Сезiмталдык

 

Дневник 2011

 

 

Конечности: жизнь и судьба

 

Нет, ну надо же – не наелись студню! Второе января, но черта с два.

Магазин.

Богатая шуба, топорщится. Содержанием – телесным и душевным — напоминает голос Вилли Токарева.

Выбирает себе копыто.

Принимает.

Неодобрительно глядит в кулечек:

— Какое волосатое…

— Берите-берите! Только что разрубили…

Я смиренно переминаюсь рядышком. Мне:

— Ручку подставляйте!..

Это для мелочной сдачи. Я опасливо подставляю. Моя рука, знаете, тоже не лишена растительности.

 

Скользящий график

 

В магазине.

Стою, скучаю, слежу, как продавщица приуготавливает мне продовольствие. Тут в ейном фартуке звонит телефон. И вот она одною рукою продолжает меня обслуживать, а другой разговаривает.

— Але…

Я не слышу, что ей там отвечают, но голос бухтит мужской.

— Нет, Катя… да… Нет… Меня зовут Катя… Да… Да я уже поняла… Я вам дважды сказала, что меня зовут не Ира, а Катя… Да…

Вскидывает глаза на меня:

— Сто пятьдесят три рубля…

И снова в трубку:

Это я не вам… Нет… никак… завтра я точно всю ночь работаю…

 

Философский экстракт

 

Почитывая понемногу философа Шпета, который занимает мое воображение уже без малого год, я постепенно перестаю с ним соглашаться. Да, бедняга недолюбливал так называемую русскую народность, которая, по мнению кругов начальственных, заключается в православной государственности, а по интуитивному предпочтению простолюдинов — в почитании начальства. Но он ошибался, когда писал, что русскому народу неплохо было бы усвоить все философские мысли, которые придумали до него, с античности начиная, да желательно не через литературу, а научными методами.

Ничего ему усваивать не нужно! Все в нем давно существует.

Дочура рассказала мне, как тесть мой, Царствие ему Небесное, ругался с тещей по поводу вонючих тряпок. Ему надоедало вдыхать испарения, а теща возражала, говоря, что тряпки не пахнут ничем, а пахнет у тестя в носу.

В этом лаконичном утверждении — весь опыт субъективного идеализма от Беркли до Канта и дальше. Все мы знаем!

Все, что нам не нравится, есть особенность обоняния, а мир прекрасен и равнодушен к нам.

 

Сознание Шайбы

 

Когда-то напротив Кировского завода располагался пустырь, после обеда густо заставленный пролетарскими группами по трое, четверо и пятеро. Будучи несмышленышем, я, проезжая мимо, всегда недоумевал: и почему они там стоят? Некоторые лежали.

Нынче рабочий досуг облагородился и переместился в рамки.

На месте пустыря выстроили торговое заведение, именуемое «Шайбой» — не самое опрятное место, где даже, однако, нашлось место секс-шопу под вывеской «69».

Зашел я нынче в эту «Шайбу», описал круг. Разливы меня давно не привлекают, но по старой памяти полюбопытствовал. Да! Вот что значит рабочий район, когда-то окраина. Четыре питейные точки по окружности, в согласии с розой ветров, водочка по 27 рублей за 100 грамм. Конечно, всяко выгоднее приобрести малька за 47, но понятно же, что у людей разные обстоятельства.

И народ, как я заметил, постепенно пропитывается этой повысившейся культурой.

Стены дисциплинируют, подтягивают, возвышают самосознание масс.

У входа стояла компания, человек шесть мужичков, уже подготовленных и расположенных к философской перипатетике. Они уже отметились, и в них усваивалось. Скоро, скоро дождемся мы своих Аристотелей! И Гераклитов — неизбежно. Один, серьезный и вдумчивый, произнес:

— Все мы живем определенный срок времени…

 

Преуменьшение действительности

 

Когда я попаду в ад, меня определят в овощную очередь.

Снова эти ласкательные построения!

Он и она, молоденькие совсем. Он – косая сажень в плечах; рожа рожденная для кулацкого мятежа; не дай бог пересечься в переулке. Но вот Она уже нашептывает ему и подсказывает: свекОлки, свекОлки. И он повинуется:

— Три свекОлки… и еще одну свекОлку…

Ну, а дальше он уже продолжает по собственному почину, на гребне! «Один раз не пидарас» — это, может быть, верно в кабинете уролога, но только не в овощном отделе.

— Три помидорки… и салатик…

Дальше бормочет бабулечка, булькает, невразумительно для себя самой:

— Петрушечки… лучку…

— Сколько вам?

— А на глаз! На глаз!.. у меня денюжки…

И мне захотелось постоять за прилавком. Продать ананас, на глаз.

 

Пятки

 

Вчера я посмотрел передачу про «Давай! Поженимся.»

Легко догадаться, что я никогда ее не смотрю, зато родители смотрят и глумятся, хотя не без душевного участия. Вот и я посмотрел заодно, навестивши.

О передаче, собственно, говорить незачем, потому что она за гранью добра и зла, но вот одна невеста, нумер второй, запомнилась. Страшная, как моя жизнь; габитус обезьяны, но при этом заведует травматологией, а школу закончила в 13 лет с золотой медалью и сразу пошла в медицинский институт.

И вот у нее спрашивают: не падала ли она в обморок в таком юном возрасте? В частности, в морге? Нет, отвечает, не падала.

Маменька моя пожала плечами:

— Никто и не падает. Не помню, чтобы у нас кто-то упал…

И я не помню.

Вот вообразите: 500 человек на курсе, плюс 250 будущих стоматологов. Итого 750. Треть – мужеского пола, итого 500 тургеневских барышень. Годом раньше, четырьмя позже, но в общем и целом все они прибыли со школьной скамьи, ни разу прежде в морге не побывав. И все замечательно! Никаких неприятных реакций. «В каждой женщине должна быть змея» — она и свернулась.

Я припоминаю только один случай, когда тургеневская барышня послала медицину к чертовой матери, не смирившись с анатомичкой. Выложили нам труп, а ее поставили препарировать пятки. Каждому достался личный фрагмент, она получила дистальный. Стояла, несчастная целиком, ковырялась в холодных подошвах безымянного героя, выделяя в нем мелкие мышечные пучки. Ну и бросила она это дело.

Представьте: вчера вы сдавали экзамен по литературе, читали стихи о Прекрасной Даме; позавчера вам наносили первый застенчивый поцелуй, а сегодня вы препарируете пятки бомжу, вникая в их внутреннее устройство.

А это и есть Большая Жизнь.

Далее – по темпераменту: либо в телевизоре, либо перед ним.

 

Уши аптекарши

 

Захотелось мне анальгину, пошел я в аптеку.

Там меня подкараулил сюрприз: я был сражен наповал ушами аптекарши.

Это были черт знает, какие уши. Сама аптекарша оказалась совершенно обычная – симпатичная такая, вполне себе юная, изящная, воплощенная любезность. Но уши у нее были абсолютно немыслимые.

Я сначала решил, что она себе встроила какую-то заушную гарнитуру телесного цвета, чтобы принимать поступающие вводные.

Присмотрелся внимательнее – нет, все естественное. Казалось, будто ей сначала на место ушей присобачили здоровые точеные шайбы, толстенные, наподобие нижних колец для детских пирамидок. Деревянные, ореховой окраски. А сверху уже налепили сами ушные раковины. Они получились не оттопыренными, а просто насаженными на мощные хрящевые основания, очень ровные, с идеальной поверхностью, одинаковой ширины на всем протяжении. Нечто вроде локаторов у инопланетных пришелиц.

Я был настолько околдован этими ушами, что еще долго, заполучив анальгин, топтался возле витрины, прикидываясь, будто прицениваюсь к виагре. Ждал, когда она поворотится и я смогу удостовериться в наблюдении.

В этих ушах я обнаружил наглядное воплощение женщины-загадки. Все остальное рано или поздно становится явным и огорчительным, а вот откуда такие уши – это дьявол их разберет.

 

Реторта

 

В городе Киеве один славный человек рассказал, как еще одному славному человеку подарили медведя. Тот, второй славный человек, держал в Карпатах кафе; приехали к нему товарищи, а среди них — директор какого-то зоопарка. Посидели они, пропитались душевностью, по случаю которой директор и предложил: хочешь, подарю тебе медведя? Владелец кафе тоже себя ощущал комфортнее некуда и согласился. Казалось, что побеседовали — и забыли, ан нет. Директор ничего не забыл: взял и прислал медведя. Так тот и начал проживать в клетке, привлекая гостей.

— Небось, он жрет черт-те сколько, — предположил я. — Интересно, что?

— Да он все жрет, что ни дай, — махнул рукой рассказчик. — С упаковками. Прямо в пакетах…

Это, значит, история первая. А вот вторая.

Другой человек рассказал мне, как обладал он аквариумом, где проживали гуппи. В большом количестве. Кормил он их как-то не так, и вскорости все они благополучно передохли. А может быть, и нет — их просто перестало быть видно, потому что вода в резервуаре стала непроглядной, мутной и зеленой. Хозяин прикрыл аквариум крышкой и поднимать ее избегал, опасаясь запаха. Он использовал аквариум как ночник для чтения, потому что тот был с подсветкой.

— Может, они там перерождаются во что-то невиданное, новое, — фантазировал он. — А мы и не знаем.

Казалось бы: какая связь?

Но мне почему-то не дает  покоя этот медведь в клетке.

 

На стыке

 

Кино, действительность и сновидения переплетаются всегда, но сегодня сошлись особенно выпукло.

На ночь я, как водится, посмотрел кинофильм ужасов про «Исчезновение на 7-й улице». Судить о нем даже и не берусь, оно какое-то не такое: вроде бы ничего необычного, но слегка выбивается из общего видеоряда. Там пала тьма, все люди исчезли, за исключением некоторых, но и тех в итоге пожрали тени неустановленного происхождения. Короче говоря, кино для тех, кто боится темноты. А я не боюсь. Но вот я проснулся посреди ночи с убедительнейшим ощущением, будто нечто подобное происходит не только в доме, но и внутри меня. Что-то есть! И даже руку не поднять для крестного знамения.

В общем, я совершил поступок невероятный: впустил котика, ранее изгнанного за игры. Чтобы все дьявольское объяснялось его присутствием. Списывалось на его факт.

Котик был счастлив и с дьявольщиной немного переборщил, так что мне пришлось выставить его заново.

А дальше я начал видеть сон, по сравнению с которым всепожирающие тени показались детской игрой. Я заключил контракт с крупной кинокомпанией, но не чтобы кого-то исполнить, а только поредактировать им что-то. Богема начала оказывать мне неслыханные почести, как королю. Купили мне большую черную машину. Взяли под руки и отправились ко мне на квартиру, где я когда-то жил, обмывать это дело. Кинодивы ко мне так и липли, но не звезды, нет, все какие-то перезрелые бляди из администрации. Только вскоре выяснилось, что квартира не моя бывшая, хотя и очень похожа, а просто притон, где были рады всякому, кто заплатит. Они перепутали адрес. Меня сбило с толку, что там нашлись мои книжки, которые я намеревался всем подарить. Вспыхнул скандал, распахнулись пожарные врата, четыре штуки, и нас всех поволокли в ментовку.

 

Еще раз на стыке, или Капризный романтик

 

…Впрочем, мои сновидения вдруг неожиданно и озлобленно политизировались. Кое о чем я знаю, откуда растет, но многое осталось непонятным.

Я стоял в Киеве, однако на петергофском вокзале, и беседовал с опальным московским мэром Лужковым. Я указывал ему на письменный стол, торчавший на месте газетного киоска. Стол был заперт и никем не охранялся.

— Ну хорошо, вас турнули, — сказал я расстроенному Лужкову. — Но почему никто не подписывает с нами документов?

— А потому что тут их еще спрятано тысяч на сто, — ответил Лужков, кивая на стол, и подмигнул.

— Почему же никто не откроет? Ладно вы, но ваши друзья?

Лужков превратился в Сережу, но не в Собянина, а в шофера, который возил меня по Киеву в мой деловой приезд.

— А потому что ему говорили, что так нельзя, и вот он один!

— Кто?

— Капризный романтик. Бывший президент…

Я очутился в штабе Ющенко. Ющенко стоял и смотрел телевизор. Перед телевизором лежало семь или восемь разных бутербродов. Вокруг сновал и бегал его аппарат, но было видно, что люди разочарованы.

 

Артезианская скважина

 

Скандальная история разворачивающейся застройки Охтинского мыса имеет аналог, позволяющий предельно упростить и, соответственно, усвоить схему замысла.

В середине 90-х годов настоятель одного питерского храма пригласил конкретных богобоязненных братков для финансирования некоего предприятия. Для разработки на подведомственной территории источника настолько же целебного, насколько и священного.

Братки возвели маленький офис, доставили столы и стулья.

Потом начали копать. То, что потекло из скважины, не соответствовало даже либеральным стандартам эпохи.

Братки плюнули и уехали.

Настоятель не нарадуется до сих пор:

— Прибыток!… Два стола! Шесть стульев!..

 

Место под Солнцем

 

Маменька навострила лыжи на реабилитацию в Ортопедический Институт.

Заказали социальное такси.

Маменька ковыляла по лестнице, а я, естественно, вышел первым, нагруженный сумками и клюкой. Предупредительный шофер метнулся ко мне:

— Вы один?..

О горе мне, горе.

В отделении история повторилась. Медсестра, не менее предупредительная, захотела помочь мне перенести вещи, которые потяжелее.

— Зачем же! – воскликнул я. – Вот!

И передал ей запасной костыль.

— А, это её… — пробормотала сестра.

…Впрочем, в согласии с правилом избирательного внимания работники данной отрасли склонны подозревать инвалидность в любом событии жизни. Многие тамошние пациенты, между прочим, ухитряются зацепиться и стать сотрудниками. Это большая удача.

Я наблюдал работника лет тридцати, весьма невысокого, с огромным горбом. Боже меня упаси потешаться! но я не могу этого не описать. Не имею литературного права.

У него не было рук. Их не было вовсе. На нем был халат с короткими рукавами. Один рукав был пуст, а из другого торчало пальца два, вроде вилки, выраставших непосредственно из плеча.

Он бодро забежал в кабинет и вышел оттуда, держа этими двумя плечевыми пальцами печеньице. Он дважды предупредил меня о надобности снять верхнюю одежду.

Я почтительно кивал и повиновался. Нужно же ему чем-то заниматься! Я просто не представляю, какую другую работу он мог выполнять. И как он надел свой халат.

Пресвятая Богородица, он даже не может положить печеньице в рот.

 

Остров сокровищ

 

Видеопиратство угодило под указ.

Околдованный, я наблюдал за арестом ДВД, в нашем продовольственном магазине.

Три молодых, но уже бессердечных черта упаковывали сундук мертвеца. Я успел разглядеть печати и слово «понятые».

Рядом плескали крыльями попугаи из постоянных клиентов. Они взволнованно высказывались:

— Что, больше не будет работать ларек?

— Да будет, будет, — отвечали исполнители. – Сейчас мы уйдем, и будет работать дальше.

 

Системный сбой

 

Субботним вечером, часу в одиннадцатом — звоночек на мобильный.

Номер незнакомый.

— Я слушаю.

Голосом недоенной, обиженной на мир коровы:

— …Татьяна Сергеевна, из детского сада, мне нужен совет.

— Из детского сада? Вы хотите от меня совета?

— Мне нужна Татьяна Сергеевна.

— Послушайте, ну вот я с вами сейчас разговариваю. Скажите, я похож на Татьяну Сергеевну?

Сбой системы, смещение картины мира. Обида граничит с возмущением:

— Нет, но может быть, вы ее муж.

— Нет, я ей не муж. И не любимое дитя.

— Это что, другой номер?

— Я не знаю… номер мой…

Дело к ночи, кто-то из детского сада, хочет совет, и я на подхвате, конечно.

 

Старичок

 

Стоя в очереди, поймал себя на том, что в юности я неизменно приходил в ужас, когда видел, как старички что-то пьют и вообще что-то делают.

Мне казалось немыслимым, чтобы старичок взял да и втетерил грамм стопиисят.

Я был в оторопи: как же так? Ему же никак нельзя.

Старичок не должен пить; он не должен плавать, не должен ездить на велосипеде, не говоря уже обо всем остальном.

Помню, однажды зимой моему покойному дедушке удалили грыжу, а летом он решил покувыркаться в озере. Я маялся на берегу, не находя себе места, готовый в любую секунду спасать его из воды.

Сейчас я почему-то иначе смотрю на такие вещи.

Старичок может не только выпить, но черт его знает, что сделать еще.

Тем более, что старички пошли какие-то не такие, подобные детям, у которых все впереди. В очереди передо мной топтался сильно выраженный дедушка; нос его, упакованный в сеточку синих прожилок, загибался столь основательно, что мог в любую секунду быть откушенным дедушкой, вздумай тот чем-нибудь пожевать вяленую рыбку.

Так вот этот дедушка спросил, сколько градусов в рябине на коньяке, а когда узнал, купил вместо нее бутылку водки.

Пора бы знать, в такие годы! Азбука вкуса.

 

Система классификации продуктовой эротики

 

Стоя в очереди, я занимаюсь классификацией продовольственной эротики в исполнении домохозяек.

Я выделяю для себя четыре основные разновидности.

 

  1. Потребительница придирчиво выбирает. Занимается естественным отбором: требует перерыть гору плоти, после чего останавливается на курином бедре, ничем не отличающемся от остальных, и требует его поворачивать и так, и сяк, а сама наблюдает. Это продолжается долго, очень долго, примерно столько же, сколько поиски тринадцати с половиной копеек. Зачем идти в магазин? Есть же зеркало.

 

  1. Потребительница вспоминает по ходу приобретения. Глаза-то завидущие! От волнения не сразу разбирают, что к чему.

— Ах! еще вот это… и вон то…

Эта категория сравнительно безобидна, потому что управляется быстрее прочих.  По причине того же возбуждения, переходящего в мультиоргазм; на каком-то этапе потребительница уже не в состоянии ориентироваться в опциях, ей застилает глаза.

 

  1. Потребительница предпочитает тяжелое, возвратно-поступательное порно. Весь план уже давно сложился у нее в голове, но она его не раскрывает. Ей взвесят одно, но это еще не все. Далеко не все.

— Еще что-нибудь?

— Да.

Этот секс не с продуктами, а с очередью, которая напрасно обнадеживается по каждой позиции.

 

  1. Последняя разновидность берет просто много всего.

Десять окорочков! Подбедерок на килограмм. Еще вон тех красивых ребрышек.

Яйцеклад обширен и не может быть перекрыт никакими широкими мужскими плечами.

— Девушка! Вам мало будет мешка, он порвется сейчас, вам нужно два…

Я улыбнулся:

— Нужен грузовой лифт…

Но она не услышала, будучи возбужденной от перспективы слияния масс и мяс, своих и приобретенных.

 

Моисей

 

В продуктовом подвальчике – потусторонняя жизнь. В том смысле, что она происходит по ту сторону прилавка, но не только.

Я спустился в Аид, было пустынно; за прилавком скрывались две приезжие продавщицы. Они сидели, их почти не было видно; торчали макушки цвета воронова крыла. Зита и Гита – но может быть, Зуля, та и другая – задорно хохотали, играли не то в ладушки, не то во что-то сильно похожее, очень интимное, быстро взаимодотрагивались до подбородков. Обеим исполнилось прилично за тридцать; их речь струилась, подобно горному ручью — буль-буль-буль, исключительно резво, ни слова не разобрать.

Вошел славянин, привалился к устройству, которые выделяет живое пиво.

— Что, приходил он?…

Зита и Гита вскочили, выражая великое негодование:

— Нет! Не приходил вообще!..

Собеседнику было трудно стоять, от него расходились запахи и лучи.

— Он придет, — пообещал он с молящим нажимом. – Все будет в порядке! Я даю гарантию. Сорок дней пройдет – и все будет нормально. Сорок дней. Даю слово. Все будет отлично! пусть только пройдет сорок дней…

— Посмотрим! – надменно ответили из-за прилавка.

Вот и посмотрите! Надо пропитываться местными обычаями. Пройдет сорок дней – и увидите, что все успокоилось и забылось. Все придут – или нет.

 

Вопросы литературы

 

Дом Писателя, что на Звенигородской – забавное место.

В его стенах я постоянно ощущаю себя героем «Театрального романа».

…Я поднялся на второй этаж и свернул не туда. Дом Писателя разделен надвое. Одна половина отведена Союзу Писателей России, а вторая – Союзу Российских Писателей.

Распря, имевшая следствием железный занавес, разгорелась давно, и я уже не помню, кто и кому что сказал. Ныне эти Союзы различаются векторами умонаклонения. Принято считать, что в СПР сосредоточились все больше государственные люди, а в СРП – разнообразные несогласные, жыдовины, унутренние враги в понимании Сероштана. Хотя мне известны исключения как в первом стане, так и во втором.

Я ошибся коридором и вторгся на территорию державников.

Делопроизводительница завернула меня обратно; я развернулся в дверях и угодил в объятия к кому-то маститому, известному, пожилому. Я смутно его признал, но полностью так и не определил.

— К нам, да? К нам? – дружелюбно забасил мэтр.

«Да нет, мне с вами не по пути», — подумал я и вывернулся ловким ужом.

После чего благополучно перешел в родной лагерь.

Между прочим, при входе в здание существует вывеска. Дом Писателя обозначен под шапкой городского правительства и назван государственным учреждением. Не являюсь ли я государственным служащим? Где в таком случае мое жалованье?

Я сел на стул, положил ногу на ногу. Обратился к секретарше:

— Ну так что, как обстоят наши дела? Я все никак не могу выяснить толком, что же мне полагается от нашей организации…

От нашей организации мне полагалось заплатить взнос в размере тысячи рублей.

— Ну хоть гроб-то мне оплатят, когда настанет пора?

— Нет, не оплатят… Живите долго!

В итоге я выяснил, что единственным благом осталась поликлиника. Я обрадовался – надо же, совсем о ней позабыл! Надо пользоваться, пока не отлучили от вымени. Что-нибудь там себе полечить, осталось выбрать орган.

 

Интерактив

 

Отправился в парк полюбоваться на Масленицу. Объявление, наклеенное на магазин, обещало интерактивные игры, блины и сожжение чучела.

…В почтовом ящике лежало фирменное письмо, и я задержался. На конверте было написано: «Изменяешь?» Вообще-то я давно не женат, но фамильярность обращения меня задела. Развернул, выяснил, что я-то порядочный, а вот некий провайдер склоняет меня к промискуитету, обещая левую постоянную связь, да еще и за деньги.

Бросил письмо соседям, устремился в парк.

Конечно, я опоздал. Все съели и сожгли без меня. Прощально наигрывала балалайка, да стояла милиция или не знаю, как ее теперь называть.

Впрочем, интерактивные игры еще только начинались, я мог успеть. Стайка молодых людей, человек восемь, распределяла внутри себя роли.

— Ты будешь уёооообок…

— Нет, я головка!..

Позавидовав молодости, я невостребованным поплелся домой.

 

Любовь и голуби

 

Улица, юная пара, 8 марта.

— Я тебе цветы купил, могла бы сказать спасибо, а ты вместо этого пиздИшь…

Она отходит, выполняет поясной поклон:

— Спасибо тебе, Рома!

— Не за что, Оля!..

Зачем-то идут дальше, бок о бок.

Рома:

— Ну так можно мне с тобой поехать?…

— Нет, ну ты вообще дебил, бля?… ты меня вообще не слуууушаешь!…

Теперь Оля устанавливает дистанцию. Отрывается, ковыляет по снежному ноздреватому говну. Рома вышагивает сзади, отставая на пару шагов, якобы независимо и бесстрастно.

Я видел такое у голубей. Жабо улеглось, но инстинкт еще подстегивает, по инерции.

 

Доктор Энгельгардт

 

Маменька наехала на супруга – выговаривала ему за нежелание надевать яркую одежду, выставляла примером Пьера Ришара, который сидел в телевизоре и щеголял розовыми штанами.

— Что у нас за люди такие? Все в черном или сером, все мрачные!

Я заступился за отчима:

— Эти, которые за границей раскрепощенные, тоже не очень-то смотрятся в своих шортах! Сверху нависает брюхо, снизу торчат седые козлиные ноги…

Маменька пустилась в воспоминания.

Ее детство прошло в одном атомном городе, и там после войны работали ученые немцы. Их, оказывается, не только в Америку вывезли. Эти немцы имели обыкновение разгуливать не то что в шортах, а просто в коротких штанах с кожаной заплатой на заднице. Их не трогали – лишь бы работали.

Не трогали и доктора Энгельгардта, который носил черную эсэсовскую форму с черепом на рукаве. Ему разрешили.

Доктор Энгельгардт был женат на польке, и у него было двое детей, по возрасту – довоенного изготовления.

 

Принесенный и унесенный ветром

 

Писатели — люди предельно воспитанные и толерантные, а вовсе не бездарные пидоры, вопреки поспешному мнению моего дяди (интересно, что сказал бы ему на это глава нашей секции прозы – ветеран афганской кампании и еще обезвреживатель сомалийских пиратов).

Сегодня на заседание снова явился безымянный субъект, о котором я когда-то и где-то уже писал. Он везде примелькался, но никто не знает, кто он такой; приходит и бродит из комнаты в комнату, присаживается в первом ряду, слушает. Внешность изобличает его в ограниченных возможностях. Ну, там челюсть выпячена вперед, а все остальное — как будто наступил кто-то большой и тяжелый, то есть череп в форме ореха-арахиса.

Сидел он, сидел, пригорюнясь, пока на его рожу не обратила внимание седая писательница, которая представляла свою книгу о династии Романовых.

Она была новенькая и немного не в теме.

— Я, вероятно, вас утомила! — произнесла она озабоченно, полная императорского достоинства.

Тут писатели заорали:

— Да нет! да что вы! да он не член!

Пришелец огрызнулся:

— Да, я не член! Это вы все члены.

— Вон! Вон! — заголосили все.

— Что такое, в самом деле! — восклицал старенький Штемлер.

Мне удивление мэтра было странно, он мог бы уже и привыкнуть, благо не в первый раз.

Нарушитель спокойствия молча ушел, играя желваками.

 

«Иду в поход – два ангела вперед, один душу спасает, другой тело бережет» (Чиж и Ко)

 

Заурядный поход в магазин за хлебом.

…На перекрестке покачивалось долговязое существо в шапочке и что-то проповедовало молодой маме. Я, повинуясь светофору, остановился неподалеку. Существо потянулось ко мне. Я осклабился:

— Руку-то убери..

— А что тебе моя рука? Видишь кулак?

Передо мной замаячил кулак, татуированный перстнем.

— Пиздец какой кулак, — похвалил я. – Хочешь мой посмотреть?

Существо потрепало меня по спине:

— Молодец!…

Я побрел в магазин, встал в небольшую очередь.

— Крылышков надо взять! Но вроде они с довеском! Надо, чтобы показали крыло на разворот…

Я не смог удержаться. Немного развел руки и начал осторожно покачиваться, негромко выводя: «ууууу».

…Тем временем в соседней секции какой-то негодяй похитил с витрины три телефона. Хозяйка ушла на обед, и он похитил. Это заметили случайные школьницы и возбужденно наябедничали в колбасный отдел.

Не дослушав, я выскочил на улицу и стал озираться. Я был готов настигать и валить, но никого не было, даже недавнего урки, а то я на безрыбье настиг бы и его – тем более, что очень быстро приехала милиция, которой надо было иметь хоть какой-нибудь результат.

Ну, раз милиция приехала, то мне пришла пора уходить, и я поплелся домой.

 

Татуировки в драматургическом рассуждении

 

Побывал в Балтийском Доме на «Чайке». Это литовская постановка, так что играют разные видные литовцы. Но меня постигло небольшое разочарование: из литовцев явился только Адомайтис, а Будрайтис и Багдонас приболели. Короче, в этой печали я лишь и припомнил, как называли в народе большую бутылку водки – «Сабонис».

Представление мне в целом понравилось. Немножко эксцентричное, но я быстро привык. Ну, еще надо бы выгнать из коллектива двоих-троих — и все стало бы вообще замечательно.

Немного о самой Чайке.

Мне рассказывали, что в каком-то театре стреляло ружье, после чего с потолка падала грязная тряпка. Здесь предпочли другое решение. Чайку исполняла актриса, наряженная в алый купальник и укутанная в алое же боа. Она выполняла по ходу действия разнообразные гимнастические пируэты и ничего не говорила. Кровавые тона меня сначала озадачили, но я быстро сообразил, что имелось в виду.

Ближе к концу спектакля я удосужился присмотреться и увидел на голом чайкином животе странное пятно.

— Что это у нее? — шепнул я приятелю.

Тот моментально ответил:

— Татуировка. Скорпион. Замазанная.

Я посмотрел на приятеля уважительно, не без зависти. Не так он прост! И как это он разглядел? Там и вправду обосновался замазанный скорпион.

Жена приятеля задумалась о своем:

— Представляю, каким он станет во время беременности…

Напрасно его закрасили. Сюжет, как известно, таков, что я нарисовал бы по скорпиону всему тамошнему кровососущему бабью, которое гнобит и терзает мужиков. Один только доктор оставался сравнительно незадетым, да и тот к финалу утратил невозмутимость.

 

Реликт

 

На съезде с Благовещенского моста улегся огромный мусоровоз. Он лежал на боку и показывал доисторическое шестилапое брюхо. Может быть, лап было больше или меньше, я был сильно взволнован и не сосчитал.

Он лег настолько аккуратно, что никому не мешал и не произвел никаких разрушений. Я не могу представить, какой маневр должен выполнить мусоровоз, чтобы так завалиться на съезде с моста среди бела дня. Наверное, он просто выпил последний стакан и с облегчением упал. И его немножечко вырвало мусорными мешками и черным снегом.

Над ним сострадательным вороном замер подъемный кран.

Полицейский мешал окружающим куда больше. Он бестолково суетился, не понимая величия.

 

О народном единстве

 

Среди двуногих курьеры достойны отдельной ненависти.

Я опоздал на пару секунд, и он оказался передо мной, на почте.

Он принес десять ценных пакетов с описью.

Конечно, он работает! Я понимаю. Я тоже работаю, но никому не мешаю – бывает, что даже наоборот. А вот его зарабатывание на жизнь имеет побочным действием блокирование меня в очереди на полчаса.

Пока ему пропечатывали пакеты, я утешался фантазиями: хорошо бы встроить для такого курьера скрытый гамма-излучатель с точечным поражением органов размножения. Простоял сверх положенного – получи.

Тут в стороне послышался шум.

Неряшливого вида человек пытался скормить платежному терминалу пятьдесят рублей.

— Он новые не берет! – крикнули ему из окошка. – Не берет новые пятидесятирублевки!

— Какие новые?

— Новые бумажки! Свежие отпечатанные! С полосой. Только старые мятые.

Человек поплелся к выходу. При дверях он воскликнул:

— Надо же было один раз родиться – и в такой, блядь, стране! Говно!

Очередь рассмеялась в полном согласии. Смеялся курьер, смеялся я. Мы сразу вдруг сделались братьями: курьер, очередь, я и даже платежный терминал.

 

Шалости экстремизма

 

По магазину неторопливо шли мужчина и женщина, оба лет тридцати.

— А что? У нас нормальный премьер, — говорила женщина, довольно улыбаясь чему-то внутреннему.

Мужчина был полный, в очках и с бородкой – мне показалось, он откуда-то пожаловал в гости.

— О! – воскликнул он. – Я знаю, как надо сделать. У меня есть чучело…

Они пошли дальше, и я не услышал остального.

 

Самоучитель русского языка

 

Рыбный отдел.

Мужичок, раздираемый сомнениями.

— Мне бы этих вот, черепашек…

— Каких?

— Которые горбуша и скумбрия…

— Мраморных?

Рванул я оттуда, как от чумы.

 

Пугало

 

Бывает, что вспомнишь вдруг намертво забытое.

Давным-давно, когда я был совсем еще небольшим, меня развлекала маменька, играла со мной. Однажды она придумала штуку: соорудила пугало. Не настоящее, конечно, в городской-то квартире на пятом этаже. Она взяла две ракетки, сложила их крест-накрест и как-то приладила под окном. Нарядила в тряпье и шляпу. Я пришел в неописуемый восторг и, по моей обычной неумеренности, истребовал немедленного продолжения.

Маменька продолжила. Сконструировала второе. Но это было неправильное пугало. Те же ракетки, но маменька сформировала им как бы ноги. Она обернула ручку ракетки полотнищем, и получилось, будто пугало стоит в штанах.

Я был разочарован до слез. Я точно знал, что пугало должно состоять из перекрещенных палок. Оно не имело права на ноги. Я ужасно расстроился, разревелся, а маменька никак не могла понять, откуда такое разочарование. А я, в свою очередь, не мог объяснить. И вот сегодня, спустя сорок лет, мне непонятно: что такого было сложного в образе пугала, что я не сумел изложить? Ведь проще простого: ноги – не нужны. Должна торчать палка. Говорить я умел, суть проблемы улавливал, но выразить не мог.

Не иначе, это условие и правило существования. Пытаешься сформулировать, почему и откуда такая хуйня вокруг, а когда подберешь слова – оно уже и не актуально, и даже сама жизнь завершается.

 

Смутно-единоросское

 

Я прокатил котика в зоотакси. Все обошлось хорошо. Лужа и куча сформировались уже в гостях, а не в дороге. .

Собственно говоря, зоотакси никакого не было, потому что все машины оказались разобраны. Приехал личный опель директора с дамой-диспетчером за рулем.

Я втайне позавидовал достатку диспетчеров зоотакси. Разговорились. Почесывая котика, я осведомился:

— Скажите, а кого у вас возили самого большого?

— Медведя, — незамедлительно ответила дама.

Оказалось, что в Купчино, в гаражах, какой-то мужик держит медведей. И вот одного возили на ярмарку «Юнона», по случаю масленицы, в чем-то участвовать.

Я задумался. Димон, президент наш Медведев, он тоже из Купчино. Как-то все неожиданно сходится в единую точку. Тем более, что «Юнона» — это прежде всего разнообразные модернизация и компьютеризация, с его подачи донельзя модные; с них эта ярмарка начиналась, уже потом она обросла всяким посторонним барахлом. Как и все прочее-остальное.

 

Открытое письмо товарищам по Живому Журналу по случаю хакерской атаки

 

Братья и сестры! (Питьевой звук, клацанье зубов о стакан).

Вчера, без объявления войны, средь бела дня наши ресурсы были атакованы. Враг замахнулся на святую суть нашего существования.

Он не дает нам пиздеть.

Это можно только ему.

Вражеские армады не щадят ни женщин, ни стариков, ни детей.

Братья и сестры! Забудем о разногласиях, объединимся для мощного ответного удара. Сталинисты, пейте наркомовские стограмм!

Либералы! я думаю, вы тоже не откажетесь.

Натуралы и геи, возьмитесь за руки!

Русь! Выпускай Нерусь!

Славные тролли! Вы — наш непробиваемый авангард!

Объединившись и слившись, мы должны разобраться, откуда исходит черная зараза, и разгромить ее в собственном логове.

Наше дело правое! В этой войне не будет победителей – и хуй с ним.

 

Проверка связи

 

Магазин, углеводный отдел.

Слева чай, справа пирожные.

Пауза, передышка. Продавщицы перекликаются через зал:

— Тя ебут, Галь?

— Ага.

 

Достоевское

 

Погода стоит чудесная, набухают разнообразные явления, и я с удовольствием прокатился в центр.

Сколько ни заливай Владимирскую площадь стеклобетоном, сколько не мости окрестные улочки брусчаткой – все равно там останется неистребимая достоевская гадость. Чтобы ее не стало, надо кое-что ликвидировать. Во-первых, собор, куда по случаю завтрашней Пасхи выстроилась колоссальная очередь. Во-вторых, Кузнечный рынок. Этот рынок порождает бабушек, которые раскладывают соленья с вареньями прямо на выходе из метро.

Вот они кого-то заметили.

— Вон идет! Этот гоняет! Осторожнее!

Не знаю, кто там шел – никто не пришел.

Над бабушками плавает аромат корюшки по двести рублей кило.

Ну и чудовища некие дремлют, конечно, прямо напротив памятнику Федору Михайловичу. Таких у нас больше не встретишь нигде. Одно так себе, ерунда, зато вторая одета в ватное пальто из огромного одеяла и вооружена костылем.

На самом доме Федора Михайловича вывешены бумажные объявления: осторожно! возможно обрушение фасада.

Больше ничего не натянуто. Я сообразил, что пребываю в опасности, лишь через пять минут сосредоточенного чтения этих бумаг. Я стоял с разинутым ртом прямо перед этим фасадом и даже под балконом.

Вернулся домой.

Губернатор Валентина Ивановна! Вы велели горожанам вымыть окна. Можно, я не буду? Их все равно не видно с улицы. Из них уже тоже ничего не видно – да и ладно, глядеть-то не на что.

 

В порядке эпитафии

 

Умер чайник.

Чайники долго не живут.

У меня много чего ломается, но почему-то лишь чайники вызывают желание их похоронить. В них есть нечто человеческое. Они друзья.

 

Как закалялась сталь

 

Волею случая сочиняю я нынче кое-что, скажем так, фантастическое. На заказ. Это в некотором смысле коллективное творчество, потому что задумано в структуре большого идиотского проекта с многочисленными участниками.

И я вдруг припомнил, как в школе нас однажды заставили сочинять коллективный фантастический рассказ.

Я и забыл про этот эпизод.

Мы были классе в шестом.

Нас заставили этим заниматься на физкультуре, то есть это был такой запланированный урок.

Помните кинофильм «Иди и смотри»? Там фашисты согнали деревенских жителей в круг и приказали по кругу же бегать, а сами дудели в судейский свисток и сильно веселились.

А нам всем велели раздеться, как обычно, и выстроили в шеренгу. В трусах и майках, в спортивном зале. Но не хотели, против обыкновения, чтобы мы бегали или прыгали. Учительница желала, чтобы мы стояли в спортивном виде, строем, и сочиняли фантастический рассказ. Каждый по несколько предложений, экспромтом, по очереди — что получится.

Так урок и прошел.

Мы стояли и сочиняли. Я невысокого роста и стоял ближе к хвосту. На мою долю выпадала если не развязка, то кульминация, и я не справился. Пробормотал какое-то лирическое отступление, и следующий в очереди посмотрел на меня с ненавистью.

 

Jedem das Seine

 

Магазин.

Изрядно уже затарившись и готовая отойти, дама вдруг вспоминает:

— Отрежьте мне кусочек мяса! Вот отсюда! Коту!

— Отсюда?

— Да. Это у нас единственный кот!

Не дай бог, в армию заберут, подумал я.

Продавщица выловила здоровенный оковалок без жил и костей.

— Хороший кот…

— Вот столечко. Да. Достаточно.

Существо, топтавшееся позади – небритое, с навсегда перебинтованной рукой — саркастически взрыкнуло:

— Ваш кот – он что, одним днем живет?

— Почему одним днем? Он же хищник! Он не будет есть замороженное.

Гражданин помолчал, обдумал услышанное:

— Я бы его убил, ёпты.

— Вы что! Мы не знаем, в какое место его поцеловать – а вы убить…

Женщина отошла.

— Два бедра, — распорядился гражданин. – Куриных.

— Конечно, не моих, — отозвались из-за прилавка.

Гражданин осклабился, повернулся ко мне:

— И на вино осталось.

Я показал ему большой палец. Хорошо, что осталось. Я каждый день наблюдаю его в моем дворе, как он временами пляшет, временами — лежит.

 

Пусть

 

Настраиваясь на задумчивый лад, под влиянием окружающей среды констатирую: ничего-то мы не знаем.

Вон, Даниил Гранин пишет, что немцы не вошли в Питер лишь потому, что фюрер не велел, хотел уморить. Что наши солдаты сели в трамвай и уехали с периферии, потому что немцы пришли. Ждали на следующий день в городе, а те так и не появились.

У меня другие непонятки.

Бабушка с батей моим, которому год был, просидели тут всю блокаду. Бабка никогда об этом не рассказывала. Проговорилась лишь однажды, насчет новогодней елки. Была, сказала. Дескать, проснулся годовалый или двухлетний, не помню, батя и изумился: что это? А бабка в ответ: елочка, ножками пришла.

До сих пор не пойму, откуда в блокадную зиму, когда жгли табуретки, явилась елка. И рассказать некому — ни бабки, ни бати. Ну, что ж. Пусть останется вечным вопросом.

 

Супервселенная

 

Заглянул на рынок.

Кавказского вида юноша возбужденно делился с недоверчивым собеседником:

— Все есть – пепси, фанта, сок! Своими глазами видел!

Финальный удар по рукам, точка. Сомнения отступили, ошеломление осталось.

 

История в лицах

 

Маменька вспоминала прабабушку.

Прабабушка родилась в 1890 году. Она видела Распутина.

Шла по Невскому, а он ехал в санях.

— Развалился! В шубе!

Все шептались и толкались, кивали на эти сани.

Ленина прабабушка тоже видела. Занесло ее мимоходом на какой-то митинг.

— Маленький, рыжий… как вошь. Говорит, говорит, а никто его и не слушает.

 

Гомосек Димитрий

 

В юношескую пору, когда мне что рябина, что сирень, что наледи – все казалось романтикой, я цепенел при виде старого хрыча Димитрия, слывшего гомосеком.

Таким его считала моя возлюбленная.

Ослепленный, я верил.

Мне такие новости были в новинку; я только сошел со школьной скамьи, где подобное слышал лишь в анекдотах – и сразу окунулся в большой мир, а там-то и водился Димитрий. Я не знал, как к этому относиться.

Возлюбленная была сирота, жила в довольно зловещей коммуналке на окраине города. Димитрий приходился ей соседом. Это был пожилой хрен, лет шестидесяти, типичный кадровик на покое – или бухгалтер, или мелкий военный пенсионер. Он редко выползал из своей норы, носил застиранную офицерскую рубашку и что-то вроде штанов – не то кальсоны, не то треники.

Иногда он сумрачно и значительно, непонятно зачем, оповещал нас:

— Ко мне парень пришел!

И спешил с кухни, держа блюдечко с соленым огурцом и две стопки. В стопки он вкладывал корявые персты. И передвигался тоже враскоряку.

— Он гомосек, — рассказывала любимая. – К нему парень приходит.

Тупая была, как пробка.

Я был счастлив, что у меня в этом доме есть возлюбленная – Димитрий, следовательно, не имел причины не то что навязаться в друзья, но даже заговорить.

Димитрий, подозреваю, ни о чем таком и знать не знал. Иногда он жалел сироту, подругу мою – приносил ей такой же соленый огурец или даже винегрет. Она распахивала глаза и удивленно признавала, что этот Димитрий не такой уж скверный человек.

Не знаю, кого он называл парнем. Не видел ни разу.

Сейчас мне немного совестно перед Димитрием, уже неизбежно покойным. Может быть, тот парень был ему ровесник, и они вспоминали карточную систему или походы в общежитие прядильно-ниточного комбината.

 

Анафема

 

Театру «Балтийский Дом» — анафема за изуродование святыни.

Пошли мы с дочурой на «Москву-Петушки». Не пришло бы и в голову, но посоветовал авторитет, ни разу на моей памяти не ошибавшийся.

В фойе какой-то благообразный человек торговал билетами в усадьбу Державина. Он безошибочно распознал во мне подходящий типаж и даже привстал из-за стола. Приглашая, скороговоркой перечислил все соблазны, а напоследок со значением выложил главный козырь:

— Шампанское!

Я учтиво кивал и соглашался, пока не отошел. Лучше бы я отправился в усадьбу Державина!

Спектакль изготовила личность, отзывающаяся – как выражается О. Генри – на имя Андрий Жолдак Тобилевич IV. Одно это должно было погнать нас оттуда без оглядки.

Ладно бы аллегоричность. Меня, молдавским розовым вскормленного, не испугаешь аллегориями. Я бы выдержал. Хотя, конечно, пришлось нелегко, потому что на сцене довольно долго, в молчании, происходило вообще непонятно что.

Потом началось.

Во-первых, они все орали. Оглушительно. Орать это дело нельзя. Это не кабак. Это печальная мелодичная вещь, квинтэссенция православного экзистенциализма. Дочура мгновенно определила, что ни один из участников ни разу в жизни толком не выпил. Водку она не пьет, и ничего другого тоже не пьет, так что снимаю шляпу перед ее проницательностью.

Во-вторых, они кое-что дописали от себя. Мы успели воспринять речитатив ангела о пидарасе, который метет улицу. Этого в книге в таком количестве нет. Пидарас и в самом деле мел сцену, сознательно смахивая в первые ряды огуречную кожуру и пшено. Зал удовлетворенно аплодировал.

Ангел, оказавшийся женского пола, нас прикончил. Он пил водку и тоже кричал, сам же Веничка располовинился и исполнялся двумя персонами, то есть в два раза громче.

Мы ушли, не дожидаясь антракта.

Доча утешала меня, радовала. Говорила, что будь ее воля – она бы выпустила ангелами златокудрых деток, восьмого примерно класса. Или младше. И все происходило бы тихо, почти в молчании.

Как это верно.

 

Мы из будущего

 

Многие мечтают пообщаться с собою в будущем.

И я мечтаю.

С прошлым, увы, тоже никак не получается. Но я насобачился сначала так, а потом этак.

…Доехав до метро, я понял, что не уверен в утюге.

Отношения с этим предметом у меня не заладились.

Утюжу я очень редко, и процедура не усвоилась до степени автоматизма. Так что я  испытал неуверенность в отключенности утюга.

Случай заурядный, с каждым бывает. У одних – до легкой тревоги, у других – до невроза. У третьих, после настойчивого самовозбуждения, проникает чуть дальше.

Я решил, что возвращаться впадлу. Надо возвыситься над обстоятельством. Однако беспокойство не унималось, и я решил себе позвонить. У меня стоит бодрый автоответчик. Мне показалось, что если дом сгорит, автоответчику наступит обязательная пизда.

Позвонил, послушал себя. Потом еще раз, минут через двадцать. Постепенно увлекся и позабыл, собственно, о цели дозвона. В какой-то момент включился в диалог и назвал себя мудаком.

Сейчас вернулся и выслушал. Глубоко удовлетворен.

Такая вот капсула с посланием от пионеров пионерам.

 

Белые ночи

 

Меня спросили про белые ночи. Как мы тут к ним относимся.

За нас не скажу, не имею понятия, могу исключительно про себя.

Ночи эти, конечно, не вовсе белые. Они больше сумеречные-белесые, неопределенно-пограничные. Как и сам город — ни богу свечка, ни черту кочерга. Они так тихо подкрадываются, что я не замечаю. Однажды выглядываю и вижу — ага, светло. Ну и ладно! Отношение спокойное.

Для возбуждения нужен катализатор в виде какого-нибудь гостя. Вот приезжала ко мне, помню, столичная подруга, так она все дивилась на полуночном вокзале: надо же, белый день. Ну, и я за компанию проникался: действительно. А так подолгу не замечаю, как и музеи, мимо которых езжу.

В белые ночи народ вылезает глазеть на разводящиеся мосты.

Я больше привык на них жаловаться. Метро не работает, мост развели — беда. Однажды я просидел часа два в машине, аккуратно затормозившей перед мостом Александра Невского. Тут его и развели. Я любовался на эту громаду в сильнейшем раздражении. Давно было дело, по юности; еле сбежал из каких-то случайных гостей и был рад, что дешево отделался.

На Неве, конечно, нынче бывает весело. Ходят, галдят, мусорят. Любуются водным лазерным шоу. Ну, а где-нибудь на Фонтанке или Крюковом канале ничего, полагаю, не изменилось со времен Федора-Михалыча. Хочется наполниться легкой грустью и выстрелить себе в цилиндр или выпороть кого-нибудь на Сенной.

 

Чукча Маша

 

Мой покойный приятель студенческих лет служил на Чукотке, в начале 80-х. С питанием у них было не знаю, как – собачьих консервов, как нынче принято, не давали точно, потому что их у нас тогда вообще не было. Зато мне известно, как обстояло дело с интимной жизнью.

Для нее была приспособлена чукча Маша.

Маша была во-первых, слабоумная, а во-вторых – спившаяся вконец. Неприкаянная, бродила она по тундре; время от времени ее отлавливали. Сажали в кузов. Грузовичок заезжал жопой прямо в ворота угольного склада, чтобы снаружи не было видно, кто приехал. Чукчу Машу, мало что понимавшую, выгружали прямо на уголь.

Она была ходячим пособием по малой венерологии. Фауна и флора у Маши были не самого высокого градуса, что-то вроде современного молодежного коктейля «Ягуар».

Я это к чему?

К тому, что маменька нынче рассказывала о психиатрической лечебнице, которую она консультировала как гинеколог. Там лежала одна особа, заразившая сифилисом одиннадцать солдат. Кроме сифилиса, у нее была глубокая олигофрения. Она даже не умела говорить. Зато наступила беременность пять месяцев.

 

Троша

 

Читаю в художественной книге о разных романтических настроениях. Вспоминаю случайные встречи, не имевшие продолжения.

…Поздний вечер, без пяти минут ночь. Зима. Окрестности станции «Кушелевка», которая пока еще город.

Увлекая за собою товарищей, я вываливаюсь из гостей. Мы шагаем легко и свободно в надежде на приключения. То есть это я расположен к приключениям, а товарищам просто интересно, что будет дальше. Я им надоел. Они помалкивают и не мешают мне.

На пути какие-то домики, железо, небольшой пустырь. Петербургского вида барышня в шапке, пальто и даже при муфте, как мне мерещится. Падает снежок. Барышня растерянно озирается.

— Добрый вечер… Как поживаете?

Я уже прилично оторвался от спутников. Те остановились в отдалении и молча наблюдают.

— Троша! Троша! — Барышня поворачивается ко мне. В руке у нее поводок. — Троша убежал.

— Я найду вашего Трошу, не сомневайтесь. Позвольте поцеловать вас в ладонь.

Барышня дико озирается, протягивает лапку. Я грациозно склоняюсь.

— Так, теперь Троша. Где же он? Троша!

— Троша! — вторит мне барышня, перетаптываясь в сапожках.

В поисках Троши я уверенно углубляюсь во дворы, отвлекаюсь на что-то и вскоре теряю и барышню, и моих спутников. Троши я тоже не нахожу.

 

Платоновский тесть

 

Я нащупал платоновскую идею тестизма.

Идеальный первообраз.

Нет, это не о моем покойном тесте. Мы не с ним не ладили, но его больше нет, и Царствие ему Небесное.

Речь идет о тесте вообще.

Родитель подруги — существо, полагаю, изначально недружественное, себе на уме. От этого родственника, прилагающегося в качестве бонуса, нужно держаться подальше.

Однажды я поехал в гости к старой приятельнице.

Намерения у меня были половинчатые. В том смысле, что как сложится, так и хорошо. Дадут — славно, нет — обойдусь. Я вез ей в подарок пару моих книжек, которые только что вышли.

А у нее гостил папа.

Он прежде относился ко мне приветливо, я даже бессмысленно лечил его когда-то от чего-то.

И вот мы с подругой засели рассекать алкоголь, а папа уже втихую нажрался чего-то своего — у себя в закутке, без нас. И вдруг ворвался в кухню. В руках у него была моя книжка. Новенькая, с ароматом типографии. Папа начал орать невнятное и демонстративно раздирать эту книжку у нас на глазах. Обложку отодрал сначала с лица, потом с тыла. Отчекрыжил корешок. Приплясывал, потрясал тем, что осталось. Что ему не понравилось, я не понял; книжку он не читал и прочесть не мог. Папа начал драконить собственно содержание, оно было толстое, и он весь побагровел.

Еле уложили его спать, а потом позабыли, куда, и всю ночь искали.

Вижу я в этой капле воды нечто универсально-океаническое.

 

Интернационал

 

В одном приходе, называть которого не стану, настоятель выторговал себе целый дом по соседству с храмом. Жильцов расселили, а дом сровняли с землей. Ну, не совсем еще сровняли, многое осталось торчать.

К батюшке пожаловали важные гости, не без прессы, а то и некоторые депутаты.

Настоятель кивнул на руины:

— Что скажете?

Ему ответили:

— Фашист пролетел!

Батюшка не согласился. Лично, как взял себе в ежедневное правило, полез в развалины, начал фотографировать.

В группе переговаривались и вроде как напевали:

— Разрушим… до основанья, а затем…

Настоятель насторожился – о чем там шушуканье? Подбежал, но пения не застал. Договорил без наводок, воодушевленно:

— Мы построим новый! Лучше!…

 

Основной вопрос философии

 

Я пошел на заседание секции прозы.

У входа, возле помойки, собралась небольшая группа писателей. Все они выглядели так, словно что-то знали, но помалкивали. Я остановился, Филатов шагнул ко мне:

— Вот вы, доктор, скажите – где мы находимся?

— В смысле?

— Не в абстрактном смысле! В конкретном! Возле чего? Рядом с чем?

Писатели щурились на солнышко. Помощь не приходила. Я огляделся:

— Рядом с помойкой, ясное дело.

Все выдохнули. Филатов заломил руки:

— Ну хоть бы кто, хоть кто-нибудь поломал мне статистику! Почему все говорят, что рядом с помойкой? Почему не рядом с цветами? Вот же клумба!

Я оглянулся. Действительно, позади была клумба.

— Вот так мы и пишем, — вещал Филатов. – Мы видим только говно. Вон идет Арно, сейчас мы у него спросим.

Арно, воробей тертый, всячески ловчил и уклонялся, но в итоге раскололся: увы, мы стоим рядом с помойкой.

— Вот! Вот!

Подошел Поэт, который был выше фамилии.

— Возле чего мы стоим, позвольте спросить?

— Возле цветов, — сказал тот застенчиво.

Общество загудело. Известное дело – Поэт!

— Сейчас у Прокудина спросим, — не унимался Филатов. – Коля! Возле чего мы стоим? Вот Игорь – возле чего он стоит?

Голубенцев стоял возле меня. Я принялся строить Прокудину страшные рожи и мотать головой.

— Возле мусорного бака! – крикнул Прокудин. Не знаю, понял ли он мою подсказку, и если да – то как.

Филатов всплеснул руками и покачал головой.

— Между прочим, — заметил я, — возле клумбы стоим только мы с Голубенцевым. А вы уже все перебрались к помойке.

— Мы хуже всех, — кивнул Голубенцев. – Предел падения. Стоим у клумбы, но все равно видим помойку.

Мне кажется, это добрый знак. Мы перспективны.

 

Генезис

 

А вот зачем бомжу сидеть в помойке?

Тяжелую жизнь и судьбу никто не отрицает, но внутреннего сродства тоже не отменить.

Попросила меня маменька вынести мусор. Понес пакет. Гляжу — помойка, семь часов вечера. Большущий контейнер с высоким бортом, куда так просто не заберешься, а принесенное приходится метать. Крыши нет. И оттуда, из самой гущи, торчит униженный и оскорбленный. Он там сидит, очень прямо и чинно, молча, неподвижно. Ничего не делает, просто высится оттуда. Так обитают в гнезде. Так иногда залетает или забегает в комнату что-нибудь необычное, теоретически возможное, но все же редкое, вроде енота из зоопарка или ужа из канализации. Еще похожим образом вырастает отдельно стоящий диковинный гриб, теоретически тоже не напрочь невероятный.

Я метнул пакет подальше от этого самозародившегося разума, потому что бог его знает. Разум не шелохнулся.

 

Огни маяка

 

Намедни дочура с бывшей моей женой отправились на кладбище.

Идут, веселятся.

Тут им цветочники:

— Дамы, цветы!

Ну, дальше тоже все хорошо. Забавные фамилии.

Дочурочка:

— Я и твою видела! Удивилась так. Смирнов Алексей Константинович, 2010-й год… Фотографии еще нет! Рано. Потому что зима была, зимой памятники не ставят, потому что земля проседает.

 

Умри сегодня ты, а завтра я

 

После апрельской больницы, где полежал с неделю, набрал я немного лишнего килограмму и вообразил, что в Киеве распрощаюсь с этим по причине экономии средств и общей беспорядочности питания.

Надежды мои разбились. Все вокруг веселятся и говорят, что ехать за этим нужно куда угодно, только не в Киев.

Они правы. Достаточно мне оказаться в местном ресторанчике, как сразу становится ясно — еще немного, и в самолете придется доплачивать за дополнительный вес.

Меня вообще окружают гурманы и гастролюбы. Вчера рассказали историю.

Люди пришли в харчевню и заказали уху из живой рыбы. Рядом стоял огромный аквариум, и к стеклу, услышав этот заказ, приник колоссальный карп.

— Из чего у вас уха? — спросили люди.

Карп окаменел и смотрел им в глаза.

— Из хека, — сказала официантка.

Карп выдохнул и медленно тронулся прочь.

 

Межпоколенческое

 

Отцы и дети, стало быть.

Звонит дочура:

— Папа! Я к тебе обращаюсь как к писателю…

Ну, голос змеиный в этой конфигурации, естественно.

— О! О! обращайся…

— Скажи: волосы на подушке – что могут делать? Какое слово?

— Прилипнуть.

— Тьфу! Тьфу! Что ты за человек?… Вот женщина лежит еще – что могут делать волосы?

— А, ну если еще лежит, тогда разметаться. Так бы сразу и сказала.

 

Огородный космизм

 

Наш космизм исключает надежное основание.

Лето. Дачный участок. Сижу. Мимо проходит хозяйка.

Идет и материт Интернет: не умеет предсказывать погоду. Ничего-то в нем нет, кроме голой жопы.

— Ну почему же, — возражаю. — Погоду он как раз правильно предсказал.

— Ага, точно, — согласие хозяйки было моментальным и искренним.

Она даже не заметила смены знака. А есть В, А не есть В — разницы никакой, все это просто кочки, по которым субъект путешествует через бесконечную трясину.

 

Цветовосприятие

 

С утра пораньше на участок высадился десант: пара дачных пенсионерок с соседней улицы, прибывшие посмотреть на цветы и срезать себе — не знаю, зачем, потому что у них растут точно такие же.

Эти горластые существа переполошили всю округу — встречая, впрочем, полное одобрение оживившегося домохозяина. Переваливаясь на утиный манер, страшные сущности шагали, вооруженные садовыми ножницами, и отрывисто взлаивали:

— Всех почикаю! А на машине нацарапаю слово!

Хохот распространялся над природой.

Я в этот момент читал о пробуждении чакр и сокрушался, что мне их ни за что на свете не пробудить, но заблуждался: от визита этих радостных и хищных дам вокруг пробудилось решительно все, и всякая жизнь понесла в себе самой. Между прочим, я ни секунды не сомневаюсь, что они хорошие люди.

 

Новь

 

На природе приходится заниматься вещами, о которых со стороны непонятно, что думать.

Вот участок, на участке — ржавые трубы-столбы, вкопанные в огород. Когда-то они служили опорами для металлической сетки и образовывали забор, но теперь-то забора давно уже нет, а трубы остались. Внутри они, естественно, пустые. Высотой метра полтора. И в них засовывают окурки все, кто проходят мимо. Изнутри поднимается дым, в двух шагах от меня.

А теперь представьте меня же, стоящего с чайником и сосредоточенно заливающего воду в трубу с целью вырубить этот потаенный казад-дум. Не могу для себя решить, что достойнее — поджигать эту хуйню внутри столба или тушить ее из чайника.

 

Натурные съемки

 

Дачный сосед, о котором я написал в дневнике прошлогоднем, принялся за старое. Снова начал выкармливать паука — нашел себе нового; не заморачиваясь, опять назвал Парамошей.

Сосед — хронически улыбающийся, пингвиноморфный гном. Я невысокого роста, но он достает мне до плеча; шарообразен, годами за шестьдесят. Собрал вокруг себя годовалых детушек, зовет кормить Парамошу мухами.

В свободное время сосед, будучи фигурой бывалой — из дальнобойщиков — мимоходом делится разнообразной натурфилософией. Знаете, например, почему крупная рыба мчится по Волге поверху, так что торчат плавники? Потому что в ней солитер.

 

Гражданское словотворчество

 

Прочел в новостях высочайшее: «Шатер национальных перспектив». Такое, мол, выстроили при молодежно-политическом лагере, где Селигер.

Блядь, мне надо бежать из всякой словесности, я же никогда такого не сочиню; я думал, это кто-то пошутил, из талантов, рожаемых вопреки сжимающейся от страха пизде, а это никто не пошутил, это пиздец.

Сорванная, сука, Крыша Государственной Самобытности.

Просевший Купол Панроссийского Чуда.

Продавленный Потолок Патриотических Горизонтов.

Сгоревший Чердак Суверенной Неподражаемости.

 

Противопаразитарная пропаганда

 

Неделю не смотрел телевизор. Включил.

РТР, оздоровительная передача. Полицеймако ведет разговор о борьбе с комарами. Нарядил дегенерата огромным комаром и предложил летать вокруг интервьюируемых. Атаковать их по команде «фас». Как только рекомендуется негодное средство — комар нападает.

Тот бродит себе, как посланный на хуй, не находя применения. Но не унывает. Все средства хороши! Комар, наконец, пришел в растерянность. Всех тупых дур уже проводили обратно в зал, а он не поел. Стоит с крылатым мешком за спиной, в противогазе с проволочным хоботом.

Ну, так не годится. Комаров бесполезно отгонять табачным дымом.

Кто курит?

Поднимается рука. Окрыленный, комар заходит курильщику сзади. Куда-то сует хобот… Курильщик драматически стонет и обмякает.

 

Эфир индуизма

 

Пустынный пляж, там лежал всего один человек. В йогической позе. Мне сперва показалось, что его просто вырастили в уродливом кувшине, но когда присмотрелся внимательно — нет, это было возвышающее упражнение.

Я не знаю, как называется эта поза, да и неважно.

Лежал он, в общем, на спине, держа на весу подогнутые ноги, а руки сложил лодочкой перед собой как бы в почтении к нирване. То есть было совершенно очевидно, что он отмыкал себе чакры и стимулировал струение энергии Кундалини.

Полная благостная гармония с миром, впитывание высокого, очищение, физкультура для посвященных.

Если бы не одно: рядом негромко мурлыкал приемничек. Резонируя с примитивной и наиболее доступной чакрой номер один, которая в промежности.

 

Тактика выжидания

 

Дачное мироздание наполнилось тревожными сигналами. Нога украсилась стигматом — безболезненным и беспричинным истечением крови.

Пожав плечами, пошел нырять. Под водой отчетливо слышал монотонное гудение, которое бывает от высоковольтной линии — не понял, откуда оно доносится, снаружи меня или же изнутри.

Накануне встретил кота без хвоста, и еще в кустах что-то хрюкало. То есть все вокруг сделалось зыбким и странным.

В подобных случаях я всегда цитирую моих учителей-психиатров: показаться может любому, а вот желание разобраться — это уже опасно. Надо не суетиться и выждать. Все само образуется! Так и вышло.

Многозначительный стигмат испарился. Коты ходят с хвостами. В кустах никого, под водой тишина. Все в порядке.

 

Профориентация

 

Зачарованно смотрю, как дети играют в операционную. Масочный наркоз дают ведерком: высыпали песок, надели на голову. Слушают сердце скакалкой. Режут палочкой. Дефибриллируют теннисными ракетками.

Разряд!

Подмывает вмешаться и подсказать правильно, как мне недавно напомнили: «Руки, на хуй!»

Покойник на столе, между прочим, играет очень убедительно. Это все Хаус ваш замечательный.

 

Двойное дно

 

Пляж. Под обстрелом мамушек — маленькое существо.

— Ну-ка, скажи, как ты говоришь «щука»? Скажи: «щука»!

— Да, да, скажи, маленький!

Я замираю.

Сейчас, сейчас они дождутся. Сейчас они получат это слово в правильной артикуляции.

— Мама!…

 

Ходжа

 

Бутусов поет, что «собаки ушли от людей». Поет с оттенком многозначительной назидательности. Он ошибается, собаки никуда не уходили.

…Понадобилось мне в аптеку. В нашем дачном поселке аптеки давно не стало — вместе с милицией, библиотекой и пожарной частью. Зато появилось много магазинов, состоящих в собственности некоего Ходжи. Ходжа пригласил сюда своих соплеменников, и они наводнили поселок.

Обо всем этом мы побеседовали с шофером местного такси. Он вез меня в соседнее селение, где аптека еще существует. Мы славно поговорили в выражениях, за сотую часть которых меня приколотили бы гвоздями к чему-нибудь постыдному.

Шофер спросил:

— А вы обратили внимание, что собак не стало?

Я задумался. Действительно. Я езжу туда 35 лет — и собак в самом деле не видно. Они есть только на участках, на привязи. Ну и нас бегает карликовый пудель, который не стоит выделки, это на один зуб.

 

Рождение тайны

 

Устроил маленькую дачную диверсию.

Мне в ухо попала вода, и никак не выгнать. Ну, я попрыгал на одной ноге. Ничего не добился, зато в ином отношении — очень удачно: у нас тут существует на участке маленькая девочка, с мамой, так вот она увидела.

А мама — нет. Не успела.

Теперь чадо атакует мамашу. Толком объяснить ничего не может, потому что говорит еще слабо. Прыгает на одной ноге и достает расспросами. Мамаша не понимает и медленно сатанеет.

Я сижу тихо.

 

Кривляния бытия

 

На дворе сильный ветер, и это усугубляет общую тревожность. Как-то все неспокойно. Началось вчера вечером со звонка брата.

Брат принимал у себя какого-то приезжего знакомого, отоларинголога, и они пили. Вырывали друг у друга трубку, чтобы поговорить со мной. В промежутках я слышал, как брат читал доктору стихи анальной тематики, сочиненные моим дядей. Нынче брат затеял звонить с семи утра, я не отвечал. Потом ответил.

— Ты знаешь, — пожаловался брат, — доктор оказался гомосеком. Сейчас он спит. Что мне делать?

Я коротко объяснил, что, и отключился.

Дальше вступила маменька. Пожаловалась на кота: она его расчесывала, он изнемогал от любви, а потом вдруг прокусил ей руку. Она двинула ему палкой и заперла в маленькой комнате — ШИЗО.

Только я выслушал маменьку, как наступил черед местного крота. Помните, как я в прошлом году спас крота от кошки? В этом не удалось. Уж я ее пинал, ругал матом, но крот был прикушен прочно и унесен мертвым.

Тут снова позвонил брат.

— Ты знаешь, — сказал он, — доктор оказался гомосеком. Что мне делать? Вот он рвет трубку…

— Не надо мне этого, блядь! — закричал я. — Вот только этого не надо!

Не знаю, что будет дальше.

 

«Вдоль ночных дорог, мимо чьих-то снов»

 

Случилось мне еще разок прокатиться в поселковом такси. Водитель тот же. Сегодня разговор зашел о блядях.

— На Просвещения минет в машине — 300 рублей! На Парнасе — вообще 150! Девка стоит, лет 13! Всякие бывают — и 30, и 45 даже, я знаю, я таких вожу здесь к этим, блядь… к молдаванам вожу, к чуркам… а этой лет 13! Стоит с тряпочкой, нюхает ацетон — дай, говорит, 40 рублей, мне не хватает, я отработаю! да иди ты на хуй, я ей отвечаю!…

Я сидел и сочувственно кивал:

— Да, да. Ацетон. До тяжелых не доживет…

Таксист возбуждался все сильнее:

— Одна работает днем в трампарке, а вечером зарабатывает. Другая тоже, днем в «Ленте» кассиром, а вечером — трудится. А третью муж заставляет. Я спрашиваю: как так? Она говорит: он наркоман! посылает на заработки. Я: и что, он потом спит с тобой? после всех этих хуев? Она: ну да, а чего?

— Это любовь.

— Ну!

 

Сезiмталдык

 

Я стоял в очереди в кассу поселкового магазина, а они — перед носом.

Презервативы.

Ну, я читал. Они были с переводом не то на казахский, не то на узбекский. Мне очень понравилось слово «сезiмталдык». Причем это не сабж, а какая-то характеристика, но я предлагаю называть так само изделие. Я, во всяком случае, определился и буду.

 

Краткий курс

 

На пляже хочешь не хочешь, а слушаешь.

Некая молодая особа, изрядно на сносях, в обществе мальчика лет двенадцати — не иначе, племянник или брат. Занимаются отгадыванием разных каверз, которых у нее целая пачка, вроде колоды карт.

— Когда началась Вторая Мировая война?

Молодой человек не в курсе.

Тетя-сестра:

— Тридцать восьмой или тридцать девятый… не помню, Испания там… А Первая Мировая война когда началась? В 1812 году! Когда Наполеон пошел на Москву. Ты уже должен знать! У тебя в пятом классе какая история была? Древняя? Ну да, в пятом древняя, а в шестом началась уже нормальная!

 

Товарищ подполковник

 

Киев.

С утра пораньше вышел из дома, жду машину. Выехала она за мной. Перетаптываюсь возле магазина.

— Здорово! Ну как оно, ничего?..

Гражданин в одежде на босу ногу, настеганный градусами, с авоськой. Взъерошенный прореженным одуванчиком.

— Да лучше не бывает, — отвечаю.

Он приблизился, остро всмотрелся.

— Военный?

— А то нет.

— Ну так я же сразу вижу!

Гражданин вытянул ладонь:

— Валера. Подполковник ГРУ. Нормально?

— Леша, капитан медицинской службы!

— Что, серьезно? Ну, пиздец! Все бандиты — они к кому? К капитану!

Я приветливо улыбался. Подполковник ГРУ прокричал:

— Леша! Хуйня война, главное маневры! Одесса!

Я нисколько не возражал и знай соглашался: — Прорвемся, командир!

Подполковник положил авоську на асфальт. Взял себя за пятку и начал заводить ногу себе за ухо, пока не ебнулся. Тут приехала машина, и я скрылся в салоне.

— Хуйня война! — орал подполковник. — Эй, там! Чтоб нормально довез!

 

Два эпизода, объединенные днем

 

Проклятый кошачий дьявол, пока меня не было в городе, нассал мне в сумку. Это была моя любимая маленькая сумка для недолгих путешествий на короткие расстояния. Она лежала на полу под стулом. Плашмя. Расстегнута, но не распахнута, даже без щели. То есть не стояла. Как он ухитрился нассать внутрь?…

Выяснилось, когда я уже прибыл с нею по назначению. Дома-то я быстро расстегнул, швырнул всякую мелочь, застегнул, повесил на плечо и поехал. А на месте расстегнул, нагнулся к ней и впечатлился.

…Ехал же я, помимо прочего, в лифте. Высоко. Это уже другая история. Вместе со мной в лифте ехала молодая мама с микроскопической дочкой. А мне что-то попало в рот, я высунул язык и начал вынимать.

Кроха не могла отвести от меня глаз. Она была потрясена.

— Изик, — пролепетала она и показала пальцем.

Мама не поняла.

Я прижал руку к сердцу:

— Ну, прости! Так было надо!

Язык же, в конце концов, не что-нибудь.

 

Архетипы

 

Мужчина в магазине:

— И еще мне… котлетки.

— Вам каких?

Короткая пауза. Комок в горле.

— Побольше…

Не в силах сдержаться, мужчина негромко запел, пока доставали котлетки.

 

Прибытие Утконоса

 

Беседую в скайпе. В какой-то момент:

— Погоди минутку, пришел Утконос, принес продукты…

«Утконос» — московский магазин.

Сижу. На экране никого. Слышны шорохи, шаги, все такое. Вдруг доносится страшное и невнятное, мужеголосое: Крраа…ххххряя…буль-буль-буль…

Я оледенел. Я подумал, что чем черт не шутит — туда и вправду пришел Утконос.

 

«А пуговка не наша», или Мсье Жак

 

История из православной жизни.

Итак, отечественный храм. Среди богатых прихожан и меценатов — иностранный француз, некий высокий чин. Откуда-то взялся. Назовем его мсье Жак.

Верует ли мсье Жак — хрен его знает. Появляется регулярно, поет в церковном хоре. Помогает даунятам, одного приготовил к усыновлению. Короче говоря, участливый и деятельный человек.

И вот однажды приходит звонарь, а регентша шепчет ему: иди, загляни во храм. Звонарь пробрался крадучись, заглянул и оторопел.

Поп и мсье Жак сидели за столом в окружении даунят и громко играли в ладушки на всю церковь. Звонарь выкатился.

— Что это??.. — спросил он у регентши.

Та поджала губы:

— А разве ты не слышал пословицу: «За деньги и поп спляшет»?

Потом подумала и скорбно покачала головой:

— Бедный батюшка! Играет в ладушки. А того и не знает, что мсье Жак — шпион!

 

Конструктор

 

Рыбный отдел. Мужичок.

— Мне окуня.

— Вам какого?

— Мальчика и девочку…

Женись и сделай себе сам, гад!

 

Для завалинки

 

Я бродил по торгово-развлекательному комплексу и дошел до секс-шопа. Ну, навестил его и начал знакомиться с новейшими системными достижениями.

— Вам что-нибудь подсказать?..

— Не спешите, у меня глаза разбегаются…

Взгляд мой остановился, наконец, на надувной корове с выменем.

— А корова зачем, скажите?

— Ну, это шуточная корова. Студенты, знаете, любят шутить, дарить друг другу. Там дырочка, звуки. Можно дедушке в деревню…

Я задумался. Я вспомнил, как был студентом. И дедушку вспомнил, он деревенский был.

 

Орленок

 

В дочкиной школе учится молодой человек шестнадцати лет, убежденный коммунист. Гуляет по сталинским сайтам, состоит в группе поддержки Каддафи. В тетради рядом с примерами, которых решил из десяти пять, нарисовал Мавзолей, написал: «Ленин». Прогулял урок алгебры, потому что вступил в коммунистическую партию.

— Почему тебя не было?

— Я в партию вступил!

Грудь колесом, на груди — снова Ленин.

— И что?

— Вы ничего не знаете о Советском Союзе!

У семидесятилетнего математика затряслись руки.

…Между прочим, этот старенький математик — симпатичнейшая фигура.

Я побывал на родительском собрании, наткнулся на него, он беседовал с двумя мамашами. Ругался. Но не на деток.

Он держал в руках тетрадку с рисунком «Погладь кота!»

— Ну, слава богу, — ворчал математик. — Это еще ничего, это ладно. Хоть голых нет. Нет, ну а вы представьте — пятый класс, тетрадь. На обложке — она, голая…

Старичок, для которого геометрия давным-давно стала второй натурой, легко и правильно нарисовал в воздухе контур. Сразу стало понятно, что она стояла на обложке, обрезанная головой и ногами ниже колен.

— И сзади руки на ней, — математик сделал новое движение, проводя пару касательных.

Все поняли, что хищные руки схватили красавицу за пизду.

— Ну куда это годится?…

 

Осень в Петербурге

 

Осенний вечер. Давно стемнело, горят огни.

Владимирская площадь: противостояние доброго желтого храма и глубоко инфернального Пассажа с фиолетовой подсветкой.

Памятник Достоевскому. Валяется тощий сухой букетик.

Старушечка, гуляя с одетым песиком, приблизилась, нагнулась, подобрала букет, возложила повыше, к ногам писателя.

Песик в эту секунду памятник обоссал.

 

Пробоина в прессе

 

Женщины любят советовать. Нужно тебе, скажем, доехать на трамвае до зоопарка.

— Зачем? — удивляется женщина. — Садись на автобус и доезжай до метро. А дальше выйдешь и поймаешь маршрутку.

— Но я хочу на трамвае. Мне так удобнее.

— Странно. Я всегда езжу так…

…Совет выстирать плюшевый плед проник в мой мозг коварными обходными путями. Мне даже показали режим, который следует выставить.

Плед я забивал в машину ногой. Стоял и пинал, и бил его, и налегал, и налег. И запер это все. И включил. Теперь рассматриваю результат. Ремень в машине, за который я боялся, пока уцелел, но как такое может быть, чтобы вещь местами была мокрой насквозь, а местами — совершенно сухой? Ну понятно, что пледу досталось не везде. И что теперь? Как его заново расположить и чем заколотить, чтобы подмочить прочие бока? У меня уже нога отнимается от этого футбола.

 

Знак Водолея

 

Размышляю над людьми, которые оказываются в странных местах в странное время, при этом сами толком не понимая, как и зачем это произошло. Причем это вовсе не эпизоды, это система существования. Или модус вивенди, особо типичный для Водолеев.

Есть у меня приятельница, которая недавно, к примеру, мне рассказала о странной ночевке в автомобиле «Мазда». А в «Мазде» ее привезли под Выборг ловить раков, чем заниматься она не сильно стремилась, ибо сочувствовала им. И там, под Выборгом, она вспомнила, что именно в этом карьере она с кем-то и почему-то пару лет назад выпивала.

В ловле раков нет ничего особенного. Странно то, что ее за десять минут до того и в мыслях не было. Хорошо, я утрирую – за час.

Сам я, бывает, оказываюсь в ситуациях куда более диких. Но я при этом отлично знаю, что если я стою при дверях ресторана и беседую с двумя криминальными авторитетами, то это случилось по делу: я приехал в этот город и к этому ресторану по работе, в ходе различных переговоров, и был неизбежно подставлен моими разгулявшимися друзьями. Все объяснимо. Всему предшествует если не цель, то хотя бы намерение.

Если мне разбили голову, то это произошло потому, что я выпил водки.

Если меня послали на хуй, то я накосячил.

Если я послал на хуй, то там человеку и место.

Но чтобы так вот, сняться посреди дня и отправиться в забытый карьер, за сотню верст, половить неожиданных раков, или обнаружить себя посреди спального района в спальное время по столь же неизвестной причине – нет, мне этого не постичь, и даже завидно.

 

Архистратиг

 

Побывал в «Буквоеде», искал там книжку. Свою, разумеется.

Я озадачил местных специалистов глубинным поиском, а сам остановился возле диванчика, где сидел пожилой человек со стопкой книг. Он отобрал их для изучения и расположился смотреть. Книги были все больше военные.

Пожилой человек был одет немного неряшливо. В проеме чего-то, напомнившего мне ватник, виднелась бывалая тельняшка. Для митька он был староват.

— Как, как вы назвали фамилию? — вскинулся человек.

Я небрежно повторил мою фамилию.

— Это бестселлер?

— Разумеется, — я не стал возражать.

— То есть вы советуете?

— Не то слово! Активно рекомендую.

— Я запомню, — задумчиво молвил старик. Потом кивнул на свои книги. — А я все больше изучаю стратегию. Очень интересно! Я знаю всю назубок.

— Неужели? — спросил я холодно.

— Да, — книголюб помолчал. — Я специалист. Я Архистратиг, — добавил он значительно. — Мне ведомо все.

 

Скорбное в жизни

 

У пылесоса отвалился хобот. Я начал заталкивать его в отверстие.

Что может быть естественнее для мужчины?

Напрасные труды, мне пришлось смириться с импотенцией. Я взял аппарат и побрел с ним в Домик Быта, что у меня во дворе.

Между прочим, это одно из скорбнейших зрелищ на свете – я, плетущийся с какой-нибудь дрянью в этот Домик Быта.

— Вот, взгляните, — протянул я пылесос. – Может быть, я дебил.

Я не ошибся.

Через минуту все было в порядке.

Там обнаружились закоулочки и резьба, а я не во всех модальностях специалист.

 

Клещи

 

В продовольственный магазин вернулся автомат для выуживания игрушек. Его окружила компания гастарбайтеров. Я не понял, откуда они; вообще, у нас тут господствуют узбеки, но эти приехали какие-то другие. Одеты по-фронтовому, с мешками и в шапках.

— Этот обезьян надо взять.

Обезьяном выступил большой медведь, раскинувшийся в развратной позе. Клещи сделали ему приятное.

— Нэ, он тяжелый, не можно взять.

— Ничто не можно взять?

— Ничто не можно. Я полтора месяца тут стою, не взять.

 

Решительность как итог

 

Я настолько криворукий дебил, что сломал разъем на новой клавиатуре. Поплелся во двор, в Домик Быта, где знают и могут всё.

Вообще, не так давно я решил сдаться! Я сказал себе: сдаюсь. То есть вообще сдаюсь, целиком. Я даже не стану расписывать причины, их много — личные, общественно-политические, сезонные, какие угодно.

Итак, я сел, объявил капитуляцию и начал ждать. Но мироздание этого не заметило. Оно занималось чем-то другим. Оно даже не выслало своего представителя с бланком. Я сидел невостребованным фельдмаршалом Кейтелем, а флага победы надо мной все не было. Мало того, что сдаваться мне оказалось некому, так я еще и не знал, что, собственно, нужно при этом делать и как себя вести.

Ну, и передумал.

Мироздание спохватилось.

В Домике Быта мне объяснили, что дешевле купить новую клавиатуру. На почте передо мной оказался курьер, и я долго стоял, пока мне не было сказано, что я пришел не в то отделение. В магазине коту было нечего жрать, а у кассирши не было сдачи с пятисотрублевой бумажки.

Мироздание, ты опоздало. Теперь тебе хуюшки. Я давал тебе шанс, ты считало ворон, пеняй на себя.

 

Причина как иллюстрация

 

Почему я часто пишу про магазин? Потому что там обнажается скорбь существования.

— Меня не будет пятнадцать минут! Машинка пришла.

— Мне сардельку.

— Отдел закрывается. На пятнадцать минут. Меня не будет.

— Одну.

— Машинка пришла. Я ухожу принимать товар.

— Вот эту.

Не в силах быть свидетелем этому, я не дослушал, ушел.

 

Опыты коммунального терроризма

 

Отцы и дети: новая редакция, она же перезагрузка.

Звонит дочура.

— Поговори со мной…

Голос дрожит от ярости. Защелкнута дверь. Там, где она живет, есть дверь на площадке, общая для трех квартир. Застекленная. Соседка старательно запирает ее покрепче, хотя ей много раз было сказано этого не делать. И вот теперь не открыть.

— Сука… сука… полетит опять в Америку — хоть бы не долетела… мне надо на олимпиаду!

Дочура бормочет под нос табуированную лексику. Я делаю вид, что не слышу. Исступление нарастает. Дверь сотрясается под ударами, баллов шесть по известной шкале.

— Бей стекло!

— Я уже била однажды! Меня мама убьет!

— Давай, я позвоню маме и скажу, чтобы не убивала.

— Я сама сейчас позвоню…

Пауза. Вздох облегчения.

— Мама сказала бить!

Настроение стремительно улучшается. Я вмешиваюсь:

— Погоди! Во что ты обута?

— В кроссовки.

— Не бей ногой, спустись и поищи камень.

— Зачем ты сказал? В прошлый раз била ногой, и все обошлось!

Грохот стекла.

— Черт, я не то стекло разбила…

— Тебе сколько раз сказано: сначала подумай, а потом выбивай стекло! Сосредоточься! Ну, выбей еще. Давай, бей второе.

— Сейчас…

Грохот. Возгласы ликования. Я удовлетворен руководящей ролью.

 

Трудности перевода

 

— Мне, пожалуйста, толстенькую рыбку.

— Как?

— Толстенькую рыбку дайте…

— Как называется? Я же не понимаю, которая…

— Я не знаю. Толстенькая…

Опечалься и сгинь! Вместе с мелочью в далеком кошелечке, бесконечно удобной для всех.

 

Самосотворение

 

Продуктовый отдел.

…Подходит очередь, она прицеливается пальцем в ассортимент и нервно всхохатывает.

— Вот это…

Начинала-то низким тоном, но предательский голос подводит привизгом. Выскакивает смущенный смешок, одновременно кокетливый.

В отрывистом всхохатывании – приглашение посочувствовать и простить. До чего же неловко, что ей захотелось такого! В остальном она прекрасна, но желание нестерпимо, ей остается уступить. Она прячет лицо. В этом – высокая эротика. Ей хочется это съесть. Да, она будет образована именно этим. Она достроится молекулами того, что лежит за стеклом. Без этого ей больше не рассмеяться.

 

Пятерка по английскому

 

Дочура:

— С тобой хочет познакомиться наша англичанка.

— С чего бы это?

— Говорит, что ты писатель — не иначе, интересный человек. Она классная. у нее такая фигура!

— Хм. Это странно. Ну, ради бога.

— Понимаешь, я написала в сочинении, что ты писатель. Тема — про папу. И еще написала, что у тебя густые темные волосы, что ты живешь один в центре, в трехкомнатной квартире. Я просто забыла, как по-английски «лысый».

 

О новогодних корпоративах

 

Все пишут о корпоративах, а у меня ничего подобного нет и не может быть. И не было никогда. Гнусное и тупое коллективное пьянство в больничном лечебно-физкультурном зале, куда слетались все демоны ада, осталось в прошлом. И оно не тянуло на корпоратив, нет. Это было примерно как если бы все обычные дни сотрудники щеголяли в семейных трусах, а тут решили снять и их тоже.

Но я тем не менее хорошо понимаю главное в корпоративах. Вернее, одно главное и второе. Первое — то, что это мерзкое слово. От него хочется повеситься в вентиляционной шахте. А второе — дихотомия. Можно сунуть палец в розетку и быстро отдернуть. Тряхнет, останется веселое воспоминание с флером недоумения. А можно запихнуть оба и остаться стоять. Корпоративы коварны иллюзией: оковы пали, можно нарезаться в дрова и всех перетрахать. На задворках разума при этом обязательно существует мысль, что нет, нельзя. Это зыбкое буферное равновесие — необходимое и достаточное условие любого корпоратива. Если оно нарушится, останется лишь лепетать на следующий день: вы же сами позволили. Доверчивым людям вроде меня все это вредно.

 

Мандаты в фазе ревизии

 

На отчетно-перевыборном собрании Союза Писателей я оказался потому, что время такое, пора делать выбор.

Открылось тем, что в Президиуме сказали: начнем с печального. За три минувших года естественные причины увели из Союза больше тридцати человек.

Все встали и помолчали.

Теперь перейдем к веселому, объявили в Президиуме. И объявили, сколько писателей прибавилось по неестественным причинам.

Как ни крути, а в итоге писателей стало больше! Естественно они убыли, а неестественно — умножились. Поистине, велика чудотворная сила слова.

Дальше начались регламент и мандатная комиссия. Комиссия озаботилась тем, что писатель Х принес с собой 25 доверенностей на голосование. В этом усмотрели тревожные параллели с общей ситуацией в стране.

Писатель Х вышел, красный, как рак, и объявил, что он не подлец.

Я развернул попкорн, и не напрасно. Писателю поверили, но за доверие проголосовали не все.

«Посчитать надо!» — крикнул с места критик Y, имея в виду поддержавших писателя.

Писатель Х и критик Y ненавидят друг друга. Противостояние было предсказуемо, его ждали все. Случалось, доходило до мордобоя. Спустя какое-то время я увидел, как оба снялись, вышли и стали спускаться вниз по лестнице, где туалет.

Минут через десять писатель Х вернулся один, распаренный и взъерошенный. Критика Y не было долго, около получаса.

Потом начали выдвигать кандидатов на президентский пост. Глава государства посоветовал не спешить и не менять на переправе коня. Второй кандидат выступил бойко, но сцепился с какой-то писательницей — та решила, что он обвиняет ее в похищении авторучки «Паркер», устроила сцену и села писать бумагу в суд. Третья кандидатка соблазняла всем умением распахивать двери неприступных кабинетов, но спалилась: цинично расхохоталась в ответ на вопрос, будет ли она помогать, если ее не выберут. Четвертый кандидат отрекся в пользу главы государства.

Я просидел часа три-четыре, пока не сообразил, что тоже могу написать доверенность. Я доверился и покинул Пушкинский Дом. Думаю, все кончилось хорошо, при названном бюджете организации. Людям творческого труда делить нечего.

А истекающий год Зайца завис в прыжке.

 

© январь-декабрь 2011