Сновидческие истории (Белый карандаш, Гривенники Гарусса, Небесный Летающий Китай, На старые квартиры, Шамбала, Хаос)

БЕЛЫЙ КАРАНДАШ

 

Мы договорились встретиться в метро.

Я торчал внизу, у схода с эскалатора, прислонившись к стене и равнодушно следя за нарядным людским потоком. Горожане стекались в центр на народное гуляние; мелькали воздушные шары, прыгали раскидаи, сверкали карманные стробоскопические установки, пользоваться которыми в метро было строго запрещено.

«Вниманию пассажиров, — заговорила балюстрада. — На станции «Университетская» по техническим причинам выход в город закрыт. Пользуйтесь выходом на станции «Флагманская».

Через семь минут в толпе подземных щёк и задниц я увидел, наконец, счастливые золотые зубы Валентайна. Он был Валентин и невозможный ёрник; ни одно привычно звучавшее слово его не устраивало — он брал любое, присобачивал либо уменьшительный, либо увеличительный, либо вообще иноземный суффикс-префикс и защищался таким образом от суровой прозы обычных вещей.

— Извини, задержался, — Валентайн цапнул мою руку. — Давай отойдём куды-нибудь.

Мы прошли по платформе, пока не добрались до её конца; там, под витражом, Валентайн остановился и полез в деловой несессер, только что вошедший в моду.

— От тоби накладуйчики, — пробурчал он, роясь в бумагах и имея в виду накладные. — Усё тип-топ.

— Это за десятое, — заметил я ему, перебирая листы и любуясь печатями. Казалось, что каждый оттиск хранил в себе след животного раздражения, с которым неизвестные мне лица сдавали позиции и штамповали высочайшее «добро».

— Уй-юй-юй, — заволновался Валентайн, нырнул в несессер и выдернул новую порцию. — От за двенадцатое.

— Ага, — сказал я успокоенно, разглядывая пёстрые страницы. — Ну, теперь мы их обуем. Готовь точки к четвергу.

— К четвергу? — дела обязывали, конкретная реальность наступала, и Валентайн, тревожный перед правдой жизни, правильно назвал день недели.

— В среду — рано, в пятницу — поздно, — я пожал плечами. — Лучше четверга не придумаешь.

Он подумал, прикинул в уме и решил, что управится. На лице Валентайна написалось облегчение; он шутовски раскинул руки и чуть поклонился: дескать, есть, ваше высокопревосходительство.

«Вниманию пассажиров, — донеслось до нас. — На станции «Университетская» по техническим причинам выход в город закрыт. Выход в город на станции «Флагманская» ограничен. Пользуйтесь наземным транспортом, а также другими пересадочными пунктами».

— Я побегу, — сказал я. — А то совсем закроют.

— Чего там у них стряслось? — спросил Валентайн без особого интереса.

— Чёрт их знает, — я пожал плечами. — По-моему, какая-то авария на набережной.

— Ну, греби, мне сейчас дальшей ехать, — осклабился тот, кивая головой и снова ловя мою кисть. Мы попрощались, я посадил Валентайна в подоспевший состав и дождался, пока поезд тронется. Двери сомкнулись; мой товарищ, сверкая непрошибаемым золотом, помахал мне на прощание и так и уплыл в тоннель, маша рукой. Я проверил, на месте ли бумаги — они были на месте, за пазухой, свёрнутые в тугой рулон. Посмотрел на часы и увидел, что ещё успеваю в порт — очень кстати. Народные гуляния — это не про меня написано, деловые люди не знают праздников.

Возле эскалатора скопилась толпа, я пристроился сзади и мелко засеменил, глядя поверх голов. «Чёртова прорва, — подумал я тоскливо. — Людей — как грязи». Сзади стали напирать; сквозь зубы ругаясь, я вытянул руки по швам и позволил затащить себя на ступеньку. Чуть поднявшись, оглянулся: внизу безропотно колыхалась перепревшая каша. Эскалатор остановился на середине пути, мне пришлось ухватиться за поручень и прошептать внутренним органам нехитрые слова утешения. Сердце и желудок, застигнутые врасплох, на миг напомнили просвещённому сознанию, что стоит им пожелать — и оно, сознание, пойдёт под нары, а то и к параше, а управление возьмут на себя седые ветераны, проверенные эволюцией.

Замешательство крепло. Лестница стояла, как вкопанная. Кое-кто, плюнув, захотел подняться пешком, но всё вверху было забито до отказа, и дальше нескольких шагов дело не пошло. Становилось жарко, на лицах сквозь праздник медленно проступала привычная злоба.

— В чём там дело? — заорал какой-то мужик, глядя в далёкий полукруг мёртвого света. — Чего людей-то маринуете?

Балюстрада молчала. С неё слетел казёный гонор, и все вдруг ощутили в её безмолвии нарастающую растерянность.

— Хулиганство какое, — запыхтели слева промтоварным голосом.

Мне захотелось бить и пинать ногами неважно кого, зубы сжались, глаза сузились, и все эти перемены в моём мироощущении случились полуосознанно — не то, чтоб вовсе помимо воли, но при полном её попустительстве. Я снова обернулся и посмотрел вниз: там, словно островок среди враждебных волн, виднелся стеклянный стакан с упакованной в форму тёткой. Сотрудница метро стояла и слушала, что говорит ей трубка внутреннего телефона. Она стояла довольно долго, потом опустила трубку и, не садясь, взяла переговорник.

«Граждане пассажиры! — послышался живой, озабоченный голос. — По техническим причинам выход в город закрыт. Оба эскалатора сейчас будут переключены на спуск. Спускайтесь на платформу медленно, без давки, и дальше садитесь на поезда пятого радиуса. Ближайшие станции работают в ограниченном режиме, поэтому просим сохранять спокойствие и благоразумие».

— Что случилось? — завопили теперь со всех сторон. — Что случилось-то?!!

Крики, летевшие сверху, снизу, с боков пересекались где-то в центре, порождая квадро-эффект. Под ногами дёрнулось; те, кто рассчитывал выбраться к свету, обнаружили, что пятятся обратно и неуклюже затоптались, спеша развернуться. Их недовольство компенсировалось удовлетворением соседнего эскалатора, обитатели которого ехали, как и хотели изначально, на платформу. И этот соседний эскалатор был заполнен лишь наполовину, из чего делалось ясно, что там, в недоступных наземных далях, закрыли и вход.

— Что там такое, наверху? — кричала одна лестница другой: та, что хотела раньше вверх, той, что ехала к поездам.

— Нам не сказали! — кричали в ответ. — Что-то на набережной! Оцепили, повесили флажки! Никого не пускают!

«Холера, — подумал я, осатанев совершенно. — Как же, доберусь я до порта, держи карман. Представляю, что будет твориться в вагонах».

Очутившись на платформе, я счёл за лучшее остыть и отдаться стихии. Идя на таран, я выиграл бы, конечно, минуту-другую, но эти минуты погоды не делали. Но когда подошёл поезд, я не выдержал и втиснулся с первой же фалангой. Машинист справился с дверями только после шести безуспешных попыток; состав истерично вздохнул, дёрнулся и снова встал. У меня мелькнуло страшное предчувствие долгой стоянки в тоннеле; раздался новый яростный вздох, повторный рывок — и мы сдвинулись с места. Мне, прижатому к какому-то сверкающему выступу, не оставалось ничего другого, кроме как слушать сдавленные речи пассажиров. Я надеялся с их помощью разобраться в происходящем, но вокруг меня жаловались на жару, духоту, ругали власти — сперва городские, потом — федеральные, однако ничего внятного я так и не услышал. В глубине вагона раздался громкий хлопок: лопнул воздушный шар; кто-то процедил испуганное «господи, боже ты мой», а кто-то ещё — казнитель шара, вероятно, — ненатурально засмеялся.

Мы не застряли, но зато убийственно медленно двигались. Когда поезд добрался до следующей станции, меня можно было выжимать — и это со мной незамедлительно проделали. Вылетев на перрон, я не почувствовал разницы между ним и вагоном. Глотая тёплый удушливый воздух ртом, а ушами — обрывки случайных фраз, я начал изнурительное движение к выходу. Балюстрада, спятив, бубнила рекламу, и это тошнотворное камлание через каждые пять-десять секунд прерывалось распоряжениями и увещеваниями дежурной по станции. Напрасно пытаясь упорядочить пассажиропоток, она выкрикивала какие-то нелепые, бессмысленные команды, тогда как сама уже ничего не понимала и не видела.

— Сейчас вообще всё перекрою! — орала эта тётка, напоминавшая очертаниями куб. Двое бритых, гоготнув, немедленно отозвались:

— Давай закрывай, б… . , и мы будем тебя мощно гасить!

— Дьявол, что же там такое, наверху? — спросил я, не утерпев, у простецкого вида соседа.

— Да-а-а, — протянул мужик, остервенело улыбаясь и качая головой.

Его оттеснили.

Я опять стоял на эскалаторе; при входе туда я чуть не упал, но чудом сохранил равновесие и, едва отдышавшись, вслушивался, вслушивался, вслушивался. За короткое время, которое занял подъём, у меня создалось впечатление, что вокруг говорят о чём угодно, только не о земной поверхности. И мне впервые сделалось по-настоящему не по себе, я ловил себя на мысли, что готов предпочесть остаться здесь, в подземелье — лишь бы не видеть происходящего наверху.

«Быдло, — сказал я себе. — Дрожишь со стадом заодно. Ну что там может быть, на улице?»

И тут же услышал нечто новое, до сих пор не звучавшее: «Без паники! Граждане, убедительно просим вас сохранять спокойствие! »

Я невольно оглянулся в тщетной, смешной надежде увидеть позади убежище. Про порт я и думать забыл, и меня больше не тревожило, в каком теперь виде находятся наши с Валентайном драгоценные накладные. Вынырнув в вестибюль, я невольно закрыл на миг глаза, но там — там было удивительно спокойно, вот что я там увидел. Это было неестественное, хорошо организованное спокойствие. Народа в вестибюле было поразительно мало; люди, выбегая наружу, как-то сразу исчезали, и в этой поспешности, в этом совершенстве рассредоточения чувствовалась умелая организация. Странно, но меня это не коснулось — может быть, потому, что я и без того, без понуждений нёсся к выходу галопом, вдыхая воздух полной грудью. Никто меня не задержал, никто не дал мне указаний — я вообще не видел ни единого лица, которое по форме одежды или по каким другим отличительным признакам можно было отнести к имеющим право распоряжаться. И снаружи ничего не изменилось — в том смысле, что никто не придержал меня, резвого и озадаченного, за локоть. Некому было придерживать — улицы вымерли, и ни на тротуарах, ни на проезжей части не было никакого движения. Я не увидел ни машин, ни людей; последних я не заметил только поначалу, вскоре я их разглядел: за стеклянными дверями магазинов и кафе, а также в витринах толпились сотни и сотни людей — безмолвных, с напряжённым ожиданием следящих оттуда за пустынной улицей. «Детский мир», «Дом строительной книги», казино «Кентавр» — всюду их было полным-полно, и лица, похожие друг на друга, как две капли мочи, смотрели прямо перед собой, сливаясь в длинную ленту грязно-телесного цвета.

Как вкопанный, я остановился и начал вертеть головой в поисках властной фигуры, имеющей полномочия загнать меня туда же, за стекло, ко мне подобным. Присмотревшись, я обнаружил, что кое-где движение всё-таки не прекратилось. На противоположной стороне улицы прохаживался милиционер, одетый в белое — белыми были у него и перчатки, и высокий шлем, напоминающий тропический. Прохаживался, впрочем, — это сильно сказано; скорее, он топтался на месте: два-три шага направо, и налево столько же, и всё, никакой другой активности он не проявлял.

Возможно, меня просто не успели заметить: я стоял в тени, под козырьком вестибюля, и на меня по случайности пока ещё не обратили внимания. Пользуясь сомнительной свободой, я с застывающим сердцем продолжил свой беглый осмотр. Что-то говорили про флажки, и верно: вот они, обвисли на длинных верёвках, словно изнемогшие от жары собачьи языки. Про флажки и про набережную — да, набережная неподалёку, и гирлянда уходит именно туда, к ней.

Я понимал, что эти скудные свидетельства неизвестно чего дело не проясняют, а ещё больше запутывают. Перевёл глаза на витрины и окна; мне померещилось, что смотрят только на меня, и я даже не нашёл в себе сил обругать себя за неуместный эгоцентризм. Хотел сделать шаг, и не смог, ноги приросли к асфальту, и от стояния на месте не становилось ни лучше, ни хуже. Никто меня не трогал… нет, неверно — со мной ничего не происходило, но могло в любой момент произойти независимо от того, пойду ли я или останусь стоять возле станции.

Наверно, мне стоило взглянуть, что происходит с теми, кто вышел, как и я, наружу, но я почему-то решил, что это дело второстепенное, и смотреть не стал. И правильно поступил, так как чувствовал, что я был последний, кто вышел — толпа, теснившая меня в метро, осталась внутри. Или нет? Мой слух уловил рокотание мощного мотора сразу за станцией, за углом; я взял себя в руки и медленно пошёл на звук. Я шагал в одиночестве, моё шествие не прерывалось ни свистком, ни окриком. Лёгкий ветер едва заметно трепал флажки заграждения, выцветшие от времени. «Это река, — возникла дурная, нездоровая мысль. — Это всё она. Что-то случилось с рекой. Что-то вылезло из реки и скоро будет здесь».

То, что я увидел за углом, не подтвердило, но и не опровергло мои подозрения. Там урчал колоссальный каток, таких я никогда не видел. Он полз в направлении подземного перехода, за рулём сидел жилистый рабочий в майке, а на подножках стояло по солдату в камуфляже. Я остановился и стал смотреть, как каток подъехал к проёму; водитель, не заглушая мотор, спрыгнул на ходу — вслед за солдатом, второй солдат спрыгнул тоже, и все втроём они зашли катку в тыл, откуда начали толкать его вперёд — бессмысленное занятие, никто из них не смог бы сдвинуть громадину с места. Каток добрался до ступенек, тяжело соскользнул и медленно вкатился внутрь — на удивление тихо и плавно, почти бесшумно. Он был настолько огромен, что полностью закупорил отверстие и продолжал задумчиво урчать, а его сопровождение вытерло пот со лбов, отряхнуло руки и без слов отправилось прочь. Дойдя до перекрёстка, они свернули, и больше я их не видел.

Я замедлил шаг, выбирая направление и на ходу пытаясь понять, почему я никому не интересен — или же, напротив, интересен всем и каждому. Внезапно я похолодел: не исключено, что я умер — вот почему никто меня не останавливает, вот почему я свободно хожу: меня просто не видят. Сглотнув слюну, дрожа, я бросил осторожный взгляд себе под ноги. Тень была на месте. Но это ещё ничего не значило — мне ничего не было известно про особенности иллюзий в мире призраков. Тут я снова увидел людей: тоже трое, на солнечной стороне, прямо перед окнами «Медтехники». За окнами виднелись… я отметил про себя, что склоняюсь называть людьми исключительно тех, кто по каким-то причинам находится вне помещений, на воздухе. Но за окнами, конечно, тоже были люди, обычная толпа, нарядная по случаю Дня государственной независимости. Что касалось тех троих, на свободе, то один из них сидел за столом, установленным прямо на тротуаре, а двое других стояли у него за спиной. Сидевший выглядел постарше, стоявшие — помоложе, но и старшему было никак не больше тридцати лет.

«Вот и проверим», — пронеслось у меня в голове, и я пошёл к столу, отлично понимая несчастных, которых состояние здоровья вынуждает проверяться на СПИД. Пересекая проезжую часть, я по привычке посмотрел налево и направо; улица была пуста, если не считать кормы катка, торчавшей из подземного перехода. Похоже было, что город ждёт высокую делегацию, но без дурацких флажков в руках, и никаких оркестров. И в состоянии оцепенения — да, равнодушного оцепенения. Иначе нельзя было объяснить их повальное молчание, несовместимое как с восторгами, так и с протестом, не говоря уже о панике.

Сидевший повернул ко мне лицо, и у меня гора свалилась с плеч: он видел меня, и значит, я был жив — если только не был покойником сам смотревший. Правильно, лет тридцати; лицо надменное, словно у комсомольского вожака, но одновременно — суровое, невыспавшееся. У него был вид человека, который действительно поглощён каким-то важным, ответственным делом, и ему постоянно приходится на свой страх и риск принимать судьбоносные решения. Возможно, ему не с кем консультироваться.

На столе не было ничего — ни бумаг, ни письменных принадлежностей. Мужчина был одет в чистую белую рубашку; из-под вишнёвой фески с кисточкой выбивались пряди волос цвета воронова крыла. Молодые ребята, стоявшие сзади, были опрятны и подтянуты — правда, не по-военному, а по врождённой, скорее, склонности. Тоже в белых рубашках, но без фесок.

— Что происходит? — спросил я, приблизившись.

Сидевший усмехнулся. Ноздри его раздулись, извлекая из ветра запахи асфальта и реки.

— Что-то случилось? — продолжил я дрогнувшим голосом. — Ответьте же, я имею право знать.

Мужчина снял феску и, держа её в ладонях, полуобернулся к одному из стоявших.

— Как бы я хотел снять с себя эту штуку! Поменяться бы с кем! — сказал он с неприкрытой печалью. Но печаль никого не ввела в заблуждение: голос был полон металла. Мужчина снова развернулся лицом ко мне.

— Может быть, вы хотите? — спросил он иронично. — Берите, примерьте на себя! Не хотите?

— Не хочу, — помотал я головой.

— Тогда помалкивайте, — сказал мужчина с высокомерной назидательностью в голосе.

— Почему никого нет? — я видел, что он ничего не скажет — в лучшем случае, но по-прежнему лез на рожон.

— Так, ладно, — он взглянул на часы и поднялся. — Знаешь, — мужчина, понизив голос, обратился к тому из парней, что возвышался слева, — я всегда печёнкой чуял, что всё это — черновик. Лучшие фрагменты — набело, остальное — скомкать и выбросить. Иди… — Я не расслышал, куда он его направил. Парень серьёзно кивнул и быстро пошёл куда-то за дома, во дворы. — Всё, — махнул мне рукой вожак. — Ступайте с миром, вам тут нечего делать.

— Но я хочу знать…

— Здесь вам нечего делать! — он повысил голос.

Я беспомощно посмотрел на выгорающее небо, далёкие здания, трепещущие от жары, первые этажи домов, заполненные притихшими зрителями. Нет, не всё вокруг оставалось неподвижным. Двигался мой собеседник, двигались его подчинённые. Урчал каток, разгуливали голуби, да и человеческая масса за стеклом, если присмотреться, не стояла по стойке «смирно» — кто-то чесал нос, кто-то прикрывал, зевая, рот ладонью, а некоторые, отвлекаясь от вида безлюдной улицы, рылись в карманах и сумочках. И жили они странной, непонятной жизнью под неслышный аккомпанемент нарастающей угрозы. Лишённое привычных черт, ею полнилось всё — от чердачных окон до мусорных урн. Я пошёл, затем перешёл на бег, меня провожали тысячи глаз. Сам того поначалу не заметив, я очутился на набережной и остановился, как только боль в боку сделалась нестерпимой. Тяжело дыша, я смотрел на реку, которая ни в чём не отличалась от той, что я видел каждый день до сегодняшнего — разве что из-за угрозы, которая не обошла и воды реки, она казалась отравленной новым, недавно созданным ядом.

«Куда подевался транспорт?» — лишь теперь я осознал, что машин нет вообще — мне, честное слово, было бы легче, если бы машины и трамваи стояли, брошенные. Но их не было совсем, я никак не мог взять в толк, кому могло понадобиться и, главное, успеть провернуть очистку города от машин, причём потратить на это час без малого, что я провёл под землёй.

Я много читал о брошенных городах. Я… но нет, я вспомнил, что город не бросили, здесь что-то другое. Мне было ясно, что близится какое-то наваждение, оно обволакивало меня, оставаясь нераспознанным и неуязвимым.

Я даже не задавался трудом выстроить увиденное в одну логическую цепочку и сделать вывод.

Первым делом — спрятаться, защититься. Почему меня выделили? Это не оставляет надежд остаться незамеченным, отсидеться в подвале, в канаве, за дверью собственного дома. Впрочем, возможно и обратное. Может статься, обо мне забыли — кто, опять же? Если люди, то только что я напомнил им о себе, и продолжаю напоминать ежесекундно, но они не стали чинить мне препятствий и вообще, похоже, сочли неважным, непричастным к этому делу. А если не люди, то да, тогда понятно, потому что неизвестно кто способен планировать и воплощать в реальность неизвестно что, но мне от этого не легче. Я снова посмотрел на воду, и по каким-то неуловимым признакам уверился, что с нею что-то неладно. Тут мой ужас перешагнул границу возможного для человека, и я пустился бежать, не разбирая дороги. Палило солнце, ветер сошёл на нет полностью, сверкали окна домов — я вспомнил о золотых Валентайновых зубах и на бегу представил его бесчисленные разинутые рты на каждом этаже, обращённом к свету.

А вокруг по-прежнему ничего не происходило. Будучи прескверным бегуном, я вынужден был делать частые остановки, и всякий раз, когда я прятался в тень отдышаться, видел, казалось, один и тот же пейзаж. Опять не так, опять забыл — а в нём-то, в редком, одиноком движении было больше всего ужасного. Во время второй остановки мне попались на глаза двое дорожных рабочих, которые волокли в подвал длинную стальную оглоблю. Волокли молча, сосредоточенно, не глядя по сторонам. Потом в одном из переулков мне встретился человек в мешковатом сером костюме. Человек шагал по проезжей части и смотрел прямо перед собой немигающими глазами. Не заметить меня было невозможно, но он прошёл мимо. Я поостерёгся заводить с ним разговор, в нём присутствовало нечто особенное, чего я до сих пор ни разу не чувствовал в людях. Когда он скрылся за углом, я услышал, как в подворотне с гулким стуком упал какой-то тяжёлый предмет, но разбираться, в чём там было дело, не стал. Я уже успел отдохнуть и побежал дальше.

Каким-то образом я ухитрялся с горем пополам анализировать собственные чувства и мысли. Исключительно жутким представлялся мне тот факт, что происходящее не было мне абсолютно чуждым и незнакомым. Я с чем-то подобным уже сталкивался — во сне, в прошлой жизни, в гриппозном бреду — не знаю, где, но я не сомневался в том, что всё это сидит во мне, глубоко спрятанное и знакомое лишь смутно. Как говорили древние, «что внизу, то и наверху»; во мне, безусловно, находился ускользающий от восприятия аналог дня сегодняшнего. Пока я так размышлял, сверяясь с бесплотным, но верным эталоном здравомыслия, день этот, не отклоняясь от вселенских установлений, приблизился к концу. Солнце уселось над самым горизонтом, откуда зловеще багровело, не располагая к лирике закатов и скорых белых ночей.

Конечно, я стремился добраться до дому — так поступил бы любой, окажись он в моём положении. Поэтому я — в который раз получив подтверждение, что всё идёт наперекосяк — устало удивился уйме времени, что я потратил на отчаянное бегство из ниоткуда в никуда. Идти оставалось совсем немного, я выбивался из сил и пошёл, наконец, шагом. Мне сделалось не то что всё равно — мне сделалось никак, я не видел возможности сопротивляться тайным врагам или союзникам — с выбором в пользу тех или других у меня ничего не получилось.

Потянулись знакомые кварталы, небо начало темнеть. Вновь я вывернул на набережную; там, у самого моста, торчала одинокая зенитка, нацеленная в солнечный диск. Несколько солдат суетились вокруг неё, поднося какие-то ящики. Значит, будут в кого-то стрелять; значит, кто-то нападает. Город совсем не походил на населённый пункт, готовящийся к обороне. Ни люди, толпившиеся в магазинах и казино, ни скупые на объяснения уполномоченные, ни всё остальное не подтверждало эту гипотезу. Орудие, установленное возле моста, имело не больше смысла, чем каток, загнанный в подземный переход близ станции метро.

Солдаты, разумеется, даже не повернулись в мою сторону. Я прошёл в двадцати шагах от них, завернул во двор, где был разбит тихий сквер. Там в песочнице играл мальчонка лет шести — один. У него было всё, что положено: совок, ведёрко, несколько формочек в виде зверушек, пожарная машина, лейка и мячик. Я присел на скамейку и стал смотреть на него, не пытаясь узнать, откуда он и почему ещё не спит в столь поздний час.

Мальчик посмотрел на меня исподлобья, враждебно и придвинул игрушки поближе к себе.

— Уходи отсюда, — сказал он мрачно, не вставая с корточек.

— Почему я должен уйти? — спросил я бесстрастно. — Я устал, мне надо посидеть и отдохнуть.

— Потому что сегодня День Белого Карандаша, — ответил мальчик. Не дождавшись от меня реакции, он собрал своё имущество в охапку и ушёл сам, ни разу не оглянувшись.

А я сидел и никуда идти не собирался. Мальчик нанёс мне последний, самый главный удар. Я наконец, как принято выражаться, определился. Теперь мне было ясно, что ничего худшего случиться уже не могло. Мальчик сказал правду — я точно это знал, я, повторяю, что-то смутно помнил из снов и видений. И у людей, вне всякого сомнения, не было и не будет с Белым Карандашом ничего общего. Дикая идея, дикая ситуация — место есть только для одной из сторон, а для другой…

Тот, в белой рубашке, что-то говорил про черновики. Карандаш, черновик — да, бедновато, но за это можно хотя бы формально зацепиться. Можно пофантазировать. Я приготовился к ожиданию и продолжал смотреть в ненадёжное небо, больше — никуда и ни на что. В том числе и на себя самого, на мои собственные руки и ноги: вдруг я увижу, как рукава и манжеты, а за ними и кисти обретают необратимо белый цвет.

 

(с) февраль 1999

 

Гривенники Гарусса

 

(опубликовано: антология ФРАМ – «Книга страха», СПб, «Амфора» 2008)

 

 

Гарусс вышагивал праздно, он кутался в шинель. Вязаная шапочка на бритой голове не то что не грела, но даже холодила; было свежо.

Его зачем-то поволокло на Невский проспект, и он угодил в самую середку гуляния, которое только что переизбранная управа затеяла в память о старых, уже покойных большевиках.

Праздник устроили довольно почтительный, с добрым и простым юмором. По проспекту катили нелепые, угловатые машины – скорее, некие механизмы или модели чего-то невыстроенного. Возможно, это были броневики; возможно – моторные лодки. Что-то ползло, что-то неподвижно стояло, припаркованное к обочине. Народ струился густым потоком, но почему-то не ощущался; казалось, будто людей вокруг нет.

Машины распевали задорную, смешную и немного грустную песню старых советских руководителей, едущих в санаторий. Играл духовой оркестр, но тоже как будто в подполье, из-под асфальта, зато сама песня гремела отчетливо: «А вы – по-прежнему стальные, большие, сильные, больные!»

Гарусс оглядывался по сторонам, выискивая поющих.

Он чувствовал временами, как что-то происходит. Но вычленить происходящего не мог, оно клубилось, торчало, вырастало и пропадало.

Его вынесло в центральный парк, заснеженный сказочно; внизу был каток, и там скользили фигуры. Огибая парк, Гарусс то возносился, то почему-то спускался с кручи, хотя в Петербурге никогда не было никаких круч, этот город покоится на равнине.

Приятно было видеть, что время года поменялось, что хамоватая осень с порывами злого ветра сменилась елочной зимой. И ветер утих давно, снежинки кружатся, а небо творит из себя. Гарусс не стал заходить в парк, он предпочел прокатиться вокруг, в повозке, откуда выволакивали неизвестного скандалиста. Это был огромный дородный мужчина в бобровой шубе и бобровой шапке; толстый и расхристанный, он скандалил по недостойному поводу, Гарусс это знал.

И ехал теперь вместо выброшенного господина в шапке, расположившись рядышком с беспокойной девицей, почти еще девочкой. Эта незнакомая попутчица будила в Гаруссе чувство тревоги, приправленное сладким предвкушением. Они катались вокруг уже и не парка, но сада, по холмам, по кругу, вверх и вниз. Девица говорила о каком-то решенном порочном деле. Она была предельно доступна, но некрасива; крутой лоб переходил в римской формации нос, да еще на ней были очки, а губы – тонкие, они пересекали тяжелый подбородок. И все эти подробности выяснялись постепенно, а вез их медведь, запряженный в сани, а правил медведем братишка девочки, еще младше.

Вокруг горели огни, падал снег; медвежьих повозок было очень много.

Гарусс полагал, что он уже о чем-то договорился с соседкой. Некая интимная услуга, но только не прямо сейчас. Ее окажут позднее, а в эту секунду им даже весело, хотя веселье довольно остро отдает притворством.

И верно ли это?

Потому что время года поменялось вторично и сделалось неопределенным. Похоже было, что осень вернулась, и людей вокруг не осталось, только они, троица – Гарусс, девочка и ее брат, остановившийся поодаль и стоявший, широко расставив ноги в шароварах. Они находились в каком-то заплеванном бурьяном дворе, где окна деревянных домов были заколочены длинными брусьями.

— Ну, я вернусь еще, — развязно пообещал Гарусс, так как действительно намеревался вернуться к проститутке, когда окажется при деньгах, то есть довольно скоро. Девка – блядь, это ясно, и наглая. Говорит гадости, но ему же не говорить с ней, а вовсе другим заниматься, и очень недолго.

Гарусс увидел, что возле серого дома на сером камне лежит отрезанная под самый бобровый воротник голова господина-буяна. Ни капли крови, она отсечена очень ровно, продолговатая-толстая, как в рыбной масляной нарезке, глаза выпучены, лежит уже около двух часов.

— Конечно, вернешься, — заметила девка. – А пока вот тебе две монеты.

Паренек, ее брат, продолжал стоять с недобрым видом и мрачно глядел из-под высокой шапки.

Вязаная шапка самого Гарусса была с отворотом; за этот-то отворот, что прямо на лбу, девица засунула Гаруссу два гривенника. И он стал их чувствовать – что они там есть; одновременно он не знал, хорошо это или плохо. Чувствуя монеты, он побежал по набережной, он убегал пешком. Сани разъехались. Его снова приволокло на праздник, который продолжался: играл оркестр, шли немолодые лица в хорошем настроении. Песня турбинно трубилась: «А вы – по-прежнему стальные, большие, сильные, больные!»

Не зная, зачем он это делает, Гарусс забрался в уродливый баркас, приваленный к фонарному столбу. Он решил пересидеть внутри, но быстро понял, что самостоятельно ему оттуда не выбраться. Внутри все было заставлено какими-то ящиками, и песня звучала повсюду. Голоса были больше женские, пожившие, уставшие, но спуску не дающие, и завещавшие, и утомленно всепрощающие.

Прошло сколько-то времени, и мужики вынули из баркаса несколько ящиков.

— Не так-то просто отсюда выбраться, — с жалкой улыбкой обратился к ним Гарусс.

— Да, — сказали ему, — это точно.

И помогать не стали, так что он выкарабкался сам. Он бросился бежать по набережной, к метро, пока не увидел, что никакого метро, к которому он спешил, нет, и это не Невский проспект, да и вообще непонятно, с чего он вдруг решил, что Невский проспект это набережная. Гарусс находился в каком-то другом районе Петербурга. Неподалеку от центра, но далеко и от дома, и от транспорта, и уже очень поздно. Мороза нет давно, отовсюду хлещут яростные зеленые волны, как в Летнем саду, почти наводнение, устроенное озеленевшими конными статуями.

Теперь людей и вправду не осталось, и даже теней.

Гарусс вылетел на булыжную площадь в надежде увидеть там некий трамвай; проститутка с братом быстро шли следом за Гаруссом. Но он увидел, что это уже и не совсем они. Тогда он успел: схватил шапку, сорвал ее, вынул и швырнул им две монеты. Гривенники заплясали на камнях.

Оба, вроде как брат и сестра, злобно закричали:

— Ах ты сволочь! Сволочь!

Но дальше идти они не решались. И они окончательно превратились в пацанов – сербов или болгар. Они ходили по кругу, как заведенные.

Тогда Гарусс мстительно, будто бомбу, швырнул им еще одну копейку, зная, что это поможет, а им сделает хуже. И с головокружительной скоростью проснулся через несколько четко раздельных последовательных пробуждений: в палате пионерлагеря, в бабушкиной комнате, в больничной палате, у себя дома почти, у себя дома окончательно, под тяжелой картиной с видом на море.

 

(с) 30 января 2007

 

Небесный летающий Китай

 

рассказ-сновидение

 

 

…Ночью мне привиделся странный трамвай. Следуя по маршруту, он заезжал в один старый дом и там кружил по этажам; поднимался вверх, как лифт, вертикально, рыло задравши.

А я убежал из этого дома с правозащитного митинга. Там были какие-то уж очень отмороженные правозащитники, можно было и схлопотать по лицу. Я сбежал, почему-то не вполне одетый, и сел в трамвай, а он привез меня обратно в дом, поездил по митингу, вознесся в четвертый этаж и там застрял в окне с видом на черемуху. Мгновением позже я ехал в полупустом маршрутном такси, стараясь не глядеть на шофера, который поначалу был приветлив, но после, когда настало время трогаться, а пассажиров набралось с гулькин хрен, смотрелся удивительно злющим чертом. Я уверен, что он искренне нас ненавидел — всех шестерых. Потом, когда он притормозил у светофора, рядом застыл троллейбус, двери которого хрустнули вдруг, и на меня вывалился зоосад.

Я выпал из одеяла; было еще темно, нужно было успеть записать все эти важные вещи; они прилипали к задуманному накануне – еще не ясно было, что к чему и как оно будет выглядеть в итоге, но замысел был простенький: никакой безысходности под конец. Ведь часто читаешь о добром – с него начинается, но все придумано с единственной целью: распахнуть ворота перед огромной ядовитой тучей. Мне хотелось написать наоборот: пускай трупоедство переместится в начало, а в конце воссияет свет. «Мы будем, мы будем, мы будем любить друг друга! — воскликнули они и пошли, обнявшись».

…Наскоро записав ночное, я безнадежно истощился, такое случается. День задохнулся в объятиях равнодушной ерунды, вечером я маялся в гостях. Делать там было нечего, я жил без этих людей много лет и легко бы обошелся без них дальше; никто не запоминался; тени, зашифрованные скучным шифром, запароленные примитивными паролями из собственных имен; тени пьющие, тени качающиеся в ленивых танцах. Одна такая тень стала Истоминым; Истомин пошел вон из полутемной комнаты, походка у него была журавлиная, лысеющая голова с хохолком чуть откинута, плечи расправлены, грудь колесом. Я вышел следом; Истомин уселся на подоконник, протянул мне пачку. Я отказался, предпочитая свои.

«Как оно?» — спросил я, глядя мимо, на зыбкие вечерние огни за окном.

Истомин изменился. Он выглядел веселым и спокойным, я знал его прежде злым и завистливым, хорошо помнил, как он поджимает тонкие губы. Мы просидели за одной партой десять лет, и он ревниво следил за каждым моим успехом, вплоть до ничтожного; когда он обошел меня по всем статьям, он продолжал оглядываться, проверяя, где я плетусь, и вовсе не казался довольным, ему было мало, он смутно подозревал, что ничего не добился, оставив меня позади. Но сейчас, когда он восседал на подоконнике, обхватив колено руками, я не чувствовал в нем былой недоброжелательности.

«Я служить поступил, — Истомин дружески подмигнул. – Попал в струю, очень выгодная кампания. Сразу дали майора, а служить всего три месяца. И свободен на всю оставшуюся».

«Ты подался в войска? – Я удивился и не скрывал этого, Истомин боялся казармы, ненавидел погоны. – Майором, три месяца? Ничего об этом не знаю, что за синекура?»

«Представь себе. Мало кто знает. Мне подсказали, я побежал. Все равно заберут когда-нибудь, так лучше я сейчас отстреляюсь. Это какой-то особенный призыв, только в этом году. Я даже форму не надел ни разу, живу дома, никто не догадывается, что я под ружьем. Рекомендую, подключайся».

«Кому мы нужны? Мы разменяли пятый десяток…»

«Самому должно быть смешно. Откуда в армии логика?»

Он легко соскочил с подоконника, хлопнул меня по плечу, чего раньше за ним тоже не водилось. Я молча смотрел ему в спину; ни с кем не прощаясь, Истомин прихватил шляпу и плащ, вкрадчиво хрупнула входная дверь. Я тоже не любил военных, Истомин это знал. Мне были известны случаи, когда повестки приходили покойникам и новорожденным; если задача поставлена, то пятый десяток не спасет.

Я ушел через полминуты, провожаемый легким ароматом анаши; одевался уже на лестнице, мне не хотелось упустить Истомина. Догонять его я не думал, лучше было следовать по пятам. Чего я от этого ждал, оставалось загадкой; мне почему-то казалось, что он, невзирая на поздний час, направился в тот самый военкомат, общий у нас. Я уже принял решение последовать его примеру, запрыгнуть в тронувшийся поезд; к чему я хотел приспособить самого Истомина, зачем собрался его преследовать, я не знал. С военкоматом я мог бы справиться без него; Истомин, словно почувствовав свою ненужность, исчез за поворотом. Я перешел на бег, свернул и не увидел его. Здание военкомата находилось в трех кварталах от меня; оно уверенно втиснулось между двумя жилыми домами, напоминая самоуверенного подвыпившего прапорщика, который уселся в вагоне метро, имея слева и справа гражданских снобов из гопоты, есть такая особенная порода, привыкшая ездить с широко разведенными коленями. Здание чувствовало себя непринужденно, как тот же прапорщик в обществе новобранцев. Оно могло без усилий всосать в себя содержимое соседних строений, от младенцев до без пяти минут трупов.

Время было не приемное, хотя я заметил, что вокруг светлее, чем полагается. И людно, как днем; странно было бы удивляться, что меня не замечают, это общее место, шаблон – писать, что вот, дескать, мимо текут людские потоки, и никому-то нет до тебя дела; сейчас, однако, я испытывал ощущение, будто меня не замечают сильнее, чем обычно, меня вообще не видят. Я толкнул дверь, вошел.

Похоже, что я двигался с закрытыми глазами, не запомнил ни лестниц, ни дежурных; наверное, мне был заранее известен маршрут, я очень скоро попал, куда нужно.

В небольшой комнате, освещенной светом настольной лампы, царили желтые и зеленые краски. Ничего красного вопреки ожиданиям. За столом сидели трое – Истомин, облегченно вздохнувший, а рядом – Наташка и Воробьев. Когда мы были школьниками, их парта была впереди нашей с Истоминым. В глубине помещения виднелась еще одна дверь, и она бесшумно распахнулась; к столу шагнул начальник Генштаба, которого я сразу узнал, он часто мелькал в теленовостях, пока его не погнали со службы за какую-то коррупцию и состояние здоровья, в связи с переходом на другую работу. Я и фамилию припомнил: Дроздов; потом решил, что ошибся, но оставался уверен в ее птичьих корнях.

Он сразу дал понять, что все подстроено заранее.

«Ты последний, — сказал Дроздов, тяжело усаживаясь за стол. – Мы давно тебя ждали»,

Я вдруг почувствовал, что мне искренне рады и видят во мне не знаю, кого – блудного сына, или кого попроще, овцу, тоже заблудшую и долго скитавшуюся, но вот спасенную в последний момент. Истомин, Воробьев и Наташка с трудом сдерживали довольные улыбки; Истомин при этом выглядел материальнее остальных – Дроздов, впрочем, тоже.

«Мы все теперь не такие, мы другие», — сказал Дроздов.

И это я тоже внезапно понял. Все они находились где-то далеко, даже нет – они большей частью пребывали в некоем ином месте, до меня же были вынуждены нисходить, и это им давалось легко, хотя и тяготило, их словно тянуло прочь магнитными, что ли, потоками, и приходилось прилагать усилия, чтобы усидеть в моем обществе, но они хорошо подготовились, натренировались, и теперь почти не замечают, что заняты тяжким трудом, оставаясь со мной; на них что-то вроде вериг, к которым со временем привыкаешь, как ко всему неприятному.

«Привыкнешь, нормально все будет», — подал голос Истомин. Это прозвучало участливо, беспечно и уверенно одновременно. Да, он здорово изменился. Я не узнавал его.

Мне предстояла, как я понял, инициация, а это всегда – преображение. Более того: меня, похоже, пригласили с корабля на бал, я попадал в руководящее ядро особо посвященных. Им не хватало меня для комплекта, я был недостающим звеном; когда я к ним присоединюсь, что-то произойдет, что-то заработает в полную силу. Три месяца службы, майор, потом свободен, как бы не так. Это навсегда.

«Мне завтра ребенка забирать из школы, — почему-то я счел уместным предупредить об этом. В предупреждении, однако, не слышалось жести; скорее, у меня вырвалось нечто жалобное. Я сорвался: — Неужели мы не увидимся?»

«Да вы уже три месяца не виделись», — отмахнулся Дроздов.

Я поверил, что так оно и есть. Я провел здесь три месяца, за этим столом. Нечего было ходить вокруг да около, я спросил без обиняков:

«Могут убить?»

Я понятия не имел, кто может это сделать и кому мы противостоим, кто мы такие и чем занимаемся, однако знал, что спрашиваю по делу. Дроздов не удивился, он вздохнул со словами:

«Могут убить меня, вот в чем беда».

И это тоже было каким-то образом очевидно. На плечах Дроздова лежал тяжкий груз. Ответив мне, Дроздов, как принято об этом писать, мгновенно состарился, и я увидел, насколько он вымотался.

«Я общий отец», — добавил он.

У меня не было в этом сомнений. Я сразу сообразил, что, лишившись отца, неустановленные мы окажемся обезглавленными. И даже хуже: отец был сродни пчелиной матке. Это будет трагедия, конец всему. Без него нас разорвет вакуум.

Мы вышли из комнаты, и дальше потянулись бессчетные этажи, все глубже забиравшие под землю. Я не запомнил, пользовались мы лифтом; комнаты и коридоры чередовались, мы опускались вниз. Везде было много людей, больше женщин; одетые кое-как, в каком-то домашнем белье, в белых косынках, они занимались не поймешь чем – вроде бы и ничем, но выглядели крайне занятыми. Мы обращались к ним с чем-то, они отвечали; я заметил, что говорят они как будто на иностранном языке – владеют им в совершенстве и никакого акцента, но это чужой для них язык. Им вообще чужд язык, родной в том числе. Они словно опускались до моего уровня, с легким вздохом сожаления, но держались терпеливо и вежливо.

«Все не так, знаешь ли», — пояснил Дроздов. Может быть, Истомин.

И это было очевидно. Все эти люди куда-то вышли. Новая ступень эволюции – это было бы слишком пресно. Их вынесло в некое другое место, и они целиком пребывают там, взирая на прошлое через стекло. Бывают такие «однонаправленные» стекла: ты видишь, а тебя – нет; эти же условные стекла пронизывались не взглядом, а самим присутствием, но тоже лишь в одну сторону.

«Когда ты изменишься, ты поймешь», — сказала Наташка.

Они выказывали вежливое сочувствие, казавшееся дежурным и отчасти скучающим; между ними все было решено. Растолковывать, что же такое наступит, было так же бессмысленно, как расписывать загробную жизнь. Я строил глупые гипотезы: возможно, они переселились в какой-нибудь аналоговый мир, или им открылась закулисная аналоговая реальность, где причины и следствия отброшены за их ограниченностью и выбрано много большее. Взять созвездие и характер – мы знаем только, что они связаны, но не понимаем, как; в новом мире явление делается ручным, им можно пользоваться, как ложкой или вилкой, само же понятие механизма теряет смысл за ненадобностью; смысла в обычном понимании нет вообще. Символы сновидения, непонятным и неожиданным образом означающие те или иные привычные вещи; совпадения, выглядящие необъяснимыми – все это суть обыденности зазеркалья; с ними управляются автоматически, применяя врожденные, ранее спавшие способности. Может быть, эти способности, напротив, приобретаются. Я стану таким же, мне теперь никуда не деться, и никто не говорит мне, что нужно для этого сделать. Что-нибудь проглотить? уснуть? прооперироваться? улечься под научно-фантастический луч? сдохнуть?

Никто не говорит мне и того, что станет лучше. Станет иначе.

Дроздов, угадывая мои мысли, произнес:

«Никогда не нужно спрашивать, зачем. Мы вынуждены делать то-то и то-то, держать это, – Дроздов сделал неопределенный жест, охватывая все вокруг, — в узде, в противном случае нас сомнут».

«Кто же наши противники, чего они хотят?» — Мне чудилось, что если я это узнаю, все встанет на свои места.

Отец думал о чем-то своем, но ответил:

«Ты не можешь узнать всего. Каждый довольствуется лишь толикой, отведенной ему для действий. Я скажу лишь, что цель вашей группы – платформа “Небесный Летающий Китай”».

Я вдруг увидел эту цель: одинокую пластиковую конструкцию, парящую в абсолютной пустоте и непроглядной тьме. Я видел, как там сосредоточенно копошатся враги – не вся армия, всего-навсего авангард, один из многих выставленных против нас форпостов. Они еще сильнее отличаются от меня обычного, бессмысленно спрашивать, кто они такие.

«Что мы сделаем с ней? Уничтожим? Поселимся там, чтобы шпионить?»

Он не ответил, он свернул в коридор и больше не появился.

«Тебе непривычно, но ты освоишься, — пообещала Наташка, шедшая рядом. – У нас нет матерей, у нас только отцы. Женщины существуют отдельно».

«Но к чему же тогда?…»

«Они просто есть, без причин, отдельная группа. Они отгорожены непроницаемой стеной, они статичны, без них нельзя. Ты ощутишь».

Я ждал, когда меня отведут в камеру или палату, где изменяют людей; ничего другого представить не удавалось. Но мы все шли, дело затягивалось; от меня словно ждали чего-то, что могло произойти сейчас или через столетие, но что-то я должен был сделать; их терпение было неистощимым, они не могли или не хотели ускорить события. А может быть, мне было нечего делать, все состоится само собой, и никто не угадает, когда.

«Но если нет матерей, одни отцы… то как же? Мужчины и женщины, близость?»

«Близости нет», — Наташка покачала головой.

«Но как же тогда?…»

Она посмотрела на меня очень серьезно. Ни разу не мигнув, произнесла:

«Ты вообще не представляешь, что это такое. Ты узнаешь, как это бывает, когда мы полетим вчетвером».

Я представил себе крошечную скорлупу, летящую в беззвездном бархатном мраке к неприступной платформе, единственной в мире алой точке, одиноко горящей в пустоте – к Небесному Летающему Китаю. Я догадывался, что провел здесь уже тысячу лет, и решил согласиться. Хотя меня никто об этом не спрашивал.

 

(с) сентябрь 2008

 

ЖИТЕЛИ МУТНЫХ МИРОВ

 

…Когда б вы знали, из какого сора

растут стихи, не ведая стыда…

 

Анна Ахматова

Из цикла «Тайны ремесла»

 

 

Мой интерес к сновидческой реальности очевиден для всякого, кто читал мои рассказы. В течение двух лет я записывал те немногие сны, которые мог вспомнить. От некоторых из них я просыпался, испытывая дикий ужас, и несколько секунд спустя славил Бога (к Которому, как нетрудно заметить, я обычно отношусь довольно непочтительно) за то, что это — сон. Правда, я до сих пор не знаю, является ли это обстоятельство утешительным, потому что не понимаю, что такое наши сны. Настоящее произведение интересно прежде всего мне самому. Моим немногочисленным читателям, возможно, будет любопытно узнать происхождение многих моих вещей. Тем же, кто с этими вещами не знаком, я не советую читать то, что представлено ниже — в этом нет никакого смысла, поскольку сами по себе эти галлюцинации способны, возможно, заинтересовать психоаналитика, но не больше; прочие же могут и сами без особенных усилий написать нечто подобное. Чтобы стали более понятными мои намерения, привожу пример: в сказке «Место в Мозаике» присутствует красный кирпичный мостик. Это все, что осталось от грандиозной сказочной эпопеи, которая мне приснилась — когда я спал и видел ее, у меня было кощунственное убеждение, что все! я побил не только Андерсена, но и Толкина — лишь бы не забыть, лишь бы сохранить, проснувшись. Но, когда проснулся, от многотомной фэнтэзи остался только мостик. И я его поставил — уж не знаю, удачно ли — в одном из Сандриных миров, как вечную память. Были и успехи: сумбурный рассказ «Белый карандаш» есть сон от начала до конца. И не только «Карандаш» — настоящее предисловие могло бы растянуться Бог знает на сколько страниц, но я предусмотрительно ставлю точку. Мы не знаем, что есть сон. Бываем ли мы действительно где-то еще, как утверждал Кастанеда, повинуясь сдвигу «точки сборки»? Переживаем ли события покойного дня? И Фрейд, и Юнг уже стоят наготове, счастливые по случаю высокоумного научного толкования. А кое-кто из многомудрых старцев уж точно вертится в гробу, поскольку не учитывал в своих оценках человеческого опыта способность спать и мыслить во сне иными категориями, вне пространства и времени. С другой стороны, если сны — полноценный опыт, то почему они, будучи перечитанными заново, остаются прочно забытыми? Пусть на эти вопросы ответит тот, кто насылает их, эти сны.

 

1

 

…Новая ветка метро, проходящая через юг и юго-запад Санкт-Петербурга. Снилось не однажды, причем — одинаково, с небольшими от сна ко сну отклонениями. Два эскалатора на спуск между двумя же такими — на Большеохтинском мосту. Часть маршрута: Шушары — Старая Деревня — Зоопарк, а там — пересадка на трамвай. Вторая часть сна: алкогольный бар-павильон где-то на Петроградской стороне, там толпятся люди из любимой больницы номер 40, в том числе — доктор Спирин, достойная личность. Сумерки. Что-то разливают, затем — по очереди — приведены три (четыре?) женщины, в т. ч. одна из двух давних моих знакомых (которая — неясно). Я принимаю решение взять их всех с собой на «пикник». Те — заждались у телефона-автомата, их имена сложились в слово mort, записанное в квадрате из четырех клеточек. Явный намек на знаменитую «четверицу» К. Юнга. (В дальнейшем я постараюсь воздержаться от комментариев и оценок, помещая их только там, где они абсолютно необходимы).

 

2

 

 

Собираюсь на встречу с одноклассниками. Иду по мосту через Обводный канал, а там стоит наш комсомольский вожак А.Х. : насмешничает. Потом нападает. Я испытываю страх, бью его по лбу, а после этого прыгаю под мост на палубу какого-то судна, желая искупаться в ядовитом озере. Со мною прыгает В.С. , еще один одноклассник. Плыву по реке вдоль берега по кругу, река превращается в озеро. Озеро — в непонятном «снегу», это даже не снег, а какая-то белая ткань, ею прикрыли разный мусор. Итак, мы имеем: озеро-пруд, там же — простаивающий завод, все молчит, окутанное дымкой, сзади — кладбище. Вода очень теплая, мелко, повсюду — водная взвесь пепла. Меня охватывает чувство брезгливости, купаться следует очень быстро, не нырять с головой. Неподвижно, группами по 4-5 человек в воде по пояс стоят люди. В пейзаже есть что-то буддистское, светит нездоровое солнце, вода отвратительна.

 

3

 

 

Сон-пьеса, в основу которого положен сюжет гоголевского «Носа» (правда, от «Носа» ничего не остается). Вокруг не люди, а лишь тупые отломки тел. Запомнилась одна сцена: украинские девичьи посиделки с песнями, девицы помогают неудачнице-подруге. Сначала ее баюкают, потом роняют со скамьи прямо на здоровенного парубка в картузе (в этом состоит некий обряд, оба теперь должны пожениться). Совокупляются. Парубок уводит девицу и на ходу все больше ее ругает, сам же становится все уродливее. Словами превращает невесту в куклу, отламывает верхнюю часть, размахивает ею. Дальше — скачок зрителей во времени (не знаю, что это значит, но иначе не выразиться), и только двое из них остаются людьми среди застывших голографических носов, выменей, рук, ног.

 

 

4

 

 

Невидимый луч смерти: все, подпавшие под его воздействие, застывают на месте. Полутемный вокзал. Неожиданно быстро приближается ярко освещенная зона — против часовой стрелки, бесшумно. Я попадаю в этот светлый участок и сам себе говорю: теперь — небытие, и оно наступает, но затем как бы возвращается сознание, полностью управляемое извне. Таким оно и остается, но тягостное ощущение контроля вскоре пропадает.

 

 

5

 

 

С левой кисти полосками снимается лейкопластырь, там — гноящаяся рана. Похоже на полное разложение, а еще — на салат с майонезом и кольцами лука (лук положил для дезинфекции). Кисть постепенно разлагается, но боли нет.

 

 

6

 

 

Вооруженная команда человек в 1000, набранная для захвата фармацевтического завода фирмы «Ферейн». Подразделяется на группы по 7 персон с различными функциями и степенями допуска. Собираются постепенно : «Я — второй», «Я — шестой», как будто существуют тайные общества вторых и шестых. Учебный лагерь. Сам я — шестой, но почему-то близок к главному. А прообраз предводителя — некто сборный из кавказских боевиков. К нему подходит некто, одетый в камуфляж, и заявляет: » я — шестой». Почтительно целует главаря в подмышку — тайный ритуал.

 

 

7

 

 

Тюрьма (это место снится особенно часто), в которую постепенно преобразуется то ли место воинских «сборов», то ли еще что-то, столь же радостное. Из тюрьмы был виден мартовский лес, до которого очень далеко. Размытое воспоминание об экскурсии, на которую нас в этот лес отпустили. В тюрьме — темный холл, там и мужики, и бабы вперемежку. Одна из надзирательниц (?) подавала строгие, но дружеские знаки (фраза из Рабле, которого читал накануне — речь шла про Панурга). В какой-то момент отворились двери на оживленную улицу, домой. Двоим, одетым в белые халаты на голое тело, можно было убежать. Но я не убежал, так как понимал, что поймают. Двери захлопнулись. Видел альбом с фотографиями зэков в наколках, типа дембельского (не исключаю наслоения колхозных воспоминаний, благо обстановка там была весьма похожая). Вид у сокамерников не очень устрашающий.

 

 

8

 

 

Сон из числа поразительных по своей связности. «Кинематографичный» — как принято, увы, выражаться в медицинских кругах, когда речь идет о проявлениях запойного пьянства. Приснился вскоре после внезапной кончины бабушки и состоит из двух половинок.

 

А). Больница 40. Театрализованный праздничный вечер, спектакль. Соседи с улицы Красных Текстильщиков (там, в коммунальной квартире, я жил с родителями на протяжении шестнадцати лет); они наряжены в роскошные костюмы — камзолы, шляпы. Изображают придворное общество образца 17 — 18 веков. Ждут царицу — покойную Марию Васильевну, соседку из той же квартиры (умерла в 1992 году). Она вот-вот прибудет, двери распахнуты, на полу расстелена ковровая дорожка. Зрители расположились на длинных скамьях, их немного, а сам я настроен по отношению ко всему происходящему высокомерно. Я полон скепсиса — дескать, профаны, дилетанты. Вижу, что далеко в поднебесье мчится в санях царица — в меховой шубе, лица не видно, нахлестывает (коней? Или — кого?). Скепсис, по-моему, быстро улетучивается, дальше — провал.

 

Б). Все меняется. Я направляюсь в ту же самую квартиру с соседями. Возле парадной выламывается какой-то извращенец, дышит химией из мешка — худой, бледный, крайне опасный, жалуется на низкое давление. Я быстро прохожу в дверь — лестница в 2 раза уже, чем в действительности, стены недавно выкрашены в зеленый цвет, и их еще не успели исписать обычной ерундой. Навстречу спускается некто собирательный, тоже неприятный (сосед? Коллега К. — не лучший пример для подражания? Покойный однокурсник К., который ничуть не лучше?). Помню, что у него усы. Быстро, чтобы не общаться с этим типом, я отсылаю его наружу, к первому: иди, с низким давлением — это там… Поднимаюсь и обнаруживаю вроде как черный ход, мне открывает девочка лет 10. В квартире виднеется лестница ступенек в десять. Внезапно те двое, которых я, как мне казалось, избежал, заходят слева, с парадного входа, спускаются по лесенке навстречу. Они начинают угрожают мне и собираются куда-то за собой увлечь. Слева, как и они, появляется умершая бабушка, она двумерная — полностью лишена объема, словно вырезанная из бумаги. Бабушка вручает им билет на «другой берег», на паром, что возле Большеохтинского моста (вот только река — Нева ли?). На билете проставлены два фиолетовых прямоугольных штампа («оплачено»). Бабушка предупреждает, что этот билет лишь на паром, не дальше. Билеты, если не ошибаюсь, именные. Я про себя думаю, что мне не надо, у меня — проездной, да и на паром не стремлюсь. Те двое тут же загораются, спешат на улицу (возможно, их привлекает кафе на другом берегу?) И вот я внизу, в каком-то холле, среди множества людей, бегущих на паром. Бегу ли с ними я? Непонятно. Слева мелькает О.А., одноклассница, с сумкой через плечо, в брюках, и как бы готовая принять участие во всех этих событиях.

 

 

9

 

 

Двое — я и коллега К. (он ли?). Кажется, точно он. Неизвестная женщина должна взорвать взрывпакет. Чтобы подрывница минимально пострадала, надо аккуратно, не убивая, подстрелить ее, не насмерть, но чтобы она обязательно упала в воду озера, и взрыв произошел под водой. Женщина одета в купальник. Следует выстрел в спину, и непонятно, кто стрелял. Получается, что оба сразу, но — соединенные в одном. Женщина падает ничком, под водой — тихий взрыв. После этого женщина лежит на носилках, жива, улыбается слабой, усталой улыбкой. Это как бы Т. Ж. , наша знакомая. Голос К. : пули попали под правое плечо и в левую ягодицу (но на самом деле обе раны — справа). Я осторожно целую женщину в лоб.

 

 

10

 

 

Пруд с каналами — 1 и сразу же 2, первый хуже, другой — лучше. Дело происходит в парке им. 9 января. Я отворачиваю краны, из труб хлещет вода и мгновенно наполняет каналы и пруд. По-моему, купаюсь. И одновременно я летаю над улицами и проспектами. Очень удивляю этим О. А. Летаю также и над водой. (Накануне читал Гермеса Трисмегиста).

 

 

11

 

 

Последние сцены длинного сна, который в целом не сохранился: помещение, полное народа, все чего-то ждут. В обстановке — нечто деревенское. С целью совершить какой-то обман, стучим (с кем?) по стенке, кого-то ложно (?) вызываем. Приходит мужик — не тот, кого звали. Подходит к добродетельной молодой особе и становится похожим на актера П. Вельяминова. Действие как будто происходит в неизвестном фильме. Мужик сообщает женщине план побега. В следующем кадре (именно так, теперь я точно в фильме) я преследую на вертолете бабу лет пятидесяти, потертую, «отрицательную», в черном платье, несколько карикатурную. Она тоже на вертолете, с кем-то неустановимым, явно проигрывает. Дело происходит за городом, вокруг нас — леса, песчаные склоны. Мой вертолет опускается ниже, чем ее: маневр. Затем я оказываюсь на вершине песчаного склона и вижу, как внизу, далеко, идет какой-то человек. Мне надо взлететь, набрать высоту и сразить вражескую машину. Я никак не могу отважиться, вертолет внезапно уменьшается, и вот я уже держу его в руках. Он превращается в подобие трехколесного велосипеда. Боюсь, что колеса увязнут в песке? Я знаю, что все очень просто, что обязательно оторвусь от земли — но по-прежнему не решаюсь.

 

 

12

 

 

Дачный поселок Васкелово, привокзальная площадь. Я обнаруживаю в кабаке не то продукт питания, не то живое существо: большую голову, а вместо носа — вросшая кисть руки, огромная, с само лицо размером. Приношу домой, где голова как-то спадается, мертвеет — вроде и рыбная, селёдочная, но одновременно остаётся прежней. Жена велит выбросить ее в угол. После я снова оказываюсь опять в кабаке, и голова оживает. Открываются глаза, кисть удваивается и распадается на две — в приветствии, а заодно вырастают две ножки. Но туловища нет.

 

 

13

 

 

Железнодорожное путешествие. Меня сопровождал коллега К., мы с ним пили будто бы коньяк. С нами была какая-то баба. После вижу себя коротающим время на привокзальной площади. Ходил там, держа за руку девочку лет шести, которая вела себя по-взрослому, как любовница, но таковой не была. Искал вместе с нею рюмочную — выпить, но девочка пить не собиралась. Затем я очутился на холме в окрестностях Валдая. На дворе лето, кругом — луга, синее небо, туристы. Неподалеку — Псков. Я отправляюсь туда на пару с А.Ж., и в Пскове, судя по погоде, уже ноябрь. Сам город выглядит как подлесок, густо усеянный грибами-куполами. Их количество ужасает. Пора собираться домой, но до поезда то ли очень долго, то ли нет билета, но это не слишком волнует. Снова поиски рюмочной. Попадаю в аэропорт, где сразу в дверях, у выхода на летное поле, происходит инцидент. Какой-то тип с чемоданом дал мне его подержать, я передал чемодан другому незнакомцу, и тот положил туда что-то. Как выяснилось, положил он бомбу. Меня скрутили, но взрыва вроде не было. Появились полицейские в незнакомой, карибского типа, форме — высокие, смуглые, в темных очках, четыре человека. Мне удается от них отвязаться. После этого мы (кто — мы?) выходим за черту города, попадаем на широкий, чуть заснеженный проспект, и видим справа высокую глухую стену, окрашенную в черный цвет. Это какое-то учреждение. Мы не знаем, как поступить дальше.

 

 

14

 

 

Тюремная камера, в ней несколько человек. Спокойный, зловещего вида молодой охранник, похожий на классического злодея из боевика, собирается всех наказать за отказ выполнять какие-то работы. Выбивает крайнему зуб, я — на очереди, с другого края. Подходит ко мне, я выставляю руки и быстро говорю, что не стоит, я уже согласен на все. Тот усмехается, и молча начинает выбивать мне верхний зуб справа. Но у меня не остается ясного ощущения, что зуб выбит. Этот сон нуждается в комментарии: он — пятый по счету, и прошлые четыре, в которых я лишался зуба, в реальной жизни аукнулись странным эхом. Месяцем-другим позднее неизбежно либо умирал, либо погибал кто-то из моего близкого окружения. На сей же раз я был достаточно спокоен: зуб, повторяю, остался цел, хотя о полной уверенности речи быть не могло. Я пишу эти строки год спустя. В марте 1999 я узнал, что в январе, ровно через два месяца после пятого сна, умер пятый человек: один из моих дядек. Так что я напрасно успокоился, а о печальном событии не узнал вовремя лишь потому, что с давних пор не поддерживал с покойным никаких отношений.

 

Тех, кто усомнится в правдивости написанного, отсылаю к рассказу «Зубы». Есть свидетели, которые могут подтвердить: я написал его через пару недель после очередного приятного сновидения. Что до бабушки, о смерти которой я уже говорил, то она скончалась вскоре после того, как я поставил точку.

 

 

15

 

 

Готовый триллер в стиле фильмов по сценариям Кинга. Действия разворачиваются в колледже, если оставаться верным Америке, но можно удовольствоваться обычной школой. Сначала — первое знакомство с этим учебным заведением: экскурсовод показывает какую-то скважину или колодец во дворе. Назначение источника неясно, он играет некую вспомогательную роль в организации работы колледжа. Его задача — не то поставлять питьевую воду, не то каким-то образом обеспечивать отопление. Что-то в него, согласно тайной технологии, подмешивается. В один прекрасный день почти все сотрудники и учащиеся колледжа, превращаются во что-то наподобие вампиров (мне отчаянно надоели выражения типа «что-то вроде», «какой-то», «некий» и т. д. , но заменить их нечем — это сны). От укусов этих существ нормальные люди становятся чем-то средним между зомби и куклами: обедняется словарный запас, и вообще они ведут «механическую» жизнь. С группкой друзей и подруг я прячусь то в одной, то другой комнате. Проскользнул невнятный гомосексуальный намёк: мой лучший друг — высокий плечистый парень, но он — на вторых ролях, на подхвате. Образ, практически целиком позаимствованный у кинематографа, штамп. Кажется, что с товарищем ничего не случится, но он тоже превращается в робота. Главарь тоже собирательный. В последних сценах (середины в «фильме» нет) он наряжается в алые, с золотым шитьем, псевдо (?) византийские одежды. Дальше — наше бегство по насыпи, по железной дороге, потом — возвращение. Видим, что в «вампира» превращается малолетняя девица, душа общества. Нас, оставшихся вдвоем или втроем, упорно преследуют, нам удается уйти. Мы возвращаемся в школу, теряясь в толпе изменённых людей, которые стекаются туда на некий шабаш. Вдруг обнаруживается ключ к разгадке: вода в колодце. Надо перекрыть кран или сделать ещё что-то в этом роде; после этого всем гадам — конец. Появляется столовая; вместо блюд — их имитация: всё, что грелось, оказывается холодным и малосъедобным. Мы узнаем, что изменившаяся публика еще, вдобавок ко всему, и не ест. Дальше — уже додумывание в режиме «полупроснувшись»: сцена финального диспута с главарем. Он в страхе кричит: это жизнь! Я отвечаю, воображая себя воплощенными доблестью и добром: это твоя жизнь, а не моя! По законам жанра подразумевается, что я его вот-вот уничтожу.

 

 

16

 

 

Были где-то за городом с коллегой К. (снится и снится, будь неладен). Мы перенеслись чрезвычайно далеко, в другую область (регион, как теперь выражаются). Возвращаемся в поезде (см. 13-й сон), где знакомимся с тремя девицами, одетыми, словно в гареме (как бы это описать? Ну, наверное, каждый знает, как выглядит гарем). Мы завязываем непринужденную беседу. Вдруг появляется хозяин, суровый восточный субъект, а с ним — три бородача с клинками, по одному на каждую из девиц. Бородачи торжественно клянутся покарать нас за непозволительный флирт. По каким-то причинам расправа откладывается, поезд идет своим путем. Организуются совершенно неуместные застолья, мы пьем с девицами, наливая напитки в мелкие стопочки. В поезде начинаются киносъемки, в которых я исполняю незапомнившуюся роль, мне сообщают о положительных отзывах. Все это внушает оптимизм, надежду на то, что мне в конечном счете ничего не сделают. Вроде бы и мир, — а может быть, забыли. Поезд стоит в Зеленогорске, время суток — половина двенадцатого ночи. Очень поздно, я не успеваю домой. Пытаюсь дозвониться по мобильному телефону, который мне вручает сотрудница киногруппы, но мне никак не удается набрать то тройку, то двойку. Тем временем вокруг решают, как ехать — через Сестрорецк (это дольше), или через Белоостров (короче — соответственно). Появляется пьяный К., очень похож на другого К. (см. сон 8). Он настаивает на долгом путешествии, и я соглашаюсь. Но тут один из особо приближенных слуг восточного вожака ведет меня к хозяину. По дороге успокаивает, что все будет хорошо, но в это как-то не верится. Я все яснее осознаю свою пассивную, страдательную роль. В конце концов меня и К. разделяют, поместив в разные вагоны (открытые, даже не вагоны, а платформы).

 

 

17

 

 

К утру остался новый образ: белый карандаш. Во сне я спал в незнакомом месте, семья — за стеной, но вроде бы и рядом, тут же. Появилось непонятно, что: может быть, фигура в саване, может быть — что-то совсем другое, на меня обозлившееся. Странный намёк на индейца, у которого похитили клад. То ли гость сей — белый карандаш, и хочет меня куда-то увести, то ли сам я превращаюсь в упомянутый карандаш и сейчас исчезну в неизвестном направлении. Помню о физическом ощущении границы другого мира. Даже перекрестился, проснувшись.

 

 

18

 

 

Я — серийный убийца. Уничтожаю девиц, детишек, котят топором и лопатой где-то за городом (ландшафт представляет собой смесь поселка Васкелово, деревни Родивановщины и псевдогорода Сестрорецка). Никаких подробностей не помню, и занимаюсь этим делом без удовольствия, по необходимости. Останки хороню в песке и черноземе. Знаю, что рано или поздно меня выведут на чистую воду. Следующая картина: мать гладит рубашки — мою и почему-то Анатолия, старого приятеля. Гладя, говорит (по-доброму, как если бы хотела сказать: «ты уже вырос, надо же!») : «Смотри, на рубашке Анатолия — следы твоего эпителия. А на твоей — его волоски». Я встревожен: собираясь на одно из черных дел, я действительно надевал рубашку Анатолия. Очередной кадр: сижу себе в лесочке возле песчаной ямы, где кого-то зарыл. Рядом — пожилой мужик, чуть ли не из КГБ. В нём чувствуется угроза, но он, кряхтя, садится мирно рядом, берется за газетный кроссворд. В дальнейшем меня задерживают в аэропорту, когда я уже являюсь видным болгарским писателем и дипломатом сразу. В песчаных карьерах начинаются оползни: «окна» открываются разом, одно за другим, выступают розовые черепа умерщвленных. Меня обвиняют в уничтожении 188 человек. Я про себя отмечаю, что ещё не нашли и никогда не найдут тех, кто закопан в земле и траве.

 

 

19

 

 

Шлялся за городом в компании с одноклассниками М.П. и О.А. (не иначе, как в Сестрорецке). В какой-то приемной, в присутствии дамы отвалилось левое яйцо. Медсестра начинает объяснять, что это — симптом опухоли черепа, тычет в рентгеновский снимок. Тут приходит врач (доктор Спирин?) и начинает утешать — это мол, не так, все неправильно.

 

 

20

 

 

Какие-то соревнования: я убегаю. Возможно, что это не игра, и за мною гонятся всерьез. На ногах у меня сапоги, из задницы льется кровь, но я этого не замечаю, так как не больно. Потом вдруг жидкость начинает хлюпать в левом сапоге, и сразу — резкая слабость. Меня укладывают на носилки, делают внутривенную инъекцию, но после кто-то исподтишка выдергивает иглу.

 

 

21

 

 

Удил рыбу в мелком пруду, в парке им. 9 января. Четырьмя удочками. Сперва поймал какую-то шпроту, а после — сардельку в целлофане, принёс домой.

 

 

22

 

 

И вновь — тюрьма, красные круглые здания из кирпича, окруженные забором. Проходная. За какой-то пустяк мне дали 10 лет, и в понедельник я должен сам явиться на отсидку. Послушно прихожу с И.В. ; она, как порядочная супруга, меня провожает, будучи каким-то образом и за тюремными стенами, и вне их, со мною рядом. Похоже, мне надо проникнуть внутрь, чтобы ее освободить, но в то же время вместе с ней я подхожу к тюрьме. За забором — какой-то уголовник из мелких, с мобильником, один, не замечает нас. Он что-то говорит в телефон и после швыряет его кому-то наверху, невидимому. Я расхаживаю по проходной. В двадцати метрах от входа, уже на улице, на битой ограде лежат две рыбины: щуки. Кто-то мне велит их принести. Я, словно удочку, беру палку, подношу к одной из дохлых щук. Она вдруг впивается в палку зубами. Я не успеваю ее донести, щука сгрызает почти всю палку, которую приходится отбросить, пока зубы не дошли до пальцев. Ошметки рыбы летят на пол. Я так и не решаюсь войти в тюрьму, ухожу вместе с И.В. Оправдываюсь, что приду в субботу: на этот, дескать, день назначен пересмотр дела. Видится судья со строгим бабьим лицом, в очках. И.В. говорит, что дело все равно не пересмотрят, но мы все равно уходим.

 

 

23

 

 

Смесь больницы, поля, бараков. Являюсь туда ночью со Славой Г. Захожу в темную сестринскую, там — две сестры в халатах нараспашку. Зову одну из них в ординаторскую, включаю компьютер, хочу дать прочитать мою печальную больничную хронику. Она распахивает халат, кидается с поцелуями. Я приятно удивлен, но ничем не отвечаю, ибо непонятно, откуда взялись столь бурные чувства. Летаю — вверх-вниз. Уже почти проснулся (ощущение такое, что и проснулся на миг, и пробовал взлететь наяву). Летаю по больничным коридорам, пугаю каких-то плюгавых больных возле лифта. Новая картина: полем пробираюсь с тем же Славой обратно в больницу: завтра мне нужно на работу, на дежурство. Вечер. В больнице народ собирается на танцы. Медсестра уже в брюках и не обращает на меня внимания, быстро уходит на другой этаж танцевать. Хочется ее догнать, и мы оказываемся на Витебском вокзале. Я почему-то в рубашке, трусах, но без брюк. Солнце, кусты, народу мало. Снова больница. Слава уже не Слава, а дружище А.Ж. Бродим по этажам, повсюду бары, в которых наливают всем желающим. На столиках — остатки трапезы, людей нет. Ищем, где бы выпить, невзирая на бары. Я решаю остаться танцевать и не ходить домой: все равно мне завтра дежурить.

 

 

24

 

 

Пришел какой-то хам в камуфляже и на правах мента требует пропустить его куда-то через мою квартиру, хочет ключ. Угрожает устроить обыск, если откажусь. Квартира — на первом этаже больницы, а вход — со стороны леса. Ключ согнут под прямым углом, но им еще вроде бы можно пользоваться. Похоже, что его согнула мама.

 

 

25

 

 

В обществе медсестры Г.С. я навещаю в больнице Жириновского, который лежит там со сломанными ключицей и правой рукой (накануне по ТВ прошел сюжет о наезде двух грузовиков). Мы принесли апельсины. Жириновский спит в общей палате на койке справа, я его бужу. Он просыпается, улыбается, переходит на ты, утверждает, будто знал до сих пор лишь двух демократов, а теперь и меня знает. Г.С. садится с ним рядом на кровать, вытягивает ноги, похваляется загаром. Выбалтываю Жириновскому про свое писательство, он в напускном восторге, но мне приятно. Демонстрирует руку: она еще не зажила, но гипс уже сняли. Ладонь у него белая, как мел. Он сразу уходит с кем-то инспектировать некие объекты, лезет в люк, про меня забывает. Я возвращаюсь разложить апельсины.

 

 

26

 

 

Незадолго до предыдущего сна (с ужасного похмелья) привиделся телевизионный репортаж о двойном убийстве: убиты Черномырдин и Степашин. Не сразу смекнул, что сон. Здесь, разумеется, толкователи могут отдыхать, без них понятно, что откуда.

 

 

27

 

 

Во дворе родительского дома, что на улице Красных Текстильщиков, встречаю А.И., друга школьных лет, давно уже уехавшего в Чикаго. Зову его отметить встречу; он удивляется, смеется, отказывается — вечером ему идти на урок английского языка (хотя он уже не первый год живет в Штатах). Чем-то он похож на другого моего однокашника, А.Н. На дворе — полулето, полузима. Новый кадр: чужая квартира, но стол в ней — мой. Возможно, это дом Н.Д., с которой мы тоже вместе учились в школе. Намечаются гости. Надо раздвинуть стол, но он постепенно весь разваливается в наших руках.

 

 

28

 

 

Каким-то образом я попадаю в переделку с азиатами с Кировского рынка (чеченцы?) Один — вылитый монгол из фильма «В поисках приключений» с Ван Даммом в главной роли. Другой — худой, черный, моложе первого. Они вынуждают меня подставить какого-то человека, в противном случае я должен отдать им квартиру. Добившись своего, отпускают, я им не верю, но хлопаю, наконец, молодого по плечу и выхожу. Тут же, на улице, меня догоняет старший и дает понять, что я и дальше должен приводить к нему денежных квартирных людей, или что-то в этом роде. Сроку — неделя. Оба орудуют за пределами рынка, в длинном торговом ряду, крайний прилавок слева (на самом деле там нет никаких рядов).

 

 

29

 

 

Еще раз кавказская тема. Новая смесь: дальний пригород Питера сливается с Чечней. Шоссе, автобусы, жалкие магазины. Узкая речка, обрывы, песчаные спуски. Я бегаю туда-сюда, скрываясь от вооруженных отрядов. Какой-то восточный плотный дядька лет 50, в шапке и пальто время от времени следит за мной и в чем-то подозревает.

 

 

30

 

 

Приснилось дежурство в полном объеме. Веду себя, как с похмелья. Плохо соображаю, спотыкаюсь, падаю. Сестры приносят картошки поесть. Донимает колясочная больная-истеричка с отделения доктора Спирина, ее катает женщина-психоаналитик. Трещины в потолках, стенах, сочится вода. Сразу после этого: незнакомый частник подвозит меня якобы на работу, мы мчимся по пустынным ночным проспектам, рядом море. Дикие виражи. Внезапно шофер кидает машину в яму со ступеней широкой лестницы, ведущей к воде, прямо на каменную площадку. Как водится, просыпаюсь от страха.

 

 

31

 

 

Реальная подоплека: наш больничный автобус должен был отъехать раньше срока, но забирает с работы не всех, только начальство — на предвыборную встречу с губернатором. То же — и во сне. Спешу, хочу успеть внутрь, но какой-то маститый боровичок (почти академик, в очках, седой, с усами) напоминает мне о моих обязательствах. Тянет вниз, я неохотно спускаюсь в какой-то научный полумузей. Там он, довольный, показывает мне глянцевый агитационный журнал, в котором я громлю кого-то из политиков. На обложке нарисован тоже я: в стилизованном пионерском наряде, как на картинках из сталинских букварей — такой примерный, положительный, отважно сокрушающий политического противника. Мне это досадно, неинтересно. Ученый волнуется, ждет моей реакции.

 

 

32

 

 

Состою в команде по ловле змей. Проникаю в паре со своим могучим напарником в какую-то квартиру. В детской, под письменным столом наподобие моего, замечаю свернувшегося питона. Вызываю подмогу, действую активно, но сам питона не ловлю. Исчезаю, где был — не помню. Возвращаюсь: напарник держит змею и объясняет, что она не опасна.

 

 

33

 

 

С бодуна: пригрезилось, будто что управляю компьютером при помощи телевизионного пульта. А пульт меня внезапно хватает за руку. У него выдвигается такая штука — вроде откидного микрофона у мобильника. И — цап! И что-то наподобие машинных глаз выскакивает сверху и вращается.

 

 

34

 

 

Приснился мотоцикл: красивый, полуигрушечный. Я гонял на нем по городу, а сзади сидела И.В. Потом же где-то в районе метро «Московская» прислонил его к скамейке на остановке, а сам пошел во дворы: кого-то ждал. Надо было ехать к Парку Победы. И мотоцикл украли. Проснулся убежденный, что мотоцикл и в самом деле был, очень жалел.

 

 

35

 

 

Опять попал в Североморск — дней на двадцать пять, на военные сборы, забыл захватить с собой фотоаппарат, да и вообще оставил дома целый чемоданчик с вещами. Приехал с сумкой и мешком. В Североморске все знакомо, время года — вроде, зима, но на деревьях еще остались листья, так что это, скорее, либо позднее лето, либо ранняя осень. Я иду по вечерней улице и размышляю, писать ли домой с просьбой прислать аппарат. Мне суют рекламную табличку: это доска, на которой выжжена женщина с кожей, сплошь покрытой росписями. Рекламируется новое средство от рассеянного склероза: мол, и распишут, и завьют сколь угодно мелко. Живем непонятно, где. Какое-то помещение. Никаких военных, есть и мужчины, и женщины. Народа очень много. В какой-то момент открывается, что это как будто и Франция. Большой павильон типа цирка, в котором демонстрируют фильмы. В частности — какой-то сборник киноисторий на философские темы. Место действия — Китай, Африка, Непал. Фильм — в стиле Пазолини или Бертолуччи, восемь коротких высокомудрых короткометражек. Перед сеансом: обязательный отстрел части зрителей — на кого Бог пошлет. Отстреливает негр, он успел уже уложить двоих или троих. Я с ним о чем-то беседую. Какая-то бальзаковская матрона (не в первый уже раз) выступает спасительницей: вихляет задницей, бродя по залу, чем привлекает внимание негра.

 

 

36

 

 

Снится, что проснулся от чувства общего непорядка в квартире. Обстановка дрожит, словно отраженная водой. Зная, что случилось непоправимое, выбегаю в кухню, где вижу взбесившиеся ходики. Они быстро, вместе с маятником, раскачиваются из стороны в сторону, а из всех щелей в корпусе сильными струями бьет вода. За окном уже белый день. Я понимаю, что теперь-то уж точно конец, раз такая вода повсюду. Далее, после провала: вынимаю из холодильника пельмени. Они ужасно мерзкие: мелкие, полупрозрачные, в липкой муке и будто бы живые, а в пальцах — поскрипывают.

 

 

37

 

 

Сон из далекого школьного детства: я беседую с Ф.М. Достоевским о туберкулезе земли. Долгобородый писатель с серьезным видом тычет пальцем в железнодорожные пути, по обе стороны которых в почве образовались многочисленные кратеры.

 

 

38

 

 

И, наконец, совсем давно, когда мне было лет пять, огромная призрачная рука — серая, с когтями, словно из пара сотканная — схватила меня и опустила в кипящий чайник.

 

 

* * *

 

 

…Наверное, пора остановиться. О многом я умолчал, но еще о большем забыл безвозвратно. Если написанием этих строк я хотел чего-либо добиться, то — одно из двух: либо (либо-либо, как во сне) я преуспел, либо — нет. Во всяком случае, я убежден, что умножение фактов не исправит положения. Спокойных снов, дорогие друзья! Не забывайте об одном: мы можем с вами встретиться — кое-где.

 

 

(с) январь 2000

 

На старые квартиры

 

Сновидческая история

 

Основные трудности возникнут не с выносом, а с заносом.

— Да, да, мы понимаем. Одних вещей только. Полвека дому.

— Шестьдесят, — уточнил  бригадир, расхаживавший взад и вперед по сиротевшим комнатам.

Спорить с ним не смели, хотя он являл саму предупредительность, очаровательно ископаемую в постиндустриальную эру. Седой, в усах, из старых инженеров-спецов, не расстававшийся со штанген-циркулем и рулеткой. Он помнил еще Трудпартию.

Было все больше грязновато, полупыльно. Разруха тронулась с места, поехала, разворачивая в  марше бивни Кумбхакарны но пока не вошла в силу. Еще оставалавалось много вещей: комодов, шифоньеров, бюро, столов о слоновых ногах, шкафов, газетных кип, заполненных книгами коробок. Но дело сдвинулось с мертвой точки. Полторы комнаты вычистили, и теперь там гулял цемент. Обои свисали брейгелевскими языками. Люстры горели предсмертным огнем.

Дедушка чихнул.

— Да что будь здоров! – отмахнулся он. – Едем! Гляди, какая поземочка!

Он наподдал строительный окурок, оскорбительный в соседстве с семидесятилетним тапком.

— Деда, котики, — — позвала Маша.

Котики – клейкие, все словно в мыле, неспешно стекали со штукатурки. Они ворочались и были еще слепы.

— Возьмем их, — пообещал папа.

Бригадир остановился перед пианино.

— А вот пианино ваше. Это девятнадцатый век. Мои на лямках не снесут.

— Да уж снесут, не бросать же…

— Тут впору рубить!

— А что там в углу? – Маша всюду совалась.

По комнате, наполовину уже разоренной, загулял ветер, спевшийся с эхом, заметались бумажки. Бригадир ушел из квартиры, дабы самостоятельно руководить погрузкой.

Из угла дымилось сиреневое электричество. Вот там было по-настоящему опасно. Там творилось что-то непонятное из неизвестного.

Маша не унималась:

— А что там?

Мама прикрикнула:

— Гитлер!

И Маше страсть как захотелось полюбоваться на Гитлера, о котором ей столько рассказывали – а хорошо было бы и лизнуть, познакомиться с  комком, вязким шаром, где застревали зубы. Она улучила момент и сунулась: тут же Гитлер и впрыгнул ей в рот иномирным шаром, а уж невкусный-то до тошноты, чистое дерьмо, шпаклевка, замазка!

Ее бросились отмывать, а она все плевалась, плевалась, и комьямя Гитлера продолжали находиться внутри – прилипая к деснам и увязая в зубах.

Ей провели промывать рот.

— Вообще не ходи туда! – орал папа. Маша плакала и плевалась.

А Игорь застыл в библиотеке.

Это было исполинское сооружение из тысячи томов, среди которых преобладала книга Зохар.

— Игорь, ты слышишь нас? – спросили книги. – Это бабушка Фрида.

— Мы все здесь, — подхватил дядя Соломон.

Игорь на миг онемел, а потом осторожно приблизился.

— А вы все-все такие? – спросил он осторожно.

— Все-все, — отозвались черные позолоченные тома.

— Бабушка, а можно спросить? – Игорю давно хотелось об этом узнать. – Почему ты ненавидела маму, а потом сошла с ума.

Игорь стоял у подножия книжной коры и ждал ответа.

— Это ты пока не поймешь, — сочувственно ответила бабушка.

— А дедушка здесь?

— Да, он рядом, ждет очереди.

— Дедушка, а ты зачем их выгонял из дома?

— Это ты все скоро узнаешь, -пробасил дедушка Исхак.

В эту секунду распахнулись окна, ворвался ветер. Сразу стемнело.

— Поехали, поехали, — заголосили из прихожей. – Кареты уже внизу! Все уже собрались, грузите книги!

Темная лестница объяла жильцов; все путались и спотыкались.

— Папа, ты взял котят?

— Стекли они, как сопли…

Машу, плачущую, сграбастали в охапку, затолкали в какие-то сани – не карету вовсе, укрыли тулупами и пледами. Сани снялись с места, взвизгивая сальным снегом, в лица ударило порохом.

— Скоро, скоро, — приговаривал папа.

И он не обманул ни Машу, ни Игоря – не прошло и десятка минут, как зима сменилась веселой черной грязью; заходили грачи, пахнуло прелью. Потянулся люд, обремененный скарбом, и были там ряженые и просто шуты; Маша заметила целого настоящего Карабаса Карабаса. Она не сомневалась, что это лично он – красногубый, долгобородый, с плеткой о семи хвостьях. Он хохотал и подтанцовывал в черном цилиндре, жилет на нем был расстегнут и являл золотую цепь. Зверь и люд, а то и прочие все множились; все больше их притекало – волшебных, заурядных.

— Вот! Вот!

Сани влетели в узкий проход.

Там было жарко и тесно, пахло духами; дамы прогуливались в бальных платьях. Лично Воланд стоял и от души  хохотал, кланяясь каждому.

Машу, Игоря с книгами, дедушками и бабушками, провели на пустырь. Там их оставили бродить, нимало больше о них не заботясь. Они бродили; вокруг были сирые пустые поля. Кричали птицы, изредка попадались несжатые колоски. Ландшафт изобиловал щепками, бумажным мусором; накрапывал дождь.

 

 

© сентябрь 2011

 

Шамбала

 

Нашего дедушку, несметно богатого чудака, с недавних пор начали сперва посещать, а после одолевать разнообразные видения. Дедушка мучился бессонницей. Он надевал шелковую пижаму, ложился под шелковый балдахин с бархатными кистями и там ворочался. Ему было безразлично, какие видеть предзысыпательные картины – лишь бы забыться. Образы тянулись самые разные: зоопарки, планеты, боевые действия, какие-то рожи, прогнозы погоды, заседания кабинета и прочая дрянь, приближенная к предельной. Но вдруг ему повадились являться непонятности. Дедушка никогда не пользовался интернетом собственноручно, только руководил; и был тем паче удивлен, когда увидел страницу из социальной сети, где описывался город будущего. Пейзажи радовали стилем техно, однако культурное наследие почиталось чрезвычайно.

Фиолетовые прозрачные панели; полумрак, одно переходит в другое и множится; лысые белые девушки едят бутерброды с анальным гелем. Все изъясняются на вавилонском языке, который есть осиновый кол для словоблудия. Если Дженни из Шеффилда услышит «хуй», то не только поймет, что это еще и китайский богдыхан или некий спикер, но и все остальные значения. Тракторист из Бугров, услышав «shit», мигом впитывает всего Фолкнера. Книга же Книг распахивается настолько наглядно, что читать ее уже вовсе незачем.

Храмы, выстроенные в виде загадочных пятидесятиярусных нецке, умудренно помалкивали. Жила и бурлила старая железная дорога, украшенная языкастыми драконами. Все это было восьмое или девятое чудо света, сосчитать эти чудеса уже никто не решался.

Дедушка закрывал глаза и видел людей, которых прежде никогда не встречал – вплоть до уверенности, что все они вот-кот улягутся к нему под балдахин. Он открывал глаза – и никого не было. Происходящее не огорчало – напротив, оно было довольно занятно. Иногда ему представлялись сущие пустяки: он бывал абсолютно уверен, что в стене, достаточно протянуть руку, есть рваная дыра, куда-то ведущая, а сама стена – железная, будто изрытая осколками. Однажды кто-то пришел, но это была горничная, и дедушка настолько разочаровался, что сей же час ее уволил.

Потом он заснул.

Все картины, которые воображал дедушка перед сном, были сплошь образованы сенсорными плоскостями. Храмы нецке, насчитывающие сотни, взошли на возвышенности. Лиловые красавицы предлагали напитки и раздавали манго. Железная дорога-дракон, длиной с китайскую стену, напоминала американские горки и с ревом убегала за горизонт. Близ нее толпились дети с сахарной ватой.

Все это ни в коем случае не было ни снами, ни, спаси и сохрани, галлюцинациями. Но не считать же было дедушке овец и баранов, чтобы заснуть. Он управлял большой строительной организацией из стали и стекла, и животных ему хватало на работе.

Картины являлись без приглашения. Не все ему были по нраву, но многие.

Дедушка собрал видеоконференцию.

Дело было на сороковом этаже. В самых скупых, но от того не менее красочных выражениях он изложил желание выстроить такой город и жить в нем.

— Господин директор, — запнулся экран. За столом никого не было, одни мониторы. – Это грандиозно. Но возникает впечатление, что вы переутомились.

— Ах, так? – ответил дедушка. – Внуков моих туда же.

Он распахнул окно и шагнул с карниза. Наружные камеры зафиксировали, как он покупал билет на поезд-дракон.

© апрель 2012

 

Хаос

 

рассказ-сновидение

 

Смутился ли я, когда заметил? «Заметил» — слово неподходящее, я сразу напоролся.

Не знаю.

Возможно – насторожился и явно встревожился, смущение здесь тоже не при чем.

Маленький человек в высокой шляпе, пробежавший вслед за котом, стоило мне отпереть входную дверь. Он больше не появился, куда-то делся; я успел обратить внимание на его старомодный наряд – не то сюртук, не то какое-то легкое, давно не встречавшееся в миру пальто. Нет – все же сюртук.

Ростом тот человек был чуть выше кота. Могло показаться, что они затеяли какую-то игру или спешат по общему делу.

И комнаты мои немного качнулись.

А кот, едва его спутник навсегда скрылся в сумрачном углу, выбежал на лестницу, и вот это напугало меня всерьез. Больше всего на свете я боялся, что он смоется. Я выскочил следом и увидел, что он лежит мертвый. Я склонился над ним и понял во-первых, что это не мой кот, а чей-то еще; он был пепельной окраски; во-вторых, он был не до конца мертв. Он как бы размяк, расплющился и чуть шевелился, лежа на спине. Я перенес его в квартиру, где обнаружились еще коты – котята разной масти, штуки три.

Комнаты чуть кривились углами.

— Послушай, — сказал я жене, — надо выйти на улицу и посмотреть.

Жены у меня давно не было, но она согласно кивнула, и мы вместе спустились во двор, обогнули дом, переместились в соседний. Стояли горчичные сумерки, во многих окнах горел свет, но вокруг не было ни души.

— Ты знаешь, — банальности вылетали из меня помимо воли, — нельзя исключить, что мы оказались в каком-то параллельном мире.

Мы все читали о параллельных мирах, эту тему давно заездили. Но в тот момент я считал, что быть может, оно и в самом деле стряслось, а это совсем другое дело. Можно слышать сто раз, а прочувствовать – лишь единожды, и хорошо или плохо, если не на смертном одре.

Я не был уверен, удастся ли нам вернуться домой, но нам удалось.

Котят было мало, но кое-где они попадались. Жена принялась разбирать диван.

В ванной лежала и перекатывалась с бока на бок, туда-сюда, какая-то неизвестная ракообразная тварь. То ли ее изувечили, то ли она прибыла недоразвитой. Пепельный кот как будто ходил. Я приметил еще кого-то, настолько неописуемого, что моментально забыл о нем.

Моего кота нигде не было, но появлялись, с позволения выразиться, его мелкие аналоги-заместители. Углы менялись. Люстра казалась непривычно яркой.

Почему – казалась? Она и была ослепительной.

— Видишь, что может быть? – обратился ко мне голос. Он исходил из дальней от входа стены.

Я встал перед нею. Жена позади меня села на диван и застыла.

Из стены говорили много и большей частью невнятно. Голос был один, и я понимал, что это демон. И что он находится не совсем в стене, хотя и в ней тоже.

— Потому что не надо было ездить к святым местам, — сказал демон.

Жена молчала. За все время моего общения с демоном она не произнесла ни слова, хотя прежде о чем-то высказывалась. Я не видел ее, но знал, что она сидит неподвижно у меня за спиной. Ее там не было. Но она сидела и напряженно слушала.

— Вот так, — продолжал демон. – Напрасно ты это сделал. Пора тебе задуматься о своем поведении. Подумай хорошенько о своей жизни.

Я думал тем временем о соляном столпе. Голос бубнил из стены, а в прочем смысле царила мертвая тишина. Потом демон замолчал. Я не понял его последних слов, но по интонации догадался, что беседа закончена и демон удовлетворен.

— А что же делать-то? – спросил я.

До того я не говорил ничего, только слушал.

Стена безмолвствовала. Я тупо повторил:

— Что делать-то надо?

Ответа я не дождался. Демон либо надолго отвлекся, либо вовсе исчез.

Никаких указаний.

 

© август 2012