Сквозное дело

(Опубликовано: «Компьютерра», 2001 №№ 25-28)

Человек чистый знает, что одна рука всегда у него будет грязная. В этом его невинность.

 

Ф. Тристан «Мастерская несбывшихся грез»

 

Любые совпадения случайны

 

 

Емец выбрасывал в форточку окурки. Он давно хотел приобрести дротики, известные у нас под оригинальным названием «дартс», много раз собирался, и всякий раз жалел денег. Обходился без дротиков.

Однажды получилась целая причинно-следственная цепочка: сидели с друзьями, пили, и Емец выщелкнул окурок с пяти шагов. Попал в прохожего. Прохожий взял камень, бросил в окно, разбил стекло и бутылку водки. Емец с друзьями спустились во двор и набили прохожему морду.

Но чаще на Емца просто орали, грозили неизвестно чем. Праздные лица нет-нет, да останавливались под окном, размахивали кулаками, созывали очевидцев.

Хозяин усмехался: «Лицам — в пику… (и бросал окурок) а пику — в сердце… » (бросал второй). Самоспелое присловье вошло у него в привычку и начисто утратило смысл.

Потом, не слушая криков, он шел читать «матырел сикрет», или рекламу смотрел, рассуждая о людях: хорошие, дескать — все. Просто карты могут лечь так, что нагадишь.

С годами его техника приобрела отточенность и дошла до профессионального автоматизма. Емец швырял окурки, не глядя, и выигрывал любое пари. Он знал, что обязательно попадет. Но вот как-то раз, после очередного броска, его периферическое зрение отметило странность. Ему померещилось, что окурок не вылетел в форточку, испарившись на полпути.

Емец вскарабкался на подоконник, высунулся в мир. Мир был уныл — как будто спирохет надавили бледных, резиновым сапогом. Оттепель, серые влажные льды. И дальше, в удаленном далеке — пресное крем-брюле замерзшего Финского залива.

В луже внизу отмокали окурки, собираясь во флот. Сигареты, которые курил Емец, назывались «Петр Первый», и выходило непредумышленное кощунство.

Емец сполз на пол, поискал вокруг. Окурка не было.

Для успокоения нервов он захотел выбросить что-нибудь еще. Пошуршал в ящиках, нашел рублевую монету, лет восемь как вышедшую из обращения. Прицелился, метнул и удивленно вытаращил глаза, потому что монета пропала в полутора метрах от форточки.

Емец не любил такого. Вся его воля, формировавшая представления, была направлена на снискание мелких удобств. Теперь эти удобства оказались под угрозой — еще не совсем оказались, но могли, и этого было достаточно, потому как «чтоб ты жил во времена перемен».

Он встал на цыпочки, и увидел, что до черной дыры ему недостает самой малости. Понятно, взял вилку, подставил табурет, влез, потыкал, как всякий нормальный человек. Нормально и вышло. С осторожностью заглянул: никаких несообразностей. Ночь-улица-фонарь-аптека в квартирно-бытовом исполнении. Окурок лежал на полу. Неподалеку поблескивал разжалованный рубль. Емец вынул голову из удивительного окна и снова перевел взгляд на пол: там было чисто — то есть чисто в том смысле, что без окурка, все остальное лежало.

Тогда Емец уселся за стол, соорудил из пальцев лавочку и уложил на нее колючий подбородок.

— Что-то слышится гнилое в бодром пеньи ямщика, — сказал он себе. Потом, нахмурившись, добавил: — Потому что из окна рубель старая видна.

Он знал, что бывают галлюцинации, но это была не галлюцинация. Конечно, кто без греха — пусть бросит окурок сам; для Емца опрокинуть стакан давно уже не было проблемой. Проблемой было не опрокинуть. Но он интуитивно разумел, что время видений еще не настало.

Посидев, покуда не устали глаза, Емец со вздохом вышел из-за стола. Воздух был тих и привычен, пахло похмельной псиной. «С помойки надуло», — так, вероятно, сказали бы в приличном доме. Но Емец-то знал, что дует наоборот — от него. Он набрал спичек, вернулся на табурет и приступил к опытам. Бросая спички, он определял границы невидимого отверстия. Одни палочки падали под ноги, иные исчезали бесследно. Через десять минут Емец установил, что окно имеет форму идеального круга с диаметром около метра. Оно казалось абсолютно плоским, и сбоку в него было не попасть. Двухмерное. Или больше, если учесть его странные свойства, но не трехмерное в обычном понимании трех измерений. Емец не стал их пересчитывать, поскольку ничего не смыслил в топологии.

Вообще было как-то тревожно. Может быть, есть и другие дыры — в кухне, скажем, или в коридоре. Не тыкать же вилками в каждый кубический сантиметр пространства. Емец разнервничался, а в туалете и вовсе перепугался. В горшке под ним что-то плеснуло, как рыба хвостом, и он в ужасе взвился. «Надо куда-нибудь сообщить», — подумал он, не обольщаясь, впрочем, надеждой. Сообщать было некому. Пользы выйдет шиш, а неприятности умножатся. Да и такая ли это неприятность? И Емец задумался над возможным использованием дырки. Например, в его доме не было мусоропровода. Чем не выход?

Он опорожнил в дыру мусорное ведро, отнес его в кухню, вернулся, принюхался. Из дыры не пахло. «Замечательно! — обрадовался Емец. — Какая полезная вещь! А когда соберется гора — можно палкой распихивать!» Он сбегал за шваброй, встал на табурет, расшвырял отходы. Швабра вернулась целой и невредимой. В ее щетине застряла мелкая дрянь.

Он даже заулыбался, и пошел поразмыслить лежа. Потом стал прислушиваться к монотонному чтению, доносившемуся из-за хлипкой стены. Какой-то второклашка зубрил французский язык и сам себе вычитывал фразы из школьного учебника — сперва по-русски, а потом уже как надо: «Вы видели маленькую черную собачку? Дети в школе научились читать и писать. Вы не можете вести машину, вы слишком много выпили».

«А может быть, это в дыре нудят», — вдруг подумал Емец. У него даже зачесалось в носу, и он бросился проверить. Но в дыре было тихо и понятно, не в пример соседней квартире.

«Надо у Рульки спросить», — решил Емец, собираясь на работу. Он заступал во вторую смену, сменяя Рульку. Башковитый Рулька постоянно подыскивал себе подходящее окружение, овечью отару для молодечества — и всегда находил. Он, случалось, оказывался сведущ в таких вещах, что разведешь руками, но зато через пять минут открывалось его полное незнакомство с элементарными понятиями. «Скажу, что зубы болят, — соображал Емец, натягивая брюки. — Отпрошусь и привезу Рульку сюда. Пускай поглядит».

Собравшись наскоро, он запер дверь и поспешил в автобус. На случай, если не отпустят, захватил бутерброды в бумажке, с чесночной колбасой. Ее запах, вытекавший из оттопыренного кармана Емца, сочетался с уродливыми мордами пассажиров, придавая им бесповоротную гнусность. Емец подумал, что все они, может быть, едут из дыры, и ему захотелось, чтобы они уехали обратно. В глазах окружающих читалась одноклеточная ненависть к умственному труду, которым Емец тоже не занимался, но уважал. Кто-то взорвался: «Что я — собачка, что ли, да не держитесь вы за меня!» Емец вспомнил французский вопрос о маленькой черной собачке и погрузился в ассоциативные цепи. Задумчивость хранила его не хуже ангела. В салоне там и тут возникали очаги конфликтов, но гораздо хуже была мирная беседа, струившаяся за его спиной. Ехать было недалеко, и Емец не успел пропитаться посторонним бытом. Скоро он сошел и спустился в подвальное учреждение.

Рулька находился в сильном раздражении: ему поручили написать поздравительную открытку.

— Я им не нанимался! Уроды. Меня достали все эти «с Новым Годом поздравляем, всего доброго желаем», — он язвительно заблеял, изображая будущего получателя открытки вместе с дарителем. — Новый год можно убрать и ставить День Победы, День рожденья, с первым маем, с Рождеством вас поздравляем. Вот 23 февраля, зараза, не лезет — ну, черт с ним, прозой буду.

Он мрачно сунул Емцу ладонь.

— Руля, — сказал Емец, — поедем сейчас ко мне. Покажу тебе одну хреновину.

— Можно, — согласился Руля.

Предвкушая обстоятельное обсуждение хреновины за столом, он начал подниматься во всем своем великанстве, и Емец придержал его за плечо.

— Посиди, пойду совру чего-нибудь.

После непродолжительного скандала он вернулся и на ходу прошипел:

— Быстро, быстро, сваливаем.

— … Может, пешком дойдем? — спросил на улице довольный Рулька, сморкаясь и кашляя. Он размахивал руками, от него летели брызги и хриплые слова; его вообще было много. Огромные тупые ботинки хрустели талым снегом, расплескивали скользкие лужицы.

— Ну, давай пешком, — не стал возражать Емец, припоминая автобус. Автобус отвозил его в неволю, а теперь он опять на свободе, и потому не стоило смешивать два принципиально различных состояния души.

Завернули в магазин, купили. Рулька негромко запел и пошел быстрее.

Покуда Емца не было дома, вышла беда: в дыру угодил любимый кот. Хозяин заглянул в отверстие: кот был там, он сидел и орал, не находя себе упокоения. Зверь, очевидно, хотел подышать свежим воздухом из форточки, и вот угодил в переплет: пролетел через обруч, словно геройский цирковой лев, и приземлился в бесколбасном зезеркалье. Емец стал звать кота, приманивать его нехитрой снедью, но кот не понимал. Потом он, задрав трубный хвост, пошел в сторону иномирной кухни и так пропал из поля зрения Емца. И не вернулся, заставив Емца гадать, что находится там, где в нормальном мире простирается кухня. Емец сильно расстроился, он дорожил котом. Этот кот был средних лет и мог еще жить да жить, развлекая Емца. «Моей жизни хватит еще на двух-трех котов», — сокрушенно подумал Емец, в уме пересчитывая человеческое бытие на кошачье.

Рулька снисходительно изучил отверстие и сипло выдохнул:

— Это у тебя окно терминала.

Рулька говорил со знанием дела, словно речь шла о примитивнейшей из вещей.

— Какое окно?

— Такое, — засопел Рулька, садясь за стол. — Кто-то хочет с тобой связаться. Ты с ним поаккуратнее. Мне люди, — на «людях» он сделал многозначительное ударение, — рассказывали кое-что. «Кто не был, тот побудет, а кто побыл, тот не забудет». Слыхал?

— Ну, слыхал.

— Вот и помалкивай.

Но сам Рулька, выступив с советом, помалкивать не собирался. Он начал рассказывать истории о бывалых людях, которые «тоже, вот так, как ты» полезли, куда не нужно, вместо того, чтобы распорядиться с осторожностью и крестьянской смекалкой. Все эти рассказы не имели ничего общего с пространственной проблемой. Спустя полчаса, когда Емец исхитрился перехватить слово и попытался выяснить о терминалах, Рулька посмотрел на него непонимающим взглядом и надменно заявил, что никогда о таких не слышал.

— Это что-то типа «ханы», — предположил он, кроша папиросу в блюдце. Корень слова намекал ему на некие предельные, грозные материи, выводя к голливудскому фильму.

Потом он, шумно дыша парами, предложил:

— Держи там что-нибудь.

— Что держать? — не понял Емец.

— Скотину какую-нибудь. Так-то в городе нельзя, сожрут — в смысле, не скотину, а тебя, — и Рулька пожал перекошенными плечами. — А тут…

— На черта мне скотина, — сказал Емец.

— Ну, сбережения.

— Их еще надо сберечь. Какие у меня сбережения? Посуда?

— Можно и посуду поставить.

Засиделись до полуночи. Затеяли было играть в шашки, но Рулька повел себя бессовестно, по-ноздревски. «Хочу, чтоб все шашки были мои, — заявил он. — И все чтоб дамки».

Емец, видя, что дело дохлое, выставил его за дверь. А выставляя, поймал себя на странном сопроводительном движении: он обнаружил, что, подвигая Рульку к выходу, он легким первоначальным толчком послал его не к двери, а к дыре, но тут же спохватился и начал подталкивать правильно. Из этого многозначительного движения Емец не сделал для себя никакого вывода.

И это ему можно было простить, так как он и в дальнейшем не додумался ни до какого особенного использования новых возможностей. Он вел себя, как человек, к которому вдруг негаданно и нежданно подселили марсианина. Какой-нибудь осклизлый сиреневый гриб, обожающий отруби и мыслящий в пределах четырех арифметических действий. Огорошенный хозяин кряхтит и чешет в затылке, приглашает соседей; вечер проходит в жарких спорах и плавно переходит в головокружительное хмурое утро. Гриб держит себя прилично, ухода не просит; ему выделяется угол — подстилка, радио, тарелка с отбитым краем. Жизнь продолжается, хозяин благоразумно молчит, боясь собрать себе на голову уголья. Гриб скрашивает его одинокую жизнь, располагая к философии долготерпения и здравого смысла. И с этой точки зрения дыра, людскому зрению как раз и недоступная, выгодно отличалась от прочих возможных новоустройств. А в том, что таких преизбыток, и есть даже те, о которых отказывается мыслить рассудок, Емец не сомневался. Он, избежавший сколь-нибудь значимых жизненных катаклизмов, имел в себе, однако, врожденное знание, что надежнее прикинуться ветошкой, если не хочешь, чтоб стало хуже. Тем более, что стало не хуже, а лучше. С другой стороны, в его жизни были только две крупные неожиданности, и эта шла второй. Думая о ней, невозможно было не вспомнить о первой. Тот факт, что эта первая неожиданность опиралась на с общего согласия понятную материю, чего не скажешь об окне неизвестного терминала, не нарушал внутренней связанности двух ситуаций. Само воспоминание как раз и доказывало существование этой тревожной связи, лежавшей, к счастью, за пределами человеческого разумения.

В тот пасмурный год Емец еще жил с женой, а с мамой жены, тещей по имени Русудан Руслановна, уже не жил, потому что та вдруг умерла и готовилась к кремации. Непосредственно до и во время церемонии Емец держался, как порядочный человек. Но сразу после так напился от радости, что смог остановиться только через полторы недели, и, выпивая, потерял урну с тещиным прахом. Он даже не помнил, приносил ли ее домой. Погоревали — Емец, между прочим, не особенно. А дальше началась аллергия. Емец чихал, кашлял, чесался и распухал; однажды он едва не задохнулся; резкое повышение качества напитков не помогло. Продали немногие книги, так как врачи заподозрили причину болезни в книжной пыли. Итак, убрали книжную и многажды в день убирали всякую прочую пыль, но Емцевы дела шли все хуже и хуже. Врачи обратили внимание на Василия, кота; Василий пал следующей жертвой, его усыпили, и быстро выяснилось, что совершенно напрасно — Емец продолжал чихать и покрываться сыпью. Надвигалась астма. И тут ему, наконец, повезло наткнуться на злополучную урну. Оказалось, что он спрятал ее глубоко в шкафу, чтобы никуда не делась, и вот он достал ее, и тут же зашелся в таком приступе кашля, что сразу стало ясно: вот она, истинная виновница его мучений и гибели невинного зверя. «Ах, Русудан Руслановна, Русудан Руслановна,»- приговаривал Емец, растаптывая урну и закрывая лицо платком. Он поражался въедливой низости тещи, которая сумела навредить ему даже из плотно закупоренного сосуда. За этим занятием и застала Емца жена. После недолгих объяснений они расстались к обоюдному удовольствию.

«Может, теща знаки подает?» — раздумывал Емец и недоверчиво поглядывал в сторону форточки.

Ведь даже в этом мире от человека что-нибудь, да остается. Что же тогда говорить о мире ином? Вот взять, к примеру, давнего соседа, тоже ныне покойного: от этого человека осталось лишь несколько слов — ерническое сюсюканье, и в частности слово «будильчик», которым он называл обычный будильник, и которое почему-то прочно вошло в словарь в семейный словарь тогда еще Емцев; такое слово будет, как сверчок, переживать поколение за поколением, переползая из века в век. Такой вот механической таракашкой стал человек, посильно утверждавший себя на каждом углу. И от всех от нас останутся ошметки, которые пойдут в дело и сгодятся на что-то такое, к чему первоносители никак не стремились и никогда не желали.

Емец философствовал редко и предпочитал, чтобы философские пары самопроизвольно клубились из нутра. А здесь философская мысль была навязана извне, и он оказал ей естественное сопротивление. Достаточно того, Рулька не велел ему болтать, и он не будет, а если нельзя никому рассказать, то незачем и думать. Если бы он дал себе труд еще немного пофилософствовать, то смог бы насладиться забавным казусом: окно терминала превратилось в помойку в квадрате. Во-первых, она служила помойкой; а во-вторых, очутилась на ней сама за общей ненужностью.

В дыре не раз горело. Емец, бывало, поджигал и сам, в желании спалить накопившийся мусор. Получалось лучше, чем в печке: дымом не тянуло, по пьянке не угоришь. Не нужно ни заслонки, ни кочерги; бросил спичку — и можешь отдохнуть от трудов. С таким-то удобством год пролетел, как единый миг; окно безотказно работало до очередного восьмого марта. Но не вечно же будет лафа, и лафа закончилась.

Правда, окно тут было не при чем; подвела любовь Емца к торжественным дням. Он очень любил восьмое марта: мимозы, жидкие тюльпаны. Рулька, ругаясь, сочинял ежегодное послание, и вообще наступил женский день — как в бане. По заблеванному городу разъезжают счастливые, поздравленные женщины: едут домой, где ждут их те, кто этот город заблевал. Емец через пень-колоду продержался до формального застолья, прицепил оставшийся от свадьбы галстук, вытер стол. Явились гости: Рулька, и с ним — две дамы. Одна из них сразу пошла на кухню; там она, русская женщина, вывалила в глубокую тарелку винегрет, который принесла в литровой банке. У нее было мирное, просторное лицо, а доброта в глазах стояла плотной стеной — тупая, коровья, находящая выход в желании всех накормить. Она радостно молчала, и в этом молчании угадывалось настойчивое оканье: «поешь!» Ее кавалером был Рулька.

Вторая была поплоще, позлее, и даже совершенная оторва. Такие бьют, наводят порчу и отдаются среди комаров, за городской чертой, на берегу производственной речки. Они кантуются по общагам и заключают пакты с клопами, соглашаясь на умеренный симбиоз. И эта, конечно, была из их круга — с порога закурила, все как-то улыбалась с оскорбительным подъелдыкиванием, подруги сторонилась, а на хозяинов галстук смотрела брезгливо и насмешливо.

Пила, как лошадь.

Момента, в который ее прибили, Емец не запомнил; он даже не был уверен, что это дело его рук, потому что начал-то не Емец, а Рулька, которому не сиделось по-человечески. Покойница тоже нарывалась. Когда праздничный разговор на вечную тему вскипел, поднимаясь из небытия подобно призраку, который собирается из щепочек и пыли, покрывающих пол старинного подземелья, она короткой фразой вывела беседу из готического русла.

— Козлы вы, мужчины, — заявила покойница и тихо улыбнулась каким-то несказанным мыслям.

Хлебосольная квашня тоже улыбалась. Ей не хотелось ссориться, ей хотелось петь народные песни.

— Постой, — и Рулька, забрав себе слово, убил нерожденный вокал. — Что-то вы много борзеете с вашей эмансипацией. Мужики все подготовили, пахали тысячу лет, а бабы слетелись управлять. По кнопкам тюкают, ведомости составляют. Мухлюют. Но подражают-то — кому? Носят мужскую одежду. Косят под мужиков безбожно. Конечно, умственно женщины развиваются быстрее нас. Но в 18-20 лет все устаканивается, и начинается пожизненный реванш.

Рулька налил себе заслуженного пива и со значением высосал.

— А вы не косите? — усмехнулась дрянь. — Вон, — и она показала на Емца, который завязывал жидкие волосы в современный хвостик. — Чего он тогда косу заплетает?

Ее подруга молчала и растерянно улыбалась, не понимая, к чему препираться, когда на столе много пищи. Спор набирал силу. Потом он как-то быстро угас, закончившись формальным примирением, но отношения еще не были выяснены.

Рассматривая труп, Емец так и не вспомнил себя с бутылкой в руке. Наверно, это и вправду был он — уж больно его задели с хвостиком; к тому же после было сказано еще много обидного, и поносились вещи посерьезнее прически. Теперь это уже не имело никакого значения. Он нашел гостью сидящей за кухонным столом. Мертвая обидчица словно спала, положив голову на руки. Емец напрягся и припомнил, как Рулька и он волокли тело из комнаты: «поспать». Наверно, они искренне думали, что телу надо посидеть, подумать о своем поведении, проспаться.

Зато он помнил, как смотрели праздничный телевизор, про цирк. Им показали двух клоунов. Под бешеные аплодисменты клоуны молча выпили огромную бутылку водки и описались. В новостях германские экологи, братья Хир унд Етц, легли под радиоактивный поезд и заявили, что с места не сойдут. Потом началась реклама. Рекламная музыка не оставляла никакого места для импровизации. Она была совершенна, и свежий кавалер полетел в сонные миры. Злосчастный хвостик развевался как вымпел, угрожая огромным звездам.

… Постояв над покойницей, Емец рассудительно вздохнул, обхватил налившийся тяжестью торс и поволок в комнату. Табуретки здесь было мало, и он придвинул стол. Труп исчезал по частям, по мере проталкивания, и это было захватывающее зрелище. Сперва отрезало голову, потом плечи. Посторонний зритель увидел бы туловище с подрезанными руками, которые ни на чем не держались и вольно мотались в воздухе. Но зрителя не было, Емец был один в квартире.

Окно терминала сожрало колени и щиколотки. В последний раз мелькнули чулки с перекошенным швом, дешевые туфли на шпильках. Емец встал на цыпочки, посмотрел: виновница весеннего торжества упала прямо на груду мусора. Впервые он испытал желание задернуть скважину какой-нибудь занавеской. Но это требовало немалой технической выдумки, и Емец отогнал бабьи страхи, в последний раз доказав глупой женщине мужское превосходство.

В эту секунду ему позвонил Рулька. Емец подскочил, как ужаленный, и убиенная душа отозвалась в нем с неба язвительным приветом.

— Ты там это… — произнес Рулька, не здороваясь. — Думай чего-нибудь. А то к тебе скоро придут. Обязательно. Я-то скажу, что мы ушли, а она осталась, ничего не знаю, но ты гляди…

— А это не ты ее? — глупо спросил Емец.

— Не, не я, — серьезно ответил Рулька. — Выкинь ее на хрен в свою дырку.

— Я уже выкинул.

— Вот, соображаешь. И сам туда лезь, пересиди.

— Так ведь придут, дверь сломают.

— Чего там ломать, она у тебя на соплях держится. Пусть приходят. Нет тебя, уехал. Пятен там не осталось?

— Не осталось.

— Ну и хорошо. Нас только не мешай в это дело. А мы по-людски поступим.

Чувствовалось, что Рулька хочет побыстрее закончить разговор.

— Ты там скажи что-нибудь на работе, — попросил Емец.

— Чего мне им говорить? Скажу, что не знаю, где ты.

— Меня же выкинут.

— Зато не посадят. Давай действуй, не теряй времени.

Рулька повесил трубку. Емец постоял, затем поплелся в комнату и уставился в насыщенную пустоту. Найдется ли в дыре что-нибудь съестное? Надо бы купить.

«Успею, — подумал Емец. — Сначала все разузнаю. Давно пора».

Он слил из бутылок остатки, опохмелился, вскарабкался на стол. Мысли путались. Наверно, ему следует захватить с собой документы. Или какое-нибудь оружие, нож. Нет, все это неважно. Главное — не заблудиться. Надо как-то обозначить отверстие, потому что мало ли, что. Может быть, там все перевернется вверх днем. Но это непростая задача, воздух карандашом не обведешь. «Петля! » — осенило Емца. Надо подвесить петлю, она у него будет вместо двери. Или вместо рамы, раз Рулька считает, что дырка — окно. Емец поднял глаза и поискал на потолке: крюк, предназначенный для люстры, располагался строго по центру. С него свисала немощная лампочка. Немного подумав, Емец вырвал крюк с мясом и начал примерять к новому местоположению, смещая до тех пор, пока тот не оказался точнехонько над отверстием. Довольный, он облизнул сухие губы. Мысль о том, что люди, которые будут искать пропавшую, сразу увидят петлю, почему-то не пришла в его голову. Емец был рад, что может заняться делом, потому что похмелье легче перемогалось в работе. Приладить крюк оказалось очень трудным делом, и Емец вспотел ядовитой водой.

Наконец, он справился. Привязал веревку, подергал; затем ухватился за нее обеими руками и на секунду завис, проверяя на прочность. Та превратилась в басовую струну; Емец никогда не думал, что в нем столько тяжести. «А к чему эти проверки? «- сверкнула мысль.

Ни к чему. Он просто хотел убедиться, что поработал на славу. Просунул голову в петлю, потянул носом: воздух из второй квартиры ничем не отличался от воздуха первой.

«Жаль, что там не за что уцепиться». На обратном пути Емец обязательно придвинет стол, подставит табуретку. Придется падать; будет мягко, но противно. Ну, не беда, он потерпит.

Емец захотел развести петлю пошире, но та не разводилась, строго повторяя очертания окна. Видя, что сделать ничего не удастся, он удовольствовался наличным и кое-как протиснул плечи. Дальше стало легче, он перекувырнулся в воздухе и шлепнулся в мусор, задев убитую. Все хорошо. Емец вскочил на ноги и принялся отряхиваться. Потом обернулся и решил сперва, что видит зеркало, но отражение было ужасным. Он висел в петле с выпученными глазами и фиолетовым языком, ноги прощально подергивались. Стол был сдвинут, под Емцем натекла маленькая лужица. Отражение стало бледнеть и затягиваться туманом.

«Нет вам покоя, Русудан Руслановна», — рассеянно подумал Емец, ничуть не испугавшись. Все, что его окружало, выглядело унылым, но не больше, чем всегда. Он перевел взгляд на разворошенный мусор, на труп, уткнувшийся лицом в объедки. Перед ним лежала целая жизнь — все, что он сумел захватить с собой, окончательный итог. Предметы, перемещенные в бесконечное будущее, вызывали слабое отвращение, к которому, однако, ему предстояло привыкнуть. Собственно говоря — почему? Никто не держит его в этой комнате.

Емец сунул руки в карманы, ощущая непривычную рыхлость, как будто ткань расползалась на нити под пальцами. Сжал кулаки, и ногти без боли провалились в ладони.

Он вышел из комнаты в коридор, оттуда — на лестницу, спустился вниз. Таял снег, птицы раскрывали клювы. Нет, не клювы, у них были рты. Думая о Русудан Руслановне, Емец зашагал к автобусной остановке. Автобус подъехал, Емец втиснулся внутрь, двери со скрежетом сдвинулись.

Человек, висевший в петле, продолжал исчезать. Окно закрывалось. Русудан Руслановна была здесь не при чем, она занималась совсем другими вещами.

Емцу еще предстояло, а может быть, и не было суждено узнать о роли, которую сыграл в его жизни другой участник давней драмы. Бесплотная идея, которая некогда овеществилась в Василии, именно — в коте, что заснул беспощадным эфирным сном, сохранила свою самобытность и власть над материей. В ней также осталась известная доля кошачести, и эта частица надмирной сути предавалась обычному кошкину делу: зарывала ямку. Для эйдоса, который выскабливал пространство идеальной лапой, пролетело мгновение. Отверстие было, отверстия не стало.

Емец провисел трое суток. Вошедшие не поняли, зачем он полез в петлю. Его жертву не нашли. Эксперты еще удивлялись: надо же, такой гадюшник, но чисто, ни окурочка.

 

(c) май — июнь 2001