно и значимо само по себе, целиком. Вот целиком я ничего не понимаю. На что намекают, чего хотят?

 

 

Дача-2009

 

 

Ну и дача — что дача? вот она и кончилась вместе с бесконечным отпуском. То есть он-то продолжается.

Всякое там бывало — и хорошее, и плохое. Разодрали в бадминтон пять воланов, четыре скормили высоковольному забору, помеси с крапивой и злой собакой. Чем моложе, выше, чем больше вольтов, тем злее собака, я давно заметил. По жизни, которая уже в прошлом.

Читали Гоголя, Тургенева, Пушкина, Кинга. Ходили гулять.

Играть в волан было забавно. Моей — 14. Мне — 44. Соседским детям, следившим за игрой — 9 девочке и 4 мальчику.

Девочка услышала, как дочура при особенно позорной подаче назвала меня папой.

— А вы разве ее папа?

— А кто же я?

— Мы думали — друг…

Ну да, живем отдельно во времяночке. Нас согнуло минут на пять.

Пауза.

Мальчик:

— Ну вы такие веселые!

Девочка: — Вы как подросток!

Я снял бейсболку: слепило глаза.

— А так?

— А так — дядя!…

Пауза.

Девочка: — Мы ежика видели. Ночью. — Пауза. — Девочку…

Я насторожился:

— А как это выяснилось?

Девочка, со вздохом: — Друг сказал…

Я промолчал. Если друг у девочки вроде меня, то лучше остеречься.

Да, дождливыми ночами захаживали ежи. Ёж в Библии напрасно поминается как существо нечистое и пакостное, поганое. Цитирую по памяти: и страусы будут там, и ежи, и косматые будут скакать там. Ёж-то при чем? Только очень злобный Бог может так думать, да еще и так сделать. Сам же растиражировал.

Слушал Кукушку. Сперва наобещала 24 года, потом — 4, потом вообще заткнулась. Истина где-то посередине.

Скорее всего, его спугнула пушка, что ближе к вечеру ёбала с полигона.

Я немного загорел.

В общем, я вернулся. В поезде визжало дитя, над ним была дебелая мама с джинсами до анальной дыры, и гремела над ним чем-то таким, что визжал весь вагон — в смысле пассажиров, а я мысленно требовал дать дитю сисю, пока я не дал ему писю. До города развлекались.

 

 

Коллайдер

 

 

У меня тут маленькие федорины горести при здравом уме и трезвом рассудке. Нет, до титанов в лице подушек и одеял пока не дошло, но все к тому клонится.

Вещи, похоже, меня тоже перестают любить. О зонтиках, часах и телефонах я уже часто писал, это дело привычное: они теряются, они похищаются, ломаются, они пропадают просто так.

Недавно настал черед ножниц. Поисчезали. Исчезли не какие-нибудь, а прабабушкины: огромные, черные, в килограмм весом, реликвия. Таким никуда не завалиться. Ими можно было срезать камерную решетку, кастрировать, казнить на Лобном месте. Но вот их нет.

А теперь пришла очередь зажигалок. Они всегда относились ко мне хорошо, и вдруг начали исчезать. С утра было три, сейчас ни одной. Чиркаю спичками и считаю в уме, сколько у меня осталось коробок.

Кажется, что предметы вокруг меня приходят в движение. Я вижу себя не знаю кем – коллайдером, что ли, демоном из «Хеллрайзера» или «Чернокнижника». Облаченный в робу, я бесстрастно застыл посреди комнаты; мои руки разведены ладонями кверху, а глаза я немножечко закатил, скромно намекая на Апокалипсис. Вокруг меня неспешно, но все быстрее вращается всякая херня, до поры – мелкая.

 

 

Врата

 

 

Побывал в Чистилище, получил документ, соответствующий возрасту.

В Чистилище было шумно и многолюдно. Плотно запершись в келье, Святой Петр, на время принявший облик Премудрой Софии, выдавал ключи от Рая.

Самые несчастные там были те, кто эти ключи утратил. Человек, явившийся из места, куда попадают все, кто утратил ключ от Рая, ломился написать заявление, но София не разрешила ему. Она сказала, что в Раю нет бумаги.

Соискателя спасло только то, что в Аду ему, видимо, наливали. Он держался в состоянии веселого изумления и отправился на мытарства: покупать бумагу. Он вернулся! ему с большой неохотой выдали на почте один листок.

А София кричала:

— У нас нет! нет, нет бумаги!

Это правда. В Раю не может быть бумаги, бумага слишком груба и вообще вещественна. И бесы веровали и трепетали.

Одна грешница, тоже утратившая Ключ, осмелилась взмолиться. Поскольку ей в Аду не наливали ничего, Святой Петр в облике Софии снизошел до маленького чуда: сотворил листок.

Я пообщался с Петром почтительно, но без панибратства. Получил ключ. Новый паспорт очень хороший: я в нем благообразный – не то, что в прежнем. Он очень чистый – ни судимости, ни семейного положения, ни детей. Ошибка, некогда заключенная на Небесах, наконец разрешилась, и запись о моем бракосочетании истерлась. И запись о детях тоже. Человек, уже имеющий собственный ключ от Рая, не вправе называться чьим-то ребенком и вменяться в заслугу посторонним родительским структурам.

 

 

Малява

 

 

Впервые в жизни написал жалобу на утюг.

Сделать ему конкретную предъяву оказалось непросто. При виде авторитета гад заработал. Но я все-таки отправил его на правилку.

Пока я, как положено фраеру и лоху, карябал кляузу от руки, авторитет сидел у компа и рассылал малявы, пробивал гада по зонам.

 

 

Ликантропия

 

 

В который раз задумываюсь: почему некоторые люди отчаянно похожи на животных?

Да какое там некоторые – большинство. Кто-нибудь на кого-нибудь.

Какое-то странное типирование. Меня вообще, было дело, сильно ругали за такие попытки классификации и подведение под знаменатель. Но что я могу поделать? Ну похож! Люди могут быть абсолютно разные, а животина одна и та же.

Причем это чисто внешнее сходство. Никакого отношения к личности.

Помню, был у нас на курсе один такой Гриша, очень похожий на собаку. Нормальный был мужик, ни единого худого слова не скажу. В очках, с бородкой, умный. И при этом похож. Я никому не говорил.

Но один раз не удержался. Гриша сидел и что-то увлеченно записывал. Я толкнул в бок соседа и шепнул:

— Гляди: Гриша – Полкан.

Тот посмотрел, и аж скрутило его:

— Точно!…

Так что в чем-то я прав. И откуда это все, и зачем?

 

 

Плешивое кредо

 

 

Женщины цепляются ко всякой ерунде.

Это я по дочке сужу: наблюдаю, как все оно проявляетсся и развивается. У нее есть приятель, так вот она недовольна, что он одевается не подумав. Ну, там черная майка под белой рубашкой, и ее видно. Или что-то в этом роде. И такая чепуха может сыграть решающую роль.

Тут она явно не в меня пошла.

И не в батю моего. Тот не то что не видел, что его жена носит, но еще и ненавидел духи и цветы. Как и я.

Когда ему в десятом классе впервые купили костюм, он пошел в нем играть в футбол, и это была семейная трагедия.

А я свой первый костюм погубил иначе: повесил пиджак на какую-то торчавшую лампочку за неимением крючка. В чьей-то прихожей, не помню. И он немножко сгорел в точке касания, как если бы враги стреляли мне в спину и убили.

То же самое с прической: мама моя, сияя от радости, повела меня, когда я был в восьмом классе, в парикмахерскую, делать модельную стрижку. До этого меня стригли простенько, я и это ненавидел. А тут мне сделали укладку. Мама пришла в восторг, я не противился и сдержанно кивал. А дома быстренько забрался под душ — не нарочно, просто так, я не думал про эту чертову укладку. И мама махнула рукой на салоны для меня.

Что уж там говорить про черное под белым, я об этом просто не задумывался. Помню, подарили мне белые брюки, очень шикарные по тем временам, я про них уже когда-то рассказывал. А модных трусов не подарили, тогда сплошь одни трусы были — черные или синие, семейной модели. Это вообще вещь, никогда не занимавшая мои мысли. Так что я так и отправился на танцы, в белых брюках поверх.

Галстуки всегда в кармане носил.

А дамам, как выясняется, это важно. Они следят и делают какие-то мутные выводы.

Я уже не говорю о волосах.

Будучи помолвлен или обручен — не знаю уж, как назвать это безостановочное совместное пьянство- я предупредил будущую спутницу жизни: у меня, сказал я, редеют волосы и вообще наследственность в этом смысле плохая.

И многие годы спустя она призналась мне, что долго после этого плакала, сокрушаясь: мол, как же так, муж у нее будет лысый. Но потом успокоилась и решила, что будь как будет.

Плакать-то о чем? Я же не дырка на платье, с которой неловко. Да хоть бы и дырка.

 

 

Соломенный вдовец

 

 

Парамедицинское, под видом приправы.

Во дворе обитает хронический лысый мужчина, с лицом Жванецкого и ширинкой между колен, в очках, владелец кота.

Приходит в магазин и жалуется продавщице на жену:

— Ты представляешь, эта сука все-таки ушла от нас с Барсиком! Ну ладно, я, но Барсик!

Покупает бутылку водки и пакетик вискаса.

Продавщица, наваливаясь малиновой грудью на прилавок:

— Ну ладно, ну и черт с ней сукой, ты же хороший! Вот ты о Барсике позаботишься. Да и я буду к вам заходить…

Соломенный вдовец берет бутылку, пакетик:

— Да на хуй ты нам нужна с Барсиком!

 

 

Ландшафтный дизайнер

 

 

У нас во дворе замечательный дворник. Я часто им восхищаюсь, выглядывая из окна.

Он в точности такой, каким должно быть дворнику. Без бороды, без фартука и без бляхи, но это ничего не меняет. Фартук уродует современность, как и картуз.

Он не какой-нибудь отброс. Высокий, худощавый, лет пятидесяти; с огромной шевелюрой снежных-белых волос, в очках и с усами. Трудится легко, словно походя, выпивает так же. Душа туземной компании. Присядет с ними, быстренько что-то в себя опрокинет, энергично обсудит мировой вопрос, поднимется и продолжит опустошать урны.

Сегодня у него выходной.

Пружинистым шагом пересек двор, поздоровался с чудовищами за руку. В кожаном пиджаке, зауженных брюках, вострых ботинках.

Я любуюсь им, он атлант, на плечах его — глобус.

Вблизи рассмотрел лишь однажды. Во дворовом магазинчике он обогнул и обогнал очередь, покупая бутылку пива. Так что я разглядел подробно.

Все, как я ожидал. Бог уберег от знакомства.

 

 

Марципан

 

 

Собственно говоря, совершенный пустяк, не стоило и писать.

Но вообразите, каково это — узнать, что сорок лет назад тебя глупо, бездумно обманули любящие родственники. Вернее, понять, а не узнать.

Все эти сорок лет я недоумевал насчет марципана. Я не понимал, какая в нем изысканность и почему он временами становится синонимом трюфеля или луны с неба в смысле недосягаемости. В смысле намека на твои завышенные запросы. «Может, тебе еще марципанов подать?»

Мне было пять лет, когда в доме бабушки и дедушки появился марципан.

Не знаю, откуда он взялся. Это была фигурка, расписной пенёк. И наполовину грибок. В общем, нечто вроде вегетативного гнома, ибо без ног, зато с нарисованной бородой.

Конечно, я остро заинтересовался этой чудесной вещью. И спросил, что это такое.

Мне ответили, что это марципан.

Я только сегодня понял, что они пошутили. Мой вопрос, должно быть, показался им странным, природа пенька представлялась им очевидной. И было выбрано слово, подчеркивающее нелепость моего затруднения. Да, с тем же успехом, они могли сказать, что это небесная луна.

Потому что никаких марципанов в те годы ни у кого не было. Во всяком случае, в нашем окружении. О них говорили с иронией, намекая на их праздную роскошность — и, следовательно, невозможность.

Естественно, я поверил. Про то, что марципан роскошь, я уже знал. И повысил самооценку при мысли, что мы обладаем таким предметом. Конечно, о том, чтобы его сожрать, не могло быть и речи. Марципан поставили в сервант.

Но я украдкой его немножко погрыз. И это ввергло меня в абсолютное недоумение. Марципан был абсолютно безвкусным — более того, он даже не отгрызался, он был каменной прочности. Он только немножко соскабливался и всеми вкусовыми качествами напоминал хозяйственное мыло.

Пожав плечами, я вернул его на место. Потом я грыз его еще несколько раз, полагая, что, может быть, ошибся. Что у меня не развит вкус, и я просто не умею оценить достоинства марципана, как не умею, например, оценить фортепьянный концерт. И это понижало мою самооценку. Я помалкивал, боясь открыть миру, какой я вкусовой урод. И молчал сорок лет.

Сегодня, когда уже давным-давно нет ни дедушки, ни бабушки, ни марципана, до меня дошло, что это, скорее всего, была свечка.

На постижение этого простого факта ушло больше половины жизни. Чтобы понять остальное и достичь мудрости, мне осталось, наверное, немного меньше.

 

 

Пандемия

 

 

Доча обиделась на весь мир и затеяла играть в Барби. Все же так и валяется до сих пор. Агрессивный рок нам не помеха.

Указывает на двухъярусную кроватку:

— Знаешь, что это такое?

— Нары?

— Нет. Это больничка. Их всех покусали бараны.

— Почему бараны?

— У них будет бараний грипп, я буду играть в баранов.

— А морг будет?

Секундная задержка, осмысление подсказки.

— Конечно.

Потянула кусок какой-то черной материи. Успокоенный, я не стал мешать и вышел.

 

 

Янукович

 

 

Сегодня мне во сне показывали Януковича.

Мы с моим покойным приятелем-торчком входили в группу его поддержки. Янукович баллотировался в губернаторы. Вообще, сначала он был как мы, туповатый такой дружбан, тусовался с нами. Но вот его вдруг выбрали, и он стал отдаляться. Устроил фуршет с водярой. В честь своего избрания подарил дочкам — по версии сновидения, их у него было две, здоровенные кобылы — по золотому кулону.

Я сразу начал оттирать от Януковича недавних друзей, торчка — в первую очередь. Очернял его. Наушничал. Янукович был мной доволен и обещал приблизить ко двору, но сказал, что ему нужны от меня две вещи.

Первая — кровь из руки. Янукович разрезал мне ладонь, выпустил красную лужу и занялся гаданием. Кровь подсказала ему, что он станет президентом. Счастливый Янукович уехал в Смольный.

Какая ему была нужна вторая вещь, я так и не узнал.

 

 

Юбилей

 

 

Сегодня я побывал в Филармонии на юбилейном вечере Жореса Алферова.

Не спрашивайте, как я туда попал — мало ли, как. У меня был доступ. У меня, в конце концов, есть двустворчатый билет, в котором черным по белому напечатано, что лауреат меня приглашает и будет рад видеть.

Я пошел и не пожалел. Вживую я ничего такого никогда не видел и вряд ли еще увижу. Я был несколько придавлен общей величественностью и ощутил в себе ростки государственности.

Сперва я покрутился возле Зюганова, а после сел и стал смотреть на всех, кто приехал и выступал — Пахмутову, Ланового, Кобзона. Все они были милы и приятны юбиляру, и сам он держался абсолютным молодцом. В общем, я не хочу ерничать — против моего обыкновения, потому что это было бы мелким бесовством и хамством. Люди почтенные, немолодые, в большинстве своем уважаемые — Пахмутова с Добронравовым меня вообще растрогали, так что у меня нет никакого желания их обижать.

Да и устроено все было весьма стройно.

Лучше я помечтаю не по поводу, а в связи.

…Когда-нибудь и мне исполнится 80 лет. Меня причисляют к фантастам, не забывайте.

И я начинаю воображать.

2044 год. Филармония. Большой зал. Здесь выступали Малер, Лист, Вагнер и Дебюсси.

Городской Комитет по культуре стоит на ушах. Надо обеспечить прохождение через vip-зал аэропорта писателя Клубкова, специально приглашенного для меня с Багамских островов, где он проедает Нобелевскую премию. Комитет знает, что мне будет приятно. Клубков тоже старенький, ему 79. За ним высылают мерседес предпоследней модели. Извиняются: на последний в городской казне не хватает денег. Его прилет и улет согласуют с высшими органами власти.

Гитарист Юрий Наумов, знакомый моей шальной юности, прибывает трансатлантическим рейсом. Он в шапке седых волос, его сопровождают изрядно одряхлевшие братья Самойловы. Программой предусмотрено по четыре патриотические песни от каждого.

Для артиста Безрукова нанят отдельный самолет. Безруков прилетит на четыре минуты, чтобы сыграть сценку, в которой исполнит меня.

Лидер Пиратской Партии скромен и появляется без охраны. Он демократичен и с удовольствием делает доклад о последней партийной инициативе — похищении контента непосредственно из голов, давно превратившихся в файлообменники.

Губернатора нет. Ее вызвал Путин. Вместо нее выступает вице-губернатор, подготовивший отчет о применении тактического ядерного оружия против сосуль.

Спонсоры мероприятия — завод «Балтика» и табачная компания ООО «Петро» — организуют праздничный стол.

В зале — только тысячники ЖЖ, первый ряд отведен модераторам сообществ.

В фойе раздает интервью Чубайс.

Мой брат, председатель Конституционного суда, вручает мне акт о признании моей последней инициативы: полуденной стрельбы из Царь-Пушки в городе Москве.

Патриарх Церкви Карлоса Кастанеды вручает мне кактус.

Я поднимаюсь из кресла-коляски, застенчиво теребя нагрудный орден Зачота степени А и категории Б. Начинаю говорить. Как обычно, никто не понимает, о чем, но я не обижаюсь, потому что за долгую жизнь привык.

 

 

Степан Прокофьевич

 

 

Пошел я в Дом Писателя, в секцию прозы. На заседание и вообще. Меня туда давно звали, да я все упирался.

Явившись, я обнаружил, что отношусь к молодым писателям. Ровней мне было (или я им был ровней) человека три-четыре, а вообще преобладали авторы пред- и постпенсионного возраста, некоторые из них — кандидаты в писатели, авторы книги, которую потеряли при переезде, и больше в природе ее нет.

Обсуждались вопросы, от которых у меня осталось впечатление, будто последние лет двадцать-двадцать пять прошли для писателей незамеченными.

На стенде были представлены издания — большей частью периодические — с уклоном в градоописание и краеведение, под общим мемуарным вектором.

Но мне там было уютно. Я радовался аффилиированности с этими людьми. Милый и добрый доктор-писатель, представлявший там свою книгу воспоминаний о знаменитых людях, давно разменял восьмой десяток и существует на пенсию 7 тысяч рублей. Это вполне совпадает с моими перспективами. Я там был свой в доску.

…В самом начале заседания явился и сел в первый ряд всклокоченный человек неопределенных лет. Спустя пять минут у него спросили, кто он такой, потому что никто его не знал.

— Это неважно.

— Нет, назовитесь, пожалуйста!

— Я пишу стихи про Степана Прокофьевича.

— Вот как? Знаете, у нас тут секция прозы.

— И прозу тоже. Я имею право, мне разрешили.

— Ну, сидите, если вам так хочется. Как ваша фамилия?

— Игнатьева.

— Игнатьев?

— Игнатьева!

— Все понятно.

Оказалось, не все и не всем. Увы — почтенный, убеленный сединами Илья Штемлер ни разу не был доктором и не понимал, с чем имеет дело. Игнатьева, автор Степана Прокофьевича, сидел достойно, время от времени вежливо переспрашивая оратора насчет кандидатур кого-то куда-то.

— Молодой человек! — вдруг спросил Штемлер, часа через пол, когда казалось, что верительные грамоты приняты к сведению. — А что вы тут, собственно, делаете?

— Я великий поэт!

Штемлер не унимался. Человек пожилой, он воображал, что в споре рождается истина.

— Великие поэты — Пушкин, Лермонтов…

— Я таких не знаю!

Возникло замешательство. Заседание продолжилось. Минуты через две Игнатьева поднялся со стула и вразвалочку вышел. Похоже, он обиделся.

 

 

Благовещенье-2010

 

 

Докладывают из одного храма.

Вчера, по случаю праздника, настоятель освободил голубя.

— Откуда?

— Из коробки.

— А сколько времени голубь там просидел?

— Сутки.

— А где настоятель его взял?

— Неизвестно.

Освобожденный голубь охренел, невнятно полетал и сел обратно в коробку. Возникло замешательство, и его куда-то унесли.

 

 

Комедия от фюрера

 

 

По наводке коллеги Клубкова я все-таки посмотрел любимую комедию Гитлера — «Квакс — незадачливый пилот». Это фильм 41-го года, и Гитлер смотрел его раз десять. Нам с Клубковым, конечно, стало интересно узнать, что же его так развлекало.

Фильм практически ничем не отличается от нашей продукции того же периода, в нем рассказывается о летной школе 1930-го года, вроде нашего Осоавиахима. Он точно такой же выделки, «Первая перчатка» или «Вратарь» — один к одному. Саундтрек вообще легко принять за советский. Ну, понятно, какая-то национальная специфика есть, но она второстепенна. Немецкая версия идиотизма несколько более скованна в его проявлениях, там свиньи с коровами не лезут в усадьбу, музыканты не дерутся инструментами, ткачихи в автомобилях не летают по небу. Пример: вот Квакс несет стопку тарелок. Близится комический момент. В нашем фильме он ебнул бы все, а у немцев — только две штуки. Потому что у немцев — Ordnung. Орднунг у них вылился в конвейер-крематорий, а наше отсутствие Орднунга не пошло дальше пули-дуры.

Но в целом вкусы Гитлера и Сталина были развиты, как я понял, приблизительно одинаково.

Правда, Клубков озадачил меня забавной гипотезой насчет того, что именно веселило Гитлера.

Дело в том, что Квакс похож на Бормана.

Был случай, когда доктор Геббельс запретил один фильм, в котором ему померещилось личное сходство с уродливым персонажем. Узнав об этом, Гитлер приказал крутить этот фильм во всех кинотеатрах по всей стране. Геббельс не послушался. Гитлер через неделю проверил и настоял.

А вот «Триумф воли» Гитлер смотреть не стал. Начал и бросил. Сказал, что все прекрасно, пусть показывают, но он и без фильма все это хорошо знает.

Все это вполне вероятно.

Сталин тоже любил выставлять Никитку шутом и заставлял плясать.

 

 

Брюки

 

 

Брюки — одна из самых неприятных вещей, случающихся в жизни.

Точнее, их покупка.

К редкому делу я приступаю с ненавистью большей, чем к этому.

Обычно я приступаю к нему, когда уже край. Брюки должны постараться, чтобы вызвать во мне, величайшем либерале в смысле одежды, ощущение неуловимого несовершенства.

Мерить брюки — пытка. Ты выбираешь первые, приблизительно подходящие по калибру, и уединяешься в кабинке. Чувства уединенности не возникает. Занавесочка жидкая, ездит на кольцах туда-сюда и не достигает пола, так что видны твои нестриженые носки. В торговом зале гуляют дамы и дети. Занавесочку колышет ветер. Суетясь, как на первом приеме у гинеколога, ты снимаешь штаны. Все, в чем ты прибыл, неожиданно предстает в беспощадной неприглядности. Спеша, ты не расшнуровываешь ботинки, так что рвешь их и топчешь носками. Кое-как, стараясь не глядеть на себя зеркало, натягиваешь обнову. Тесно ли, широко, но всяко длинно; даже новая вещь намекает, что ею ты не спасешься. Выползаешь на суд.

Крашеные женщины, годные тебе в дочки-матери, влагают персты тебе же за пояс, подтягивают к себе. Оценивают, щурятся, как на свежий пельмень, слепленный более или менее удачно. Все аполлоническое, что в тебе есть, куда-то втягивается; все дионисийское — выпирает, да не оно само, а его последствия.

Карманы топорщатся, но ты не возражаешь — лишь бы все поскорее кончилось. Возвращаешься в кабинку. Стягиваешь обнову, неминуемо пачкая ее в пыли и вытирая рукавом, чтобы никто не успел понять, какая ты дополнительная свинья. Распространяя запах коня, топчешься у кассы.

Ладно.

Зато я отыгрался на кепке. Пришел и держался вызывающе, небрежно дернул подбородком, купил, надел и ушел, подчеркнуто мурлыча.

По поводу всего сказанного знакомая заметила мне, что лучше бы покупать брюки в сопровождении женщины, и мне есть, что на это ответить.

Прежде всего то, что мучения при этом возводятся в степень.

Женщины, сопровождающие покупать брюки, делятся на маму и всех остальных.

От того, что снаружи кабинки находится женщина, внутри не легче. Женщина (мама или фигура, ее заменяющая), не ограничивается одним вариантом. Она подходит к делу добросовестно. Ты томишься за ненадежной занавесочкой, на карниз которой навешиваются все новые и новые изделия. Окружающим кажется, что внутри неустроенно ворочается какое-то беспомощное дебильное существо. Всем хочется на тебя посмотреть. Ты ничего не можешь возразить, ты занят примеркой. Женщины, влагающие персты тебе за пояс и оценивающие, никуда не деваются. Разница в том, что тебя к ним выводит мама и показывает. Ничего? Или все так же плохо? Нет, мы просто так не уйдем! Мы не верим, что это непоправимо… Тебя поворачивают вокруг оси, и торговые женщины окончательно перестают видеть в тебе нечто, отличное от подержанной боксерской груши. С тебя градом льется пот, тебе мечтается родиться патрицием и заворачиваться в тунику.

Когда брюки куплены, мама начинает покупать вторые.

С женщинами, которые не мама, дела обстоят иначе. В принципе, развивается сценарий, где ты один. Брюки покупаются быстро, как если бы ты покупал их сам. Плюс-минус, возможны мелкие изменения.

Беда в другом.

Когда брюки куплены, женщины, которые не мамы, идут покупать что-нибудь себе. А ты идешь с ними.

 

 

Вероока

 

 

Собралась тут моя дочерь к одному таланту на автограф-сессию и думает, какой задать вопрос. Я не стану называть таланта, а то вы тут его быстренько загнобите, а она расстроится.

Я в связи с этим вспомнил, как моя знакомая встретилась с Валерием Леонтьевым.

Славная некоторой грубостью повадок, она халтурила на контроле в ДК Связи, и в этом ДК образовался Клуб Поклонников Валерия Леонтьева под названием «Вероока». Помните, он спел такую песню? «Вероока, Вероока, я-то знаю — ты не робот, не игрушка заводная». Вот Клуб Поклонников сразу и образовался.

И туда на правах тотема пригласили самого Леонтьева.

Сидит, значит, моя знакомая на контроле и мается какой-то дурью. Не знаю, как нынче, а в те времена ДК Связи был местом гнусным. Заплеванная такая постройка, облезлая и пасмурная, рассохшийся паркет, народу ни души, лишь где-то тренькает неопознанное пианино.

Приходит Леонтьев и спрашивает мою знакомую, игриво:

— А где тут находится Клуб «Вероока»?

Весь пританцовывает в пустынном вестибюле.

— Налево, — буркнула та, не поднимая головы.

Леонтьев начал приплясывать усерднее. Полагая, что его не разглядели, он прикинулся, что не расслышал:

— Где-где вы сказали? направо?

— Товарищ Леонтьев, направо — сортир. Клуб «Вероока» — налево.

 

 

Моль

 

 

Вынул из шкафа полотенце, развернул и ощутил туповатую скорбь.

Оно было проедено насквозь.

Мне не так жалко полотенца — куда сильнее, например, пострадала жилеточка, которая есть семейный сентиментальный архив и которую носили по наследству все; не удивлюсь, если и прадедушка, — меня огорчает провал контртеррористической операции.

Моль не имеет ни религии, ни национальности, и я безжалостен к ней.

Характер у меня выдержанный, но мне нравится устраивать смертельные пакости всем, кто мешает мне жить. В случае с молью я ликовал. Еще осенью я разбросал повсюду убийственные таблетки. Моль, глядя на мои действия, ни о чем не догадывалась, и это меня особенно радовало.

Но Бог известен обыкновением оборачивать всякое зло ко благу. За зиму моль неплохо отожралась на этих таблетках. Они ей понравились. Утучнение моли, состоявшееся благодаря вещам-заложникам, не имевшим возможности выбраться из шкафа, позволило ей встать на крыло и полететь наружу, чтобы навести свой собственный конституционный порядок.

Мы с котом отбросили разногласия, образовали тандем и ловим ее, но куда там.

 

 

Благодарственное письмо Президенту от 24 апреля 2010 года

 

(прочитано на радио «Свобода» 26.04.2010)

 

 

Дорогой Дима!

Мы с тобой ровесники. Я старше тебя всего на год.

Мы читали одни и те же книжки — Носова, Алексина, Катаева, Кассиля, Жюля Верна. Мы плясали на дискотеках под одного и того же Чингисхана, предварительно выпив одного и того же портвейна. Мы смотрели одни и те же фильмы, гадая, покажут ли нам французы голую сиську, и если да, то сколько раз. Мы вместе собирали вкладыши к жвачкам, мы одинаково курили «Опал» и «Ту-134».

Я бывал в твоем Купчино, а ты — в моем Центре; возможно, мы даже встречались.

Мы учились в одном городе, изучали одну и ту же физику, химию, литературу, биологию, историю и географию. Мы одинаково лодырничали, прогуливали уроки и думали, как было бы здорово, провались эти предметы в тартарары.

История дала тебе шанс исполнить эту нашу фантастическую мечту. Скажи нам, двоечникам, кто-нибудь тогда, что один из нас сядет на место бессмертного Леонида Ильича и отменит обязательные физику и химию, мы не смогли бы в это поверить. Жаль, правда, что ты оставил математику, я никогда ее не любил и не знал, а что до Закона Божьего, то ты со своим почином всех быстренько сделаешь воинствующими атеистами.

В общем, я перенесся в отрочество, оценил и восхитился. И все наши с тобой одноклассники восхитились тоже. Правда, меня не покидает опасение, что даже самая отпетая шпана, подумав немного, свела бы тебя в школьный туалет на втором этаже и… Впрочем, ничего страшного. В наше время насмерть не били, и даже до крови не очень — не то, что при твоем министерстве образования.

 

 

Чувства

 

 

Разные дамы постоянно пишут о чувствах с любовью, постигая мужчин. Потеряв терпение, я хочу облегчить им жизнь.

Моя бывшая супруга очень вовремя подогнала восхитительное романтическое наблюдение.

Итак, весна! Эротический пантеизм.

Голубь ходил и ухаживал за голубкой. Ходил очень долго, раздутый до невероятности, уже все, уже изнемог, весь целиком курлыкал и собирался лопнуть. Наконец, голубка согласилась и приготовилась.

И тут старушка накрошила батон.

Голубка осталась стоять, так как приоритеты поменялись.

 

 

Издательский Дом «Пресс-Курьер»

 

 

Время вышло, я добросовестно выждал неделю, которую мне дали, и с нескрываемым удовольствием рассказываю о Собеседовании.

Не секрет, что я человек неприкаянный. Сегодня работа есть, а завтра нет. Да если и есть, то какая-то она регулярно дешевая. Но при этом я, что совершенно понятно, не очень востребован. Время от времени я размышляю о похоронах и развлекаюсь гаданием: как-то к ним отнесется Союз Писателей? Купит ли он водки, или опять все ляжет на группу товарищей?

В общем, отправился я на Собеседование, в прошлый четверг. Меня туда пригласили. Это само по себе событие, меня не часто приглашают на Собеседование. Можно сказать, вообще никогда. О чем со мной беседовать? Я не фотограф и не тамада, на которых культура заканчивается.

Беседовать со мной захотели в Издательском Доме «Пресс-Курьер», который от меня недалеко, но в таком месте, где мне бывать никогда не бывает нужды; там бродят сталкеры и катится перекати-поле; там ржавеет трава и багровеет кирпич. Издательский Дом расположился в строении под названием Ленпроектстальконструкция. Я увидел в этом особенный шик.

Прибыв на место, я обнаружил офисы и понял, что моя вольная жизнь закончилась. Придется мне трансформироваться в хомяка и писать «пятниццо». И редактировать журнал «Тайны ХХ века». Я взял первый попавшийся номер и прочел на обложке: «Говорящая мумия предсказывает будущее».

Меня приняла преувеличенно активная девочка в огромных очках — менеджер, разумеется, никак иначе. По кадрам. Она собрала обо мне предварительные сведения. Потом меня привели в кабинет и велели подождать начальницу: главного редактора. Я подождал, она вошла и оказалась бывшим фельдшером. Мы быстро нашли с ней общий язык. Я уже почти распрощался с надомной вольницей, но тут мне сказали, что остался маленький нюанс. Со мной еще хочет поговорить заместитель Генерального Директора. Ритуал повторился: меня отвели еще в один кабинет и снова велели подождать. Я подождал снова. И он пришел.

Думаю, мы сразу не понравились друг другу. Ушлый такой субъект, помоложе меня, с кривой улыбочкой, обманчиво простой; сибирячок такой типа, не в обиду сибирячкам; себе на уме, кулачок; непринужденный ухарь; все кивал, да остро посматривал. Не знаю, что его насторожило. Может быть, ему не понравились следы порока на моем лице — достаточно явные, чтобы не исключить вероятность их умножения и углубления. Может быть, я напрасно выложил перед ним «Новый мир» и авторские книги, на которые он покосился, как на змеиных гадов. А может быть, ему просто был нужен не редактор, а баба, как со мной уже было, лет пять назад, когда я сдуру явился в одну контору и быстренько очаровал всех пожилых женщин, я это умею, но шеф их не захотел со мной даже поговорить, потому что нуждался, как сам и сказал, в неимущей бляди с возможностью командировок. Ну, не так он сказал, но я перевел на русский язык и после затолкал его к себе в роман, на роль обезьяны, которая скрещивалась с человеком.

И этого затолкаю.

Уходя от меня, он вдруг ненатурально, нараспев, завыл что-то странное про то, что бывают разные моменты и затруднения, но вообще всегда нужно надеяться на то, что все получится, и к этому есть все основания, так что он очень верит, что да, но есть еще некоторые аспекты, так что в течение недели они мне позвонят и сообщат. Я даже ощутил уважение к нему, за такое неожиданное соло. Собственно, мне уже тогда стало все ясно, но я честно выждал. Я запихну эту контору в художественное произведение и превращу в обезьянник не потому, конечно, что они меня не взяли. Это я воспринял не без облегчения, так как не уверен, что всю свою жизнь шел к редактированию статей про говорящую мумию под фельдшерским началом.

А потому, что они мне не позвонили. Со всеми так будет. Кто не позвонит.

 

 

Ствол

 

 

Вышел.

— Мужчина! Не сочтите за наглость!.. Не могли бы вы дать… м-м… м-мм… пять рублей!

— Я сочту за честь!

Себе подаем! Ствол один, а это веточки! Это стволу не хватает.

 

 

And Matrix

 

 

Побывал на вокзале, забирал кое-какие бумаги, приехавшие ко мне с киевским поездом. Витебский вокзал — неизлечимое место. Вроде бы там хорошо, и чисто даже, и порядок, и все, что положено, понаставлено, а впечатление такое, что щелкнешь пальцами — и в следующую секунду на полу разлягутся разные люди по разным причинам, и примутся спать, чесаться, копошиться и напевать.

Ладно.

Подрулил поезд, получил я конверт с документами от проводницы Тани, которая такая же Таня, как я — маленький мальчик Алешенька. Собрался уходить, но задержался, потому что услышал аплодисменты. Девицы хлопают, штук десять-пятнадцать. Кому это? — думаю. Не мне ли?

Тут из поезда вышел Глеб Самойлов, отпевший свое в «Агате Кристи», а ныне явившийся с новой группой. Ну, и весь коллектив вывалился.

Странно! Что-то он слишком настойчиво вторгается в мою жизнь. То ребенок попал в телеверсию концерта, в первом ряду; теперь вот документы мне привез, и вообще.

Я отошел и хладнокровно заснял, как Глебу вручают подарок: лилового зайца на ниточке, системы воздушный шарик.

Все было буднично. Постояв еще немного, подошел и протянул ему мой конверт с бумагами.

— Напишите автограф, Глеб, для дочки. Она вас любит.

Глеб чувствовал себя превосходно и был настроен дружелюбно. Он улыбался солнышку, как будто знал про него неприличный секрет.

— С удовольствием! Как зовут дочку?

Я человек нехороший. Внимательно посмотрев на Глеба и оценив, как он держится на ногах, а также произношение, я решил, что «Саша» не годится, что пусть он напишет слово подлиннее.

— Александра.

Я рассчитал верно. Слово «Александра» Глеб выводил очень, очень долго, печатными буквами, беря каждую приступом. Но гитарист есть гитарист, он справился и закончил неожиданно сложным иероглифом.

— А это наш новый значок, — объяснил он доверительно.

Я кивнул:

— Очень красиво.

Убрав документы в сумку, я попрощался с Глебом и пошел домой.

 

 

Колыбельная

 

 

Дворовый магазинчик.

Стою в кассу.

Все буднично, осуществляется рутина. Ничто ни к чему не дает повода. Кассирши — ну, там Айгуль у нас, как положено, да Зульфия — привычно пробивают сумму. Обе заняты, не разговаривают.

Дело доходит до меня. Айгуль (или Зульфия) снимает с моих товаров показания. Те не снимаются, и она натирает этими товарами себе, так сказать, тазобедренный сустав; то есть продукт питания и тазобедренная область взаимно очищаются.

По ходу дела, заглядывая за меня, Айгуль (Зульфия) передает в соседнюю кассу:

— Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни! Птички уснули в саду! Рыбки уснули в пруду!.. Ээх!.. А-а… Что он там, ребенок, понимает? Спи, и все!…

Вручает мне сдачу.

Я смотрю на нее в упор. С тревогой на лице ухожу.

 

 

Прижизненный бюст

 

 

Интересно, что ощущает человек, присутствующий на открытии памятника себе самому?

Нет, я ничего не имею против Чилингарова. Очевидно, он фигура достойная.

Мне интересны именно ощущения. Мысли, желания. Ну, многие скажут, наверное, что стыдно там, неловко, потому что если наоборот — радостно, естественно и возвышенно — то это простой клинический пиздец, никого не возбуждающий. Хорошо, пусть будет немного неловко и стыдно. Но вот тебя уже убедили, что ничего не поделать; заставили — заставили, да! — явиться лично и стоять у подножия.

И ты ощущаешь, что чему быть, того уж не миновать. Что женили тебя без тебя, пора успокоиться.

Вот это гипотетическое успокоение, по-моему, должно быть переходной фазой.

Допустим, поставят мне такой же памятник. Во дворе, на пятачке, в окружении скамеек. Я пытаюсь примерить на себя вторую половину церемонии, плюс-минус. После успокоения у меня наступит еще большее успокоение. Мне покажется, что памятник отныне берет на себя все мои функции. Что бы я ни сделал, он никуда не денется. То есть мне захочется — захочется, это не значит, что я это сделаю, Чилингаров же не сделал — отпустить вожжи, сплясать, показать язык, снять штаны, напиться паленых напитков и крикнуть что-нибудь непечатное. На памятнике это нисколько не отразится. Я свободен, он превратился в меня.

Я додумываю сокровенные желания, которые, может быть, и до намерений не дорастут.

 

 

Полутруп врага

 

 

Если долго ждать, то что-нибудь проплывет.

Меня давно притягивала мысль застукать в упитии моего соседа снизу. Он немножко чудовище. Живет за дверью под неуместным в нашем пролете номером; дверь обита какой-то дрянью, с 50-х годов, такая и стоит; все давно себе заменили, кроме этого. Еще за дверью водилась дикая собака, неоднократно вывшая, но никто ее никогда не видел; может быть, она есть и сейчас, но молчит. Выла она, небось, по покойнику на вырост, так сказать, авансом, но видит — без толку, и заткнулась. Еще у соседа есть тарантас, который он регулярно чинит, непонятная модель, даже не копейка, а тертый грошик. На почве тарантаса они, помнится, задружились с моим тестем, который во дворе занимался тем же; оба дремучие, жуткие, очень хорошо смотрелись в неторопливом мужском разговоре на тему дюбелей и болгарок.

Сомнений в упаиваемости соседа у меня не было, но я ни разу не видел. А это очень интересно само по себе, наблюдать упаивание очень большого, толстого и с колыбели неповоротливого человека; следить, как смещается центр тяжести, как выгуливают колесами коротенькие ноги в широких домашних штанах, которых он не меняет никогда.

И вот я дождался. Тайное стало явным. Полный набор с косолапым танцем.

Удовлетворен, гештальт закрылся.

 

 

Форма и наполнение

 

 

Сберкасса.

В окошечко вонзился старичок с яркой этнической наружностью, только с какой — затрудняюсь сказать; может, он еврей, а может, армянин или даже цыган.

Не особенно ухожен; какие-то на нем неимоверные штаны до подмышек, полотняные, сильно нечистые, и весь он в целом не соответствует ничему окружающему.

С готовностью, в окошечко:

— Девонька, я вижу, я вижу желание!… но всего сто рублей!… всего!

Что-то у них там не срослось.

Старичок горестно отходит. Характерным образом убивается с пеплом и раздиранием одежд, благообразен и доброжелателен сверх разумного:

— Мое возмущение физическую форму не принимает!… Рожу бить никому не хочется!.. Только себе!…

 

 

Мемуар о сознательности

 

 

Заметил на выходе из метро, что не понимаю, с какого там перепуга маячит фигура с красным флагом. Вот до чего дошло. Ноябрь, а я не понимаю, почему красный флаг.

Расскажу-ка я небольшой мемуар. Для иллюстрации бытовой морали ушедшей эпохи.

Было это в седьмом ноябре 1982 года выпуска, я учился на втором курсе. Собралась у нас компания отметить это дело после, сами понимаете, демонстрации — мелкого стихийного бедствия, нам мало подвластного. И вот, стало быть, компания наметилась. Все мои бывшие одноклассники. А был там такой Козел, так вот у Козла была своя группировка. И мама его в эту группировку категорически не пускала, ибо знала точно, что наступит пианство, билядство и даже распущенное поведение, но против нашей компании она ничего не имела. Вот Козел и обратился ко мне с приятелем: подтверди, дескать, маме моей, что мы с друганом будем с вами! Иначе нас, дескать, из дома не выпустят.

Мы с приятелем — что? Мы ничего. Мы подтвердили. Конечно, Козел пойдет к нам! Тревожная мама утешилась.

А Козел, конечно, пошел не к нам; Козел с друганом пошли в ресторан «Невские Берега». Угостились там знатно, выписали пизды швейцару, трахнули какую-то дуру, разбили стекло, уходили огородами и крышами. Мама опасалась не напрасно.

Все это выплыло, и дальше началось самое интересное. Нас было двое, лжесвидетелей в пользу Козла. Мы с приятелем. Так вот мама отправилась к приятелю в институт, в деканат, негодовать там всячески, и велела этого коварного приятеля выгнать, распять, анально наказать и повесить за наглую ложь.

И деканат отреагировал.

Представьте себе, молодые друзья. Вы учитесь в колледже или где-то еще. И вдруг в деканате появляется мама какого-то хера и просит принять к вам меры квазивоздействия за то, что вы ей чего-то наплели насчет времени и отдыха ее красавца. И деканат прислушивается, и выделяет вам за это немножечко болезненных люлей.

Или можно отвлечься: звонит ваш сосед и признается, что вы по ночам дерете козу, и до того это плохо, что собирается партком комсомола, занести событие в протокол одного заседания.

Меня же спасло только то, что Козел обучался в том же институте, что и я. Жаловаться на меня в наш общий деканат было опасно.

Он теперь видный психиатр, Козел. Профессор. Он давным-давно живет в Америке.

 

 

Скидка

 

 

Дожил я до грани, за коим водоразделом меня окончательно полюбили во дворовом магазинчике и начали делать мне скидку.

Я, конечно, посещаю его в таком виде, что остается одно из двух: или обвесить, или пожалеть. Тужурочка, щетина, шапочка, бумажки скомканные в кармане.

Ощущение сложное.

Помню, как в перестроечные годы возле нашего дома заработала криминальная баня. Мрачное было местечко. Мылись там явные черти, а то и бесы. Ну, и родитель мой, отчим, тоже начал туда ходить по праву соседства. Ходил в полудомашнем одеянии, а лет ему было чуть больше, чем мне сегодня.

Приходит, там маленькая очередь, сидит мордоворот, диктует:

— Рубель… два рубля… три рубля…

Посмотрел на моего родителя, вздохнул:

— Ну, а с тебя, батя, полтинник…

Батя, бомжеватого вида районный невропатолог, немного смутился.

Так что я не знаю, как отнестись.

 

 

Как обидеть Гая Ярыча

 

 

На сей раз из сновидения кое-что запомнилось. С какой-то приятельницей мы занимались налоговыми сборами. В итоге пришли к ее знакомым, которые налогом не облагались. Там, среди прочей шумной компании, сидел особняком человек в очках.

«А это Гай Ярыч, — сказали мне. — Ну-ка! У нас есть тест-загадка: как обидеть Гая Ярыча? Все проходят».

«Гай Херыч», — сказал я немедленно.

Все начали смеяться, по нарастающей. Потом выяснилось, что высшей обидой для Гая Ярыча было незнание кнопки транспортации в компьютерной игре.

 

 

Машина времени

 

 

В магазине, где я стоял в маленькой очереди, маячил дядечка. Даже дедушка.

Маячил, к стене привалившись. Может быть, он был не ветеран, однако вполне себе машина времени, из повести живого классика. Лет семидесяти. Довольно деятельный аппарат, готовый насаждать, восстанавливать и перемещать.

Ежик и бобрик волос, оба седые; сонный бобик лица. Взгляд не фиксировал, но все замечал, особенно как нарезается колбаса колесом фортуны.

— Нарезают! Питер, зажрались!.. Надо снова 41-й год устроить…

Я посмотрел на него внимательно. Дядечка равнодушно шарил по товарам и услугам мутными глазками. Потом вдруг снялся с места и пошел, а перед этим выложил продавщице две мятные конфетки.

— Ну что вы! – разрумянилась продавщица, немолодая девушка.

Я, собственно, хочу лишь сказать, что смотрю сейчас «Бретскую крепость». Не собираюсь говорить ничего худого, потому что нормальный, в общем-то, фильм, ничего особенного, но только хочу заметить, что все вышеописанное, в комплексе, из этого фильма не вытекает никак. А как-то должно.

 

 

Норма

 

 

На перекрестке бесновалось немолодое существо женского пола.

В годах и рейтузах. И в зипуне.

Откуда-то выписанное.

Оно размахивало пластиковой кружкой и кричала в спину молодой паре:

— Горько!.. Горько!…

Пара удалялась.

— Горько! А то прокляну!…

Пара остановилась, удерживаемая красным огнем светофора.

Прохожая пришла в такое бешенство, что стала подпрыгивать на месте.

— Горько!… А иначе — уйдет к другой! Уйдет к другой!…

На локте у нее болталась огромная сумка с надписью: «НОРМА».

 

 

Династия

 

 

Дочера присылаест СМС.

«Скажи длинное и сложное слово».

— Гиперпролактинемия.

СМС:

«Что это?»

— Много гормона пролактина в крови.

Сижу растроганный. У дочки русский язык, сейчас блеснет корнями и суффиксами. Звоню

— Как тебе слово? Пригодилось?

— А мы в виселицу играли.

 

 

Приятное удивление

 

 

Повсюду виднеется обещание: «Наши цены приятно вас удивят!»

Ах ты боже мой. Блядь. Их. Приятно. Удивят цены.

И почему мне это не нравится?

В торговый зал приходит существо, затянутое в шубку. Шубку ему прикупил ебарь, он же выделил пару купюр на приятное удивление. Ебарь забыт. У существа распахнуты глаза. Существо полагает, что явилось на массаж. Оно явилось приятно удивляться ценам.

Оно ранимо. Оно расположено только к приятным сюрпризам.

К сожалению, его задевают рукавом.

Это очень обидно! Существо, открытое миру настежь, явилось безобидно и приятно удивиться. А его задели. Маленькая неприятность! Облачко, тень. Капелька дегтя. Ну, ничего. Можно подождать, можно пока не вызывать менеджера.

Тем более, что цены удивляют все приятнее и приятнее. Формируется сытая улыбочка. Приятное удивление не лишено высокомерия.

Действительно, приятные цены!

Еще и на вибратор хватит.

 

 

О Викторе Топорове

 

 

Я давно хотел выразить мнение о критической деятельности Виктора Топорова, но все не собирался, ограничивался какими-то полунамеками. Собственно, и незачем мне это мнение выражать, потому что оно никому не нужно. Как и сама критика — с одной оговоркой: если она тоже не является вполне себе художественным произведением.

Так вот критика Виктора Леонидовича — вполне себе произведение. Я уверился в этом после его рецензии на букеровский роман «Цветочный крест», наделавший много шумов своей анальной направленностью и старославянской спецификой. Рецензия озаглавлена соответственно: «Там, за Говняным лугом».

Виктор Леонидович не так прост, как думают некоторые оскорбленные поэты и писатели. Точнее, не просто хам и грубиян. Его многие не любят, а писатель Измайлов даже поколотил прямо на собрании питерского писательского сообщества, но Виктор Леонидович — человек весьма неглупый и тонко чувствующий прочитанное, да и сам со слогом. Лично у меня нет особых причин на него жаловаться. Мы с ним работали под одной обложкой. Он даже сдержанно хвалил меня пару раз, но так, что уж лучше бы, право слово, ругал.

Проблема в том, что он — по моему ощущению — не пишет, а ест. Причем руками. И ему очень вкусно, что бы ни дали. Допустим, поставили перед ним щи. Не суточные, а полугодовые, давным-давно сгнившие, и гриб там плавает, и дохлая мышь, и еще хозяин нассал. Виктор Леонидович с удовольствием это вкушает, чавкает, бранится, но тоже от души, с огоньком, обстоятельно, с указанием диагноза кулинара. Собака наблюет — он тоже съест, с урчанием, из горсти. Разгромит так, что не разберешь, где чьи выделения. А потом принимается, скажем, за торт. Теми же руками, не отряхнув с них капусту и бараньи мозги. Начинает хвалить.

 

 

Карман

 

 

Мне пришили карман.

Внутренний. В тулупчик. Я пожаловался узбеку, маявшемуся в подвальном Домике Быта, что мне некуда положить записную книжку, и он присобачил мне в изнанку солидный карман на молнии, которым я вряд ли воспользуюсь, но существование Кармана согревает само по себе. Имеется нечто, не сразу доступное окружающим, искусно укрытое и не вдруг очевидное даже карманным преступникам из моего маршрута троллейбуса номер двадцать.

Собьет меня сосуля, повезут меня на машине в предварительный мавзолей. Разрежут одежду и воскликнут: э! да у него тут карман.

Ну, там будет пусто, естественно, по образу и подобию тайников души.

Идея кармана выражается для меня в большом кармане на переднике, в котором лежит конфетка. Мне такое недоступно по причине зрелого возраста и неподобающего пола. А у некоторых есть, в метафизическом смысле.

Запустишь руку, а она там лежит, в фантике. Лучше не трогать, а то растает и все запачкает. Пусть лежит, больше там ничего нету.

Самые впечатляющие карманы сопутствовали мне в студенческой молодости, относились они к полушубку, вмещали вермута по ноль-восемь, бутылка в каждом, и не видно вообще никому снаружи – ни милиции, ни строгим дамам.

 

 

Парикмахерская

 

 

…Дочура намылилась домой, но меня осенило, я ударил себя по лбу.

— Стоп! Давай стричь кота!

Демон обзавелся двумя колоссальными колтунами, аккурат под хвостом. Область деликатная, и я понимал, что один не справлюсь. Надо держать.

— Идем, вон он кстати лежит…

Демон лежал; мгновением позже он был взят в оборот, притиснут.

— Не так! Встань его!

Я запустил руку, применяя кратчайший доступ. Колтунов не было. Демон выл, вращая глазами и прижимая уши, он пришел в полную панику. Я пошарил еще, снова и снова, не находя ничего. Отступил в растерянности, пощелкивая ножницами.

— Были же! Куда делись?

Демон извивался.

— Сожрал, такая сука, не иначе. Других вариантов нет.

Тут я вспомнил, что намедни демон проблевался мехом, которого хватило бы на добрый свитер, и даже на элегантное дамское пальто. Покосился я на него, пробормотал:

— Напрасно я деньги платил, ты бы и сам себя замечательно прохолостил, в пищевом-то азарте.

 

 

Оповещение

 

 

Звонок в дверь.

— Кто там?

— Здравствуйте! Блаблабла. Оповещение проводим! Откройте, пожалуйста!

— Какое оповещение?

— А откройте, и узнаете!

— Оповестите меня через дверь, а я решу, узнавать ли дальше.

— Тогда от соседей узнаете!

Цок-цок-цок. По лестнице вниз. Соседи не задеты.

 

 

Опыты карательной клептомании

 

 

Выбирался в город. Накапливал впечатления.

В метро образовалась неопознанная брешь, через нее поперли потертые светлячки – торговцы фонариками, остро необходимыми. Несметное количество, с пронзительными голосами. Они налаживают свет в конце тоннеля; я бы купил, но при условии, что проверю им этим фонариком зрачки, после удара по голове.

…Ловил посторонние разговоры.

— Он уже умер, а его заставляют платить…

?? как? он же умер! он же памятник!..

— Я думал, Косыгин – это Барак Обама…

Почему? Что натолкнуло на этот вывод?

На выходе из метро приметил объявление, которое связалось с первой репликой, и все закольцевалось:

«Хочешь отдать долги? Я знаю, как!»

Не сомневаюсь.

Понемногу пришел в исступление, и в магазине похитил перец. Украл. Мне надоело ждать эксперта, чтобы тот налепил на сироту свою бумажку. Сунул в карман и ушел.

 

 

Головной убор

 

 

Такое ощущение, что матрица рассыпается.

Помните, у Бестера? Солнца нет, звезд нет. Постепенно не существуют. В итоге вообще ничего не остается.

Так и вокруг.

Пошел я купить себе шапку. Сначала в один развлекательный центр, потом еще в один, настолько же торговый.

Что, какой-то невозможный предмет?

Никто не понял, чего мне нужно. Никто даже не слышал о таком.

— Вот шапки.

— Нет, это не шапки… это пидорки…

Охранник, непоправимо рязанской наружности:

— А какая же нужна?

Я начал помогать себе руками. Жестикулировать, заключая себя в гипотетический гермошлем:

— Ну, такая! Во такая. С ушами…

Охранник иронически хмыкнул, качнул головой. Он не нашелся с ответом. Я пошел дальше.

— Что ищете, мужчина?

— Да шапку…

— Вон, там шапка!

— Нет там шапок… я оттуда…

— Какой нет, когда шапка есть!

Коренастый уроженец планеты ЕБ№2010 уверенно отвел меня в закуток и указал на нечто немыслимое, одиноко свисавшее на шнуре с потолка. Чудовищный малахай, отдельно не взятый.

— Это женская… я не Барбара Брыльска…

— Э?…

— Руслан, что ты голову морочишь, — очнулась местная переводчица. — Это женская шапка.

— Э?.. какой женский?

— У вас тут все женское, — объяснил я. — А мужского — ничего. Вон, разве только пиджак, и тот пидорский.

Я ушел.

На улице присмотрелся. Действительно, шапок нет. Если есть, то это обязательно пенсионер. Когда же мы проворонили отечество? Где шапки, кого закидали? И куда теперь? Либо в обиженные, либо на печку. А лучше — в нее.

 

 

Профит-Роли

 

 

Вечером кондитерский отдел обезлюдел.

Из двух подавальщиц осталась одна, довольно помятая общею жизнью; она господствовала над сразу двумя кассовыми пультами. Она напоминала многостаночницу со Светлого Пути, лишившуюся голоса за долгие годы пения.

Маленькая очередь металась от блюдечка к блюдечку, не зная, в какое стоять.

Продавщица гипнотизировала собравшихся подчеркнутым невниманием. Из всех бессмысленных дел она выбрала самое дикое: самозабвенно перебирала внутри витрины пакетики с супами и раскладывала их поровнее, этикетками напоказ.

Это могло продолжаться бесконечно.

Но она очнулась.

Очередь подобралась насмешливая, ехидная. Молодой человек с девушкой покупал профитроли.

Продавщица нахмурилась, запустила руку в сияющий электрический чертог, вынула коробку; та была мокрая.

На нее натекло что-то сверху – протекло, излилось и накапало.

Это бы ладно, но поза, в которой продавщица ее изучала, напоминала о Таганке, Гамлете и даже о Шекспире. Поза была мрачная. Рука отставлена, другою продавщица подбоченилась. Профитроли покоились на ладони, как череп бедного Йорика. Но продавщица добавила Станиславского от себя. С таким выражением лица принц изволил взирать, вероятно, не на череп, а на козюлю, вынутую из носа.

— Другой нет, — объявила продавщица.

Веселые молодые люди взяли эту.

Ироничная женщина вздохнула.

Я тоже вздохнул, настал мой черед.

— Мне вот это.

— Это или это?

— Нет, вон то. Это тоже мокрое.

Гамлет превратился в Короля Лира, разуверившегося в человечестве.

— Это мокрое?.. это оно такое и есть!

— Да? Ну, тогда подавайте его сюда…

— Я уже забыла. Вам сколько его?

Вздохнули все.

— Вам в коробке?

— Да, пожалуйста…

Коробка сожрала полчаса дополнительного времени. Это был полуфабрикат – лист картона, изрезанный в мордовской ИТК или в пятом отделении пятой же городской психбольницы. Именно там занимаются такими изделиями; умелая неспешность, с которой продавщица взялась за сборку модели, говорила о глубоком знании дела.

 

 

Подстрочник

 

 

Дворовый магазинчик Саркиса Сирапионовича. Мясная витрина с черными копытами; свиные рыла, размороженные с утра, покрытые трупными пятнами; фарш мозаичен.

За прилавком — восточный мужчина; опухший, гарлемская шерсть, дворницкий халат.

Бабулечка в ушанке.

— Мне бы… сальца вот.. шпика…

— Что? что дать?..

— Мне сальца покрошить синичкам!… синичкам! покрошить!..

Бабулечка извивается всеми буквами алфавита, пытаясь выполнить подстрочный перевод. В голове у нее неистовствуют оголодавшие синички.

— Что нада?…

Бабулечка уходит с пустыми руками, приговаривает:

— Ёпти ж хуй!… Хуй!… Ёпти ж хуй!…

 

 

Пафос и Постмодернизм

 

 

Пафос — он чем огорчителен? подтекстом. Человек заявляет: режьте меня — не оступлюсь от слова! от мысли! от чувства!

Это было бы благородно под пистолетом. Но где пистолет? Никто не стреляет, никто вообще не обращает внимания. И собеседнику становится неудобно, потому что нечем подкрепить услышанное. Он же не спорит с оратором. И оратор становится неуловимым Джо, которого не ловят.

Сарказм оправдан больше. Вечных ценностей не осталось. Жизнь ничего не стоит; Бог ведет себя хуже черта, идеи кончились, а от любви пора блевать. Остались родственные чувства, да и те трещат. К сожалению, сарказм не создает нового. Это максимум дизайн.

Че делать-то?

Я думаю, скрупулезно стенографировать все виноватое в таком положении вещей. С применением одного стиля из двух.

 

 

© 2006-2010