Шестой магазин

Было время, когда все продуктовые магазины стояли пронумерованные. Это теперь они обзавелись бессмысленными именами вроде «Норма» или «Морковь», где помимо моркови и нормы торгуют всем остальным, ненормальным и от моркови далеким. Моим родным магазином был Шестой, достаточно было перейти проспект Стачек – и вот он, в 39-м доме; и даже в троллейбусах и автобусах нередко объявляли мою остановку не как положено, а «Шестой магазин». Таким его и знали все в округе.

Когда наступили новые времена – как только его не обзывали, но есть в мире вещи вечные. Мы-то понимали, что он Шестой. Правда, таких нас становится все меньше, и я решил вмешаться. Сейчас он вновь заработал, из него женили очередную «Семью», и в нем теперь отчаянно скучно, ибо исчезла весовая торговля, а с ней заодно – соприкосновения и диалоги, которых у меня много записано.

Его повысили в ранге, потому что: «7 Я». То есть сделали седьмым.

Это, знаете ли, в нашей фабричной местности, как будто неучтенный седьмой электрон в атоме или дополнительная планета где-нибудь там, за Юпитером.

Ну, зайду Я туда Семь раз. Обещаю. Дальше что? Был ты шестеркой – шестеркой тебе и жить. Записали чушкаря в авторитеты.

Я собрал здесь все, что писал о Шестом магазине и разбросал по разным сборникам. Это, мне кажется, заслуживает право существовать в едином конгломерате. Пусть его вообще снесут к черту, как любого из нас, но он сохранится в Информационном Пространстве. Новых историй здесь нет, только старые, ибо откуда же теперь браться новым, когда там самообслуживание и лентопротяжные механизмы? Зато все и вместе. Я даже не стал ничего упорядочивать и выстроил по мере исторического поступления. Мне давно советовали это сделать – вижу, время пришло. Уносимся лет на восемь-девять назад и вспоминаем целокупно.

 

Олеся

 

 

В магазине при кассе томится девушка купеческого достоинства.

К бюсту пришпилен ярлык, напоминающий ценник. Со стороны могло показаться, что я рассматриваю носитель, но мне просто никак было не прочитать, что там написано.

Подошел поближе: «Олеся».

Вдруг я подумал, что это название только одной груди, а вторая пока еще ждет своего поэта.

 

Завершение яблочных дней

 

 

Моя бывшая дорогая жена возбудила разнорабочего из продуктового магазина. (Что-то я сомневаюсь, что из Шестого – примечание дня сегодняшнего. Ну да пусть).

Всякий раз, когда она приходит за яблоками, а яблок нет, он приближается, значительно кивает и говорит: «Жди. Щас будут».

Еще говорит: «Пошли в подсобку, пошли. Яблок насыплю. Пошли».

И, наконец, приносит ей самых-пресамых яблочков, больших-наливных-молодильных.

«А яблочки есть?» — вякает, видя это, какая-то неаппетитная бабонька с клюшкой. Разнорабочий надменен. Он презрительно косится на нее, что-то цедит сквозь зубы. В подсобку не зовет.

И вот, пропустив несколько дней и вынуждая разнорабочего сходить с ума, моя жена пришла-таки в магазин.

На лице разнорабочего расцвело торжество. Он сразу направился к ней.

«Почему ко мне не приходишь? — зашептал он. — Яблоки брать будешь?»

«Да», — прошептала жена, обмякая и блаженствуя.

«Виноград брать будешь?»

«Да», — (меня там не было! подозреваю, что такое «да» я слышал только однажды, через пару дней после скороспелого предложения).

Казанова принес ящик и приготовился пересыпать в авоську.

Тут загремело:

«Ах ты кобель, паскуда! Ах ты, зараза, ах ты сволочь, сука!»

Гремела жена разнорабочего, женщина в теле и вообще в плечах, повыше ростом, чем супруг. Он сразу стал маленький.

«Ну, клади сама, сама», — сказал он сердито моей супруге. Своей он сказал: — «Кисюля, иди, иди домой! Иди домой! Я в десять буду, я же сказал».

«Я здесь постою!»

Своей:

«Кисюля, иди домой! Что ты, что ты? Иди домой!»

Моей:

«Ну насыпайте, насыпайте, девушка, чего вы стоите?»

Своей:

«Кисюля, у меня работы много!»

 

Стихи между яйцами

 

Люди любят поэзию, тянутся к стихам.

Правда, больше к своим собственным, не к посторонним.

Прихожу я в магазин. Я люблю ходить за продуктами и глазеть по сторонам.

Касса. Над юной кассиршей склонился мужичок лет пятидесяти и обещает почитать стихи. Та жеманно улыбается, стреляет глазами из-под накладных ресниц.

Тут я бесцеремонно вторгся в эту идиллию, влез со своей корзиной. Мужичок отошел:

— Ну, — кричит откуда-то сбоку, — может, будет пауза – так я еще подойду! – Подумал и обрадованно засмеялся: — Сказал А – говори и Э!..

И сказал, как хотел.

Я отошел, а он вернулся, нагнулся опять и стал бормотать нечто вольное, с преобладанием означенных звуков в качестве междометий. Я не прислушивался, но вроде бы это действительно были стихи – правда, в прозе.

Пошел дальше.

Пришел купить яички.

— Вам какие?

— То есть? – спрашиваю.

— Ну, есть от молодых курочек, а есть и от немолодых.

Искренне пожимаю плечами:

— А какая разница?

Мне игриво, не без самореференций отвечают:

— Откуда я знаю? Кто-то любит курочек помоложе, а кто-то постарше!…

Я мучительно задумался, не умея выбрать между молодостью и опытом. Потом вспомнил, что сам-то я все эти яички видел в гробу, я их отродясь не ел ни в каком виде, не для меня они. Махнул рукой и сказал, что все равно.

 

Кусочек

 

 

Магазин.

Спешу.

Колоссальная женщина внушительных лет в капюшоне и брюках со стрелкой.

— Кусочек, ах какой кусочек. Кусочек, кусочек.

Ну и выйди за него замуж, а еще лучше — женись.

Купила, отошла к товаркам.

Сердце красавицы склонно к измене!

— Ах, он жирный! Какой жирный кусочек!

Товарки:

— Да ты обратно отдай.

— Возьмите обратно, а мне дайте вон тот кусочек.

— Он тоже жирный!

— Ну и ничего, он маленький. Вот этот кусочек.

Бери-бери — подходящая пара. Вообще близнецы.

 

Страшные ночи большого города

 

 

Жена мне и говорит: в магазин надо ходить ночью, когда там никого нет.

Мы и пошли.

Овощной отдел был пуст, и мы устремились к прилавку. Но отдел был пуст не совсем.

Возле прилавка стояла кубическая женщина в дорожной оранжевой безрукавке. Мы не сразу, но поняли, что попали. Она заполнила блюдо медью, с горой.

Пел Газманов, и кубическая женщина приплясывала в одиночестве:

 

— Аля-ля

Ля-ля-ля.

Ля-ля, ля-ля,

Ля-ля-ля.

 

Горели мертвые лампы. Стоять за ней было бессмысленно.

Я представил, как дома она, в полутемной квартире, перепутала своего мужика со свиньей-копилкой и ударила молотком в рыло. Хлынула мелочь, она забрала ее. И пошла, имея в заду игрушечный ключ, которым и завелась притопывать: аля-ля, ля-ля-ля.

Она обошла все отделы по очереди. И везде оставляла горы своего медного помета, который несла в мешочке.

Возможно, что в этом заключается ночная, невидимая жизнь магазина. Когда исчезают покупатели и продавцы, и гаснет свет, тогда приходит она, и приплясывает одна, и так всю ночь.

И так же приплясывает в пустынной квартире ее спутник по жизни, такой же оранжевый и кубический, с разбитой головой и без мелочи, в напрасном ожидании пельменей и томатного сока.

 

 

Нервное

 

 

Мне надо срочно менять обстановку и куда-нибудь ехать. Я чувствую, что нездоров, что впечатления обыденной жизни, вполне невинные, вызывают у меня реакцию несоразмерной мизантропии. Нужно куда-то, где мне не придется ходить в магазин и на почту, ездить в автобусе, слушать новости.

Сейчас вот постоял в гастрономе, в очереди. Стоял-то за сущей ерундой. Но стоять пришлось долго. Потому что те, что стояли впереди, вызвали мясника и приказали ему показывать, что он там нарубил, потому что этих людей совершенно околдовал стук его топора.

И он им показывал, и эти люди требовали перебить им чеки, потому что он нарубил лучше того, что они уже купили.

«Вам фарш говяжий или с добавкой свининки?»

На лице отображается генетическая борьба говядины со свининой; свинина побеждает по закону сродства, но тут подтягиваются новые силы, и покупается еще много куриных бедров, и печень, чтобы без жилок — или это сердце? границы стираются. Достраивают эти люди себя, что ли, куриными бедрами, свиным сердцем, коровьими копытами?

Давным-давно моему отцу предлагали вступить в отряд космонавтов. Если бы он не заболел и не умер, то я, возможно, тоже стал бы космонавтом. И питался бы на МКС не бедрами куриными, но зубной пастой из тюбика, и плавал бы там, не имея в себе ни грамма. И постепенно истончался бы, таял костями, а мое демоническое сознание, наоборот, усиливалось бы и распространялось в вакууме. Строго взирая на Землю и нанося на карту круглосуточные магазины для стратегической бомбардировки.

 

Продовольственный секс

 

 

Джонатан Кэрролл закладывает в уста героине следующие слова: «Для нас, стариков, еда это секс».

Очень правильно! Именно это и говорили нам психиатры. Я сам об этом не однажды писал, хотя и хуже, конечно, чем Кэрролл. Ну, там о всякой топографической анатомии пищевого и полового центров, атеросклерозе, общем поражении. Как раз по этой причине я и не люблю приходить в мясную очередь, где женское общество стоит и вожделеет, топорщась шубами. Нет, они выбирают не мясо — они выбирают полового партнера.

— А вот мне было отложено… мяско! пока я была в овощном… ага, ага, вот-вот…

— Восемьсот восемьдесят…

Чек выбит, сдача лежит. Но — чу!

— Ой-ой-ой! стойте!… мне еще, на остаточек денюжки!… щас пожарить… я щас пожарю… вон тот! постненький! завалился, ха-ха… вон тот кусочек…

Между прочим, она и не старая вовсе. Да хоть бы и старая. У мужчин такой же атеросклероз, но покупают иначе. В чем тут дело?

Дело в том, что женщины, как и везде, заточены на прием, то есть намерены принимать все это в себя. А мужчины, хотя и примут, настроены на передачу. Так что в пизду и на хуй — это совершенно различные модальности в структуре продовольственных отношений.

 

Преломление

 

 

В продовольственном магазине – конфликт.

Повод и суть: ливерная колбаса, если ее завернуть в целлофан, становится не такой зеленой. Или не такой белой. В общем, меняет цвет.

— Нет! мне в упаковке не надо! вон, вы этому дали…

Кивает на огромного деда в маленькой кепочке с микроскопическими подъемными ушами.

— Господи! Да я нарочно завернула заранее, чтобы легче было!…

— Нет! Не надо мне… Она вон цвета другая.

Продавщицы, между собой: «Побереги мозги, Света».

— Вот! Держите…

На весах – обнаженная колбаса. Без целлофана.

— Я же вижу, совсем другой цвет!

Одобренную колбасу заворачивают в целлофан, вручают.

— Ну не такая же она! Смотрите, цвет совершенно не тот! Вон, вы этому какую дали…

— Идите, идите! В чужих руках всегда толще!

Господи, господи.

 

 

Эволюция

 

 

Понимание того, что человек образуется из съеденной пищи, все сильнее овладевает моим мозгом. Он ведь тоже сформировался из съеденного и не раз обновился. И из выпитого он тоже сформировался.

Постоял в очереди, позади двух милых старушек.

С возрастом результаты эволюции становятся очевидными. Выпирает каркас; остальное, придуманное, все давно разлетелось клочьями до ветру.

Эти старушки уже окончательно преобразовались в колбасу.

Они смотрели на нее и говорили о ней, и каждая ждала, чтобы другая купила, и наблюдала, как это происходит, чтобы купить то же самое. Все их надежды, упования, воспоминания, предвосхищения; все желания и соображения – все это сосредоточилось на колбасе.

И вместо пальцев у них были старорусские сосиски.

Купили; побрели в соседний зал покупать себе клитор молока.

 

Бытовая ревматология

 

 

Мысли мелочные, но все какие-то червивые, донимающие.

Вот эти кассирши, например. Опять они. Почему они все время хотят то десять копеечек, то двадцать? Якобы чтобы без сдачи.

Сегодня я присмотрелся: мать моя женщина! да там у них груды этих монеток! Россыпи! Тогда зачем?

И я догадался, что это специальная лечебная физкультура для склеротически-артритических пальчиков, которые роются в кошелечках, все рассыпают, заполошно зовут на помощь: Коля! Коля…

Коля, нагруженный верблюдом, суетится и беспомощно приседает рядом. Очередь пропитывается настроением кобры.

Надо было ввести такую физкультуру и в нашей больнице. С разрабатыванием суставов. Чтобы покупали гречку, да в рваном пакете — простите, я перевешу, да чтобы стыдно стало, что вообще пришла лечиться и покупать еду.

Одна беда: у меня суставы в порядке. Но это временно.

Есть еще одна беда: крупная купюра. Рублей сто. Ее меняют всем магазином. Но это отдельная тема.

 

Шея

 

 

У прилавка в магазине – долгое мучительное замешательство. Продавщица не справляется. Чип и Дейл спешат на помощь, подруливает вторая. Что такое?

— Не могут выбрать шею.

Молча лезет в витрину, шурует там.

Покупательница:

— Очень трудно выбрать шею.

— Это почему же?

— Трудно.

Что-то шлепается на весы.

— Это что?

— Шея.

— Трудно выбрать шею. Надо все посмотреть.

Уходит с шеей, бормочет:

— Шея – это она только кажется, что шея…

 

Доброе

 

 

Между прочим, только что произошло очень Доброе. В магазине.

Праздники кончились, и в винный отдел зашел очень приветливый мужичок. Конечно, подвыпивший, да и крепко, но вне безобразия.

Он покупал шоколадку и маленький сок – очевидно, для дочки.

Это обошлось ему в 26 рублей, но мужичок настаивал на четырех сотнях. Он просто совал их кассиршам насильно. Он не был в состоянии поверить, что шоколадка и сок обойдутся ему так недорого.

— Обождите, — он, весь расстегнутый, даже начал мрачнеть. – Вот ваши четыреста рублей. Заберите их.

— То, что вы купили, стоит 26 рублей, — ответили ему не без печали, но ядовитой какой-то печали, разящей в пяту и сердце.

— Обождите, — не унимался мужичок, растерянно рассовывая сотенные по карманам; забывая и о соке, и о шоколадке. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. Вы сами себя обманываете.

— Мы никогда себя не обманываем, — стрельнули глаза Шаганэ.

И вот здесь-то до меня дошло, что праздник и вправду кончился. Пусть дежурный, пусть набивший оскомину, но кончился. Ремиссия завершилась. И начал обостряться многолетний хронический аднексит.

 

Холуйская кровь

 

 

Магазин.

Передо мной – дама с поджатыми губами. От упаковок в глазах рябит, но берет только развесное и разливное, как будто оно из-под нее самой.

Ей напрудонили литровую банку сметаны, закупорили. Сбоку капнуло.

— Оботрите банку, пожалуйста, — процедила дама.

Моя рука машинально метнулась в карман за носовым платком.

 

Ассортимент

 

 

Смотрел в магазине ценники.

Яйцо куриное «Умница». Пора получать паспорт, да.

Йогуртовый продукт «Семеюшка». Я даже не сразу понял, о чем речь. По привычному извращению располовинил слово, начал думать о Юшке, которую пускают, и получилась нездоровая биологическая жидкость.

 

Соломенный вдовец

 

 

Парамедицинское, под видом приправы.

Во дворе обитает хронический лысый мужчина, с лицом Жванецкого и ширинкой между колен, в очках, владелец кота.

Приходит в магазин и жалуется продавщице на жену:

— Ты представляешь, эта сука все-таки ушла от нас с Барсиком! Ну ладно, я, но Барсик!

Покупает бутылку водки и пакетик вискаса.

Продавщица, наваливаясь малиновой грудью на прилавок:

— Ну ладно, ну и черт с ней сукой, ты же хороший! Вот ты о Барсике позаботишься. Да и я буду к вам заходить…

Соломенный вдовец берет бутылку, пакетик:

— Да на хуй ты нам нужна с Барсиком!

 

Ствол

 

Вышел.

— Мужчина! Не сочтите за наглость!.. Не могли бы вы дать… м-м… м-мм… пять рублей!

— Я сочту за честь!

Себе подаем! Ствол один, а это веточки! Это стволу не хватает.

 

Машина времени

 

 

В магазине, где я стоял в маленькой очереди, маячил дядечка. Даже дедушка.

Маячил, к стене привалившись. Может быть, он был не ветеран, однако вполне себе машина времени, из повести живого классика. Лет семидесяти. Довольно деятельный аппарат, готовый насаждать, восстанавливать и перемещать.

Ежик и бобрик волос, оба седые; сонный бобик лица. Взгляд не фиксировал, но все замечал, особенно как нарезается колбаса колесом фортуны.

— Нарезают! Питер, зажрались!.. Надо снова 41-й год устроить…

Я посмотрел на него внимательно. Дядечка равнодушно шарил по товарам и услугам мутными глазками. Потом вдруг снялся с места и пошел, а перед этим выложил продавщице две мятные конфетки.

— Ну что вы! – разрумянилась продавщица, немолодая девушка.

Я, собственно, хочу лишь сказать, что смотрю сейчас «Бретскую крепость». Не собираюсь говорить ничего худого, потому что нормальный, в общем-то, фильм, ничего особенного, но только хочу заметить, что все вышеописанное, в комплексе, из этого фильма не вытекает никак. А как-то должно.

 

Профит-Роли

 

Вечером кондитерский отдел обезлюдел.

Из двух подавальщиц осталась одна, довольно помятая общею жизнью; она господствовала над сразу двумя кассовыми пультами. Она напоминала многостаночницу со Светлого Пути, лишившуюся голоса за долгие годы пения.

Маленькая очередь металась от блюдечка к блюдечку, не зная, в какое стоять.

Продавщица гипнотизировала собравшихся подчеркнутым невниманием. Из всех бессмысленных дел она выбрала самое дикое: самозабвенно перебирала внутри витрины пакетики с супами и раскладывала их поровнее, этикетками напоказ.

Это могло продолжаться бесконечно.

Но она очнулась.

Очередь подобралась насмешливая, ехидная. Молодой человек с девушкой покупал профитроли.

Продавщица нахмурилась, запустила руку в сияющий электрический чертог, вынула коробку; та была мокрая.

На нее натекло что-то сверху – протекло, излилось и накапало.

Это бы ладно, но поза, в которой продавщица ее изучала, напоминала о Таганке, Гамлете и даже о Шекспире. Поза была мрачная. Рука отставлена, другою продавщица подбоченилась. Профитроли покоились на ладони, как череп бедного Йорика. Но продавщица добавила Станиславского от себя. С таким выражением лица принц изволил взирать, вероятно, не на череп, а на козюлю, вынутую из носа.

— Другой нет, — объявила продавщица.

Веселые молодые люди взяли эту.

Ироничная женщина вздохнула.

Я тоже вздохнул, настал мой черед.

— Мне вот это.

— Это или это?

— Нет, вон то. Это тоже мокрое.

Гамлет превратился в Короля Лира, разуверившегося в человечестве.

— Это мокрое?.. это оно такое и есть!

— Да? Ну, тогда подавайте его сюда…

— Я уже забыла. Вам сколько его?

Вздохнули все.

— Вам в коробке?

— Да, пожалуйста…

Коробка сожрала полчаса дополнительного времени. Это был полуфабрикат – лист картона, изрезанный в мордовской ИТК или в пятом отделении пятой же городской психбольницы. Именно там занимаются такими изделиями; умелая неспешность, с которой продавщица взялась за сборку модели, говорила о глубоком знании дела.

 

Конечности: жизнь и судьба

 

Нет, ну надо же – не наелись студню! Второе января, но черта с два.

Магазин.

Богатая шуба, топорщится. Содержанием – телесным и душевным — напоминает голос Вилли Токарева.

Выбирает себе копыто.

Принимает.

Неодобрительно глядит в кулечек:

— Какое волосатое…

— Берите-берите! Только что разрубили…

Я смиренно переминаюсь рядышком. Мне:

— Ручку подставляйте!..

Это для мелочной сдачи. Я опасливо подставляю. Моя рука, знаете, тоже не лишена растительности.

 

Скользящий график

 

В магазине.

Стою, скучаю, слежу, как продавщица приуготавливает мне продовольствие. Тут в ейном фартуке звонит телефон. И вот она одною рукою продолжает меня обслуживать, а другой разговаривает.

— Але…

Я не слышу, что ей там отвечают, но голос бухтит мужской.

— Нет, Катя… да… Нет… Меня зовут Катя… Да… Да я уже поняла… Я вам дважды сказала, что меня зовут не Ира, а Катя… Да…

Вскидывает глаза на меня:

— Сто пятьдесят три рубля…

И снова в трубку:

Это я не вам… Нет… никак… завтра я точно всю ночь работаю…

 

Преуменьшение действительности

 

Когда я попаду в ад, меня определят в овощную очередь.

Снова эти ласкательные построения!

Он и она, молоденькие совсем. Он – косая сажень в плечах; рожа рожденная для кулацкого мятежа; не дай бог пересечься в переулке. Но вот Она уже нашептывает ему и подсказывает: свекОлки, свекОлки. И он повинуется:

— Три свекОлки… и еще одну свекОлку…

Ну, а дальше он уже продолжает по собственному почину, на гребне! «Один раз не пидарас» — это, может быть, верно в кабинете уролога, но только не в овощном отделе.

— Три помидорки… и салатик…

Дальше бормочет бабулечка, булькает, невразумительно для себя самой:

— Петрушечки… лучку…

— Сколько вам?

— А на глаз! На глаз!.. у меня денюжки…

И мне захотелось постоять за прилавком. Продать ананас, на глаз.

 

Старичок

 

Стоя в очереди, поймал себя на том, что в юности я неизменно приходил в ужас, когда видел, как старички что-то пьют и вообще что-то делают.

Мне казалось немыслимым, чтобы старичок взял да и втетерил грамм стопиисят.

Я был в оторопи: как же так? Ему же никак нельзя.

Старичок не должен пить; он не должен плавать, не должен ездить на велосипеде, не говоря уже обо всем остальном.

Помню, однажды зимой моему покойному дедушке удалили грыжу, а летом он решил покувыркаться в озере. Я маялся на берегу, не находя себе места, готовый в любую секунду спасать его из воды.

Сейчас я почему-то иначе смотрю на такие вещи.

Старичок может не только выпить, но черт его знает, что сделать еще.

Тем более, что старички пошли какие-то не такие, подобные детям, у которых все впереди. В очереди передо мной топтался сильно выраженный дедушка; нос его, упакованный в сеточку синих прожилок, загибался столь основательно, что мог в любую секунду быть откушенным дедушкой, вздумай тот чем-нибудь пожевать вяленую рыбку.

Так вот этот дедушка спросил, сколько градусов в рябине на коньяке, а когда узнал, купил вместо нее бутылку водки.

Пора бы знать, в такие годы! Азбука вкуса.

 

 

Система классификации продуктовой эротики

 

Стоя в очереди, я занимаюсь классификацией продовольственной эротики в исполнении домохозяек.

Я выделяю для себя четыре основные разновидности.

 

  1. Потребительница придирчиво выбирает. Занимается естественным отбором: требует перерыть гору плоти, после чего останавливается на курином бедре, ничем не отличающемся от остальных, и требует его поворачивать и так, и сяк, а сама наблюдает. Это продолжается долго, очень долго, примерно столько же, сколько поиски тринадцати с половиной копеек. Зачем идти в магазин? Есть же зеркало.

 

  1. Потребительница вспоминает по ходу приобретения. Глаза-то завидущие! От волнения не сразу разбирают, что к чему.

— Ах! еще вот это… и вон то…

Эта категория сравнительно безобидна, потому что управляется быстрее прочих.  По причине того же возбуждения, переходящего в мультиоргазм; на каком-то этапе потребительница уже не в состоянии ориентироваться в опциях, ей застилает глаза.

 

  1. Потребительница предпочитает тяжелое, возвратно-поступательное порно. Весь план уже давно сложился у нее в голове, но она его не раскрывает. Ей взвесят одно, но это еще не все. Далеко не все.

— Еще что-нибудь?

— Да.

Этот секс не с продуктами, а с очередью, которая напрасно обнадеживается по каждой позиции.

 

  1. Последняя разновидность берет просто много всего.

Десять окорочков! Подбедерок на килограмм. Еще вон тех красивых ребрышек.

Яйцеклад обширен и не может быть перекрыт никакими широкими мужскими плечами.

— Девушка! Вам мало будет мешка, он порвется сейчас, вам нужно два…

Я улыбнулся:

— Нужен грузовой лифт…

Но она не услышала, будучи возбужденной от перспективы слияния масс и мяс, своих и приобретенных.

 

«Иду в поход – два ангела вперед, один душу спасает, другой тело бережет» (Чиж и Ко)

 

Заурядный поход в магазин за хлебом.

…На перекрестке покачивалось долговязое существо в шапочке и что-то проповедовало молодой маме. Я, повинуясь светофору, остановился неподалеку. Существо потянулось ко мне. Я осклабился:

— Руку-то убери..

— А что тебе моя рука? Видишь кулак?

Передо мной замаячил кулак, татуированный перстнем.

— Пиздец какой кулак, — похвалил я. – Хочешь мой посмотреть?

Существо потрепало меня по спине:

— Молодец!…

Я побрел в магазин, встал в небольшую очередь.

— Крылышков надо взять! Но вроде они с довеском! Надо, чтобы показали крыло на разворот…

Я не смог удержаться. Немного развел руки и начал осторожно покачиваться, негромко выводя: «ууууу».

…Тем временем в соседней секции какой-то негодяй похитил с витрины три телефона. Хозяйка ушла на обед, и он похитил. Это заметили случайные школьницы и возбужденно наябедничали в колбасный отдел.

Не дослушав, я выскочил на улицу и стал озираться. Я был готов настигать и валить, но никого не было, даже недавнего урки, а то я на безрыбье настиг бы и его – тем более, что очень быстро приехала милиция, которой надо было иметь хоть какой-нибудь результат.

Ну, раз милиция приехала, то мне пришла пора уходить, и я поплелся домой.

 

 

Шалости экстремизма

 

По магазину неторопливо шли мужчина и женщина, оба лет тридцати.

— А что? У нас нормальный премьер, — говорила женщина, довольно улыбаясь чему-то внутреннему.

Мужчина был полный, в очках и с бородкой – мне показалось, он откуда-то пожаловал в гости.

— О! – воскликнул он. – Я знаю, как надо сделать. У меня есть чучело…

Они пошли дальше, и я не услышал остального.

 

Самоучитель русского языка

 

Рыбный отдел.

Мужичок, раздираемый сомнениями.

— Мне бы этих вот, черепашек…

— Каких?

— Которые горбуша и скумбрия…

— Мраморных?

Рванул я оттуда, как от чумы.

 

Проверка связи

 

Магазин, углеводный отдел.

Слева чай, справа пирожные.

Пауза, передышка. Продавщицы перекликаются через зал:

— Тя ебут, Галь?

— Ага.

 

Jedem das Seine

 

Магазин.

Изрядно уже затарившись и готовая отойти, дама вдруг вспоминает:

— Отрежьте мне кусочек мяса! Вот отсюда! Коту!

— Отсюда?

— Да. Это у нас единственный кот!

Не дай бог, в армию заберут, подумал я.

Продавщица выловила здоровенный оковалок без жил и костей.

— Хороший кот…

— Вот столечко. Да. Достаточно.

Существо, топтавшееся позади – небритое, с навсегда перебинтованной рукой — саркастически взрыкнуло:

— Ваш кот – он что, одним днем живет?

— Почему одним днем? Он же хищник! Он не будет есть замороженное.

Гражданин помолчал, обдумал услышанное:

— Я бы его убил, ёпты.

— Вы что! Мы не знаем, в какое место его поцеловать – а вы убить…

Женщина отошла.

— Два бедра, — распорядился гражданин. – Куриных.

— Конечно, не моих, — отозвались из-за прилавка.

Гражданин осклабился, повернулся ко мне:

— И на вино осталось.

Я показал ему большой палец. Хорошо, что осталось. Я каждый день наблюдаю его в моем дворе, как он временами пляшет, временами — лежит.

 

Архетипы

 

Мужчина в магазине:

— И еще мне… котлетки.

— Вам каких?

Короткая пауза. Комок в горле.

— Побольше…

Не в силах сдержаться, мужчина негромко запел, пока доставали котлетки.

 

Конструктор

 

Рыбный отдел. Мужичок.

— Мне окуня.

— Вам какого?

— Мальчика и девочку…

Женись и сделай себе сам, гад!

 

Клещи

 

В продовольственный магазин вернулся автомат для выуживания игрушек. Его окружила компания гастарбайтеров. Я не понял, откуда они; вообще, у нас тут господствуют узбеки, но эти приехали какие-то другие. Одеты по-фронтовому, с мешками и в шапках.

— Этот обезьян надо взять.

Обезьяном выступил большой медведь, раскинувшийся в развратной позе. Клещи сделали ему приятное.

— Нэ, он тяжелый, не можно взять.

— Ничто не можно взять?

— Ничто не можно. Я полтора месяца тут стою, не взять.

 

Причина как иллюстрация

 

Почему я часто пишу про магазин? Потому что там обнажается скорбь существования.

— Меня не будет пятнадцать минут! Машинка пришла.

— Мне сардельку.

— Отдел закрывается. На пятнадцать минут. Меня не будет.

— Одну.

— Машинка пришла. Я ухожу принимать товар.

— Вот эту.

Не в силах быть свидетелем этому, я не дослушал, ушел.

 

Трудности перевода

 

— Мне, пожалуйста, толстенькую рыбку.

— Как?

— Толстенькую рыбку дайте…

— Как называется? Я же не понимаю, которая…

— Я не знаю. Толстенькая…

Опечалься и сгинь! Вместе с мелочью в далеком кошелечке, бесконечно удобной для всех.

 

Самосотворение

 

Продуктовый отдел.

…Подходит очередь, она прицеливается пальцем в ассортимент и нервно всхохатывает.

— Вот это…

Начинала-то низким тоном, но предательский голос подводит привизгом. Выскакивает смущенный смешок, одновременно кокетливый.

В отрывистом всхохатывании – приглашение посочувствовать и простить. До чего же неловко, что ей захотелось такого! В остальном она прекрасна, но желание нестерпимо, ей остается уступить. Она прячет лицо. В этом – высокая эротика. Ей хочется это съесть. Да, она будет образована именно этим. Она достроится молекулами того, что лежит за стеклом. Без этого ей больше не рассмеяться.

 

Смешение жанров

 

Прогулялся в магазин.

Известно, что в моде нынче фантастические романы о жизни разного рода засланцев и попаданцев. Недочет у них общий: все эти фигуры ради экшена обязательно попадают в какую-то заварушку, а здесь пространства для фантазии ноль. Либо с гранатометом в Киевскую Русь, либо с оглоблей на звездолет.

А вот написали бы роман, как попали в очередь за куриными голенями и копытом на студень.

Переместились, например, огромный мозг из будущего и микроскопический – из прошлого. Стоят друг за другом и слушают. Впрочем, последний приспособится намного легче, это выйдет уже не фантастика, а голый реализм.

Ну, можно принарядить его как-нибудь. Одеть, допустим, в звериную шкуру.

Нет, все равно смешение жанров.

 

© 2003-2012