Прелесть «Ноль»

 

 

 

(опубликовано: «Реальность фантастики» (Киев), 2005 №1)

 

 

Димке Коваленко, придумавшему это название

 

 

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден,

то извергну тебя из уст Моих.

 

Откровение, 3, 16

 

1

 

 

Все навалилось одновременно: черная полоса. А начинался день обычно — как многие, как каждый.

Проснувшись, я, как и положено любому вроде меня, наощупь пересек комнату и наделся на термометр. Он у меня особенный, сделанный на заказ: повышенной прочности и со звуком впридачу. В противном случае могу сослепу не рассчитать и с разгона усесться на него с переизбытком страсти — не говоря уже о том, что я не в состоянии оценить показания зрительно. Усевшись, вскоре снялся; встроенный динамик — подобным голосом объявляют точное время — изрек привычное: «Прелесть — «ноль». Иного я и не ждал, и слава Создателю.

Для несведущих (откуда бы им взяться? процедура обязательна для всех) поясню: есть такая шкала. Термометры стоят везде, даже в бомжатниках, даже в тюрьмах и психлечебницах. Слышал собственными ушами, что даже в камерах смертников такие присутствуют. Ну, и стало быть, измеряют эти градусники «прелесть», и у всех она — нулевого значения. Не дай Бог, ниже — изолируют сразу. А с нулем — живи спокойно, пока живется. Или не живи, тоже случается. Выше нуля — опять же, сдается мне, плохо. Даже у Президента — «плюс ноль пять», цифра запредельная. Болтают, что встречается и выше, но это, по-моему, бессовестные байки для старых баб.

…А потом, на прогулке, какие-то сволочи убили мою собаку-поводыря. Я пристроился на лавочке, начал вдыхать запахи весеннего парка и впитывать его же звуки. На коленях у меня покоилась книга, отпечатанная шрифтом Брайля. Кадмон сел рядом и шумно дышал, вывалив язык. Он, Кадмон, был немецкой овчаркой. Тут я уловил запахи и звуки неприятного, угрожающего свойства. И так и не узнал, что за прелести из нулевых одарили меня отмороженным вниманием. Сперва — шаги, шагали четверо (я-то разбираюсь). Негромкий, торопливый шепот, потом Кадмон завизжал: ему сходу, без лишних комментариев, врезали по голове — два раза. Затем кто-то из этих прохожих переломил мою белую трость, сбил наземь очки, хрустнул, и этим все завершилось. На все про все ушло не больше минуты; четверка исчезла так же быстро, как появилась. Алкоголем от них не пахло, я не учуял.

Я что-то закричал, склонился к Кадмону, перепачкался в крови. Поискал обломки трости, не нашел. Маршрут, со всеми кочками и ямами, я помнил наизусть, однако это не могло послужить утешением. Я встал и побрел куда-то прочь — не к дому, куда бы всяко добрался, а по совсем незнакомой тропинке и, продвигаясь навстречу судьбе, вышел в переулок. Я вполне мог сойти за пьяного, но мне хотя бы в этом повезло: никто меня не остановил, никто не поволок в участок на принудительный градусник. До моего слуха донесся детский визг: некая мамаша подвергала капризное чадо стандартной экзекуции — заложила его пальцы в уличную ногтерубку. Ногте— и ухорубки расставлены у нас на каждом углу.

Вспомнив про свои окровавленные руки, я сунул их в карманы — черт с ним, с плащом. И, в конце концов, забрел в пространственную дыру. Эти сомнительные туннели множатся с каждым днем, дырявя мирозданье, их число возрастает в геометрической прогрессии. Никто не знает, откуда они вдруг народились и как с ними бороться. Все, что сумели сделать власти — обнести их заградительными флажками, а рядом поставить городовых, но последние, разумеется, от такого соседства чувствуют себя неуютно и при первой возможности спешат отлучиться в бистро, к табачному ларьку и просто куда подальше.

Короче говоря, я влетел и мог лишь бесплодно гадать, в каком окажусь месте.

 

 

2

 

 

Хосе Рауль барабанил пальцами по массивному начальственному столу. Я рассматривал его кружевное жабо, отводя взгляд от слепящего блеска баснословно дорогих перстней, которых было шесть. И еще я слушал рев самолетов инквизиции, от которого содрогались мозаичные окна залитой светом кельи.

— Это переходит все границы, — заговорил, наконец, Хосе. — Не знаю, почему я к вам настолько снисходителен, идальго. Кто другой, столкнись он с подобной выходкой, немедля отправил бы вас на корриду. Не матадором — быком.

Я сокрушенно вздохнул и развел руками. Хосе не преувеличивал, он преуменьшал.

— Сам не возьму в толк, что сегодня стряслось, патрон. Я просто-напросто не помню. Утро вычеркнуто из моей памяти напрочь. И потому…

Я замолчал, не находя подходящих слов.

Хосе Рауль вставил в мундштук тончайшую дамскую сигарету и мрачно закурил. По келье поплыл легкий болгарский дымок.

— Мне позвонили от епископа, — сообщил он, выдыхая длинную струю. — Данные о вашем статусе не поступили. Сбои в электронике исключаются. Мне дан категорический приказ принять самые жесткие меры. Сошлитесь на болезнь, но я не уверен, что Его Преосвященство этим удовлетворится. С вами приключилась лихорадка? Вы перебрали испанского номер 13? Временная слепота — что?

— Не могу знать, — ответил я в отчаянии.— Испанского я не пил. Зрение у меня — лучше некуда. Я в шоке. Я в несказанной панике.

Хосе тяжело вздохнул, встал из кресла, богато обитого малиновым бархатом с золотым шитьем.

— Все, что я в силах для вас сделать, это предоставить личный термометр. Сию секунду. Я здорово рискую и не уверен, что епископат закроет на это глаза. Я поступаю так исключительно в память о ваших заслугах. Спеца, равного вам по части аутодафе, не сыщешь днем с огнем. Каламбур, — он печально скривил губы. — Как раз с огнем и стоит поискать. Но если дело не выгорит… Пойдемте, не будем откладывать.

Хосе Рауль погремел увесистой связкой ключей от исповедален и темниц, выбрал один, отомкнул потайную дверь. Я очутился в санитарной комнате, сверкавшей стерильной финской сантехникой.

— Вот, устраивайтесь, — он указал на персональный термометр высшего качества. По толстому штырю бежал узор: рельефные золотистые змейки с агатовыми глазами, причем последние время от времени мигали.

— Не забудьте обработать прибор моющим средством, — напомнил Хосе. — По роду службы я не брезглив, но…

Я заверил его в давней любви к гигиене, и Хосе Рауль, звеня ключами, вышел вон. Я устроился поудобнее, прикрыл глаза. Змейки мигнули, и я — не без тайного удовольствия — это почувствовал. Рассматривая ногти, я увидел на них запекшуюся кровь. Не убил ли я часом кого? Где мой клинок?

Через минуту я встал, с затаенным страхом взглянул на столбик термометра. «Прелесть — «ноль», замечательно, пока все складывается не худшим образом. Вернулся Хосе, посмотрел:

— Что ж, мой идальго, будем уповать на милость небес.

Он присел к клавиатуре, запустил «Outlook Express».

— Дурная система, — выругался он и, как истинный кальвинист, перекрестился. — Ничего, я надеюсь, что епископ сейчас не в худшем расположении духа.

Но Хосе Рауль ошибся. Епископ оказался в к крайне дурном настроении. Немедленно пришел ответ, гласивший, что никаких оправданий он не примет, и «Прелесть — «ноль» — она, безусловно, похвальна, вот только наказание, назначенное однажды, не подлежит отмене.

Мне угрожали колодки. Для начала.

Хосе бессильно уронил руки. По пути он опрокинул бокал с вином и запачкал манжету.

— Тогда, — молвил он чуть слышно, — остается дыра. Вам, как ни жаль мне расставаться, предстоит побег. Немедленно.

— Я ваш должник, патрон. Подчиняюсь с благоговением, — я отвесил ему поклон.— Где и когда?

— Здесь и сейчас, — отозвался Хосе Рауль. — Это совсем неподалеку. Три минуты быстрой ходьбы, я даже поставлю песочные часы.

…По витой лестнице загрохотала стража. Я отлично знал, что это за публика: черные мундиры, серебристые орлы, алые нарукавные повязки.

— Идем, — поторопил Хосе. — Не медли.

Мы опрометью, не говоря ни слова сверх сказанного, помчались в подземелье: мой патрон скрывал там от любопытных глаз инквизиции пространственную дыру.

 

 

3

 

 

Первым делом мне дали плетей.

— За что лупцуете? — надрывался я, зная наперед, что вопросы бесполезны. И потому их не ждал, но мне ответили:

— Ты — московит.

И так огрели, что я прикусил язык.

— Я и не скрываю, — мне пришлось шепелявить, и вышло невнятно. Но у меня же «Прелесть — «ноль»!

— «Прелесть — «ноль» — у каждого в стане, — ответствовал ожиревший монгол, до невозможности грязный, в мохнатой шапке. — Собака!

И сызнова взмахнул своей плеткой — то ли в восьмой раз, то ли в двадцать девятый. Ударив, он остановился.

— Ноль, говоришь? Жамгыдын, ко мне, да поживее!

Примчался, откуда не возьмись, обритый наголо детина — голый и до пояса, в одних шароварах.

— Принеси мне термометр, — повелел монгол. — Нечестивец утверждает, будто Прелесть у него — ноль. А ты еще не удосужился проверить искренность его поганых речей.

Бритый повалился на колени, досталось плеткой и ему.

— Ступай, — брезгливо поморщился степной экзекутор, поигрывая игрушкой. — Возьми моего скакуна.

Бритый успел-таки облобызать высочайшие сапоги; заработав в лицо, вскочил и бросился к мотороллеру.

Я лежал, не в силах пошевелиться от боли. Вокруг стоял гвалт, кочевники ставили шатры. Отовсюду слышались рокот моторов и конское ржание, варварские возгласы, вой плененных дам благородного, как я заметил, происхождения. Полыхали факелы, сильно пахло шашлыком из конины.

Передохнуть мне не дали, порка возобновилась.

— Как ты очутился в Орде? — рявкнул монгол.

— Клянусь богами, моими и вашими — мне это невдомек…

— Не рассказывай сказок! Ты — обыкновенный лазутчик.

…Вздымая облака дизельной пыли, подкатил верный Жамгыдын.

— Прими, о Высокородный, — он с поклоном вручил хозяину какой-то заскорузлый сучок, на котором, тем не менее, прослеживалась знакомая шкала.

— Заголяй неверного!

Жамгыдын подался ко мне, рванул брюки. «Жаль брюк, — подумал я некстати, — как-никак, от Версаче».

— Вгоняй!

И термометр вогнали — кованым сапогом. Я даже не взвыл, мне было безразлично.

Монгол выудил из шаровар с генеральскими лампасами хронометр и стал следить за бегом секундной стрелки. Когда часы сыграли старинную мелодию в лютневом исполнении, он знаком приказал вынимать.

— «Прелесть — «ноль», господин, — подобострастно известил Высокородного Жамгыдын.

Монгол не без лукавства хмыкнул.

— Московиту везет, — он пнул меня в ребра. — Окажись иначе, он был бы разорван лошадьми.

— А что теперь? — спросил я с глупой надеждой, продолжая шепелявить.

— А теперь, — монгол присел на корточки, — будет еще хуже.

И захохотал, схватившись за брюхо. Скомандовал:

— Струну мне!

При этих словах улыбнулся даже Жамгыдын.

— Сию секунду, повелитель, — он попятился, отбивая земные поклоны. — Уже несу.

«Струну? — подумал я. — Зачем струну? Удавит? »

Но нет, давить меня не собирались. Принесли струну, к одному из концов которой был привязан внушительный кусок бараньего сала.

— Московит, небось, проголодался, — вкрадчиво, с притворным сочувствием предположил Жамгыдын. — Ешь!

И пальцами, от которых несло Сатана знает, чем, он втиснул мне в губы пресловутое сало.

— Глотай! — Он приставил к моему горлу кривой кинжал — дамасской, наверное, стали. Что есть Дамаск? Никогда о таком не слыхивал. Город? Континент? Ах, несвоевременные, несвоевременные мысли! Не видя выхода, я глотнул, и скользкий кусок перебрался в пищевод. Жамгыдын, потешаясь, подергал за струну — легонько, чтобы не вытянуть проглоченное.

Монгол, довольный, вздохнул и заложил плетку за пояс.

— Будем ждать, — осклабился он, демонстрируя зубы из севрского фарфора. — Потребуется время. Когда сало покажется с конца, где проверяют прелесть, возьмутся сперва за него, затем — за противоположный, и будут пилить. Ощущения незабываемые, насколько мог я наблюдать. Скрути его потуже! — обратился варвар к подручному.

— Уже! Уже, мой господин!

И верно: Жамгыдын, оседлав меня плотно, накрепко стягивал мне ремнями руки и ноги.

Я попытался срыгнуть, но тот лишь насмешливо потрепал меня по загривку.

— Дозволь спросить, — выдавил я, сознавая, что терять нечего.

— Спрашивай, — он, предвкушая забаву, не стал мне хамить.

— Выше ноля… Есть здесь кто-нибудь выше ноля?

— Только Хан Тохтамыш, Владыка Звезд.

— А… ниже?

— Попадались. Давно. Желаешь слышать, куда они делись?

— Нет, не желаю. И вот еще… Дыра? Видели поблизости дыры?

Жамгыдын казался явно удивленным.

— О каких дырах ты говоришь?

— Я не могу ответить. Я просто знаю, что бывают какие-то дыры…

Жамгыдын повел плечами, раздумывая, стоит ли ему дальше вести беседы с нечистым, будь тот и смертник. Но все же, скормив мне убийственную струну, он сделался добрее и отзывчивее.

— Ты спрашиваешь о странных вещах, московит. Может быть, там? — И он указал куда-то вправо. — Но это всего-навсего яма для рабов, зиндан. Другие дыры мне неизвестны.

Сколько мог, я скосил глаза в объявленном направлении и понял, что вижу вожделенную пространственную дыру. Богу ведомо, откуда, но я не сомневался, что это — она.

— Оттуда не возвращаются, — в голосе Жамгыдына звучала радость.

«Ясное дело», — подумал я. Кроме прочего, я помнил, что мне уже случалось пользоваться такими штуками — правда, обстоятельства совершенно изгладились из моей памяти.

Только бы добраться.

Едва высокородный монгол, а следом за ним и преданный Жамгыдын отправились к кострам насыщаться кониной (они рассудили, что деться мне некуда), я начал действовать. Спеленутый, я стал медленно, по чайной (что это?) ложке в час перекатываться в сторону зиндана. Когда я был у цели, раздались свирепые крики, ко мне побежали, но поздно: сделав последнее усилие, я перевалился через край ямы и полетел в неизвестность.

 

 

4

 

 

С непроницаемым лицом Учитель прихлебывал из пиалы зеленый чай. Он восседал на циновке, скрестив ноги, а я стоял перед ним, потупив глаза. Мне очень хотелось бросить взгляд в окно, чтобы еще раз полюбоваться Садом Камней, любезным моему разбитому сердцу.

— Ты знаешь, что должен делать, — молвил Учитель бесцветным голосом.

Вдобавок я знал и то, что тон его обманчив и порожден безукоризненной выдержкой. На деле Учитель пребывал в глубокой скорби. Я считался его лучшим учеником, и он прочил меня на свое место.

— Да, сэнсэй, — я сложил руки лодочкой и поклонился.

— Термометр показал «Прелесть «минус ноль-ноль-один». Хочешь ли ты что-нибудь сказать?

— Да, если будет на то ваше дозволение.

— Говори.

Я продолжал думать о Саде Камней. Там, в укромном уголке, близ беседки, таилась пространственная дыра. Но я заговорил о другом:

— Ответь, Учитель, почему страдает «Прелесть «ноль»? У меня нет сомнений насчет отрицательных величин, но по какой причине карается норма?

— Это судьба. Это Путь. Он предначертан свыше. На твой вопрос не даст ответа даже Микадо. Это все?

— Полагаю — да, сэнсэй.

— Тогда ответь мне ты, но будь предельно откровенен. В чем твоя провинность? Почему — «Прелесть «минус ноль-ноль-один»? Откройся, облегчи себе душу.

— Ответ мне неведом, сэнсэй. Я жил, как предписано.

— Недостойные мысли? Грязный поступок? Порицание императора?

— Ничего такого не было, сэнсэй.

Учитель допил свой чай, отставил пиалу. Встал, снял со стены короткий меч, один из нескольких, и подал мне. Под потолком вспыхнул неоновый иероглиф: провозвестник подвига.

— Будь мужествен, — напутствовал меня сэнсэй. — Харакири — честь для самурая. И долг.

— Да, Учитель, я самурай.

— Совершив должное, ты сможешь вернуться к «Прелести «ноль». В следующем воплощении.

— Так будет, Учитель.

«Прелесть «минус ноль-ноль-один» — не шутка, просто так не высвечивается. Этого он, одурманенный медитациями, не учел.

Я пал на колени, приставил меч к оголенному животу. Потом особенным прыжком вскочил и изрубил Учителя в кровавый фарш.

Нашли идиота, храни их глупость Микадо.

Меня ждала дыра. Ударом ноги я вышиб оконную раму и устремился в Сад Камней. Там расходились тропки, но я точно знал, куда надо бежать. Я добежал бы и с завязанными глазами.

 

 

5

 

 

Мне было отчаянно холодно. Непередаваемо. В этом стыдно признаться, жителям нашего племени холодно не бывает, иначе все бы до единого вымерли. Нас находили бы, словно мохнатых мамонтов, в глубинах вечной мерзлоты. Дело не в привычке, дело в особенном обмене веществ. Но я до мозга костей продрог, несмотря на несколько слоев оленьих шкур искусной выделки, рукавицы, унты и прочее — жизненно важное. Не спасал даже тюлений жир, которым я щедро натерся. Что бы это значило?

До юрты было рукой подать, но я нахлестывал собак что есть силы, хотя они и без того старались вовсю. Северное сияние, холодное по определению, обычно меня согревало — если не кровь, то душу, — сегодня оно оставило меня на произвол судьбы. Такое впечатление, будто я перестал быть плоть от плоти сыном Арктики и каким-то чудом угодил сюда с жаркого материка.

Была и другая причина поторапливаться: близилось время провериться на «Прелесть «ноль». Если меня угораздит проворонить тест, эскимосские власти немедленно вышлют из города полицейский вертолет — тогда пиши-пропало. Тогда — прощайте, оленьи стада, прощайте, родные льды: меня запрут в клетку и будут кормить несъедобным. Главное — оставят без рыбы, лишат ее умышленно, а мне без нее не прожить. Так мы, северные люди, устроены — обмен веществ, опять же, против него не попрешь. И с тем же умыслом примутся спаивать огненной водой, которая для жителей Севера — верная смерть. И Северного сияния мне больше не видать, и многого прочего, хотя в южных широтах все, кому не лень, твердят, будто в наших пределах и посмотреть-то не на что. Великая Мать, до чего же пробирает! Не упомню такого, клянусь Медведицей. Однако я уже почти у цели — вон она, юрта, еще чуть-чуть, еще не дальше версты. Неужели добрался? Пашшел! Па-шшел!! Сейчас разведу огонь, прилажусь к термометру, и на Большой Земле в очередной раз убедятся, что я — добропочтенная, благопорядочная «Прелесть «ноль». Накормлю собак, отобью пару факсов и — спать до победного. Я заслужил безмятежный сон, охота вышла удачной. Не представляю разве, куда подевалось набитое зверье, но охота задалась на славу.

Вот и юрта; распрягаю упряжку. Собаки кружат вокруг, скулят — обождите немного, проглоты. Захожу внутрь… о боги! Как вышло, что внутренность юрты выстудило еще сильнее, чем снаружи?! Лютейший мороз, какого не понят старики! Термометр! О, великое горе! Он лопнул! Он лопнул от холода! Какое несчастье — ведь новорожденной нерпе ясно, что я никому ничего не смогу доказать! Да мне и рта не позволят раскрыть.

Бежать, скрываться. Исчезнуть. Среди льдов-то, земеля?

Остается дыра. Большая Медведица! Святая Моржиха, помогите! Пошлите мне успех.

В ушах звенит — или это звук приближающегося вертолета? Нет, померещилось. В любом случае, раскачиваться времени нет, на счету каждая минута. Жалко собак, но этих придется бросить голодными.

Боги! Если он лопнул от холода, у них там, на чертовом пульте, вообще могло зашкалить. Скажем, «Прелесть «минус пять» — совсем неплохо!

Я взвился, впорхнул в лыжи и во весь дух помчался к ближайшей проруби. Пространственная дыра (беда, так уж кругом беда) располагалась точнехонько в ней, в черно-зеленой воде. Не так страшен черт, как его малюют — сдюжу. Всем нам, когда приспичит, приходиться бывать моржами.

И все-таки — вот он, вертолет, следует по пятам. Ледяные звезды по корпусу, автоматные очереди, взрыхляющие шкуру бессмертных снегов.

Скидываю лыжи; первый прыжок, за ним — увязаю в снегу! — второй, и — вглубь, до дна, только унты сверкнули. Пули, подобно отвесно идущим торпедам, обеспечили мне прощальный эскорт из пузырьков, однако вертолетчик не успел опуститься пониже и, разумеется, промазал.

 

 

6

 

 

Удивительно и страшно: я кое о чем вспоминаю. Большей частью о дырах, сквозь которые — и не однажды — я пролетел. И какие-то вспоминаются лица с предметами, провалиться и тем, и другим: меч, нарты, темные очки, переломленная белая трость…

Но это десятое дело. Гораздо важнее то, что вокруг: весьма примечательная местность. Изумрудные горы, охристая трава, неустановленная тварь, которая приближается ко мне и неизвестно чего хочет. Бог ее знает, чего. И Он, Бог (есть серьезные основания так считать) не знает тоже.

У твари дикий вид: шипастая каракатица наподобие кальмара, с круглым чемоданчиком под мышкой. И в подозрительном головном уборе: с явными знаками различия, уж кокарду-то я не спутаю ни с чем. Если это представитель власти, дела мои, наверняка, неважнецкие.

Конечно, первое, что пришло мне в голову сделать — каким-то образом с ним договориться.

— Добрый день, — я нерешительно поприветствовал малопригрядное существо.

Оно остановилось и некоторое время изучало меня вертикально вспоротыми глазами. В них не было зрачков (или белков). Потом расстегнуло чемоданчик и сунуло в ротовое отверстие предмет, которого я не успел рассмотреть. Но вскоре выяснилось, что это был транслятор.

— Добрый день, — повторил я, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Однако незнакомец, похоже, не был знаком с подобной эмоцией.

— Кто ты такой? — осведомился он неземным голосом.

Я назвался (не солгал ли?) и задал ему встречный вопрос:

— Просветите меня — куда я попал?

— Почему — «просветите»? — ответил тот, помедлив. — Я же один. Ты попал в Альтаир.

Я стушевался.

— Альтаир ведь — звезда? — усомнившись, я робко вскинул брови. — По-моему, в нем не живут.

— Альтаир — это Альтаир, — последовал ответ. — Довольно болтовни, возьми термометр.

И он, вторично порывшись в чемоданчике, достал разлапистую штуковину с заостренными концами и циферблатом. — Необходимо констатировать «Прелесть «ноль». Таков закон, разговоры — после.

Я похолодел.

— Прошу меня извинить, — промямлил я, мертвея. — Мне некуда вставить такой термометр. Мои врата…

Существо застыло, не веря услышанному.

— Как? Ты не в состоянии применить к себе сей измерительный прибор? ..

— Видите ли, — начал я, но в этом пункте наш контакт прервался.

Пограничник (назову его так) извлек рацию — эти устройства во всех мирах похожи — и что-то загудел в микрофон. Я же пустился наутек, предчувствуя решение тех, с кем он общался.

…Дыру я нашел очень быстро: вероятно, выработалось спасительное чутье. Бежал, не оглядываясь, и потому не знаю, пустился ли кто за мной в погоню. Искомое место обнаружилось в пещере — узкой, словно звериный лаз, но силы мои удесятерились, и я протиснулся туда без больших затруднений. Мне было абсолютно безразлично, куда меня в очередной раз занесет.

 

 

7

 

 

Я открыл, что стою на обочине многолюдного проспекта среди людей, которые, на первый взгляд, ничем от меня не отличались.

События последних дней — или лет — припомнились теперь до мельчайших подробностей.

Я прислонился к водосточной трубе и тупо взирал на проносившиеся мимо автомобили. Уличный громкоговоритель о чем-то без умолку вещал. Желания вникать в суть сообщений у меня не возникало. Вместо этого я, выждав немного, решительно обратился к первому встречному, который как раз остановился, чтобы раскурить вонючую трубку.

— Будьте так любезны, не подскажете ли мне, где я могу провериться на «Прелесть «ноль»?

Трубка кадила. Незнакомец плюнул ею в ладонь и посмотрел на меня испуганно:

— Простите?..

— Ну, мне нужен термометр. Которым проверяют нейтральность прелести.

Тот отодвинулся — шага на два.

— Не слышал о таком, — сказал он боязливо и огляделся по сторонам в поисках защиты.

Я не поверил собственным ушам.

— Вы хотите сказать, что здесь не принято проверять на прелесть?

— Насколько мне известно, нет, — ответил мужчина. — Вам, случайно, не плохо? Вызвать врача?

— Нет-нет, все в порядке, — я снова привалился к полюбившейся трубе. Ноги у меня дрожали. В какой-то степени придя в чувство, я счел за благо — учтивости ради — поинтересоваться:

— А что это за объявления звучат у вас через каждую минуту? Как будто это имело значение.

— Так выборы на дворе, — пожал плечами мой собеседник. — Всех призывают принять активное участие и проявить гражданскую сознательность. Президента выбирают! Улавливаете? Хотя и без того ребенку ясно, кто победит.

Я почувствовал, что обязан частично объясниться, иначе бедняга не выдержит и удерет.

— Не бойтесь, я не псих. Просто я долго отсутствовал и не всегда владею общеизвестной информацией. Кто же, по-вашему, победит?

Незнакомец, подобрев, усмехнулся. Вероятно, он заключил, что я все-таки болен, но не опасен.

— Тот самый, из органов. Еще полгода тому назад о нем никто не знал, и вот, пожалуйста: готовый, считайте, Президент. Реклама плюс воинская доблесть. Да впридачу — молод и деловит.

— Что такое органы? — спросил я.

— Тайная полиция, — объяснил тот и снова усмехнулся — на сей раз с непроизвольной горечью.

— Очень вам признателен за рассказ, — я повернулся и двинулся, куда глаза глядят. Не может же быть такой беды, что здесь не действуют пространственные дыры. Повезет, подфартит обязательно.

 

 

(с) июнь 2000