Сквозняк

(опубликовано: «Стетоскоп» (Париж), «Митрич и Богатырь», 1998 № 21)

— Ничего я не вижу, — сказал Мартемьянов озабоченно. Вытянутыми руками он держал на уровне глаз тонкий альбом в плотной обложке и старательно всматривался в узор.

— Ты неправильно делаешь, — подсказал ему Горобиц. — Ты слишком спешишь отодвинуть ее подальше и сводишь глаза, глядя в одну точку. А надо прижать картинку к носу, потом медленно отвести и смотреть рассеянным взглядом, не фокусируя.

— Ладно, ладно, — пробормотал Мартемьянов и предпринял новую попытку. Его задевало, что и Горобиц, и Здор уже разглядели все, что положено, а у него, воображением отнюдь не обделенного, ничего не выходит.

Последовала пауза. Друзья терпеливо ждали. Здор и Горобиц безмолвствовали в креслах, разделенные низким столиком с коньяком и печеньем, к которым, однако, не прикасались. Эксперименты такого рода требовали свежести восприятия.

— Есть! — выдохнул Мартемьянов потрясенно и с уважением в голосе. — Получилось! Вижу свинью-копилку!

— Класс, правда? — подхватил Горобиц. Восторженный Мартемьянов не отвечал. С красивым, но абсолютно бессмысленным узором в мгновение ока произошли чудеса. В центре рисунка образовался круг, словно кто-то аккуратно вырезал алмазом стекло. В получившемся дупле народилась вполне реальная, объемная свинья-копилка, и в щель на ее блестящей спине был вставлен пятицентовик. Монета, правда, наблюдалась и прежде, прикидываясь застрявшим в узоре инородным телом, и было непонятно, к чему она там, в кружевной однородности, когда никто и не думал пускаться на поиски щелей и свиней.

Альбом в руках Мартемьянова качнулся, и занавес скрыл прижимистую хавронью от любопытных глаз.

— Вот теперь я понял, что за гештальт такой, — сказал Мартемьянов удовлетворенно. Горобиц пожал плечами и выдал какую-то банальность вроде «лучше поздно, чем никогда».

Альбомом завладел Здор и теперь изучал заглавие. Альбом содержал около трех десятков замаскированных под узоры стереоскопических замков, водопадов, животных и мифологических чудовищ под общим названием «Третье измерение».

— Что ты понял? — переспросил Здор, не поднимая глаз.

Горобиц вздохнул и потянулся за коньяком.

— Он понял, что такое гештальт, — сказал он неохотно. Ему не нравилось по сотне раз объяснять элементарные вещи — элементарные, разумеется, для него одного. — Есть такой метод распознавания своего второго «я», если подойти упрощенно.

— Это хорошо, — кивнул Здор, неизвестно что подразумевая, и раскрыл альбом наугад.

— Прошу, — Горобиц подтолкнул наполненные рюмки к друзьям. Мартемьянов рассеянно постучал ногтем по своей.

— Да, — изрек он задумчиво. — Вот если бы можно было так же, глядя в зеркало. . .

Горобиц развел руками.

— Увы! После того, как человек с малых лет фиксируется обществом и генами лишь на одной, относительно удобной для выживания позиции, и в то же время вытесняет все прочие качества — якобы не такие важные. . . после всего этого второе «я» становится штукой скользкой. Так что достижение целостности превращается в сомнительную затею. А ты говоришь — зеркало. . .

Мартемьянов дернул себя за колючий ус, словно пытаясь сорвать прикипевшую маску.

— Все равно жаль, — сказал он. — Ведь целая свинья спрятана! А человек, небось, не книжка с картинками. Самое обидное, что свое! кровное! носишь, можно сказать, в кармане! а попользоваться — извините. Шутка ли — половина личности под замком!

Горобиц тонко, как ему показалось, улыбнулся.

— Возьмусь предположить, что под замок никого с бухты-барахты не сажают. Что скрывать — и от гештальта мало проку. Конечно, мы многого не замечаем, не осознаем. Конечно, можно с помощью упражнений научиться различать вкус съеденного, обращать внимания на цветики-цветочки, ценить музыку. . . понять, что злишься напрасно и есть другой, неожиданный подход к проблеме. . . кому-то, возможно, удастся даже наладить капризную эрекцию. . . Но до полной гармонии далеко, как до звезд. И сама по себе гармония — под вопросом. Поминать Джекила и Хайда стало уже дурным тоном, но тем не менее. . .

— Тут вот что занятно, — перебил Горобица Здор, обращая к товарищам отечное лицо с выпуклыми блестящими глазами{он страдал базедовой болезнью}. — Третье измерение! Третье! Не какое-то четвертое или десятое, которых, может быть, вообще нет. Родное третье!

— Да, это впечатляет, — согласился Горобиц. — Если уж человек сумел упрятать третье измерение в двумерную картинку, то что говорить о Создателе! Откуда нам знать, какие-такие штуковины скрываются под личинами обычных предметов! — Горобиц описал рукой широкую дугу, намекая на домашнюю утварь. — Не выйдет, — вздохнул он сокрушенно. — Потому что мы сами — трехмерные. Так что обнаружить нечто посолиднее свиньи никогда не сможем. Четвертого измерения захотелось? Шиш!

Мартемьянов удрученно катал рюмку в ладонях. Он решил для себя, что со стороны Творца — полное паскудство даже в двумерные, по праву доступные человеку вещи, прятать что-то свое. Здор сидел неподвижно, о чем-то размышляя, и наконец проронил:

— Не скажи!

Мартемьянов и Горобиц не сразу поняли, к кому он, собственно, обращается. Решили, что к Горобицу, поскольку тот говорил последним, и оказались правы. Слегка охмелевший Здор прищурился и прицелился в Горобица пальцем:

— Разве наше богоподобие уже отменили? Если выход в четвертое измерение скрыт, это вовсе не значит, что его нет в принципе. Я где-то читал. . . не у Мартынова ли? ну да, у него: срезом одномерного объекта — то есть линии — является точка. Срезом двумерного объекта — то бишь плоскости — является линия. Сама плоскость есть уже срез трехмерного предмета, или тела. А тело является срезом. . .

Горобиц, слушая его, снисходительно кивал.

— Писание, предание, — продолжил он, — срезы четвертого измерения, выходы из тела. Боюсь все-таки, что мы лишены возможности сознательно оперировать своей якобы Богом данной четырехмерностью. Шаг вверх, шаг в сторону, шаг вперед-назад — и баста, дальше — побег, — он посмотрел на пятицентовик , жалкий и брошенный среди хаоса спиралей и разводов. — Интересно, знает ли он, что вот-вот провалится в поросячью утробу? Наверно, и нас Создатель нарочно оставляет в неведении насчет иных пластов бытия.

— Да ну вас к дьяволу, — расстроенно сказал Мартемьянов. — Чешем языки попусту. . . Вот вам, дескать, гештальт, — что ж, отлично. Попробовали — по нулям. Богу уподобились? — тоже неплохо. Стали разбираться — обратно по мордам! Может, ну ее, морковку перед носом? Изучай, дорогой, разводы своего дерьма, прозревай в них свиней и все, что хочешь, а выше не лезь.

— И правда, — согласился Горобиц. — Национальное богословие под звон бокалов. Богу — Богово, а нам не мешало бы. . .

Здор, уронив голову на грудь, чистил ногти спичкой. Что-то явно мешало ему в полной мере отдаться прелестям пиршества. Он то и дело посылал сотрапезникам исполненный сомнений взгляд исподлобья. Бросив свое занятие на безымянном пальце левой руки, он сцепил кисти и попытался заломить пальцы, как бы предлагая друзьям отметить, что он на что-то решился и самое время послушать. Но пальцы отказывались хрустеть эффектным хрустом: пухлые и вечно прохладно-потные, они терлись друг о дружку с мерзким скрипом. Оставив эту затею, Здор почел за лучшее обойтись без театра и, кашлянув, начал говорить:

— Не помню, рассказывал ли я вам о домике-прянике. По всей вероятности, нет, — это прозвучало не слишком уверенно. Речь Здора была чуть-чуть смазана и невнятна, так что первые три-четыре слова никто не разобрал.

— Пряников захотел, — удивился Мартемьянов.

— Вспомнил что-то из розового детства, — предположил Горобиц, храня верность классическому психоанализу.

Здор недовольно замотал головой.

— Я о другом, — сказал он с излишней строгостью. То, о чем он сообщил далее, казалось ему достаточно серьезным, он увлекся, и речь его вскоре освободилась от этиловых влияний. — Я хочу вернуться к отвергнутой теме, — заявил Здор. — Насчет того, что если пристально во что-то вглядеться, то можно увидеть сюрприз. Здесь неподалеку стоит на отшибе один домишко. Ему, наверно, немало лет. Снаружи он совсем простенький, без изысков и всяких там стилей, так что эпоху не вдруг определишь — видно только, что очень старый. И в то же время он как-то уютно, по-игрушечному втиснут сам в себя. . . может быть, виноват пустырь, и это само пространство заставляет его поджаться, но в результате рождается, вопреки всей бесхитростности, очевидный сказочный элемент. Мне, во всяком случае, привиделся домик-пряник, хотя я не сумею объяснить, чем конкретно вызвана такая ассоциация. Тем более что на деле можно, скорее, говорить о шоколадном домике-ловушке с ведьмой внутри. Время от времени — оговорю сразу, не всегда — когда мне случалось проходить мимо, я чувствовал как бы сквозняк. . . Однажды я сделал над собой усилие, остановился и долго рассматривал это строение. Домик дрожал вместе с воздухом — день стоял ясный, морозный, — и — тянуло чем-то абсолютно жутким. Не знаю, с чем и сравнить. Пожалуй, вот с чем: как-то раз, будучи в гостях у одной малознакомой четы, я заблудился в поисках сортира и по ошибке вошел в комнату, которую мне не показали. Там на полу сидел идиот лет восьми-десяти. . . идиот полный. . . знаете, самым ужасным был не его идиотизм, а то, что он молчал, сидел очень тихо, и никто о нем не подозревал. Вокруг были раскиданы игрушки, он запросто мог бы учинить кавардак — даром, что не соображал, а вместо этого просто сидел, не шевелясь, просто — был. Так вот с домиком все обстояло гораздо хуже. Не знаю, понятно ли вам, — Здор беспомощно запнулся.

— Лично мне — понятно, — ободрил его Мартемьянов. — Мне как-то повезло нарваться на полтергейст. Все было незатейливо: лужи воды на полу. Больше ничего — ни стуков, ни хрипов, ни летающих предметов. Одна вода. Можете думать что угодно, но взяться ей было неоткуда. А после приснился сон — это, правда, уже с похмелья, но тем страшнее. Незадолго до пробуждения, часика эдак в три пополуночи — с тревогой, раскаянием и дальнейшей бессонницей — стало сниться, что — беда! уже знаю, что беда, уже понимаю, что все пропало. Почему-то во сне сразу на кухню, а там ходики давным-давно взбесились: стрелки крутятся, как пропеллер, маятник вот-вот оторвется, и вода! струями! из часов, во все стороны! и ясно, что раз уж такая вода — точно конец!

Рассказав все это на одном дыхании, довольный Мартемьянов остановился.

— Так что там с домиком? — напомнил Горобиц, выдержав паузу.

— А ничего хорошего, — мрачно отозвался Здор. — В нем давно никто не живет. Засел этот домик у меня в голове и не давал покоя. Я решил навести справки. Ну, где я был и с кем общался — опущу, ничего интересного. От разговора никто не уходил, хотя мне казалось почему-то, что собеседник, едва узнав о предмете беседы, сразу должен был бы замкнуться, обильно пропотеть от страха и не проронить ни слова. Возможно, со мной были откровенны именно потому, что толком ничего не знали. Однако кое-что я выяснил. Признаться, я подозревал, что домик так или иначе связан с чьей-нибудь гибелью, и не ошибся. Оказывается, в домике умерло несколько человек, прежде ничем друг с другом не связанных. Публика разная: алкаш, который заполз отлить, бомж, обосновавшийся, как ему грезилось, надолго, парочка голубых. . . Время, проведенное ими в домике, было разное, но все они покончили с собой — кто как сумел. Этим дело не завершилось. Еще до начала расследования я удивлялся, почему это в наши времена ни один коммерсант не сподобился наложить на помещение лапу. И как в воду глядел: какая-то фирма совсем недавно захотела взять домишко в аренду не то под склад, не то под офис. Решить, подо что, не успели. Стоило им въехать и начать обустраиваться — к утру все до единого были холодными. Правда, картинка сложилась другая: установлено, что самоубийцей являлся только охранник. Он застрелился, а перед тем уложил остальных, в том числе руководство. Кстати, он застал их не совсем врасплох: те, что имели оружие, успели его достать и лежали с пистолетами в руках.

— То есть они помешались, — подвел черту Горобиц. — Я говорю об охраннике и тех, что покончили с собой раньше.

— Может быть, — пожал плечами Здор.

— Ты считаешь, что в домике есть нечто, сводящее гостей с ума, — продолжал Горобиц.

— По-моему, это естественное предположение, — сказал Здор.

— И если учесть тему нашей недавней беседы, ты допускаешь, что домик в действительности не домик, а некое окно в иное измерение, или иной мир, или преисподнюю, или куда-то еще?

Здор снова пожал плечами, готовый обидеться. В полуутвердительных вопросах Горобица ему мерещился сарказм. Но Здор ошибся: подвох не последовал.

— Предлагаю посетить место, — развел руками Горобиц, словно объявляя доказанной несложную теорему.

Эта мысль немедленно получила поддержку Мартемьянова. Он ликовал. Опыт подсказывал ему, что посиделки достигли экватора, незаметно его пересекли и скоро закончатся обыденно, заурядно, приложившись к иррациональному множеству точь-в-точь таких же застолий. Возможные варианты вроде похода на угол или тщетных прозвонов давно надоевших, замужних уже подруг превратились в бессмысленные традиции и вызывали мысли о близкой могиле. Горобиц затеял нечто свежее. Тем более здесь, в табачно-хмельном уюте, россказни Здора представлялись сомнительными, зловещий домик-пряник располагался пусть неподалеку, но все же вне поля зрения, и оставалась голая идея — необычная, заманчивая, многообещающая. Горобиц, который набрался основательнее, нежели это могло показаться со стороны, возбужденно-сосредоточенно сверкал очками и плавно перемещался, отбирая необходимые с его точки зрения предметы. В итоге он сложил на столе кучу всякой всячины. В нее попали: нож складной, нож столовый, нож хлебный, бельевая веревка, компас, паек сухой, паек жидкий, фонарик, карманное издание Библии, ножницы, колода карт, пять штук презервативов, Атлас Мира, йод и лейкопластырь. Мартемьянов с вопросительной надеждой ткнул пальцем в презервативы.

— Как-никак в неведомое отправляемся, — туманно пояснил запасливый Горобиц.

Здор — единственный, кто хотя бы поверхностно представлял себе объект изучения, — испытывал легкий шок. Все равно как если бы человек, переживший настоящий голод, слушал разглагольствования двух гурманов, томящихся в ожидании званого ужина. Он припомнил пустырь, чернильное небо, недосягаемые огни далеких фонарей, высоковольтную линию, темное пятно жуткого дома и ветер, не встречающий преград. Но все эти детали отступали перед лицом неизвестной напасти, что заявляла о себе токами пресного до тошноты, всерастворяющего ужаса. Однако сила эта проявлялась не каждый раз, и только поэтому, надеясь на свою счастливую звезду, Здор воздержался от категорического отказа. Вместо этого он спросил у Горобица, на кой шут тот берет с собой Атлас Мира. Горобиц изрек какую-то невозможную мысль о пространственных дырах.

— Ты хоть знаешь, о чем говоришь? — осведомился Здор с ноткой презрения и сию секунду пожалел, так как Горобиц немного подумал. . . вдруг чуть живое разумное его начало отпустило вожжи, и хлынуло что-то маловразумительное про номинализм, семантику и вещи в себе. Здор, тайно рассчитывая, что тем все и кончится, не перечил, но Мартемьянов мигом распознал угрозу и принудил Горобица замолчать. Сообщая событиям ускорение, он оделся первым и выжидающе окаменел на пороге, являя своим видом призыв, укор, напоминание и несгибаемость одновременно. Здор нехотя натянул полушубок. Горобица, покуда он облачался, снова прорвало, и, когда они уже шли по улице, он тащился сзади, ведя оживленную дискуссию с кем-то невидимым. До его спутников долетали психологические и психиатрические термины с параллельными местами из Откровения Иоанна Богослова.

Между тем вокруг царствовала совершенная ночь. Ветра не гуляли, снег подозрительно сверкал, освещенный луной и редкими фонарями, словно сцена юпитерами и софитами. В черном небе ритмично мигали неопознанные красные точки. Безупречные сугробы наводили на мысли о затаившихся снежных барсах и тиграх. Луна искушала четким до полной реальности рельефом, а рядом с ней висела не то звезда, не то комета, не то обычная иллюзия.

Искомый дом они увидели издалека. Им тут же пришло в голову, что по замыслу зодчих решительно все — как архитектура, так и окрестности — должно было отбивать у случайных прохожих желание подойти поближе. Конечно, идиотам правила не писаны, и в разведчиках зрела уверенность, что такими идиотами являются именно они. Но повернуть назад казалось уже несолидным поступком. Выражая общее настроение, Горобиц дал мероприятию идеологическое обоснование:

— Хоть один гештальт да завершим, — молвил он и тут же по пояс провалился в снег.

— Умники вроде тебя привыкли считать, что их сентенции поймет даже ребенок, — буркнул Здор. — Тогда как я все равно не понимаю, что такое гештальт.

— Это с немецкого не переводится, — пропыхтел Горобиц, высвобождаясь из снежного плена. — Означает завершенность действия, образа и в то же время — восприятие их как завершенных. Если мы не разберемся с этой конурой, гештальт не состоится, и нам потом будет жаль утраченных возможностей.

— Точно, — кивнул Мартемьянов, как заведенный топая вперед. — Пожалеем. Себя не знаем, так хоть дело до конца доведем. В кои веки раз.

Здор тихо выругался и огляделся в поисках какой-нибудь палочки-выручалочки на будущее. Но сзади стояла стена только что пройденного лесопарка, а впереди лежало печальное белое поле.

— Довольно странно, — заметил на ходу Горобиц. — Словно умышленно построено: таинственное явление, соответствующий пейзаж, приходите и приобщайтесь. И искать ничего не надо — сплошная классика.

— Здесь раньше тоже был лес, — откликнулся всезнающий Здор. — Собирались что-то сооружать, но передумали.

Тем временем дом приближался. Уже стали хорошо видны зияющие окна, похожие на замершие в яростном крике рты, когда-то в одну секунду упустившие непослушную жизнь. Мартемьянов озадаченно посмотрел на Здора.

— Домик-пряник, говоришь? — спросил он с издевкой.

— Я не настаиваю, — огрызнулся Здор. — Имею я право на личное впечатление?

— Конечно, — утешил его Горобиц. — Тем более, когда оно обманчиво. А именно так и должно быть, если наши подозрения справедливы. Поэтому давайте остановимся и попробуем разглядеть истинную суть этой постройки. Я уверен, что коли такая существует, мы все увидим ее одинаково.

— Так может, лучше зайдем внутрь? — предложил нерешительно Мартемьянов. Он нервно дотронулся кончиком языка до ледяных усов. Его задор шел на убыль.

— Всему свое время, — Горобиц вскинул руку и чуть качнулся. — Сначала — отсюда. Возможно, здесь надо как с альбомом, с дистанции.

Спорить никто не стал. Довольно долго они стояли, подобные оробевшим паломникам, хотя кому-то они, быть может, показались бы скорбными родственниками близ семейного склепа. До боли в глазах они таращились на безмолвное здание, но ничего сверх простого материалистического неудовольствия от созерцания развалюхи так и не ощутили. Здор заметил, что желанного эффекта легче было бы добиться при свете дня, на что Горобиц лишь презрительно фыркнул. Мороз знал свое дело, и постепенно все трое начали переминаться с ноги на ногу, что не могло не сказаться на качестве сосредоточенности. Наконец Мартемьянов вынул из-за пазухи хлебный нож и объявил о своем намерении покончить с этой чертовщиной.

— Обитатели четвертого измерения вряд ли испугаются ножа, — предупредил Здор.

— Ну так, может быть, не все бомжи перевешались, — парировал Мартемьянов и отважно двинулся к двери. Здор украдкой перекрестился, но Горобиц это увидел, подумал и сделал то же самое.

Выяснилось, что дверь заперта, но при желании ее удавалось немного оттянуть. Горобиц зажег фонарь и посветил в еле видную щель.

— Что-то держит ее изнутри! — воскликнул он вполголоса. — Как будто крюк!

— Накидной? — спросил Мартемьянов деловито.

— Какой же еще?

Сожалениям болтливого Здора не было предела. Дернуло его рассказывать! Конечно, в доме кто-то есть, и этот невидимка ясно показывал, что не расположен принимать гостей. Тут Горобиц достал жидкий паек, приложился и вытер губы рукавом тулупчика. В стылом воздухе тупо сверкнуло широкое столовое лезвие.

— Сейчас подденем, — пробормотал он, нагибаясь, и стал совать нож в щель. От усердия он раскрыл рот и мелко стучал языком по зубам. Нож удалось просунуть без труда, но крюк сидел прочно и не хотел сдаваться. — Чтоб тебя, — просипел Горобиц на выдохе и от натуги побагровел. С оглушительным, как им почудилось, лязгом крюк сорвался, упал и тяжело закачался. Побежденная дверь беззвучно отворилась, пропуская пионеров в кромешный мрак внутреннего пространства. Горобиц опасливо ступил на порог. Сделав два шага, он остановился.

— Странно, — произнес он бесцветным голосом. Луч фонаря упирался в пол: Горобиц не решался поднять руку и осветить углы.

— Что — странно? — спросил Здор, медленно, но верно приближаясь к истерике. Он вдруг осознал, что от него ничего не осталось — ни рук, ни ног, ни туловища, лишь дрожащее облако страха зависло на входе, не смея сместиться.

Горобиц повел носом.

— Принюхайся, — посоветовал он, на сей раз с болезненным возбуждением.

Обливаясь потом, позабыв обо всем на свете, Здор вошел. Мартемьянов, не помня о своем порыве, последовал третьим. Здор долго стоял, нюхая воздух, и сверлил темноту напряженным взором. Его больные глаза готовы были выскочить из орбит на пол и куда-нибудь, влажно шурша, укатиться.

— Ничем не пахнет, — сказал Здор.

— То-то и оно, — закивал Горобиц. — А пахнуть должно. Плесень, пауки, мыши — где это все?

— Верно, черт возьми, — дошло и до Мартемьянова. Он прочистил нос и несколько раз со свистом втянул воздух. — Видно, кто-то здесь прибирает. Ну не стой же ты столбом, дай свет!

С некоторым затруднением Горобиц развернулся и осторожно направил луч фонаря прямо перед собой. Нарисовался еще один дверной проем — уже без двери, — ведущий в короткий пустой коридор. Мусора и грязи там — по крайней мере, на первый взгляд — действительно не было. Горобиц прошелся лучом по комнате, в которой они находились: в ней было пусто, если не брать в расчет слой снега на полу с налетевшей мелочью вроде сухих веточек и умерших листьев.

— Следы, — прошептал Здор, сотрясаясь от ужаса. — Должны быть следы. Ведь кто-то же запер дверь.

— И вылез в окно, — продолжил Мартемьянов. — Давным-давно тому назад, и все замело.

— Но зачем? — изо рта Здора раздраженно рвались облака пара. — Зачем ему так поступать?

— Откуда мне знать? — отмахнулся Мартемьянов. Поразмыслив, он негромко добавил: — А может, он того. . . где-нибудь там, дальше. . . лежит и разлагается.

Здор про себя счел это весьма возможным. Горобиц прошел в коридор. Тот упирался в холодную каменную стену, свободную от надписей, характерных для заброшенных мест, и это обстоятельство тоже настораживало. Справа и слева опять же пустые дверные проемы вели еще в две комнаты, как две капли воды похожие на первую, только без снега. У Здора не выдержали нервы.

— Есть тут кто? — рявкнул он внезапным басом и сам от своей выходки сжался, выставив стиснутое в кулаке жалкое оружие. Его спутники синхронно дернулись, будто невидимая рука с силой рванула из них души.

— К-кретин, — произнес слабым голосом Горобиц, теряя обычную корректность.

Но Мартемьянов отреагировал иначе. Когда испуг, порожденный криком Здора, поблек, он перевел дыхание, подождал ответа, не дождался и начал наглеть.

— Ого-го-го! ! — заорал он и пустился в дикий пляс, смахивая на дикаря, наконец-то осмелившегося бросить вызов духам. Здор и Горобиц оторопело смотрели на черную тень, неуклюже скачущую перед окном. Безнаказанность боевого танца добавила Мартемьянову сил.

— Сейчас отолью, и пойдем отсюда, — сказал он совсем уже бодрым голосом. — Помечу территорию. А то что она ничейная!

За окном вдруг стало светлым-светло — полился ненатуральный зеленый свет, будто в приборе ночного видения.

— Черт! — выдохнул Здор. У него подогнулись колени, и он опустился на пол, не отводя глаз от меняющегося поля. Мартемьянов замер с расстегнутыми штанами. Он стоял лицом в угол и не мог видеть того, что видели остальные, но смотреть не хотел, зная и без того: произошло самое страшное. Встречать опасность лицом к лицу — благородное занятие, когда у тебя есть выбор, но бывают опасности, которым нет дела до твоего решения, и если им нужно, они сами развернут тебя лицом, не спрашивая, а скорее всего — обойдутся без лишних церемоний и достанут в любой позиции.

В это время лес, погруженный, как представлялось раньше, в длительную спячку, наполнился жизнью или чем-то ей сродни. Ясно обозначились невидимые до поры нити разнообразных сил, пребывающих в изнурительном противоборстве. Диковинные гады начали, скалясь, рваться на волю, изнемогая от желания познакомиться с пришельцами. В воздухе зазмеились бесплотные ленты, сулившие скорую расправу. Снег стал прозрачным, было видно, как укрытая им земля идет трещинами и из них уже что-то прет наружу, готовое от нетерпения сожрать самое себя. Вокруг домика-пряника, несерьезного островка посреди штормового моря, толчками сжимались дымные кольца, таща за собой орущий, визжащий легион неопределимых сущностей.

Горобиц сгорбился возле окна, сидя на корточках, вцепившись ногтями в подоконник. Шапка валялась на полу; по шевелюре, выбирая пряди погуще, резво неслась седая дорожка. Здор оставался на коленях, созревая для эпилепсии. Мартемьянов глядел в угол и метил, как и собирался, ничейную территорию вялой струйкой мочи. Правда, волевое усилие этому акту не предшествовало.

Таким образом все оказались при деле и шагов не услышали. Среднего роста мужчина возник неизвестно откуда. На лице его читалась досада. Одет мужчина был в широкие кожаные штаны и куртку, обут — в сандалии на деревянной подошве. Правая рука, упрятанная в перчатку до локтя, сжимала что-то похожее на камень.

— Что вы здесь делаете? — осведомился незнакомец скучным голосом. Создавалось впечатление, что ответ он знает и так.

Нарушители молчали, продолжая цепенеть, и вскоре достигли в этом занятии совершенства.

— Соизвольте отвечать, — мужчина повысил голос, но опять как-то формально, без признаков подлинного гнева.

Сперва Здор, за ним — Горобиц, а после и Мартемьянов медленно, с трудом, повернули к мужчине парализованные лица. Они увидели белеющий в темноте выпуклый лоб, глубоко сидящие, неприятно круглые глаза, мягкий подбородок, поджатые губы.

— Мы. . . — начал Горобиц и сник.

— Ну же, говорите, — настаивал чужак. — Я же не просто так спрашиваю.

Горобиц заговорил — все быстрее, и под конец даже складно, чего вряд ли можно было ждать от человека, напуганного до седых волос. Он выложил все, не забыв рассказать о гипотезах, теориях и жажде самопознания.

— Довольно, мне все понятно, — остановил его мужчина. — Хочу вас спросить: известно ли вам, почему от маленьких детей прячут спички? Почему новейшую историю не преподают в детских садах? — Ему не ответили, но он и не нуждался в ответе. — Говорите, параллельный мир? Правильно, догадались. Молодцы! уникальная работа ума!

— А что же здесь такое? — пролепетал Здор, машинально пряча в карманы озябшие руки. Неизвестный взглянул на него с жалостью.

— Я ведь вам уже сказал: правильно! Это техническая станция, расположенная на стыке нескольких реальностей. Но вам-то какое до всего этого дело? Почему вы решили, будто от вас скрывают нечто полезное и важное для души? Ведь даже на крюк было заперто! Думаете, кому-то охота заниматься вашей нейтрализацией?

Троица не нашлась с возражениями, и мужчина почувствовал легкое неудобство.

— Конечно, виноваты не вы одни, — произнес он, смягчаясь. — Вы довольно точно указали причину местных неурядиц. Сквозняк! Он причинил нам массу хлопот. Давние недоработки, как и повсюду. . . в результате здесь временами сквозит. Вас, — обратился он к Здору, — немного продуло, и вы смекнули, что дело неладно. Если бы все ограничивалось такими мелочами! Неприятности, вызванные сквозняками, гораздо серьезнее. Я, кстати, являюсь одним из техников по ликвидации последствий.

— Мы хотим уйти отсюда, — попросил его Здор. — Мы обещаем молчать, мы никому не скажем.

— Маловероятно, что не скажете, — покачал головой техник. — Впрочем, я устрою так, что все сказанное вами не принесет никакого вреда. Но эти накладки мне надоели. Давно пора законопатить все как следует, а не шаляй-валяй. Пока опять, неровен час, не залетит сюда какое-нибудь писание.

Горобиц поднял голову. Очки его слепо взирали на мужчину. — О каком писании вы говорите? — спросил он.

Техник замялся.

— Хорошо, скажу, — решил он. — Уже неважно. Видите ли, моя бригада занята искоренением так называемого христианства. Беда в том, что в свое время к вам сквозняком затянуло не ту Библию. Теперь мы расхлебываем последствия. А чему вы так удивляетесь? — вскинул брови техник при виде нездоровой мимики гостей. — Разве некоторые несоответствия не бросаются в глаза? Что это за религия, где ничего не знаешь наверняка? Конечно, фактор неопределенности важен, но какой прок от такого изобилия толкований? Сплошной разброд, какие-то секты — явление совершенно невероятное. Мы, например, вообще впервые с ним столкнулись. Ведь все должно быть доступно и просто: веришь — делай то и то, тогда будет так-то и так-то. Не веришь — случится это и вот это. Плюс фактор неопределенности: возможно, и не случится. Все! А что у вас? Ваше писание требует невозможного — это во-первых. Неужто ни разу не пришло в голову, что это — для кого-то другого? Во-вторых: абсурдное дело — даже исторически не ясно, был ли сам предмет бесконечных споров? Оставим сложный вопрос воскресения, Бог с ним! Куда уж воскресать, когда неизвестно, рождался ли. Ваш мир лишь отчасти похож на тот, в который направлялся данный вариант. Между прочим, то, что попало туда. . . ну, здесь особый разговор. А взять ваш Апокалипсис? где уж тут пророчества, если в принципе непонятно, о чем идет речь!

Техник умолк и вытер пот со лба. На виске у него сердито дрожала жилка.

— Тогда получается, что это. . . — Мартемьянов, не договаривая, указал пальцем в направлении жуткой зелени за окном.

— Получается! — передразнил техник. — От вас не зря скрывали кое-какие нюансы. А вам неймется — гештальт, целокупность! Станция вам глаза намозолила, а что — станция? Дело не в ней, дело в том, что вокруг нее, в лесу вашем, в поле! Другое дело, что это только со станции и видать. Когда сквозит.

— Отпустите же нас! — вскричал Горобиц, художественно простирая руки. — Отпустите, пока мы тоже не повесились!

— Вряд ли, — грустно улыбнулся техник. — От этого не вешаются, вешаются от другого.

— От чего — другого? — волосы Горобца встопорщились снежным ежом. — Из сказанного вами следует, что люди. . .

— Да кто вам сказал, что вы — люди? — терпение мужчины лопнуло. — Наши микрополиты и пископы придерживаются иного мнения! Ох, и надоел мне ваш брат! Лезут и лезут, а ты для них выкладывайся, насаждай рогатого! Ну-ка, марш наружу!

Он едва не пинками выставил размякшую компанию на свежий воздух. Как только они переступили порог дома, мир вокруг немедленно обрел прежние формы и краски. Дом колыхался и приседал. Техник, стоя в окне, скомандовал:

— А теперь — смирно!

Здор, Мартемьянов и Горобиц, полные тупого, безнадежного отчаяния, встали против окна плечом к плечу. В руках техника появилось большое зеркало.

— Расфокусировать зрение! Не отвлекаться!

Воцарилась недолгая тишина, и вот она внезапно нарушилась истошным визгом Горобица, который увидел. Вслед за ним, подстегнутые Горобицем, завизжали, узрев отражения, Мартемьянов и Здор. Визг их был долгим, перетекал в вой и, по достижении хрипоты, сходил на утробный рык. Они начали пятиться, то и дело оступаясь и садясь в снег, но сразу же поднимались и пятились дальше, не отводя глаз от сверкающего стекла. Дом отдалялся, зеркало становилось яркой точкой, и тонкий луч прочно удерживал три черные согнутые фигуры, отступившие уже к самому лесу. Их окружили деревья, перед глазами замаячили березы и сосны, а луч продолжал рассекать пространства, пустые для невзыскательного взора, и не отпускал троицу, даже скрывшись из вида совершенно. В дальнейшем путешественники вели себя осторожно и не слишком распространялись насчет увиденного. Но и того немногого, что они сочли возможным сообщить своим близким о новых взглядах на собственное устройство — особенно в части, где речь заходила о постоянном воздействии невидимого луча — оказалось достаточно, чтобы общество вынесло вердикт.

 

 

(с) январь — февраль 1997