Пограничная крепость

От автора

 

Автор приносит извинения в связи с возможным оскорблением чувств работников органов правопорядка и госбезопасности, чья профессиональная деятельность была, по всей вероятности, освещена искаженно. Впрочем, это касается технических и процессуальных деталей. Кроме того, как будет видно из содержания, подобные промахи простительны по причине зыбкости существования самих органов.

Кроме того, автор не может отказать себе в удовольствии и сообщает, что совсем недавно, когда роман был уже почти закончен, он встретился с главным героем в метро. Главный герой не узнал автора. Он держал себя так, словно никакого автора не было и быть не могло. Возможно, он и в самом деле ничего не знал. А на плече у него… на плече у него сидел…

…Любые совпадения с «реально существующими» лицами случайны, но неизбежны.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

Надо в дорогу, дорогу, дорогу

Мне торопиться:

Надо узнать мне, надо узнать мне

Что я за птица.

А почему, а потому:

Плохо на свете, плохо на свете

Жить одному, жить одному,

Жить одному.

 

Детская песенка

 

 

Глава 1

 

 

— Отойди! Отойди отсюда, урод!..

Но урод упоенно водил видеокамерой, снимал — наглый, волосатый, распущенный. Чавкал резинкой, прикидывался глухим. Спецназовец пошел к нему быстрыми шагами, тот по-собачьи отпрыгнул, будто ему отдавили лапу.

С лапой решили обождать: успеется.

— Еще раз увижу…

Снимавший нагло возразил на это, что телеканал, которому он служит, — культовый, передача — знаковая, сам он чумовой, а съемка проводится в рамках — и это слово он выпалил без запинки — наиломовейшего проекта.

Черная пятерня прихлопнула объектив — к полному удовлетворению оператора. Теперь материал был готов. Жирная точка, она же клякса. Удавка на шее свободной прессы, мужество съемочной группы и неприкрытый произвол — полный комплект.

Тем временем невдалеке от них шел деловой разговор:

— Выяснили, кто здесь живет?

— На третьем этаже — Вова-Волнорез, палатки держит на левом берегу. Вон его ауди.

— Он дома?

— Должен быть.

— Хорошо. Еще?

— Все пока, в первом прикиде.

— Пройдешься по квартирам. Понюхаешь, поспрашиваешь.

— Понял.

— Вову не трожь. Сам пойду.

— Ясно.

Де-Двоенко, носатый лысеющий мужик лет сорока, был похож на кладбищенского ворона. Правда, в нем не чувствовалось мудрости, присущей этому роду птиц. Он выщелкнул сигарету, чиркнул спичкой и тут же услышал крики: за угол! за угол!

Из опасного подъезда на цыпочках вышел сапер, державший в руках взрывное устройство.

— Черные подложили, — Дудин тоже закурил.

— Ну.

Человек в камуфляже аккуратно положил коробочку на землю, начал распрямляться и вдруг замер. Похоже, он что-то заметил. Да, точно заметил — потому что заорал:

— Ложись!..

И сам, подпрыгнув, упал лицом обратно, в подъезд. Нерационально, успел подумать Де-Двоенко. Его же завалить может. Или, напротив, умно? Ноги посечет, задницу…

Тут бомба взорвалась.

Вполне приличный взрыв — не самый, конечно, сильный, не слишком громкий. Вове-Волнорезу крупно повезло, но это только в том случае, если в планы преступников заранее не входило ограничиться устрашающей акцией. Бомбу заложили под отопительную батарею, на первом этаже. Чуть выше, на закопченной стене, была нарисована питательная кислотная поганка, а рядом — веселое личико, разъяснявшее, что со всеми вами скоро случится. Вова-Волнорез спасся чудом. Скорее всего, механизм должен был сработать, когда он входил в парадную.

Со всех сторон зазвучали отчаянные крики, полетела злобная брань, несколько человек бросились к саперу. Дудин, стоявший с разинутым ртом, перевел взгляд на забытую сигарету. Столбик пепла упал на его рыжий ботинок, а Де-Двоенко уже шагал решительным шагом к покореженным дверям. Дудин отшвырнул окурок и поспешил следом, на ходу вынимая из-за пазухи деловой блокнот. Он растолкал людей, отпихнул пляшущего бестолкового доктора, мимоходом взглянул на пострадавшего, который медленно поднимался на четвереньки и мотал головой.

…Первый этаж разочаровывал. В квартире под номером одиннадцать произрастал на поганочный лад, от настенного гриба научившись, гражданин Будтов, Захария Фролыч. Не было ни дверной ручки, ни звонка, но был почему-то резиновый коврик. Дудин, когда ему отворили, втянул воздух и вспомнил отделение милиции, обезьянник. И, пожалуй, кабинеты некоторых сотрудников. Пахло сложным органическим составом из лаборатории Франкенштейна. Возле дверей стояла готовая сеточка с нестандартной посудой, которую мало где берут, но надо знать места. Захария Фролыч знал.

— Лейтенант Дудин, — рассеянно представился Дудин, зыркая по сторонам. Лицо у него было рыхлое, словно пропущенное сквозь сито, а после снова слепленное, как казенная котлета. Из страшной кухни вышел сильно пьяный кот, завалился. Некоторые коты и вообще животные умеют притворяться мертвыми, но этот притворялся живым. Будтов с привычным подобострастием начал кивать, дыша при этом в себя.

— В вашем подъезде обезврежено взрывное устройство. Мы ищем свидетелей. Вы никого не видели?

Захария Фролыч помотал головой и произвел отрицательный хрип.

— Незнакомые люди? Подозрительные предметы? — Дудин убрал блокнот за спину.

— Боже упаси, — сказал Будтов категорично. — Я тут всех знаю, — и он неопределенно махнул рукой. — Это бизнесмена хотели взорвать.

— Какого бизнесмена? — прищурился Дудин.

— Того, что на третьем этаже, — Захария Фролыч заговорил осторожнее. Вова-Волнорез, который постоянно натыкался на спящего в подъезде Будтова, не раз грозился вытравить его пятновыводителем.

— Вы с ним, разумеется, не знакомы?

— Так вот же! — солидарно хохотнул Будтов, указывая на сеточку. Он намекал, что их с бизнесменом интересы не пересекаются.

— Советую сидеть дома, — бросил на прощание Дудин и тоже показал на сеточку, очень доходчиво.

— Все-все! — несостоявшийся свидетель выставил руки, отрицая самую мысль о странствиях и путешествиях. Кот излучал запредельное блаженство.

Дудин развернулся и позвонил в квартиру номер двенадцать. Ему не ответили.

Тринадцатая квартира, находившаяся уже на втором этаже, тоже молчала. В четырнадцатой сидел перепуганный молодой человек, по виду — студент.

— Я ничего не заметил, совсем ничего, — заговорил он быстро, приглашая Дудина войти. Тот жестом отказался: чего входить, если ничего не заметил. — Черт побери, я только-только пришел, и дверью еще хлопнул, входной.

— Ну, а людей? — спросил Дудин. — Вы не видели устройства, понимаю, но как насчет посторонних людей?

— Да-да, — кивнул возбужденный жилец. — С утра какие-то крутились, что-то варили, тянули шланг. Кто же мог подумать… У меня стекло вылетело.

Пришлось войти.

— Значит, тянули шланг, — Дудин занес над блокнотом карандаш. — Представьтесь, пожалуйста.

— Цогоев, Дато Арсенович, — сказал молодой человек упавшим голосом.

Сыщик замер.

— Прописаны?

— Да, конечно, конечно! — Цогоев бросился за паспортом.

— Чем занимаетесь?

— Торгую на вещевом рынке.

«Студент, разорви тебя, — подумал Дудин. — Действительно, Дато, если приглядеться. А сразу не скажешь. Ну, голуба, ты попал».

— Во сколько вы видели рабочих?

— Утром, утром, часов в десять.

— Сколько их было?

— Я видел двоих. Но у них во дворе какая-то машина стояла, так что, может, еще кто-то был.

— Лиц не запомнили?

— Ну, кто же знал. Рабочие же — в ватниках, штанах своих… сапоги на них были резиновые.

— Плохо. Разговоры разговаривали?

— Что-то бормотали, но я не слышал. Я торопился.

— Куда?

— На вещевой рынок.

— Разрешение есть?

— Есть, есть разрешение…

Цогоев снова метнулся к вешалке, начал шарить в кармане кожаной куртки.

— А где они варили?

— Да там и варили, возле батареи — где бомба…

— А откуда вы знаете, где бомба?

— Так слышал… все кричали…

— Кого знаете из соседей?

— Никого не знаю?

— Что так?

Молодой человек с преувеличенным недоумением пожал плечами.

— Не знаю… Мне никто не нужен.

— А с Волнорезом давно знакомы?

Цогоев на секунду замялся, и Дудину этого хватило.

— В каких вы отношениях с Волнорезом?

— Так… здороваемся…

— Но вы же никого здесь не знаете.

— Его немножко знаю.

— Почему сразу не сказали?

— Забыл.

— Ясно.

Дудин вздохнул и вынул рацию.

— За что, начальник? — ужаснулся Цогоев, и вот теперь его этническая принадлежность сделалась совершенно очевидной.

— За то, что темнишь, — отозвался лейтенант. — Будешь темнить и дальше — в свидетелях не задержишься. Сейчас поедешь с нами.

Тот обмяк, но говорить ничего не стал. «Опытный, — усмехнулся про себя Дудин. — Ну, подожди, крыса. Бомба не бомба, а что-нибудь за тобой да водится».

Он дождался подкрепления и, когда Цогоева повели вниз, живо представил трех богатырей: какие они были бы со спины, в масках-чулках, на буланых конях, с бесшумными автоматами — как они обитают в чистом поле, высматривают Золотую Орду. Отогнав фантастическое видение, Дудин вознесся выше, на третий этаж. Дверь в квартиру Вовы-Волнореза была распахнута; внутри уже не вороном, но выпью, носатой и грустной, маячил Де-Двоенко.

— Эй! — позвал он лейтенанта. — Притормози-ка, зайди.

Вова-Волнорез, крутя по привычке пальцами, озабоченно торчал у него за спиной. Дудин, оценив его брюхо, прикинул в уме тротиловый эквивалент и почесал в затылке.

— Знаешь, что он говорит? — Де-Двоенко кивнул на Волнореза.

«А он что — разговаривает?» — едва не спросил Дудин и пожал плечами, выказывая полную неосведомленность.

— Он говорит, что был на Цейлоне, — вздохнул Де-Двоенко.

Сыщик поднял брови, ожидая продолжения.

— Торговал там слона, — Де-Двоенко достал очередную сигарету. — Толковал с тамбовскими. И вот вернулся: неожиданно. Понимаешь?

— Слона, понимаю, — согласился Дудин.

— Оставь слона в покое. Он неожиданно вернулся, сечешь? И никому не сказал. Его ждали через четыре дня.

Дудин посмотрел на Вову с откровенной ненавистью, желая, чтобы предмет переговоров объявился в квартире и начал размахивать хоботом среди фарфора и антиквариата.

— Не меня это пасли, братан, — вмешался Вова, говоря о том, про что Дудин и так уже сообразил. — Я сразу, как рвануло, прозвонился, кругом — могила.

— Ну, так не бывает, — сказал Дудин с сомнением. — Кто-нибудь всегда знает.

— Никто не знал, — настаивал Вова. — И даже если бы знали… киллер с понятием разве так сделает? Это сявки какие-то, лохи… Может, отморозки из мелких, кислотники — здесь их до, — и он провел растопыренной ладонью по горлу. Приосанился: — Я человек деловой, и если уж меня валить, то тоже по-деловому… Тачку бы взорвали или снайпера навели. А не на первый этаж, под батарею…

— А что это вы такой смелый, Волнорез? — спросил вдруг Де-Двоенко. — Кто это вам здесь братан? Какие-такие у вас дела, за которые валят?

Вова стал серьезным и предупредительным:

— Извини, командир, занесло. Переволновался. Ты мне, если что надо, только скажи… У наших с вашими мир да любовь. Может, по стаканчику?

— Не стоит, — холодно отозвался Де-Двоенко. — Мы будем разбираться, Волнорез. Будем копать. Это вам не шутка, взрывать подъезды. В следующий раз подгонят грузовик с пластидом и снесут весь дом к чертям, для верности. Снайпера ему, понимаешь, найдут…

Он повернулся и начал спускаться по лестнице. Дудин двинулся следом.

— Из города не уезжайте, — бросил он через плечо.

Волнорез кивнул. Он уже запихнул себе в ухо сотовую трубу.

— Сейчас понаедут, — буркнул Де-Двоенко, запахивая плащ.

— Мне — как? — спросил Дудин, когда они вышли. — Два этажа осталось. Два с половиной.

— Делай, как еще, — раздраженно ответил тот. — А что на первых двух?

— Алкаш, ни хрена не видел, — доложил лейтенант. — Думаю, кемарил или по помойкам ходил. Второго прибрал, подозрительный. Черный, на рынке ошивается, под культурного косит. Может, это его заказали?

— Может, может… Он где?

— В машине. Твердит, что видел утром слесарей. Варили-паяли, тянули шланг.

— Зайди в жакт, проверь.

— А как же, будет сделано.

— Черного потом тряхани. Не это, так что другое вылезет.

— Понял.

— Волнореза не трожь, поберегись. Я сам.

— Слушаюсь.

— Давай, шуруй наверх, заканчивай.

— Есть.

«Есть», — с тоской подумал Де-Двоенко, передразнивая преданного, блеклого Дудина. Тот снова скрылся в подъезде. Что есть-то? Ну, пускай пройдется. Прихватит пару-другую обезьян, и вся любовь.

Он злобно оскалился — предварительно оглянувшись: не видит ли кто. Мерзавцы, канальи… Кто так делает? Новостей насмотрелись — не могли ножом, в переулке! «Слесаря», надо же! Изжарить. Сослать недоумков на марсово поле чудес, спалить их на вечном, холодном огне… Этот идиот, конечно, сходит в жакт, узнает, что слесарей никто не посылал, загорится… Ну, пусть ищет ветра в поле.

Де-Двоенко, мрачнее тучи, сел в машину. Оглянулся, презрительно посмотрел на Цогоева, маячившего за решеткой.

— Поехали в отдел, — велел он водителю.

…Тем временем Будтов, который горел и не сгорал без всякого холодного огня, грезившегося майору, осторожно приоткрыл дверь и высунулся. Сеточка позвякивала, суля капиталец. Десять минут — и Захария Фролыч сделается состоятельным человеком. Он станет единоличным и полноправным обладателем «льдинки».

Никто не заметил, как щуплый, порывистый в движениях субъект переходного возраста вышел на цыпочках из квартиры, выглянул на улицу. Милиция все еще здесь — это очень плохо, но дело безотлагательное, а Захария Фролыч, когда случалось у него безотлагательное дело, перемещался по воздуху — бесшумный и незаметный.

Он быстро вышел и, сливаясь с кустами акации, дворовыми скамейками и грязными панелями дома, шмыгнул за угол. Сердце стучало, щеки и горло пылали. На лбу выступил жирный пот. Удачно, Захария Фролыч, ничего не скажешь. Тонкое мастерство, высший пилотаж. Як-истребитель.

Будтов зашагал прочь, стараясь не звенеть пивными бутылками — светлыми. Принимать предпочитают, как известно, темные: зеленые и коричневые, а где принимают светлые, знал только Захария Фролыч. Ну, понятно, еще несколько сведущих людей знали тоже. Будтову, прорвавшемуся сквозь оцепление, хотелось петь, но он сдерживался, потому что не время пока.

Автомобиль вынырнул внезапно, из-за мусорных бачков. Будтов шел подворотнями и ничего такого не ждал.

Фары зажглись, сообщая, что система самонаведения запущена. Захария Фролыч, спасая посуду, вжался в желтую стену с такой силой, что даже чуть-чуть отпечатался на штукатурке.

Безумный «фиат» промчался мимо, чиркнув по впалому животу. Хрустнуло ломкое ребро, давно страдавшее от недостатка кальция и фосфора.

Взвизгнули тормоза, машина резко остановилась и стала разворачиваться.

Будтов бросился бежать. Ездят, гоняют…

Его носило дворами — простыми и проходными — пока не вынесло на шумную вечернюю улицу. Он, до судороги в пальцах сжимавший сеточку, оглянулся: пусто. «Фиат» исчез.

 

 

Глава 2

 

 

Подъехав к отделению и выйдя из машины, Де-Двоенко увидел, как в двери вводят поющую и бьющую в бубен харе-кришну, в количестве восьми человек.

— Зачем? — спросил он устало.

— Назойливое приставание к гражданам, — весело улыбнулся сержант. — Обкурились!

«Что за болван, — подумал Де-Двоенко. — На ночь глядя, не было у бабы хлопот».

— Кавказца закрой, — он, сутулясь, взбежал по ступеням и нырнул в здание. Не отвечая на оклики, взлетел наверх, к полковнику Андонову. Внизу тем временем потихоньку начиналась Индия.

Полковник, несмотря на поздний час, был на месте — иного Де-Двоенко и не ждал. Андонов, сняв китель, сидел за столом и пил грейпфрутовый сок. Перед ним лежал раскрытый на третьей странице роман, написанный в жанре киберпанка.

Увидев мрачное лицо Де-Двоенко, полковник расплылся в притворной улыбке.

— И в чем же дело? — спросил он вкрадчиво. Одновременно он стал подниматься из-за стола: длинный, поджарый, с прозябшим взглядом. Для улыбки лицо его оказалось слишком узким, так что рот, растянувшись, начисто отрезал подбородок, и нижняя челюсть двигалась, как у куклы, как будто кто-то внизу дергал ее за веревочку.

— Живой, — промямлил Де-Двоенко про то, что и так было ясно.

— Понимаю, — зловеще кивнул Андонов, огибая стол.

— Первый блин, товарищ полковник. Я хочу сказать, комом.

— Угу.

Начальник взял Де-Двоенко за дряблое горло. Клювовидный нос майора запрокинулся.

— Собака! Ты что — ребенок малый? Сложное задание? Обстановка помешала?

— Виноват.

— Мне какое дело, что ты виноват! — заорал Андонов, не боясь быть услышанным. Полковник орал всегда, это знала каждая собака. — Спросят-то с меня! Меня раком поставят!.. Почему бомба?

— Решали непосредственные исполнители, товарищ полковник…

— Ах, вон оно что! С какой же стати?

— У них рука набита, им виднее…

— А ты, ты на что? !

— Виноват, — повторил Де-Двоенко, задыхаясь. Кольцо костлявых пальцев сжималось. — Не проследил… положился…

— Но бомба-то, бомба?… .Почему бомба, я тебя спрашиваю? Почему тогда не «Тополь-М»? Боевые газы?

— Исправим, товарищ полковник…

— Исправим!.. Вы бы еще со спутника прицелились! Хватило бы кривого ножа…

— Думали, наверно, замести следы…

— О, мой бог, — Андонов отпустил Де-Двоенко и взялся за виски. — Следы. Зачем их заметать? Кто их увидел бы, эти следы, если б у вас, пораженцев, все получилось?!.. Всем было бы до фонаря… Значит, заранее рассчитывали на провал! Вот оно! Заранее! А почему?

И полковник, вздохнув, вернулся к горлу.

— Переметнулись? — спросил он тихо, участливо — и тем более страшно. — Продались? Я вас насквозь вижу! — снова закричал Андонов, грозя пальцем. — Что молчишь?

Де-Двоенко глотал воздух, пытаясь всеми мускулами лица объяснить, почему он молчит.

— Лично вернешься и все доделаешь, мерзавец, — сказал полковник, яростно раздувая тонкие ноздри. — Срок — сутки. Нет — двенадцать часов. Или даже десять. Дьявол тебя оближи — ведь и часа достаточно! Ты мне ноги должен целовать…

Де-Двоенко поспешно задергался, намекая, что этот свой долг он готов исполнить безотлагательно. Отпущенный, он действительно повалился на колени и вытянул губы трубочкой, целясь в ботинок.

Андонов пнул его в щеку:

— Время, время!..

Де-Двоенко суетливо вскочил, быстро отряхнулся и попятился к выходу, но Андонов знаком приказал ему задержаться еще чуть-чуть.

Полковник шагнул к столу, снял телефонную трубку, набрал номер.

— Говорит Плюс Девятый, — произнес он почтительно. — Докладываю: полеты разобраны. Исполнителю поставлено на вид. Делаю все возможное…

Из трубки выскочила длинная, зубастая пасть, схватила полковника за ухо, стала трепать.

— О-ох! — простонал Андонов, синея лицом и не осмеливаясь защититься.

— Ррра… ррракалья… — рычала пасть в промежутках между укусами. — Рррниже… ниже тррубку опусти… Тварррь… Еще ниже…

— На, побеседуй, послушай, — просипел полковник из последних сил, протягивая трубку Де-Двоенко.

 

* * *

 

Послушав трубку, Де-Двоенко, побежал выполнять задание дальше. На бегу, держась за ухо, он вытащил из кармана теперь уже свой собственный сотовый телефон: с одной-единственной кнопкой. Спрятался в кабинке сортира, надавил.

— М-да?.. — немедленно ответил хриплый голос.

— Т-т-ты, сантехник, — застучал зубами Де-Двоенко. — Ты что натворил?

— Исправим, — бодро заверил невидимый хрипач.

— Срок — восемь… нет, шесть часов! — тот в изнеможении опустился на стульчак. — И только посмейте еще раз…

— Да мы хотели, как вернее, — обиженно ответил голос. — Какой-то негодяй заметил и позвонил. Все было бы справно. Мы ждали, он к вечеру выползет — и привет…

— Не надо ждать! — взвизгнул Де-Двоенко. — Ноги в руки — и за дело! Застрелите, разрежьте на куски, утопите — только скорее!

— Уже работаем, — примирительно сказали в трубке. — Не волнуйся, Плюс-Двенадцать, не подведем.

— Не подведем, — шепотом передразнил Де-Двоенко, отключаясь. «Ах, силы небесные…» Вышел из кабинки, заглянул в остальные: проверил, не слышал ли кто. Убрал телефон и спустился вниз, в дежурку.

— Черный где? — спросил он требовательно.

— Который Цогоев?

— Ну да, да, да!

— Так вон он, товарищ майор, в угол забился.

— Тащи его, падлу, наверх. Наручники захвати, и противогаз тоже. И позови Папана.

— Он, товарищ майор, на больняке.

— Что? На больняке? Какой, к лешему, больняк такому бугаю? Что с ним?

— Палец вывихнул, на правой ноге, когда дубасил. Большой. Торчит и не ложится, как этот самый.

— Тьфу, — плюнул Де-Двоенко. — Производственный травматизм. Сачок. Ну, сам пойдешь.

Дежурный, поигрывая ключами, приблизился к клетке.

— Бонжур, — сказал он обезумевшему от ужаса Цогоеву.

 

* * *

 

Сеточка Будтова, обогащенная уменьшительным суффиксом, казалась сеточкой лишь одному Захарии Фролычу — по принципу «своя ноша не тянет». Будучи вовсе не сеточкой, а огромной, битком набитой авоськой, окрыленному Будтову она представлялась невесомой. Он горы мог свернуть, предвкушая «льдинку»; суффикс, таким образом, помимо уменьшительного значения, имел еще ласкательно-заботливый смысл. В магазине скорой помощи, которая оказывалась круглосуточно, то есть двадцать четыре часа, сеточка была развязана, а ее содержимое расставлено по ящикам. Будтов разбогател. Он постоял в продуктовом отделе и посмотрел, как неизвестный мозжечок-с-ноготок хитрит и пытается сэкономить, выкраивая что-то для себя из колбасных семейных денег. Сколько останется сдачи? Один неосторожный взмах ножом способен перерезать крылья вместе с душой. Налюбовавшись, Захария Фролыч телепортировался в отдел бытовой химии, где сделал покупки.

Карманы Будтова оттопырились; сам же он зашагал к пустырю, где возле штабеля сырых, прогнивших досок околачивался Топорище.

Топорищу было лет тридцать-шестьдесят, свое прозвище он заработал как производное от фамилии «Топоров», которую друзья его узнали случайно, во время антитеррористического милицейского рейда. Тогда у Топорища еще был паспорт, но его, отобрав посмотреть, тут же порвали на части, а самому Топорищу дали в морду. С тех пор, лишившись документа, он уже не мог носить свою звучную, солидную фамилию, и в кличке теперь воплощался остаток утраченного достоинства. Все эти события развернулись за какие-то месяц-полтора — именно столько прошло с момента первого появления Топорища, однако всем казалось, что он был здесь всегда и всегда будет. Или не будет.

— Ххооо, — засипел Топорище, взмахивая рукой.

Захария Фролыч, не отвечая, степенно присел на доски и вынул «Приму».

— Дашка-то придет? — спросил он деловым голосом.

— А кто ж знает? — развел руками Топорище. — Пять минут как Сапожонок ее увел. Пошел корягу попарить. Вернется, что ей…

Будтов издал мычание: принял, мол, к сведению, чиркнул спичкой.

— А ты что — груженый? — заинтересовался Топорище как бы между прочим.

— Отваливай, отваливай, — замахал на него Будтов. — Лечиться буду.

— Да я просто так, — развязно объяснил Топорище и встревоженно прошелся по кругу.

Захария Фролыч положил дымящийся окурок рядом, откупорил «льдинку» и чуть ли не целиком вложил пузырек в задохнувшийся рот.

— От так ее, от так, — подобострастно приговаривал Топорище. Глаза его вдруг сделались бездонными.

Будтов, зажмурившись, замер. Бытовое вещество вступило в контакт с пищеводом. Если бы Захария Фролыч пил с утра, ему бы пришлось просидеть чурбаном минуты две, но ближе к ночи, когда внутренний мир уже многое вытерпел и закалился, хватило двадцати секунд.

Топорище вынул что-то смутно съедобное, в тряпочке:

— На!

Будтов помотал головой. Топорищу было отлично известно, что Захария Фролыч не закусывал, и сам Захарий Фролыч тоже участвовал в этом я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты, земеля подбираешься ко второму пузырьку, хрен тебе.

Метрах в ста от них, посреди пустыря, возникли две фигуры — примерно одинакового роста. Бесформенные тени спешили к доскам. Топорище приуныл. Ртов прибавлялось.

Шустрый рябой Сапожонок, который тоже промышлял стеклотарой и частенько шакалил на территории Будтова и Топорища, при виде их двоих отклеился от спутницы и начал смещаться вправо, пока не исчез совсем.

Даша Капюшонова, мелко забирая исцарапанными ножками, шла на маяк. Она знала, что Захария Фролыч не станет ее бить, потому что на пустыре царил коммунизм. Женщины, к которым она себя по привычке причисляла, состояли в коллективной собственности, хотя уже многие годы не являлись средствами производства. С принципом «каждому по потребностям» дело обстояло, конечно, сложнее. Специфика потребностей предписывала жизнь по закону джунглей.

Даша была медсестрой — давным-давно, пока не потерялась приставка «мед». Нынешние ее сестринские полномочия простирались широко, выходя за рамки любого воображаемого сестринства. Вокруг Даши были сплошь униженные и оскорбленные, бедные люди, и Даша всем была, если угостить, сестра и подруга и прощала как преступление, так и наказание каждому идиоту. Временами ходила к Ксении Блаженной, каялась, клала булочку.

Будтов, оглаживая в кармане «льдинку», высокомерно хмыкнул. Не то, чтобы он брезговал Сапожонком, но женщину надо поучить.

— Захарий, салют! — поздоровалась Даша, бодрясь и напуская на себя беззаботность. — Чего пьешь? Оставь глоточек.

Захария Фролыч нашарил погасшую сигарету.

— Иди давай отсюда, — сказал он сурово.

— А мне что, — Даша Капюшонова надменно отвернулась. — Я уже двести граммов засандалила, понял?

Будтов махнул рукой: звезди, кто тебе даст.

— Кто ж тебе дал? — спросил вместо него Топорище.

— Хороший человек, — запальчиво выкрикнула Даша. — Всем ясно?

— Хорошие люди таких, как ты, сразу… хлебалом об стол… — высказался Захария Фролыч.

Та оскорбилась. Правая половина Дашиного лица была насыщенного лилового цвета: родимое пятно, но многим по первости — особенно в темноте — казалось, что женщину именно, как мыслил Будтов, поучили.

— А я говорю — хороший, сука, ты!.. А хлебало — это он тебе порвет…

— Это как же он сделает?

— Так и сделает! Уже спрашивал, где тебя, козла, найти!

— Меня? — недоверчиво спросил Будтов и улыбнулся: кто его может искать! Тем более за двести грамм!

— А вот увидишь. Ха, вон он идет!

Захария Фролыч оглянулся. Из-за магазина вывернул незнакомый человек, одетый в спортивную куртку и высокие резиновые сапоги.

— Нет, не он, — присмотрелась Даша.

Все однако, говорило о том, что человек направляется к их компании.

— Все, мужики, я пошла, — Даша, вглядевшись повнимательнее, сунула руки в карманы как бы плаща и стала отходить.

Будтов нахмурился. Люди, состоявшие в их неформальном обществе, развили в себе удивительную чуткость, когда дело касалось какой-нибудь опасности. Однажды он заснул на проспекте: сник, обмяк, присел у стеночки возле парикмахерской. С ним тогда был Сапожонок, тот крикнул: «Менты, Захарий!» И Захария Фролыч тут же, в мгновение ока, распрямился и вытянулся в струнку, провожая вытаращенными глазами патрульную машину. Позднее он не смог об этом вспомнить, но ни на миг не усомнился, когда Сапожонок ему рассказал: рефлекс, что ты хочешь.

В руке у незнакомца поблескивала цепь.

— Уходи, Фролыч, — шепнул Топорище. — Цепочка у него. Что ты ему сделал?

Будтов привстал.

«У меня же кот, — мелькнула запоздалая горестная мысль. — Как же ему без меня?»

В следующее мгновение он, оттолкнувшись, прыгал через штабель. Рядом приземлился Топорище, сзади послышался топот. Цепь просвистела, ударила по доскам; Будтов с Топорищем, не разбирая дороги, мчались через пустырь.

— Слева, — выдохнул Топорище, на бегу тыча пальцем в сторону.

Захария Фролыч, задыхаясь, посмотрел и увидел второго, летевшего наперерез.

До новостроек было еще очень далеко.

— Вот, мать… — забормотал в отчаянии Будтов. — Кто… они… такие…

— Напроказил ты где-то… Фролыч… нагадил…

Они бежали из последних сил.

Топот приближался, свистела цепь, раскручиваемая в воздухе. Второй нападавший вдруг остановился и чуть присел.

— Ложись, Фролыч!! — заорал вдруг Топорище и толкнул Будтова в грязь. Тот влетел в нее с размаху, лицом, раскровенив бровь о кусок арматуры.

Слева дважды бабахнуло, но пули прошли высоко.

Цепь опустилась на спину Захарии Фролыча. Стрелявший, держа пистолет двумя руками, стволом вверх, запрыгал по кочкам, спеша принять участие в расправе.

Топорище подпрыгнул. Его каблук, отлетевший почти начисто, впечатался в переносицу негодяя. Тот опешил, на секунду опустил руки; Топорище прыгнул опять, развернулся в полете и той же ногой ударил его в висок. Мужчина упал, второй остановился и начал снова наводить пистолет. Топорище, выдернув из пальцев покойника цепь, бросился навстречу. Цепь, завернувшись петлей, захватила оружие, и очередная пуля унеслась к хмельным хохочущим звездам. Петля переместилась на шею; стрелок подскочил и взбрыкнул ногами, пытаясь дотянуться до горла. Но Топорище, как бы и не участвуя ни в чем, слегка пошевелился, и голова нападавшего, увлекаемая цепью, быстро провернулась на триста шестьдесят градусов.

 

 

Глава 3

 

 

Дудин, закончив предварительный опрос жильцов, вышел из подъезда, размял сигарету и задумчиво уставился на табличку с номерами квартир. Скверное дело: никто ничего не видел. На четвертом этаже проживали две почтенные семьи: нищенствующего хирурга и ницшеанствующего православного батюшки. Слепые невинные агнцы. На пятом — очередной алкаш, одного поля ягода с Захарией Фролычем, но этот даже не справился с собственным замком и не открыл Дудину дверь. Плюс молодняк, крутивший рэп и не слышавший никакого взрыва. Этих Дудин машинально взял на заметку, припомнив поганку и личико. А вся надежда, стало быть, на Цогоева. Лейтенант вздохнул, думая, что к этому моменту Дато Арсенович уже рассказал, что было и чего не было, а может быть — и сознался, и даже приписал себе лично раздвоение на двух водопроводчиков, которых он так неосторожно заметил.

Но в целом Дудин был готов расслабиться, надеясь на теорию вероятности и больше ничего серьезного не ожидая — во всяком случае, от предстоящей ночи. И зря, конечно, понадеялся. Стоило ему устроиться на переднем сидении газика, как поступил сигнал: трупы на пустыре, что находился рядом с местного значения супермаркетом. Две штуки, и многие слышали стрельбу. Дудин разразился приличествующей бранью, велел ехать на пустырь и долго стоял там, рассматривая при свете табельного фонаря бездыханные тела. Никого из потерпевших он, разумеется, раньше в глаза не видел. Какие-то странные ребята: одеты простенько, дешево, но в лицах даже после смерти осталось нечто такое… несовместимое ни с ландшафтом, ни с грязными сапогами — не говоря уже о быстром и бесславном конце. Никакого оружия при убитых не нашли.

— Доставьте сюда задержанного, — вдруг сказал Дудин, сам для себя неожиданно. Светлые идеи редко приходили в его служивую голову. — Черного. Если жив.

Потом он долго ждал, пока привезут Цогоева. Нехорошее предчувствие постепенно превращалось в уверенность. Мысль, конечно, была ценной, да только что он будет делать, если окажется прав?

И он-таки оказался прав: Цогоев — вернее, то, что раньше им называлось, — немедленно узнало в мертвецах недавних рабочих. А потому, узнав, оно — то, что раньше, как подмечено, являлось Цогоевым, — подлежало освобождению. Во всяком случае, по данному делу. Под подписку. Дудин взглянул на руки черного и понял, что тот не сможет ничего подписать. Чтобы держать ручку, нужны как минимум пальцы.

Покуда он гадал, под каким соусом отпустить кавказца, ситуация осложнилась. Дудин получил приказ немедленно вернуться к месту взрывного происшествия. Пришлось все бросить, садиться в машину и ехать обратно. В полной растерянности лейтенант вышел из газика, поднялся на третий этаж.

— Добрались все-таки, — сплюнул он сухо, без слюны.

На пороге собственной квартиры лежал Вова-Волнорез, одетый для выхода в свет. Пиджак, корочки, цепи, перстни. Разбившиеся при падении «котлы». Кулаки сжаты, пальцы не разведены — значит, застали врасплох. И горло перерезано.

— Под самым носом, — застонал Дудин, прикрывая глазами рукой. — О-о, что теперь начнется…

Он невольно каламбурил, поминая нос, анатомически близкий к горлу, хотя в виду имел совсем другое, в совокупности своей носа не имеющее.

 

* * *

 

Топорище привел задыхавшегося Будтова в незнакомый подвал, где оба решили отсидеться. То и дело басили толстые, кишечные трубы; откуда-то капало, пару раз пробегали крысы. Захария Фролыч, обессилевший, сидел прямо на холодном каменном полу, привалившись к огромному ржавому вентилю. Нащупав «льдинку», он свернул ей голову и начал было пить, но, поперхнувшись, вспомнил о своем избавителе и протянул ополовиненный пузырек Топорищу.

— Давай-давай, — буркнул Топорище, ведя себя все более загадочно. Не в его правилах было отказываться от угощения — к тому же заслуженного. — Может, сюда заявятся, — объяснил он свой отказ Будтову, который оправился достаточно, чтобы удивиться. — Будем отбиваться, надо держаться в форме.

Захария Фролыч, слабо проклиная себя за слабую же волю, допил до дна. Ну и что с того, что товарищ отказался? Сейчас не выпил — выпил бы потом. Со стороны Захарии Фролыча — обыкновенное свинство, черная неблагодарность.

— Ты где так махаться выучился? — спросил он вежливо, хотя в действительности, при сложившихся обстоятельствах и ощущениях, истоки боевого мастерства представляли для него второстепенный интерес.

— В десанте, — осклабился Топорище. — Вишь — осталось, не пропало… Я и не так могу.

Будтов помолчал.

— Что же ты… — начал он осторожно и не стал продолжать. Всякое бывает, зачем лезть человеку в душу.

— Срок дали за хулиганку, — объяснил Топорище. — За злостную. Два года как от хозяина. Уменье, говорю, не пропало, а жисть пропала…

— Да, не зарекайся, — вздохнул Будтов. Помолчал, выказывая сочувствие и понимание.

— А, наплевать, — и Топорище высморкался в пальцы. Стряхнув выделение, он заявил: — Давай, земеля, подумаем, как дальше быть.

— Надо переждать, — ответил Захария Фролыч. Ничего другого ему в голову не приходило.

— А потом?

Будтов беспомощно усмехнулся и развел руками.

— Потом… Ты ж их положил?

— А то как же.

— Ну, и все…

— Рано ты успокоился, Фролыч.

Будтов и сам чувствовал, что рано, но после «льдинки» ему сделалось так хорошо и сонно, что любая опасность казалась далекой и несущественной.

— Думаешь, видел кто?

— Что там видел… Даже если и видел… Я про другое.

— Так говори, чего там, — расслабленно промямлил Будтов.

— А чего говорить… Это ты скажи, зачем по тебе стреляли.

— Я почем знаю. Отморозки, вот и стреляли.

— Ну-ну. А Дашку кто поил?

— Ты ж там был, не я.

— Я не был, врешь.

— И я не был.

— Че ты разводишь! — рассердился Топорище. — Мне это надо? Давай, не кемарь!.. Он ведь про тебя спрашивал.

— Да она фуфло двигает.

— Да? Что ж он — просто так ей стакан налил?

— Может, и не налил. Мало ли, что она скажет.

— Оно конечно. А я не так думаю. Ты, Фролыч, важной птицей заделался. У вас, я слышал, взорвали кого-то?

— Не успели. Ментовскую жопу только царапнули.

— Все равно. Бомба-то где лежала?

— В парадняке, под батареей.

— Ну вот, а ты говоришь!

— Да я-то причем?

— А притом. Может, ты видел кого?

— Ничего я не видел! Спал. Потом с Василием треснули, а скоро рвануло. Это в бандюгу метили, который на третьем этаже. Жаль, он целый остался. Его кореша мне как-то раз вломили, думал — все… Сломали аж два ребра.

Будтов расстроился. Спаситель превращался в мучителя, допрашивал, блаженство испарялось. Он сунул руку в карман, перебрал монеты. Плохи твои дела, Фролыч, сказал он себе. Мало осталось.

Топорище сидел, глубоко задумавшись.

— Может, они след путают, — сказал он с фальшивой неуверенностью. — Дескать, бандюга не при чем…

— Вот уж додумался. Это на меня-то, с бомбой? Кто ж поверит? Менты?

— Да, менты не поверят, — Топорище пожевал губами. — Правильно мыслишь. Значит, остается одно: где-то ты им перешел дорогу.

— Е-мое, спал я!

— Ты всегда спишь, — последовал непонятный ответ.

Будтов, чьи заботы вновь сосредоточились на моющих и чистящих средствах, внезапно похолодел. К тому же начал болеть поврежденный бок, и он вспомнил про лихой автомобиль: тогда, убегая, Захарий Фролыч был слишком занят обменом веществ на посуду и воспринял смертельную угрозу как мелкую помеху, подлую выдумку судьбы, имеющую целью перемолоть, перекрошить содержимое сеточки. Но после, когда в него стали стрелять, сеточка была уже пуста, а значит, палили не по посуде. Бомба, «фиат» и ночные ассасины выстроились в ряд, и Будтов признал, что Топорище, пожалуй прав. Похоже, что он свидетель, и жить не должен. Знать бы только, чему он свидетель…

Захария Фролыч прокашлялся и осторожно рассказал товарищу про взбесившуюся машину.

Бугристое лицо Топорища, и без того не слишком подвижное, закаменело намертво. Он погладил лежавший в кармане пистолет, прихваченный с пустыря.

— Думай, Фролыч, думай, — процедил он сквозь зубы. — Спасаться тебе надо, бежать.

— Куда ж я побегу? — потерянно спросил Будтов.

— Не знаю, куда. Только они тебя в покое не оставят.

— Попробую у Дашки перекантоваться, — сокрушенно молвил Захария Фролыч, подозревая, что к женщине без гостинца нельзя, а делиться не просто жаль — нечем.

Топорище немного подумал.

— Стремно, — сказал он с сомнением. — Ну, как к ней придут? Если только рискнуть… забежать на минутку, разузнать про того хмыря, который тобой интересовался.

— Ох, бля… Может, один из тех, кого ты завалил?

— Запросто. Она могла не узнать, в потемках-то. Но все равно надо спросить. Давай, подымайся! Сразу и пойдем.

Будтов, кряхтя, поднялся и тяжело поплелся к выходу. Отряхиваться он не стал. Вдруг Захария Фролыч остановился, уставился на Топорище:

— А чего это ты такой заботливый? Надо, что ль, чего?

— Так повязаны мы теперь с тобою, — пожал плечами тот. — Раз уж я ввязался… Вот найдут они тебя, яйца отрежут — ты им вмиг про пустырь разболтаешь. Нет, дело надо довести до конца.

Возле выхода Будтов остановился:

— Топор, поправиться бы надо.

И взгляд его, и интонации стали умоляющими, собачьими — как будто Топорище (а в обстоятельствах исключительных и судьбоносных — Топор) был ему женой или милиционером. А просто так ничего не бывает, Захария Фролыч верно почуял, что нужно именно просить, поскольку Топорище, до нуклеиновых кислот пропитанный морилкой, строго ответствовал:

— И не думай, Захария, и не думай!

Фановый голос приобрел торжественность, запахло неуместным витийством.

— Но как же не думать, — проскулил Будтов, одновременно понимая, что — все.

— Не время сейчас, — изрек Топорище в манере героя сталинского эпоса на колхозно-пограничные темы. И милостиво добавил, сбиваясь с эпоса на критический реализм, а то и на фэнтэзи: — Вот к Дашке придем, там подумаем. Может, у нее чего есть…

Точно, совершенная фэнтези. Захария Фролыч поверхностно вздохнул и осторожно толкнул скрипучую железную дверь. Он оказался под лестничным пролетом, и обстановка напомнила ему о бомбе. Будтов вторично оценил опасность, грозившую если и не ему лично, то по последствиям не менее серьезную. И настороженно огляделся: нет ли взрывчатки и тут.

Взрывчатки не было. Зато, едва они вышли на пустынную, мрачную улицу, как тут же увидели недавний «фиат», который медленно катил, высвечивая фарами дорогу. Топорище не зря побоялся размениваться на оздоровительные планы и мечты: автомобиль резко остановился, начал разворачиваться; стекло быстро опустилось, из оконца высунулась черная рука. В свете фонаря сверкнула дорогая запонка. Захария Фролыч, наученный опытом, понял, что снова будут стрелять. Он пригнулся, и очень вовремя: пуля умертвила таксофон.

— Ноги! — крикнул Топорище, задыхаясь. — Против колес не попрешь!

Он схватил Будтова за рукав и потащил в подворотню.

Сзади рокотал мотор.

— Х-холера… — бормотал Топорище, несясь во всю прыть и подталкивая Захария Фролыча, бежавшего впереди. — Нашли они тебя, Фролыч! Нашли!..

Будтов, ничего не соображал, понимая одно: нашли, это верно. Он спасался, как мог. Но им не повезло — подворотня подвернулась не такая, какая нужна, она не вела в лабиринт других подворотен и дворов, спасительно узких и заваленных строительным мусором. Оба выскочили на проспект и остановились, не зная, куда податься. Будтов безумно смотрел налево, Топорище — направо, направление взглядов менялось с мультипликационной скоростью.

Машина удовлетворенно взревела, настигая.

— Разбегаемся! — крикнул Захария Фролыч.

— Нет! — упрямо рявкнул Топорище.

— Ну, вместе здесь сдохнем, — простонал тот, однако ошибся.

Горячая волна ударила их в спины. Беглецы бросились ничком на асфальт; рулевое колесо пронеслось над ними, упало на проезжую часть и покатилось. Подворотня заполнилась огнем и громом; там, где только что ликовали преследователи, выл костер.

— Молодцы ребята, успели, — лежавший Топорище утерся рукавом, а Будтов снова его не понял.

— Ты про кого? — спросил он, дрожа.

— Про нас, про кого же, — ответил Топорище. — Чем мы не молодцы?

Но Захария Фролыч ему не поверил.

 

 

Глава 4

 

 

Дудин немного опоздал: Де-Двоенко, когда он прибыл, уже приступил к осмотру места очередного дерзкого преступления. Лейтенант столкнулся с ним в дверях, когда майор выходил из квартиры Волнореза.

— Все виноваты, — подытожил тот, кладя руку на плечо Дудина. — Нет, какова наглость! На все наплевать, явиться, доделать дело…

— Надо было охрану, — покачал головой Дудин. — Моя вина. Не подсуетился.

— Вместе ответим, — вздохнул Де-Двоенко, теребя кончик длинного носа и думая о другом. — Что на пустыре?

— Два глухаря. Не местные. Одному проломили голову, второго задушили цепью, да так, что вообще башку свернули на хрен. Очень грамотно.

— Грамотно? Это плохо.

— Почему? — встрепенулся Дудин.

Но Де-Двоенко не ответил.

— В жакт, конечно, сходим, — продолжил лейтенант, — но это, по-моему, дохлый номер. Уверен, что там таких в глаза не видели.

— А черный точно опознал? Может, у него зрение слегка повредилось…

— Аллахом клянется. И мамой.

— Все равно его придется отработать.

— Само собой.

— Что на верхних этажах? — спросил Де-Двоенко равнодушно.

— Глухо. А что у вас с ухом, товарищ майор?

— А? — Де-Двоенко машинально дотронулся до уха, кое-как залепленного телесным пластырем.

— Ухо, спрашиваю, где поранили?

— Да не поранил, зараза какая-то кусила, расчесал, — небрежно объяснил майор.

И в эту секунду у обоих зазвонили телефоны.

Де-Двоенко вынул свой, пряча его в костлявой лапе так, чтобы Дудину не бросились в глаза странности конструкции. Выслушав сообщение, он схватился за сердце и прислонился к стене. Но, мгновенно собравшись, гаркнул в микрофон:

— Кто?.. Как это произошло?..

В его вопросах слышалось изумление наивысшей пробы.

— Это не ваш вопрос, — бросил он заинтересовавшемуся Дудину.

Тот кивнул и начал в свою очередь слушать то, что говорили ему.

— Мы нашли его, — просто и внятно сказали в трубке.

— Дальше, — Дудин напрягся.

В трубке назвали имя, фамилию, отчество и адрес.

— Боже мой, — прошептал лейтенант и тоже взялся за сердце. — Это не ваш вопрос, — ответил он на взгляд Де-Двоенко.

 

* * *

 

Раннее утро застало полковника Андонова на ногах. Ночью он не спал ни секунды, но главная работа была впереди. И не только работа. Когда полковник очутился перед величественным старинным особняком с атлантами, серпастыми гербами и прочей красотой, его простуженные глаза испуганно забегали; Андонов потрогал горемычное ухо, шмыгнул носом и совсем не по-военному затрусил в подъезд. Дверь была огромная, тяжелая, пришлось приналечь. Скотина водитель даже не шелохнулся.

Древний лифт, лязгая и подвывая, поднял его на четвертый этаж. Полковник вышел, одернул китель, снял фуражку и подкрался к массивной двери без номера. Рядом на цепочке висел резной молоток, который чудом до сих пор не украли; правда, Андонов никакого чуда в этом не видел. Он прекрасно знал, что ждет любого, кто вздумает посягнуть на сей предмет: ему приходилось быть свидетелем дальнейшего и даже участвовать в экзекуции лично.

После трех деликатных ударов дверь распахнулась. Горничная сделала книксен и приняла фуражку. Полковник пригладил редкие волосы, зачесанные назад, и мягко ступил в кабинет. В кабинете, в кожаном кресле, закутавшись в японский халат, бодрствовал дедуля. Дедуля был сущий боров — розовый, гладкий, с умильным ежиком седых волос и мягкими толстыми пальчиками. На каждом пальчике по два перстня; некоторые из них, как было известно Андонову, содержали в себе опасную отраву. Но полковника больше страшили не перстни, а широкие рукава халата.

— Не желаешь ли присесть, труженик? — заботливо спросил дедуля.

Андонов сглотнул и шагнул к свободному креслу.

— Желаешь? — дедуля поднял почти невидимые брови. — Тогда стой.

На колени к дедуле запрыгнул кот и начал умываться.

— Мясыч, поди вон, — хозяин легким движением смахнул его на пол, от греха подальше.

«Кота отсылает, боится покалечить», — в ужасе отметил полковник.

Дедуля сцепил брякнувшие пальчики.

— Ну, говори, — пригласил он.

— Он ушел, — признался Андонов и чуть поклонился, готовя голову к отсечению.

— А я тебя предупреждал, — немедленно ответил довольный дедуля. — Я тебе говорил, что все надо делать самому, а не посылать всяких кретинов. Впрочем, ты сам кретин.

Хозяин потянулся, взял со столика квадратный стакан с темно-красной жидкостью, отхлебнул.

— Как же это он так ушел? — в ласковом недоумении нахмурился дедуля. — Он ведь, как я слышал, неважно передвигается, вечно пьян…

— Я думаю, что нас опередил противник, — Андонов, понимая, что терять ему нечего и говорить все равно придется, вымолвил самое страшное.

— Ах, вот как ты думаешь, — кивнул толстяк. — Ну-ну. И что же это я не удивляюсь? А? Как ты считаешь?

Полковник, не склонный по причине худобы к обильному потоотделению, почувствовал, что промок насквозь.

— Я ведь предупреждал, — дедуля мрачно пожевал губами. — Я ведь говорил. Что твое ушко — слышит еще?

— Так точно, — Андонов погладил пластырь.

— Взять! — тявкнуло из кресла.

Дедуля взмахнул рукавом. Из черной, надушенной норы выскочила длинная сороконожка с мордой рептилии. Она прыгнула и мертвой хваткой впилась в здоровое ухо полковника. Тот горестно закричал и принялся махать руками, не осмеливаясь дотронуться до бешеной твари.

— До стремячка жуй! До мозгов! — орал дедуля, топая банными тапочками.

— Вашество!… .— кричал в ответ Андонов. — Не погубите!… . Увидят, спросят — откуда?… .И так уж спрашивали!

— Молчи! — дедуля брызгал слюной. — Никто тебя больше не спросит!

Восторженная морда вворачивалась в слуховой проход. Из глаз полковника хлынули слезы. Кровь капала на богатый ковер, усыпанный пеплом — то ли сигарным, то ли каким похуже.

Наконец, дедуля потянул за тончайшую леску, и фантастический гад, на лету продолжая жевать, скользнул обратно в рукав. Дедуля сунул туда нос, принюхался, втянул свежий мясной запах.

— Докладывай, хватит сопли размазывать! — приказал он сварливо. — Почему он ушел?

— Это Де-Двоенко виноват, — всхлипнул Андонов. — Положился на идиотов… Те бомбу зарядили… откуда хоть они ее взяли? Никогда раньше… плащ да кинжал…

— Я знаю про бомбу, — перебил его дедуля. — Почему субъект остался в живых?

— Так бомбу нашли…

— Ну и что? А дальше-то, дальше?

— Дальше люди набежали, — Андонов заговорил спокойнее, угадав, что ему еще можно пожить. — А потом объекту стали помогать. Исполнители хотели исправить ошибку товарищей, пошли на таран, но объект увернулся. Тогда его снова передали. Нам было известно, где его искать, информацию собрали заранее… И тут вмешался кто-то со стороны.

— Кто же? — нетерпеливо подался вперед дедуля. — И не объект, а субъект.

— Выясняем, — пролепетал полковник, прижимая к уху платок. — Но дело скверное. Исполнители устроили стрельбу, после чего были весьма профессионально ликвидированы. На подобные действия субъект заведомо неспособен.

— Горе мне! — простонал дедуля, берясь за голову. — Какие недоумки! Бомба, стрельба… Вы что — в Техасе?

— Никак нет.

Дедуля угрожающе поднял руку, и Андонов поспешил продолжить:

— Потом была уничтожена машина наружного наблюдения. Разорвана в мелкие клочья. Что лишний раз убеждает нас в посторонней помощи субъекту. Если даже допустить, что он сумел каким-то образом справиться со стрелками, взорвать машину он не мог. Если только…

— Только — что? Ты намекаешь, что он уже знает?

— Не уверен. Но это вполне вероятно. Противнику придется предоставить ему полную информацию. Или большую ее часть. Иначе им не дождаться его содействия.

— Очень им нужно его содействие! — фыркнул хозяин презрительно. — Что он умеет?

— Это нам неизвестно. Пока.

— Кошмар, — обреченно вздохнул дедуля. — Теперь начнется шум. Дело примутся раскручивать, вы все рано или поздно засветитесь… Но зачем, зачем взрывчатка? На алкаша, ублюдка, нечисть? Бутылкой по черепу — и вся работа!..

— Уже исправляем, — заверил его полковник. — Де-Двоенко лично перерезал горло бизнесмену с третьего этажа. Все снова завязывается на него, покушение состоялось. На алкаша никто не подумает.

Полковник, чувствуя, что несет вздор, запнулся. Но тут же смело поднял голову:

— Есть, вашество, и другая проблема…

— Это какая же?

— Лейтенант Дудин, — твердо ответил Андонов. — Похоже, он каким-то образом участвует в событиях. И тоже вышел на след.

— Кто такой Дудин? — злобно осведомился хозяин. — Как он может участвовать?

— Не могу знать. Это лейтенант милиции. Но нашей вины здесь нет. Информация исходит от Де-Двоенко, который доложил, что его подчиненному что-то известно, но тот скрывает, что именно. Де-Двоенко стал свидетелем подозрительного телефонного звонка… Мы пока не знаем, на чьей стороне Дудин, но к противнику он явного отношения не имеет…

— Я знать ничего не хочу ни о каком лейтенанте! — дедуля хлопнул ладонью по столику. Стакан подпрыгнул. — Как-так нету вины? Есть, не надейся! Если бы не ваша топорная работа, никто и ни о чем бы уже не узнал… В буквальном смысле никто.

— Истинно так, вашество.

Дедуля прикрыл глаза и глубоко задумался. Рукав халата вздыбился: внутри возились, ворочались и устраивались поудобнее. Андонов затаил дыхание. Он не обманывался спокойствием хозяина, зная, что самые страшные решения тот принимает в состоянии полной уравновешенности. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался разгоравшийся день, течение которого дедуля, как казалось Андонову, мог прервать мановением раздраженной руки. В том смысле, что игрушки, типа дня, — побоку, наигрались. Дедуля сопел. Тикали ходики: розовощекий ангел с циферблатом на животе; две гирьки и маятник символизировали первичные половые признаки.

— Ну, вот что, — очнулся дедуля. — Выхода у нас нет. Противник принципиально не в силах нас опередить, поскольку ставит на выживание, тогда как в наших планах — полное уничтожение. В крайнем случае — кастрация. Тот, на кого ведется охота, рано или поздно погибает. Тем не менее, ждать мы не вправе. Если субъект будет проинформирован, это сильно осложнит нашу задачу. Его скрытые способности нам неизвестны. Противная сторона может выиграть только путем физического устранения всей нашей команды. Субъект еще никогда не оказывался в столь экстремальных условиях. Не исключено, что информированность субъекта каким-то образом повысит его боеготовность. Поэтому! — дед поднял палец.

Полковник вытянулся.

— Поэтому берите людей — и действуйте. Всех людей! Вы поняли? — хозяин понизил голос, заставляя Андонова старательно вслушиваться и тем успешнее усваивать сказанное. Он взял официальный тон и теперь обращался к Андонову на «вы». — Вы знаете, чем обернется для вас неудача. Для нас, — поправился дедуля. — Милый, сделай это, — попросил он с обманчивым добродушием. — Очень тебя прошу. Доставь старику удовольствие. Проверь все его связи, прочеши все шалманы, в которых он околачивается. Я слышал, что чудом жив его родитель — наведайтесь, не пропустите. Заткните шалаву. И пожалуйста — не надо больше бомб. Жизнь только кажется простой, на самом деле она еще проще.

Андонов козырнул и щелкнул каблуками.

— Полудурок, — покачал головой старик.

 

 

Глава 5

 

 

Шалавой, которую вскользь помянул дедуля, была Даша Капюшонова. Разговор, как уже отмечалось, происходил ранним утром, и старик несколько запоздал со своими инструкциями.

Поздно ночью в дверь Дашиной квартиры постучали: сперва осторожно, потом посильнее, дальше грохнули ногой.

Топорище покачал головой и шепотом выругался.

— Дрыхнет?.. — полуутвердительно спросил, шатаясь, Захария Фролыч.

— Как знать, — пробормотал Топорище, прислушиваясь. — Зря мы сюда пришли. Может, засада за дверью…

Будтову с некоторых пор было все равно. Он уже ни о чем не спрашивал своего спутника. В его сознании великое «авось» нарастило окончание «ка»; в этой-то сеточке, предназначенной для транспортировки нестандартной стеклотары, мысленно расположился Захария Федорович — в полном согласии со всей приличествующей случаю метафизикой. Убийцы с пустыря обернулись серыми фантомами, невезучий «фиат» вообще сгорел, бомбу худо-бедно обезвредили, и вообще все это было неважно. Тем более не вдавался Захария Фролыч в причины своего настойчивого стремления посетить Дашу. Гостинец он, извернувшись, купил, но уже выпил. Потратил последние деньги. Скорее всего, ему просто хотелось полежать. Разбираться с непонятным вопрошателем, наводившим справки о его персоне, Будтов пока не хотел. Что с того, что вокруг него что-то закручивается — перемелется, и будет мука.

Между тем Топорище думал иначе.

— Замочат Дашку, — пробурчал он и в очередной раз ударил в дверь. — Если уже не замочили.

— Запросто, — кивнул Захария Фролыч, заранее согласный со всем, что скажет товарищ.

— Надо уходить отсюда, пока не поздно, — продолжал тот, озираясь по сторонам и хмурясь на перила, ступени и обугленные почтовые ящики. Грязные стены были испещрены черными запятыми, англоязычными надписями, изображениями вездесущих грибов. «Greebok», — прочитал Топорище по-английски, и в ту же секунду, словно под магией пароля, дверь отворилась. Даша, толкнув ее вперед, не удержалась и упала. Топорище отскочил, а Будтов тупо уставился на мешковатое тело, одетое по-уличному, которое ворочалось и ворчало, пытаясь встать.

— Выпить принесли? — послышалось с пола.

— Достанем, — небрежно ответил Топорище. — Ты одна?

— А что — нельзя? — с вызовом спросила Даша, на секунду отрываясь от липкого каменного пола. Сглаженность черт придавала ее лицу особую одухотворенность — правда, дух был не от мира сего, не из знатных, вроде барабашки.

— Пойдем в горницу, — вздохнул тот. — Потолкуем.

— Ты кто такой? — сощурилась Даша. Приподнявшись на локте, она погрозила ночным гостям пальцем.

— Ну-ка, бери ее за ноги, — махнул рукой Топорище, нагнулся и взял хозяйку под мышки. Захария Фролыч отклеился от перил и схватил обутую в утиль ногу. Даша захохотала.

— Двоим не дам! — выкрикнула она, запинаясь. — К-козлы!..

— Нужна ты нам, — пропыхтел Топорище, занося тело в квартиру.

В адском коридоре приотворилась чья-то дверь, высунулась голова неизвестного свирепого существа. С темными силами, обитавшими в коммунальной квартире, Даша была накоротке. Она рявкнула так, что нельзя было разобрать, сколько букв было в произнесенном слове — три или пять, но это помогло, и голова нехотя втянулась обратно. В длинном ряду нор Дашина шла первой слева. Будтов и Топорище втащили хозяйку внутрь, опустили на какие-то тряпки. Захария Фролыч присел рядышком, а Топорище сразу прошел через мертвую комнату и заглянул в окно. Снаружи на него смотрела провалами и дырами черная громада дома, подготовленного к сносу. Покачивался чудом уцелевший фонарь. Топорище долго всматривался в безжизненную стену, после чего вернулся к двери и стал шарить по стене в поисках выключателя. Нашел, щелкнул и сам удивился внезапному освещению: все было за то, что света не будет. Лампочка — как и положено, пыльная и грязная — болталась на истертом шнуре. Будтов, сидевший возле стеночки, почти спал, но действия товарища изумили даже его. Топорище присел перед Дашей на корточки, сунул руку себе за пазуху и веером развернул фотографии.

— Ну-ка, глянь, — потребовал он.

Даша замычала, и Топорище отвесил ей затрещину.

— Т-ты, бб… — начала было та, но гость сунул ей карточки прямо в лицо.

— Смотри, коза! — прикрикнул он, упреждая протесты. — Который тебе наливал?

Будтов следил за Топорищем в полном недоумении.

— Мент, что ли? — осведомилась Даша сквозь полудрему.

Топорище чертыхнулся.

— Какая разница, дура! Жить хочешь? Тогда показывай быстро.

— Выпить дай, — потребовала Даша, не собираясь оставаться в живых просто так, за спасибо.

Тот на секунду замешкался, решая, и вслед за этим сделал вещь, после которой никакие другие чудеса были уже не нужны. Если бы с Топорища слезла шкура, то Будтов остался полностью равнодушным к такой трансформации. Топорище вынул из потайного кармана запечатанную бутылку «смирновки», свинтил колпачок и сунул горлышко в редкие Дашины зубы.

— Два глотка!

— Я твоя, — выдохнув сомнительную благодарность, Даша Капюшонова впилась в резьбу.

— Хватит! — ахнул Топорище при виде того, как жидкость вне всяких глотков и вопреки законам физики вливается в рот, который, кстати сказать, вот уже несколько дней как служил чему угодно, только не предписанному природой делу — поглощению пищи.

— Он, — пробулькала Даша, сосредоточенно засасывая содержимое бутылки.

— Который? — не разобрал Топорище и быстро выдернул горлышко из Даши. Послышался холостой чмокающий звук.

— Этот, — ткнула пальцем Даша. — Дай закурить!

Тот швырнул ей измятую сигарету, спички, одновременно всматриваясь в лицо, изображенное на снимке.

— Да, вовремя успели, — пробормотал он и сунул фотографию Будтову. Захария Фролыч, уже завладевший спиртным, чему Топорище никак не мог противостоять, скосил глаза на карточку, где был изображен хищный субъект в надвинутой на глаза шляпе, похожий на генерала Дудаева. Человека сфотографировали в тот момент, когда он, путаясь в длинном плаще, выбирался из такси. Будтов успел мельком заметить и следующий снимок: то же такси, но уже горящее, и человека нет.

— Остановись, тебе нельзя надолго отрубаться, — попросил Топорище печальным и до странного чистым голосом. — Запомни эту физиономию.

— Кто это?

— Опаснейший тип. Сейчас он пользуется фамилией Аль-Кахаль. Его настоящее имя тебе ничего не скажет. Аль-Кахаль — это по-арабски «водка». Он считает, что в сложившихся условиях это самый удачный псевдоним.

— А ты кто?

— Всему свое время, — вздохнул Топорище, поднимаясь с корточек. — Сейчас ложись, поспи. Но недолго, мы и так сильно рискуем.

Он погасил свет и устроился возле окна. В свете уличного фонаря картофельный профиль Топорища изменился, стал более утонченным. Последним, что увидел Будтов, была очередная нелепость: его заступник затеял телефонный разговор. Слов слышно не было, да он и не слишком прислушивался. Изнемогший от событий вечера, Захария Фролыч выключился из жизни. Засыпая, он видел, как тает постепенно силуэт Топорища, сжимающего в горсти невозможный мобильник, слышал, как растворяется в черноте космоса сытый храп Даши. Сон, как и следовало ожидать, продлился недолго, от силы три-четыре часа. Будтов пробудился, как будто включенный в мучительную сеть поднятием ручки беспощадного рубильника. За окном по-прежнему стояла ночь, перетекавшая в невыносимое утро, горел фонарь. Топорище сидел в прежней позе, Даша ворочалась и стонала. Захария Фролыч закашлялся и огляделся в поисках бутылки.

— Давай собираться, — шепотом позвал Топорище, не отрываясь от окна. — Сто граммов, и больше ни-ни. Пойдем лечиться.

— Сто грамм-то дай, — предупредил Будтов, и тот, хмурясь, полез за спиртным.

Отдышавшись, Захария Фролыч с горем пополам ступил на новый круг привычного существования. Он задымил «примой» и осторожно осведомился:

— Лечиться — что значит лечиться? Где?

— Где все лечатся, у докторов. Вот, — Топорище подсел к нему и вручил глянцевую визитку. — Возьми на всякий случай — мало ли что. Это частная клиника.

— Ты откуда упал? — пожал плечами Будтов. — Кто меня возьмет в частную клинику? И на хрена?

— Не на хрена, а надо так, — прикрикнул товарищ, и Захария Фролыч сжался. — Раньше надо было, я им говорил, но они чего-то тянули. Тебе такому больше нельзя, пора принимать меры. А про частные дела не думай, тебя туда возьмут. Если на то пошло, то тебя — в первую очередь. Она вообще для тебя одного построена.

Захария Фролыч абсолютно ничего не понимал.

— Слушай, кто ты такой? — спросил он тихо и хрипло. — У меня с тобой никаких дел не было. Чего тебе от меня нужно?

— Я Минус Третий, — отрезал Топорище. — Вот все, что пока тебе следует знать. Давай, подымайся — уходим.

— Погоди, — расстроился Захария Фролыч, — я не хочу ни в какую клинику. Сейчас силком не лечат, не те времена. Ступай-ка ты своей дорогой — спасибо тебе, конечно, за все, но лучше я к бате пойду.

— К кому?

— К бате, — растерянно повторил Будтов.

Топорище попятился, пока не уперся в стену.

— Откуда батя?.. Ты же детдомовский!

— Батя — он есть у меня, — важно проговорил Захария Фролыч. — Сыскался, я у него редко бываю. Стар уже, из ума выжил. Но отец есть отец! На Колокольной живет…

— Ах, мать честная, — Топорище выхватил мобильник, потыкал в кнопки и шепотом забормотал. Будтов прислушался, но разобрал лишь: «минус третий… обнаружился отец… не знаю… после, после будете гавкать… Колокольная…»

Топорище оторвался от трубки.

— Дом и квартира? — он округлил глаза. — Ну живее, рожай!

— Это чего у тебя? — вместо ответа спросил Будтов, указывая пальцем на малиновую точку, скользившую по груди и животу Топорища.

— Где?..

Челюсть говорившего отвисла. Топорище поднял голову и посмотрел в окно. Точка прыгнула с груди на лоб, потом обратно на грудь, и он инстинктивно присел, но слишком поздно. Звонко разлетелось стекло, пуля пробила ватник и телогрейку. Мобильный телефон вывалился из обмякшей руки, стукнулся об пол.

— Топор! Топор! — бросился к товарищу Захария Фролыч.

Изо рта Топорища хлынула кровь.

— Будтов, — прошептал он. — Беги… Пистолет… возьми с собой пистолет… в кармане… визитку не потеряй… Иди в клинику…

— Ладно, ладно, молчи, — Будтов суетился, но ничем не мог ему помочь. — Не двигайся, земеля, обойдется…

— Возьми весь бумажник, — не унимался Топорище. — Там еще карточка… телефоны… Служба Консервации… я агент класса минус три… забирай и беги… Они охотятся за тобой, Будтов… Бизнесмен — ширма… им нужен ты…

— Кому? Зачем? — не удержался Захария Фролыч, хотя догадывался, что лишнее слово может убить раненого.

— Радикалам… — Топорище всхлипнул необычным всхлипом и замолчал. Будтов осторожно опустил его на грязные доски. Не зная, что и почему он делает, Захария Фролыч переложил к себе бумажник с пистолетом; не забыл он и телефон. Ему было ясно одно: он и впрямь должен как можно скорее убраться из этого дома. Тут взгляд Будтова упал на разложенные фотографии, а после — на Дашу. Будтов собрал снимки, сунул в карман, подбежал к хозяйке и принялся остервенело трясти ее за плечи.

— Вставай сейчас же! Ментура! — нашел он единственные правильные слова.

Даша взвилась, как дикая лань и ошалело уставилась на мертвого .

Верный устойчивым привычкам, но в тот момент думая больше о маневренности дамы, Захария Фролыч взял последнюю вещь: ополовиненную бутылку.

Из коридора послышались стук и треск: ломали наружную дверь.

— Есть черный ход? — спросил Будтов, и Даша молча кивнула. Она, вполне владевшая искусством отступления, схватила Захарию Фролыча за руку и потащила в кухню. Трещало дерево, голосили соседи. Протиснувшись среди столов и газовых плит, Даша Капюшонова поднатужилась, отворила налегла на тяжелую дверь и вытолкнула Будтова на узкую, путаную лестницу, которая должна была вывести их в соседний двор. Сзади донесся топот, Будтов захлопнул дверь, и оба, не разбирая дороги, устремились вниз.

 

 

Глава 6

 

 

Дудину было тесно и душно, физически. Да и морально, если разобраться, тоже: он ведь был не лейтенант, а повыше. Тот, кто когда-нибудь носил погоны, сразу поймет, как это неуютно, неприятно, когда тебя — пусть в интересах дела — понижают на целое звание. Ведь Дудин был старший лейтенант, госбезопасности вдобавок, так что физический дискомфорт сообщался ему унизительными погонами, которые делали узкой вполне приличную милицейскую форму. И форма эта поджимала, хотя Дудин ее не носил, он ходил в штатском — такая получалась цепь умозрительных причин и следствий. Лейтенанта, навьюченного скучными мелкоуголовными делами, подчас не грело даже сознание своей шпионской роли, не радовала тайная власть с вытекающим из нее чувством превосходства над временными коллегами. Мотаясь взад-вперед в убогом газике, он, случалось, забывал об истинной задаче, решение которой ему поручили в «конторе». Вспоминал он о ней лишь под вечер, когда связывался с руководством и докладывал о действиях, предпринятых его поднадзорными: полковником Андоновым и майором Де-Двоенко. И мучился нетерпением: когда же, когда наконец «красные», к которым он был приставлен в качестве соглядатая, выйдут на след объекта и вытащат каштан из огня. «Красными» в целях секретности и по причине сходства с ними в методах и приемах именовались «радикалы», о которых не успел рассказать Будтову Топорище. Между тем именно к «радикалам» относилось милицейское начальство Дудина, не подозревая, что дубоватый, исполнительный лейтеха-работяга видит его насквозь и контролирует каждый его шаг. Объект же представлялся иголкой в сене, его искали давно; Дудин, состоя при Де-Двоенко и Андонове, имел перед ними лишь то преимущество, что был в точности осведомлен о предмете их поисков, и только. В остальном полковник с майором, рывшие землю рогом, знали о личности и местонахождении объекта не больше, чем госбезопасность. Однако в розысках шли на полголовы впереди, что лейтенанту стало очевидно после звонка, полученного возле квартиры убитого Волнореза, которого, путая след, умертвил, конечно же, сам Де-Двоенко — это было ясно, как день. Звонок принес Дудину долгожданное известие, но тот не обрадовался. Во-первых, «красные» сумели-таки их опередить, им был известен объект, и они уже приступили к реализации своих людоедских планов. В свете новых сведений бомба, стрельба на пустыре, убийство Волнореза связались воедино единственным возможным образом. Особенно досадно было то, что Дудин встречался с объектом и разговаривал с ним, не смея даже в самых безумных фантазиях предположить, кто именно стоит перед ним, одетый черт-те как и скрашивающий одиночество беседами с пьяным котом. Во-вторых, полученная информация недвусмысленно говорила о пропорционально возросшей активности «белых». Ангелы-хранители, как и думала госбезопасность, не дремали и в нужный момент оказали объекту действенную помощь. В третьих же — и Дудин казнил себя, как только умел — судьбоносный звонок прозвучал не вовремя. Похоже, что Де-Двоенко что-то заподозрил, а это очень плохо, это может перечеркнуть все планы «конторы» в отношении объекта. То, что известно об объекте, заставляет думать, что в случае его ликвидации никакая маскировка уже не потребуется. И у «красных» были все основания пойти ва-банк — правда, создается впечатление, что они сами не знают, что делают, продвигаются на ощупь, взрывают — и тут же отступают, поджав хвосты, как будто не уверены, выжидают, ищут какой-то дополнительной информации… Тут много неясностей, признал Дудин. Специфика «красных» не позволяла внедрить в их команду подлинного разведчика, способного разговаривать с ними на равных. Качества «красных» и навыки, которыми они наверняка владеют, госбезопасности известны не до конца. А то немногое, что известно, не поддается воспроизведению при нынешнем уровне развития науки и техники.

С видом серьезным и встревоженным, одновременно говорившим о готовности незамедлительно исполнить любой приказ, Дудин поднялся в зал для рабочих совещаний. Людей там было немного, пять человек: непосредственное начальство в лице подвижного, скользкого мужчины лет сорока пяти, непосредственное начальство непосредственного начальства, представленное двумя сумрачными субъектами с глазами цвета вываренной рыбы; наконец, начальство стороннее, как бы непричемное, но явно высокое и авторитетное, в генеральской форме. Незнакомое Дудину. И секретарь.

Непосредственное начальство быстро посмотрело на часы. Дудин щелкнул каблуками. Начальство раскрыло рот, но генерал остановил его мановением ладони.

— После, — молвил он недовольно. — Докладывайте, старший лейтенант.

Дудин вопросительно взглянул на патрона.

— Товарищ генерал представляет контролирующие структуры, — объяснил тот, поднимая брови и тем показывая, что в мире нет ничего проще контролирующих структур.

— С самого начала? — уточнил Дудин.

— Я практически не в курсе, — генерал закинул ногу на ногу. — Руководство получило информацию о положительных сдвигах в расследовании, которое ранее считалось малоперспективным и обреченным на неудачу. Меня наделили полномочиями общего надзора и курации, буде такие потребуются. Решать насчет целесообразности самого расследования также поручено мне. Рассказывайте. И сделайте одолжение — сядьте, не маячьте перед глазами.

Дудин послушно сел, раскрыл папку, но, покуда говорил, не заглянул в нее ни разу. Все подробности дела он знал назубок.

По мере того, как он говорил, генерал темнел лицом. Когда лейтенант завершил доклад, он с обманчивой вкрадчивостью осведомился:

— Получается, что вся информация, о которой вы тут битый час глаголили, исходит от источников в Потьме?

— Так точно, товарищ генерал, — отчеканил Дудин.

— Тридцатилетней давности, — уточнил непрошеный куратор.

— Двадцати девяти, — подало голос прилизанное начальство.

— Неважно, — отмахнулся генерал. — В данном случае неважно, — подчеркнул он змеиным голосом. — Товарищи офицеры, я огорчен. Более того — я возмущен и оскорблен за ведомство, которому я отдал сорок лет безупречной службы!

И тут генерал вскочил и в ярости трахнул ладонью по столу.

— Товарищ генерал… — пробормотал Дудин.

— Молчать! — взревел тот и заметался по залу, натыкаясь на кресла. — Я понимаю — да, заняться нечем, особенно некоторым отделам. Да, в каком-то смысле фикция если не простительна, то понятна. Придумали же когда-то Промпартию, трудовиков, и всех остальных — знаем, помним, сочувствуем. Но должен быть предел! На основании высосанных из пальца… ну да, я догадываюсь, как именно были получены показания в Потьме… неважно… вы исходите из бреда, если верить которому, то… — Генерал задохнулся и описал рукой широкий круг. — Выходит, что все это — я, — он ткнул себя в грудь, — ты, — он ткнул в грудь Дудина, — и вообще, что все мы…

Куратор, вне себя от негодования, плюхнулся на стул.

— Абсурдность выдумки меня не столько оскорбляет, сколько поражает, — сообщил он, обводя безмолвных сотрудников холодным взглядом. — Как же вы могли рассчитывать, что вам зачтется подобная разработка? Как такое сварилось в голове? Ну, захотелось вам премий и звезд на погоны — так сочините что-то дельное, мало-мальски правдоподобное! Зачем уж так-то? За идиотов держите руководство?

— Никак нет, товарищ генерал, — отважно возразил Дудин.

— Тогда в чем же дело? Какое общество, какая организация? Какие-такие красные и белые? Причем тут генетика, откуда сны?

— Одним из доказательств нашей правоты, товарищ генерал, являются экстраординарные способности майора Де-Двоенко и полковника Андонова, — защищался лейтенант. — Их, скажем так, парапсихологические таланты вполне укладываются в общую картину ситуации.

— Куда вы лезете? — зло огрызнулся генерал. — Парапсихология не в вашей компетенции! Ею занимается специальный отдел. И дело свое делает хорошо — в отличие от вас! С какой, разрешите полюбопытствовать, стати вы прицепились к этому алкашу?

— Мы восстановили генеалогическую линию, товарищ генерал, — вмешалось непосредственное начальство Дудина. — Нам удалось разыскать его отца. Документы, изъятые у диссидентов, отбывавших наказание в Потьме, полностью согласуются с новыми данными.

— Знаете что, подполковник? — прищурился генерал. — Если бы, к примеру, в Потьму отправили меня, я бы вам и не такого наплел. Интеллигенция издевается над органами, а органы и рады — слепо ей верят, идут на поводу! — Он всплеснул руками.

— На Будтова охотятся, — не сдавался Дудин. — Он скрылся, он не мог уйти самостоятельно… он не способен к этому в силу общей деградации. Ему помогают… и это опять подтверждает…

— Вы это видели? — перебил его генерал. — Почему вы так уверены, что он не валяется где-нибудь в подвале, под забором, в канаве? Не держите меня за мальчика — я внимательнейшим образом выслушал ваш рапорт, в нем все притянуто за уши! Временное совпадение нескольких инцидентов еще не повод считать ваши бредни доказанными!

— Был перехвачен телефонный разговор, — Дудин упрямо стоял на своем. — Андонов обсуждал личность объекта с…

— Кто вам позволил брать на контроль телефоны полковника милиции?

И лейтенант замолчал. Ему вдруг стало ясно, что генералу не нужны никакие доказательства, генералу нужно другое. Он хочет закрыть дело и свернуть работы. Одному богу известно, какие коридорные интриги толкают его на подобные действия, но вопрос, по всей видимости, давно решен. И если он, Дудин, надеется спасти свою голову, ему лучше помалкивать в тряпочку. Когда генерал закрыл рот, лейтенант не издал больше ни звука. Непосредственное начальство бросило на него быстрый взгляд, двое же других за всю процедуру разноса так и не проронили ни единого слова. Они слились со своими креслами и, будь на то их воля, предпочли бы довершить трансформацию и превратиться в предметы комнатной обстановки. Но Дудин знал точно, что этой воли нет. В них. Авторучка секретаря зависла в воздухе, сам писарь не повернул головы, по-прежнему глядя в блокнот.

Генерал тоже сразу понял, что до Дудина дошло.

— Дело закрыть, наработки — ко мне, наблюдение и прослушивание снять, — бросил он усталым голосом и встал. — Молитесь, чтобы ваша группа не была расформирована.

Генерал, ни на кого не глядя, пошел к дверям. Предложение молиться прозвучало в его устах довольно фальшиво.

Оставшиеся тоже не смотрели друг на друга.

— Псст, — шепнул начальник секретарю и сделал пальцами. Секретарь выскочил из зала.

— Старший лейтенант, продолжайте разработку, — мягким голосом приказало непосредственное начальство, вертя карандаш.

…Генерал, покинув зал, ослабил узел галстука, потеребил воротничок. Оказавшись в своем кабинете, он воспользовался особо секретной телефонной линией. Когда ему ответили, генерал настолько разволновался, что стал заикаться.

— Алло, г-г-госп-пподин К-кахаль, — произнес он в трубку. — Это я. Я выполнил вв-все, ч-что вы в-в-велели. Да. Но они, господин Кахаль, нарыли порядком. Мне пришлось очень тяжело, господин Кахаль. Нет, что вы, я готов и впредь… всегда, всегда на страже ваших интересов… до свидания, господин Кахаль… кланяюсь…

Но трубку на том конце провода уже положили.

Генерал выпил полный стакан коньяку и налил другой. Выглянул в предбанник:

— Меня нет, — сказал он секретарше.

 

 

Глава 7

 

 

Высокий, приличный мужчина в сером плаще и шляпе покупал себе шоколадный батончик.

— У вас не будет пятидесяти копеек? — спросила молоденькая продавщица, изгибаясь и заглядывая в ларечное оконце.

— Э, — изрек мужчина и широко улыбнулся. Девица увидела красный сухой язык — раздвоенный по всему длиннику. Она медленно осела.

Аль-Кахаль, продолжая улыбаться, забрал с блюдечка и батончик, и деньги.

Ни слова не проронив, он отошел от ларька, сорвал обертку. Жуя батончик, он с брезгливым лицом созерцал особняк. Уличные часы показывали полдень.

Аль-Кахаль выглядел так жутко, что жуть претерпевала диалектические изменения: страшно — нелепо — нелепо в высшей степени — нелепо так, что снова страшно.

Язык ему разрубили шашкой, когда дразнился.

Он раздавил недоеденную шоколадку каблуком и неторопливо пересек трамвайные пути.

Лифтом Аль-Кахаль пренебрег и на четвертом этаже очутился легко, одним прыжком. Прислонившись к косяку, он лениво пробарабанил длинными пальцами марш собственного сочинения. За дверью шикнули на горничную, дедуля отворил лично.

Аль-Кахаль коснулся шляпы и, глядя поверх кудахтавшего хозяина, без приглашения проследовал в кабинет. Дедуля бросился следом, путаясь в халате.

— Что тут у вас? — поморщился Аль-Кахаль, садясь.

Он показал на кровать. На ней, спеленатый и закованный в наручники, постанывал полковник Андонов. С того момента, как Андонов покинул дедулю, прошло всего несколько часов — и вот он, срочным порядком вызванный, снова был здесь. Лежавший был одет в одно лишь нижнее белье, мундир аккуратно висел на спинке стула. Изящный столик, стоявший рядом, был уставлен ветхими коробками с пузырьками. Повсюду были разбросаны разноцветные таблетки.

— Вот, сударь, проверяю, — суетливо объяснил дедуля. — Лекарств много, названия все незнакомые. У некоторых срок, может, вышел, а выбросить жалко. Я ему уже скормил аспирину три упаковки, дибазол — уж пожелтел от времени… тетрациклину пачку, стугерону…

Полковник, тяжело дыша, смотрел в потолок.

— Надо понимать, снова упустили, — наклонил голову Аль-Кахаль.

Дедуля сник.

— Да вы не бойтесь, — жало гостя прошлось по шоколадным губам. — Я другого от вас и не ждал. И Главный не особенно гневается — себя винит. Дескать, не надо было связываться с убогими.

Аль-Кахаль прикурил от ногтя, прицелился в кровать и выпустил молнию — тонкую, как игла, и быструю, как само время. Андонов тут же замолчал, из глаз его, ушей и ноздрей повалил смрадный дым. Кожа натянулась и заиграла радугой, трусы и футболка вспыхнули белым огнем.

— Хватит дурью маяться, — пояснил Аль-Кахаль дедуле.

— Как вам будет угодно, — с готовностью согласился тот и позвонил в колокольчик с бантиком. Вбежала горничная.

— Постель убери, — приказал дедуля.

Горничная ловко свернула паленый матрас вместе с полковником, приняла под мышку и бесшумно покинула комнату.

Дедуля дернулся было предложить напитки, но Аль-Кахаль пресек его порыв и молча указал на кресло. Хозяин был уже там, сжимая и разжимая пальцы.

— Субъект, возможно, пойдет к отцу… — начал дедуля.

— Там уже ждут, — краешком рта улыбнулся Аль-Кахаль и стал рассматривать свои ногти. — Засада.

— Ага, ага, — старик тоже заулыбался.

— А вам-то радоваться нечего, — удивился гость. — Дельце поручено мне. Вы понимаете, что это значит?

— Конечно, — прошептал дедуля убитым голосом. Глаза его моментально ввалились, рот приоткрылся. Аль-Кахаль тем временем встал, прошелся по комнате, смахнул со столика таблетки и пузырьки.

— Черт-те что, — пробормотал он и резко повернулся к толстяку. — Вот что: вы точно знаете, что у него не осталось потомства?

— Насколько мы успели понять, нет, — лепет дедули прозвучал крайне невыгодно. — Контактов не зафиксировано…

— Славно! — хлопнул в ладоши гость. — Молодцы! Если принять во внимание его контакты с собственными родителями, то перспектива вообще безоблачная. Забота, внимание, сплошное баловство, элитное образование… — Он склонился над дедулей. — Вы понимаете, что он может не знать, есть ли у него дети? А что, если есть? Что тогда? Что, если он их под забором настрогал, застигнутый внезапной романтикой? А?.. Не слышу!.. «Насколько мы успели понять», — передразнил он сварливо. — А доложили, что точно нет! А мы стараемся, мы начали отстрел! Сдается мне, что это даже лучше, что он жив. Допрашивать надо было, допрашивать! А вы устроили ex juvantibus. Умри он — с кого спросить? Где искать ублюдков? За задницы трясетесь!

Хозяин чуть не плакал:

— Но как мы можем знать наверняка? — он всплеснул руками.

— Тогда на кой дьявол вы вообще нужны? — недоуменно пожал плечами Аль-Кахаль. — Что это за работа? Где сила мысли, где творчество? Я давно говорил Главному, что параллельные структуры вредят делу. Все должно быть сосредоточено в одних руках! Какие-то взрывы, стрельба, наезды… Только я собрался вмешаться, помочь, как вы все испортили. Я про пустырь говорю, — гость передернулся, намекая, что разговор о таких материях, как пустырь, унижает его достоинство. — Майора вы тоже лекарствами накормили?

— Нет-нет, живой пока, — заверил его дедуля.

— Ну, можете накормить, — махнул рукой Аль-Кахаль. — Вряд ли я найду ему применение. Впрочем, не забивайте себе голову чепухой. Дети! — прикрикнул он. — Все силы, вся энергия — на поиски детей! Чтоб каждую сифилитичку допросили! Это работа нудная, кропотливая, вот и выполняйте. А я займусь непосредственно субъектом, оперативными мероприятиями. Допрошу, хотя что толку? Он, может, ни сном, ни духом… Если после его устранения все останется без изменений, то значит, дети есть. И все внимание, мой свет, переключится на вас, — и Аль-Кахаль мечтательно оскалил мелкие зубы, числом в сорок пять и росшие местами в два ряда. — Спалить вас — дело нехитрое, зачем? Незачем, будет иначе, — ответил он сам себе и начал застегивать плащ. — Собственно, это все. Никакие конкретные вопросы я с вами обсуждать не собираюсь. Уж больно вы тупой. Я приходил довести до сведения. Опосредованная связь ненадежна — можете не понять. И в глазки хотел заглянуть, — и он приблизил свое лицо к дедулиному. — В маленькие, глупенькие, свиные глазки, в поросячьи глазки, в глазки младенчески пустые, бессмысленные, оловянные…

…Оставив хозяина держащимся за сердце, Аль-Кахаль покинул кабинет. Возле входной двери он немного задержался. Приняв мгновенное решение, он заломал горничную, впился ей в губы и запустил ей жало глубоко в рот, в верхние отделы пищевода. Рука метнулась под фартук, другая ухитрилась захватить в горсть недоступный крестец. Завершив поцелуй, Аль-Кахаль оттолкнул партнершу, ногой распахнул дверь и, оставив ее болтаться взад-вперед на петлях, вышел из квартиры. Очутившись снаружи, он прыгнул в трамвай.

— Берите билеты — и вам ничего не будет! — монотонно кричала кондукторша, протискиваясь в толпе. — Оплачивайте проезд! Оплачивайте проезд, — налетела она на Аль-Кахаля.

Тот двумя пальцами взял ее за ремень и выпятил губы.

— Вы хотите продать мне билет? — спросил он дружелюбно.

 

* * *

 

«Льдинка», растопленная в организме Будтова вечером, к утру обернулась айсбергом. Большая часть айсберга, как водится, скрывалась глубоко в желудке, и Захария Фролыч на минуту прекратил свой отчаянный бег, прислонившись к стене. Его захватил кашель; кашляя, Будтов силился восстановить давно утраченный рвотный рефлекс, надеясь избавиться от айсберга. Глыба очень мешала утренней пробежке.

Рядом с Захарией Фролычем кашляла Даша. Ее дела были не лучше, если не хуже, но похмельная смекалка подсказала ей верное средство, о котором Будтов, чьи мысли были заняты бегством, забыл. Даша похлопала его по карману, намекая на бутылку.

Тут же вспомнил о ней и Захария Фролыч, но перемены уже стали необратимыми. Будтов отвел Дашину руку, вытер рот, и изнеможенно опустился прямо на асфальт.

— Не сейчас, — прохрипел он слабо. — После. До бати доберемся — там можно…

— Ну, глотнуть только, — попросила Даша. — А то никуда не пойду.

— Как хочешь, — отозвался Будтов. — Оставайся здесь, коли жизнь не дорога…

Даша вспомнила грохот ударов, топот ног и приглушенную ругань. И сразу пришла в неописуемую ярость, непонятно чем вызванную — то ли ночными событиями, то ли отказом спутника.

— Это все ты, чмо! — закричала она. — Сука! Что — в меня стреляли, да? На хрен ты вообще приперся? Отвечай теперь за тебя!..

Будтов, не отвечая, полез за пазуху, вынул визитку и задумчиво уставился на адрес клиники.

— Кажись, оторвались, — пробормотал он, не обращая внимания на упреки Даши.

Наконец, он утвердился в своем решении.

— Да, так и сделаем, — сказал он твердо. — Скину тебя бате, посидишь там, а я схожу разузнаю, что… — тут Захария Фролыч прикусил язык. Он вдруг сообразил, что о некоторых вещах разумнее молчать. Даше совершенно не обязательно знать, куда он отправится от бати.

Спутница Будтова замолчала, удивленная странностями его поведения. Ей показалось, что во всей фигуре Захария Фролыча проступили благородство и сила, которых там не было отродясь. «Мерещится с бодуна,» — подумала Даша и протерла глаза. Однако перечить Будтову больше не собиралась. «В конце концов, плевать, — рассудила она. — К бате придем — похмелюсь. А то я умру. Ведь это невозможно? Невозможно. А значит, похмелюсь». И мысли побежали по кругу заводным паровозиком. Игрушечные рельсы дыбились, семафоры взбесились, близилось крушение с многочисленными человеческими жертвами.

Они снялись с места и вошли в отвратительный скверик, украшенный детской избушкой, детей в которую не пускали с первого же дня ее возведения.

— Мы пойдем дворами, — поделился планами Будтов. — Улицы наверняка прочесывают.

Даша с силой втянула в себя воздух, потом отхаркнула густую слюну.

— А что ты им сделал, Фролыч? — спросила она уже другим тоном, покорившись тяжелой женской доле. — Кто они такие?

— Радикалы, — ответил Захария Фролыч так, будто это слово ему о чем-то говорило.

— Бандюганы, да? — Даша семенила и, стараясь ступать с ним в ногу, спотыкалась.

— Угу, — кивал Будтов, поминутно оглядываясь и пригибаясь.

Соседний двор оказался безлюдным, следующий — тоже.

— А где твой батя живет? — миролюбиво осведомилась Даша.

— На Колокольной, — буркнул Будтов, отчаянно пытаясь свести одно с другим.

Даша присвистнула.

— Далеко! А чего ты врал, что сиротка? Бедный, заброшенный…

— Не врал, а сам так думал. Мы с ним как-то раз случайно столкнулись, он стакан искал. Меня чего-то занесло в его края, уж и не помню, зачем. Ну, и вот. Он с пузырем шел, я попросил глоточек, а он, наверно, что-то почувствовал. Учуял родную кровинку. Иначе с чего ему мне наливать? А так только стакан спросил. Ну, я мигом крутанулся, нашел чью-то кладочку, позаимствовал. Выпили, разговорились. Тебя, спрашивает, как звать? Захария Фролыч, говорю. А он мне: надо же, етить! Ведь я-то Фрол Захарьевич, вот штука! Дальше слово за слово, ну и…

— Прямо Санта-Барбара, — ухмыльнулась Даша.

— Похоже, — согласился Будтов. — Их с мамкой родительских прав когда лишили, так он сразу в «скворечник» угодил, так переживал. А едва вышел, так в зону попал. Рубанул одну по пьяному делу, — он со значением посмотрел на Дашу. — Вышел — ни мамки, ни меня. Я к тому времени из интерната-то сбежал… Всю страну изъездил. Всяко приходилось… Батя, как я ему о себе порассказал, слезу пустил. «Видел ты, — спрашивает, — по телевизору фильм «Пятница, 13″? Так вот ты тоже, сынок, в пятницу родился». Я еще спросил его: не 13-го, надеюсь?

— Ну? — с интересом спросила Даша. — Не 13-го?

— Да нет — оказалось, не 13-го.

…Дворы закончились, дальше лежал проспект. Захария Фролыч остановился. Посмотрел на Дашино родимое пятно.

— Отметина у тебя, это плохо. Прикрылась бы чем, а то за версту видно. Они нас живо срисуют.

— Чем я укроюсь? — раздраженно ответила Даша. — Ты меня сонную выдернул.

Будтов смерил ее взглядом. Даша Капюшонова не имела привычки раздеваться ко сну. И, разумеется, они с Топорищем ее тоже не раздевали, не хотелось. Не тот был случай, чтобы Дашку раздевать.

— Хоть воротник подними, — посоветовал Захария Фролыч.

Та потянула ворот одежды, тип которой можно было определить как промежуточный.

— Меня достало! Во что ты влез? Чего они от тебя хотят?

— Не знаю, — сказал Будтов. — Минус Третий сказал, что за мной охотятся.

— Кто сказал? — не поняла Даша.

— Топорище. Он назвал себя Минус Третьим.

— Еще один агент, — хмыкнула Даша, делая ударение на «а». — Кому ты такой нужен?

— Говорю же — не знаю! Я сначала думал, что где-то ошиблись, но земеля твердил, что нет, меня ловят. Может, и лучше, чтоб побыстрее поймали? Увидят сразу, что взять с меня нечего, и отпустят.

Но, говоря так, Захария Фролыч сам себе не верил. Тот, кто хочет в чем-то разобраться или что-то получить, в первую голову ловит, а потом уж стреляет, по обстоятельствам. А не наоборот.

В тяжелую голову Даши лезли глупые, опасные мысли.

— Может, тебе ментам сдаться? Может, тебе ничего и не будет. Разберутся, а то и защитят…

В ответ на это Будтов сделал чудовищный жест: достал из кармана пленительную бутылку и угрожающе замахнулся, показывая, что вот-вот шваркнет ее о камень. Он даже сам испугался своего поступка, но Даша Капюшонова струсила еще сильнее. Она взвизгнула и повисла на рукаве Захарии Фролыча.

— Ты что? Я пошутила! Какой ты, оказывается, строгий…

Бормоча ругательства, Будтов сунул бутылку на место. Он чувствовал, что быстро трезвеет, и это его даже устраивало — впервые за долгие, неотличимые друг от друга годы. Не глядя на Дашу, он тронулся было дальше, но вдруг остановился.

— Черт, — он мотнул головой. — Они же не знают, где.

— Чего? — подсунулась Даша. Страшный жест вызвал в ней некоторое раболепие.

— Наши не знают точного адреса, — мрачно объяснил Будтов. — Я успел назвать Минус Третьему только улицу. Значит, никакой страховки.

— А наши — это которые? — спросила его спутница.

Этого Будтов не знал. Однако ему почему-то было легче думать специальными понятиями и рассуждать о «наших», «радикалах» и «минус третьем» запросто, как о чем-то обычном.

— Ну, рискнем, — вздохнул он, взял Дашу под руку — что тоже явилось для нее волшебной неожиданностью — и вывел из подворотни.

По проспекту проезжали редкие машины, прохожих было мало. Захария Фролыч втянул голову в плечи, но зря, никто не обращал внимания на выморочных существ с помойки, какими они, безусловно, виделись равнодушному зрителю. Будтов внимательно всматривался в автомобили, выделяя среди них те, что ехали медленно и, значит, могли предаваться сыску. Но по битой, ухабистой дороге медленно ехали все.

Захария Фролыч подтолкнул Дашу, предлагая ей поторопиться. Та послушно заковыляла по тротуару, держась стеночки. Будтов прикинул и решил, что за час они как-нибудь доберутся.

— Давай подъедем на чем-нибудь, — буркнула Даша, глядя себе под ноги.

Будтов колебался.

— Нет, — сказал он наконец. — Не будем лишний раз светиться. Сдадут в ментуру запросто…

И очень быстро понял, что тревожился зря: в его обычном, пешем состоянии возможность загреметь в милицию была ничуть не ниже.

…Милицейский газик тормознул, и Будтов, глядя на него, вспомнил немецкие душегубки из фильмов про войну.

— Т-твари, — прошипела Даша сквозь редкие зубы.

Дверца распахнулась; на землю, загодя улыбаясь, спрыгнул сержант с откровенно сволочной ряшкой.

— Прошу! — он изогнулся и шутовски показал на газик.

— Начальник, отпусти нас, — взмолилась Даша, прощаясь с бутылкой. В мгновение ока она возненавидела автомобильный транспорт, внутренние дела, их министра, рядовых служителей и Будтова — за то, что так и не позволил выпить.

— Обязательно, — закивал сержант, приближаясь.

— Хочешь, полюблю? — предложила Даша, одновременно прикрываясь от затрещины.

— Нас много! — весело предупредил сержант. — Перессоримся!

Он зашел газику в тыл, нажал на ручку.

— А ну, заползайте, крысы!

Захария Фролыч, кряхтя, подтянулся и скрылся внутри. Даша затянула лихую песню, выражая таким образом законный протест вольного человека. Из газика высунулись руки, схватили Дашу за одежду и вдернули в салон.

Будтов, присев на грязную лавочку, озадаченно уставился на двух вполне приличных моложавых мужчин в свежих костюмах. Мужчины сидели напротив, улыбались, и лица у них были добрые.

— Здравствуйте, Спящий, — приветствовал Будтова один из них. — Я — Минус Второй, а это — Минус Первый, — он указал на напарника. — Извините, что обошлись с вами грубо, но все должно было быть естественно, правдоподобно.

— Да, извините, — подал голос снаружи сержант, запирая дверь.

— Мы едва вас не упустили, — облегченно вздохнул Минус Первый. — Но сегодня удачный день.

— Можно, я выпью чуток? — спросил Захария Фролыч. Ему вдруг стало совершенно безразлично дальнейшее. Главное, что теперь он себе не хозяин. И к черту выдержку и бдительность, они ему больше не нужны.

— Пейте, — разрешил Минус Второй. — Но учтите, что удовольствие, которое вы при этом испытаете, будет недолгим.

Газик снялся с места, покатил. Водитель включил сирену.

— Почему? — спросил Захария Фролыч.

— Потому что мы едем лечиться. Сейчас вас положат под капельницу, промоют желудок, очистят кровь. Вылижут каждую вашу клеточку. Мы не можем допустить, чтобы вы оставались в вашем прежнем состоянии и вели привычный образ жизни.

Захария Фролыч повторил вопрос.

— Потому, — ответил Минус Первый, — что вы — один. Вы — Спящий. И, если взглянуть на ситуацию с учетом этого фактора, то она представляется абсолютно недопустимой. Вас долго искали, Спящий. Бог знает, сколько мы вынесли, но теперь все позади. Теперь мы будем вас холить и лелеять, Будтов. Фигурально выражаясь, посадим вас под стеклянный колпак, включим кондиционеры, будем кормить высококалорийной пищей. Позднее, когда вы полностью оздоровитесь, вам приведут подругу. Линия, Захария Фролыч, никак не должна прерываться.

— Линия Спящих, — уточнил Минус Второй.

— Иначе — всему конец, — подхватил напарник.

Задать вопрос в третий раз Будтову не позволила Даша. Она опять закашлялась, потом упала на колени и сунула в горло два пальца. Общее внимание переключилось на нее, и Захария Фролыч, откинувшись, принялся смотреть в зарешеченное окно.

 

 

Глава 8

 

 

Быстрой езды не получилось: газик угодил в пробку. Он выехал на набережную и вознамерился сделать левый поворот, однако не тут-то было. Струя счастливых машин, летевших мимо, начала густеть, пока не застыла окончательно. Свернуть не удавалось, мешала придурковатая аварийка. Она беспомощно крутила сиреневыми рожками, но выехать не могла. И газик, возбужденно вращавший мигалку, оставался беспомощным, хотя с виду он был милицией.

Пальцы в рот не помогли, желудок был пуст, и Даша Капюшонова, откашлявшись, сразу попросила закурить. Организм требовал внешних воздействий — немедленно и неважно, каких.

А Захария Фролыч успокоился. Выпить дали — значит, не менты. Опять же и речь Минус Первого произвела на него отрадное впечатление.

— Слава богу, — сказал он с облегчением. — Накладочка вышла, перепутали у вас наверху. Понятия не имею, о чем вы толкуете. Никакой я не спящий.

Минус Первый загадочно улыбнулся.

— Напрасно спорите, — возразил он доброжелательно. — Вы все узнаете и во все поверите, другого выхода у вас просто нет. Никакой, как вы выразились, накладочки. Вся ваша родословная тут, — он похлопал себя по пиджаку. — От Адама. По причине вашего с папочкой пьянства и неизбежного сумбура, который был вызван этим пороком, в списке не хватало лишь вас двоих. Мы вас потеряли, но теперь все будет в порядке. За папочку спасибо Минус Третьему, да не попущено вам будет о нем позабыть.

Газик урчал; Минус Второй, покуда его товарищ витийствовал, обеспокоенно поглядывал в окно. Судя по всему, он опасался преследования.

— Оставьте батю в покое, — попросил помрачневший Будтов, видя, что многое сходится. — Он уже на ладан дышит, дайте человеку тихо помереть.

— Ваш батюшка нуждается в охране, — строго сказал Минус Первый. — Ваша привязанность к нему может сделаться разменной картой в дьявольской игре. Сам же по себе он представляет для нас исключительно историческую ценность.

Он порылся за пазухой и вынул маленькую книжку, похожую на записную.

— Взгляните, вам будет интересно.

Захария Фролыч недоверчиво взял и увидел на обложке изображение Иисуса Христа. Было видно, что это список с какой-то подлинной книги. Спаситель был классический, каким Его писали на иконах — за исключением одной детали. Скрещенные пальцы правой руки были плотно прижаты к губам: Господь как будто повелевал миру ходить на цыпочках, чтобы не разбудить кого-то, кого на рисунке не было.

— Полистайте, — пригласил Минус Первый.

Будтов раскрыл книжечку, на первой же странице прочитал:

— Адам… Каин… Енох… Ирод… Мехиаель… Ламех… Иавал…

Всю первую страницу занимало перечисление имен, которые, кроме первых двух, ничего не говорили Захарии Фролычу. Он заглянул дальше — то же самое, сплошные имена.

— Ну и что? — спросил он владельца книжки.

— Посмотрите сразу в конец, — посоветовал тот.

Будтов посмотрел и выпучил глаза. На последней странице перечислялись: Будтов Зебедия Нилыч, Будтов Прокопий Зебедьевич, Будтов Мирон Прокопьевич, Будтов Савелий Миронович, Будтов Игнатий Савельевич, Будтов Захария Игнатьевич… Дальше от руки было вписано: Будтов Захария Фролыч. Между ним и Захарией Игнатьевичем в квадратные скобки заключался Фрол Захарьевич Будтов.

— Скобки можно стереть, — послышался голос Минус Второго.

— Я в туалет хочу! — испуганно закричала Даша. — Слышите, вы! А ну, выпускайте меня сию же секунду!..

Минусы не обратили на ее крики никакого внимания.

— Теперь послушайте вот это, — Второй тоже полез за пазуху и вынул свежую газету. Он начал зачитывать заголовки: — «Представитель Израиля выдвигает ультиматум палестинскому лидеру»; «Северная Корея намерена произвести запуск межконтинентальной ракеты»; «Силы НАТО наносят удар по иракским позициям в Боснии»; «Президент России сделал строгий выговор главе временной администрации Чечни…»

Захария Фролыч невольно фыркнул. Он вспомнил старую шутку, в которой говорилось о конкурсе на лучшую подпись к фотографии, показывавшей извращенный половой акт. Советский соискатель не стал ничего выдумывать, он воспользовался готовыми газетными заголовками и, разумеется, выиграл.

Минус Второй недоуменно покосился на Будтова и продолжил:

— «Демарш филиппинских фундаменталистов»… «Робот-маньяк»… «Китай сбрасывает ядовитые отходы в реку Янцзы»… «Рауль Кастро переедет в Овальный кабинет в пятницу, 13-го»…

Тут всех подбросило: газик, не вытерпев, резко рванул из-под рыла отмороженного бензовоза. Он проскользнул в призрачную, секундную прореху — зыбкую дыру в изменчивой ткани жизни.

— Все, я предупреждала, — зловеще объявила Даша, которую броском нелепо растопырило в углу. Она пристроилась на полу, на корточках, и с вызовом посмотрела на Минусов. Но Будтов понял правильно — их конвоиры были кем угодно, только не ментами. На лужу, которая стала постепенно собираться под Дашей, они не обратили никакого внимания. А сама Даша, не получая ни затрещины, ни зуботычины, сидела с приоткрытым ртом.

— Как видите, положение в мире весьма тревожное, — заметил Минус Первый. — Более того — многих такое положение устраивает, и они хотят, набравшись наглости, извлечь дальнейшую пользу непосредственно из вас, Будтов. ФСБ, метя на ключевые посты по всей планете, усиленно вас разыскивает, стараясь не уступить Радикалам.

Захария Фролыч не верил ни единому слову.

— Зачем им меня искать? — выдавил он мрачно. — У меня нет никаких дел с ФСБ.

Минус Второй вздохнул.

— Среди этих негодяев попадаются образованные люди. Некоторые из них исповедуют оголтелый субъективизм, симпатизируют Канту, Шопенгауэру и Беркли. Им известна и приятна теория, которая совершенно фантастична, но которую, тем не менее, невозможно опровергнуть. Им не дает покоя гипотеза, согласно которой мир — сновидение, порождение чьей-то фантазии. Но где искать, когда каждый полагает себя реальным и неповторимым, напрочь отказывая себе в способности сниться кому бы то ни было? К несчастью, им повезло. Охотясь за очередным призраком, они попали в точку. Они получили возможность оправдать собственное существование и показать себя во всей красе. Шутка ли — найти, наконец, того единственного и неповторимого, которому все и снится! Найти, изловить и использовать в своих интересах… Воздействовать на сон так, что снится будет то, что нужно им…

— Кому же все это снится? — спросил недогадливый Будтов утомленно.

— Вам, кому же еще, — Минусы ответили хором и синхронно скрестили на груди руки.

…Газик, воя и хрипя, вприпрыжку мчался куда-то на окраину города. Захария Фролыч крепко зажмурился и снова раскрыл глаза, но мужчины, сопровождавшие его, переглянулись и покачали головами.

Будтов погрузился в размышления. Все, что сказал ему Минус Второй, вылетело из левого уха, влетев предварительно в правое. Он сознавал лишь, что влип в какую-то дьявольщину, и в этом виновато чье-то роковое заблуждение. Его имя откуда-то всплыло, куда-то вплелось… Но Захария Фролыч чувствовал, что от книжки с родословной ему не удастся так просто отмахнуться.

— Чего сотворил-то? — Даша завела старую песню. — Чего это я за твои дела отвечать должна?

Будтов смерил ее тяжелым взглядом.

— Сидите тихо, — подал голос Минус Первый, которому Даша, в конце концов, надоела. — Если не замолчите, посадим вас в клетку, на цепь, для опытов.

— Ой, ой, — закуражилась Даша, но видно было, что она трусит.

В тот же момент газик на полном ходу затормозил: приехали. Когда пленников вывели наружу, Будтову первым делом бросилась в глаза табличка. Из надписи следовало, что они прибыли в клинику — ту самую, о которой говорил Топорище. «То есть Минус Третий», — подумал Захария Фролыч с тоской.

Домик был ветхий, окруженный полудохлыми липами и тополями. Тоскливые желтые стены, три этажа, никакой лепки, ни единого орнамента. Однако дверь была дорогущая, современная, и с одного взгляда на нее становилось ясно, что здание пережило капитальный ремонт и внешний его вид не имеет ничего общего с внутренним убранством. Так оно впоследствии и оказалось.

Рядом с дверью была прикреплена гранитная табличка, похожая на мемориальную доску. Надпись гласила: «Центр современной наркологии и новейших медицинских технологий». Рядом неизвестные хамы приклеили цирковую афишку и приглашали всех желающих на медвежье шоу «Русский Мистер». Минус Первый позвонил, ему откликнулся трескучий динамик. Вместо ответа Консерватор вынул пластиковое удостоверение и поднял его так, чтобы видела скрытая камера. Щелкнул замок, дверь отошла на несколько сантиметров.

Даша, в ужасе рассматривавшая вывеску, внезапно дернулась, пытаясь бежать. Но Минус Второй, снисходительно улыбнувшись, сделал широкий шаг и ухватил строптивицу за ворот.

— Пусти!.. Пусти, сволочь!.. — отбивалась Даша. — Не имеешь права колоть!… .

Захария Фролыч, понимая бессмысленность сопротивления, ступил на крыльцо. Минус Первый распахнул перед ним дверь, приглашая внутрь. Будтов увидел широкую лестницу, застланную богатым ковром. Все, что находилось в вестибюле, вполне отвечало его представлениям о роскоши: кадушки с пальмами, кожаные кресла, журналы «Космополитен» и «Андрей», кондиционеры, охраннники, одетые в серый камуфляж. Даша, которую втащили следом, выглядела совершенно неуместно. Но, подумав так, Будтов сразу понял, что ошибся: все, что его окружало, имело целью пресекать и подвергать насильственной коррекции скандальное поведение. Охранник ловко заключил в наручники Дашины кисти — красные, худые, покрытые цыпками. Вопросительно взглянул на сопровождавших, ожидая разрешения на пинок, но Минусов занимали другие мысли, и его немой вопрос остался без ответа.

— Где же медицина? — нахмурился Минус Второй и посмотрел на часы.

Медицина, словно только этого и ждала, появилась на лестнице. Она начала спускаться по ковру, представленная холеным великаном в золотых очках и белом халате. Великан был лыс и дороден, в глазах читалось высшее образование: Кембридж в правом и Оксфорд в левом. Однако, когда доктор дошел до последней ступеньки, Кембридж и Оксфорд потускнели и превратились в советское ПТУ.

Шагнув в вестибюль, доктор приложил руку к халату и стал задыхаться. Другую он вытянул и пальцем показал на Будтова.

— Этот?… Этот?… — ноги ученого великана начали подгибаться. Доктора душил безудержный хохот. — Как ваш стул? — осведомился он у Будтова и снова прыснул.

— Не запомнился, — ответил Будтов.

Врача скрутило.

Минусы с тревогой смотрели на него, Второй нахмурился и сунул руку в карман.

Рука доктора, в свою очередь, тоже соскользнула с груди и тоже потянулась к карману. Из кармана пополз красивый пистолет иностранного вида.

— Работа Аль-Кахаля! — вскрикнул Минус Первый.

— Этот?… . Этот?… . — хохотал доктор, топая ногами. Умирая, он продолжал смеяться, и было уже непонятно, что сотрясает грузное тело, распростертое на ковре — смех или предсмертные корчи.

Минус Второй с досадой выругался и продул ствол.

— Когда же его успели переманить? — почесал он в затылке.

Растерянный охранник приблизился к мертвому доктору и остановился, не зная, что делать дальше.

— Придется поспешить, — заметил Минус Первый. — Кругом враги, везде предательство. Странно, что нас не срезали с порога.

— Надо все проверить, — пробурчал Второй. — Если зараза проникла в святая святых, если лучшие из нас выбирают служение врагу…

Он не договорил и двинулся вверх по лестнице — крадучись, с оглядкой.

— Спрячь их в подсобке, — приказал Минус Первый охраннику, кивая на Будтова с Дашей. — Потом уберешь ренегата. Будь начеку, я чувствую запах измены!… .

И, препоручив пленников послушному детине, присоединился к напарнику. Их шаги доносились уже со второго этажа, когда за Дашей с Захарией Фролычем захлопнулась дверца. Те оказались в тесной комнатушке, в окружении веников, ведер и совков. Пахло сыростью, хлоркой и чем-то сугубо казарменным — то ли солдатскими сапогами, то ли перловой кашей.

 

 

Глава 9

 

 

Колокольная улица жила своей тихой, беспробудной жизнью.

Плюгавый старичок, равнодушно поблескивая гаснущими глазками, вышел из парадной и остановился. Было тепло, однако на старичке была вытертая зимняя шапка и коричневое демисезонное пальто без пуговиц. Ветхие брючки пузырились, один ботинок был перехвачен черным бинтом. В правой руке старичок сжимал старинный подсвечник. Прямо перед старичком высился гостеприимный храм, у подножия которого совершались важные сделки. Купля-продажа была организована с умом и размахом, продавали все, что имело хоть какое-то выражение в условных алкогольных единицах.

Старичок и сам запамятовал, откуда взял подсвечник. Но продать его хотел. И продал — так, что всем стало завидно: в минуту, небрежно, как бы нечаянно. Торговый ряд зашипел и зарокотал. Учить старичка не пришлось, он сам мог научить кого угодно и чему угодно. Поэтому он сразу исчез; иные на паперти только начали разворачиваться в его сторону, в то время как безногий калека уже катил, колотя утюжками по битому асфальту — напрасные старания. Старичок отлично знал, как устроен мир, а потому в равной мере не утешался обманчивым промедлением одних и не страшился показной нахрапистости других. Опыт подсказывал ему никогда не задерживаться где бы то ни было сверх положенного. И старичок, сделав дело, временно утратил интерес к храму со всеми прилегавшими к нему территориями.

Пока инвалид, невесть что имевший предъявить старичку, свирепо озирался, тот отмахал уж три квартала и превратился из продавца в покупателя. Затем дворами возвратился к дому, откуда недавно возник, и бесшумно проскользнул в квартиру. Дверь не запиралась, запирать было нечего. Помимо старичка, в квартире числились еще люди — соседи, три или четыре, но никто не мог сказать точно, живы ли они. Когда старичок прошел в свою комнату, там находился лишь один человек, в чьем существовании можно было не сомневаться, он спал. Это была засада, оставленная Аль-Кахалем при Фроле Захарьевиче Будтове.

Засаде пришлось тяжело. Ожидание затянулось, Будтов-младший не шел, а хозяин изголодался по живому общению и, когда получил его, тут же перевел в полумертвое. Засада выпила всего ничего, три пузырька какой-то удивительной жидкости, и рухнула, забыв о цели, средствах, долге, смысле жизни и даже о раздвоенном языке своего патрона. Язык лишь снился ей, подвижный и далекий в своей бессильной ярости.

Старичок, постояв над бездыханной засадой, прошаркал к шаткому столику, присел. Глядя на голубей, топтавшихся за окном, задумчиво свернул пробку и сделал маленький глоток из пузырька. Много ли надо старику, — так мог бы он рассудить, если б рассуждал. Но Фрол Захарьевич уже не рассуждал, он не нуждался в рассуждениях. В сущем он с некоторых пор воспринимал сразу идеи, как мыслил их, но вряд ли воспринимал, божественный Платон, и сами идеи были не платоновские, а гораздо хуже. Поэтому мыслить Фролу Захарьевичу было необязательно.

Именно это обстоятельство сильно осложнило беседу, которую захотел провести лейтенант Дудин. К моменту появления Дудина в квартире Будтов-старший покончил со вторым пузырьком, и идеи его тоже уже не привлекали, став пройденным этапом. Фрол Захарьевич вплотную приблизился к созерцанию единого начала, бесстрастного и покойного. Мелкие докучливые явления обманчивого мира не имели над ним власти и не могли ввести в искушение. Суетный лейтенант ничего этого, естественно, понять не мог. Разговор у них вышел странный, как будто конкретный — с одной стороны, но с другой, как будто, и ни о чем.

— Что — принципиально не закрываете дверь? — таков был первый вопрос, пустой и никчемный настолько, что Фрол Захарьевич не воспринял эти слова как обращенные к себе.

Видимо, Дудин что-то сообразил, поскольку перешел на более высокую ступень коммуникации — по-прежнему, конечно, безнадежно удаленную от сфер, в которых находился важный свидетель.

— Будтов, Фрол Захарьевич вы будете? — грозно спросил лейтенант и чуть не споткнулся о засаду, которая как раз заворочалась и потянулась рукой к потайной кобуре.

— Буду ли? — задумался старичок, подпирая ладонью седую колючую щеку. — Я не знаю. Вот что мы можем знать — скажи?

Смышленый Дудин учился на ходу.

— Хорошо, — сказал он, сдерживаясь из последних сил. — Были ли вы когда-нибудь Фролом Захарьевичем Будтовым?

— Наверно, — отозвался старик флегматично, поискал в пальто и вынул слипшийся документ. — Посмотри в бумагах, там это все есть.

Дудин переступил через тело, взял двумя пальцами нечто, оказавшееся паспортом, раскрыл. Из того, что удалось разобрать, следовало, что он пришел по верному адресу.

— Где ваш сын, Будтов? — Дудин присел на табурет и стал сверлить хозяина глазами, пытаясь навязать тому злую волю, тоскующую по воплощению. — Меня интересует только это.

— Он в пути, — Фрол Захарьевич обезоруживающе улыбнулся. Из древнего рта пахнуло картофельным погребом. — Он следует своим путем, сынок-то мой.

— Случайно, не сюда? — не унимался мелочный, приземленный гость.

Будтов-старший раскинул руки, изображая удивленное незнание. Нирвана, потревоженная телесным движением, всколыхнулась и стала быстро вытекать через естественные человеческие отверстия.

— Как же это так вы ничего не знаете, — пробормотал Дудин, обращаясь больше к себе и шаря по комнате глазами в поисках зацепки.

— А так, — Фрол Захарьевич выкатил глаза и выпятил губу. Нечаянно он выдул вялый слюнявый пузырь, который лопнул и слегка забрызгал лейтенанта.

— Подумать только, в чьих руках побывала Вселенная! — Дудин утерся и решительно встал. — В общем, так, гражданин хороший. В вашей квартире будет находиться наш сотрудник — для вашего же блага. И ради жизни и здоровья вашего сына, даю вам в этом честное офицерское слово. Нет, два сотрудника, — передумал лейтенант. — Два. Вас я прошу об одном: как только вы получите хоть какое-то известие о Захарии Фролыче, немедленно сообщите нам. А если он свяжется с вами сам, постарайтесь привести его сюда. Это очень важно. Обещаю, что ему не сделают ничего плохого.

— А как же, — Будтов-старший согласился с подозрительной легкостью. Дудин пристально посмотрел на него, не будучи уверен, что старичок отвечает именно ему, а не каким-нибудь невидимым существам из близкого окружения.

— Оставляй, оставляй ребят, — закивал старичок, тем самым выказывая адекватное понимание действительности. — Появится, так я его к тебе направлю.

Дудин, уже направлявшийся к двери, на ходу развернулся.

— Не надо никуда направлять! — крикнул он напряженно. — Пусть сидит здесь! Пусть носа на улицу не высовывает!

— Не высунет, — заверил его Фрол Захарьевич и повторил: — Ребяток-то веди, где они там прячутся.

Лейтенант вышел. Через минуту в комнате Будтова возникли два робота, одетые с иголочки, в темных очках и с резиной во рту. Один из роботов вынул рацию и коротко доложил, что заступил на пост. Потом он сел на кровать, а второй, беглым взором оценив спящего посланца Аль-Кахаля, сел на табурет, который только что занимал Дудин.

— Сотрудники — это дело, — бормотал Фрол Захарьевич, роясь в карманах. — Сейчас, пареньки, сейчас… Мы с вами поладим…

Он выставил пузырек, затем достал откуда-то из-под стола, с пола, еще один подсвечник и маленькую акварель в дешевой стеклянной рамке, изображавшую безутешную иву.

— Капитал! — улыбнулся Будтов-старший и начал укладывать вещи в узелок.

 

* * *

 

Поручение, которое дал Де-Двоенко перепуганный дедуля, могло свести с ума любого матерого сыщика. Ему вменялось в обязанность разобраться в сексуальных контактах субъекта — как в состоявшихся, так и в гипотетических.

Конечно, это было существенной частью работы, которую так или иначе нужно было проделать. Кроме того, искать приходилось лишь ублюдков мужского пола, поскольку Сон наследовался в сцеплении с полом — другими словами, с Y-хромосомой. С передачей хромосомы и рождением младенца мужского пола Спящий постепенно переставал быть Спящим и сам включался в Сон. Однако этот плюс был мнимым — да, он сужал сферу поисков, но поисков среди уже найденных, достоверно установленных потомков. А значит, все равно придется искать всех.

Дело осложнялось бодрыми рапортами, которые Де-Двоенко, дедуля и покойный Плюс Девятый Андонов слали наверх, руководству и лично Главному. В этих отчетах уверенно заявлялось, что Спящим на сегодняшний день является Будтов, Захария Фролыч. Проверка, которую провели, прикрываясь милицейскими погонами, майор и полковник, была поверхностной. Находясь под действием вредной атмосферы государства, в котором проводились мероприятия, оба они положились на счастливый случай. Ликвидируем — и поглядим. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Сами накликали беду, сами загнали себя в угол. Нет наследников? Отлично. Тогда мочить! И вот они мочили. И, потерпев очередную неудачу, не знали, радоваться или сокрушаться. С одной стороны — чувство облегчения: возможная халтура не раскрылась, субъект жив. С другой — печальная судьба полковника… Ясно понимая расклад, Де-Двоенко испытывал неловкость перед коллегами. Спекся, разложился! Вот Аль-Кахаль не поддался, не надышался ядовитыми испарениями. Он обстоятельно и толково проделал свою часть скучной и скрупулезной работы, выяснив, что у субъекта нет братьев — то еще расследование! Но в выводе можно не сомневаться: Будтов Захария Фролыч есть единственный и неповторимый сын Будтова Фрола Захарьевича, пенсионера по возрасту и общей склонности, который, зачав наследника под портвешок, в тамбуре электрички, тем самым передал наследнику свои полномочия и представлял теперь сугубо генеалогический интерес.

«Конечно, Аль-Кахалю легче, — с неприязнью подумал Де-Двоенко. — Выслужил себе права. Товарищей жжет, стерва… И в «конторе» у него на крючке целый генерал, вот тебе и показатели, вот тебе и заслуги».

Предчувствуя неизбежное фиаско, он мрачно рассматривал наглое существо с фиксами, вольготно разместившееся на стуле и шарившее во рту грязным пальцем. Палец был украшен татуировкой в виде перстня.

Де-Двоенко разгладил лист бумаги и приготовился писать.

— Говори всех, кого знаешь, — приказал он строго.

Осведомитель задумчиво чмокнул:

— Ну… пиши Антонину Антоновну.

— Хорошо. Фамилия? Где живет?

Существо гыкнуло:

— Где ж ей жить. Нигде не живет. И фамилии нет.

— Почему же тогда «Антонина Антоновна»? — закипая, спросил Де-Двоенко.

— Потому что она так велит себя называть. А дальше никто не знает.

— Так, — Де-Двоенко сжал под столом кулак. — И что же такое с Антониной Антоновной?

— Будтов водил ее в рощу.

— И?..

— Что — «и»? Фролыч потом ничего не вспомнил, коротнул. Но народ все равно уссыкался.

— С чего бы это?

— Так она — трансвестит, Антонина-то Антоновна, — осведомитель радостно подался вперед, дохнул. — В смысле мужик. А Фролыч ни хрена не помнит. Блевал потом.

Де-Двоенко прикрыл лицо ладонью.

— Забудем Антонину Антоновну, — сказал он после паузы. — Давай следующую.

Собеседник с готовностью кивнул:

— Ковырялка.

— Ко… вы… рял… ка… , — вывел Де-Двоенко, зачеркнув Антонину Антоновну. — Кто такая?

— Ой, страшная! — осведомитель надул щеки и завращал глазами. — Как таких земля родит!

— Это мне ясно, — процедил майор. — Как ее звать?

— У нее надо спрашивать, — пожал плечами агент. — Никто не знает. Кому такое интересно? Это у вас в милиции паспорта…

— Ладно. Что же Будтов?

— Ходил с ней как-то.

— Куда?

— В рощу.

— Удачно?

— Как посмотреть. Хвастал, что удачно.

Де-Двоенко нехотя записал про рощу.

— Когда это было?

— Да недели две как.

Майор хватил ладонью по столу и вскочил:

— Что ты мне, сволочь, голову дуришь? Зачем мне «две недели как»?

Осведомитель обиделся.

— Велели же всех назвать…

— Черт! Надо же думать! Я его ублюдков ищу, а ты мне — две недели!

— Откуда ж мне знать, что вы ублюдков ищете…

— Так знай!

— Тогда не там копаете, — знаток окрестного репродуктивного потенциала вздохнул. — Из здешних никто не родит. Давеча одна рассказывала, как в диспансер таскали… Изучали флору, а обнаружили фауну.

— Проклятый Сон! — пробормотал Де-Двоенко, постукивая ручкой по столу. Не развернешься! Даже Аль-Кахалю приходится бегать, несмотря на все его молнии в пальцах. И дедуле зверюга в рукаве тоже не поможет. От сыскной собаки больше проку.

Сон мешал, отчаянно мешал, путал мысли, сковывал движения, пресекал порывы свободной воли. Приходится, проклятье, подлаживаться — иначе откуда бы столько накладок? Общая гниль, гнет болезненных обстоятельств. Будтова хранило его собственное проспиртованное подсознание, расставляя преследователям капканы и ловушки, распуская перед ними коварную трясину. Отсюда, черт подери, все неудачи!

Впрочем, еще неизвестно, какой ум хуже — одурманенный или ясный. Если Консерваторам удастся его протрезвить и развернуть в угодном направлении…

Де-Двоенко скомкал бумажный лист, швырнул в корзину, положил перед собой новый.

— Вспоминай, — потребовал он, сдерживая себя. — Плевать на фауну. В жизни бывает всякое.

«А в сказке — тем более», — подумал он уныло.

— Ряба, — с готовностью отозвался осведомитель. — Крутилась тут такая с год назад.

— Замечательно. Ряба. Что дальше?

— Дальше, стало быть, в рощу…

 

 

Глава 10

 

 

Дверь подсобки распахнулась. Будтов успел привыкнуть к темноте и сощурился, когда в тесную конурку хлынул дневной свет. Зажмурилась и Даша, которая вздремнула и теперь не могла отличить реальности от сна.

— Выходите, — губы Минус Первого были поджаты. Всем своим видом он выказывал сомнение в безопасности, которую сам только что и наладил.

— Всех обыскали, всем заглянули в глаза, — подхватил Минус Второй, словно отчитываясь перед Захарией Фролычем. — Похоже, что доктор действовал в одиночку. Но еще денек-другой, и здесь бы расплодилось настоящее осиное гнездо.

— Фролыч — что им надо, козлам этим, а? — снова заскулила Даша. Минусы переглянулись. Дашины выходки им надоели.

— Милочка, — вкрадчиво спросил Минус Первый, — что это у вас с лицом?

— Тебе какое дело? — огрызнулась та и непроизвольно погладила родимое пятно.

— Хочешь, мы уберем тебе это безобразие? — осведомился Консерватор еще более проникновенным тоном.

Даша вжалась в угол.

— Бритвой порежешь?

— Тьфу, дура, — неожиданно сплюнул Минус Второй. — Тебе, жабе, косметическую операцию предлагают — бесплатную, если заткнешься.

— Помолчи, Дашка, — согласился с ним и Захария Фролыч. — Не видишь разве — люди серьезные.

Даша Капюшонова видела. Она с усилием встала и, не отряхнувшись, вышла из подсобки. Трупа лысого доктора уже не было, охранники стояли с видом, будто ничего не произошло. За окном печально шуршали деревья, где-то наливали пивко, торговали недорогой парфюмерией. Только теперь Даша ощутила знакомый, некогда привычный запах лекарств и антисептиков; она вспомнила о собственных бдениях ночи напролет, когда клевала носом в пустынном коридоре, при свете настольной лампы, а девичьи слезы капали на роман Абдуллаева…

Будтов осторожно выбрался следом. Догадываясь, что из его затеи ничего не выйдет, он все-таки попросил глоточек и вздохнул, получив деликатный отказ.

— Пройдемте наверх, — пригласил Минус Первый. — Пора приводить вас в порядок. Успехи современной медицины позволяют надеяться, что о глоточках вы больше не вспомните.

Даша никак не хотела понять, куда попала:

— А разрешение у вас есть? Не имеете права насильно лечить!

— Это верно, не имеем, — кинул Минус Второй, беря ее под локоть. — Но будем. Думаете сопротивляться?

Даша не думала, это был дежурный понт — для порядку.

Процессия стала подниматься по ковровым ступеням. Впереди шел Минус Первый, а его напарник замыкал шествие. Будтов и Даша казались персонажами из детского мультфильма, которых — жалких и беспомощных зверушек — ужасные разбойники ведут в свое логово, собираясь привязать к дереву, а дальше будет видно. Дальше вмешаются добрые силы, спасатели Чип и Дейл.

Однако сценарий, по которому разворачивались события, писал кто-то другой, и этот другой не любил ни зверушек, ни деток. Будтова с Дашей привели прямиком в процедурный кабинет с двумя перевязочными столами. Инструментов и аппаратуры было столько, что кабинет в любую минуту можно было превратить в операционную. Пленники среди всей этой роскоши смотрелись так, что их оставалось только убить и побыстрее вынести вон, на свалку, куда выбрасывают недоеденную больничную кашу и ампутированные больничные ноги.

Вдруг по стене прополз таракан, и Будтов немного утешился.

— Раздевайтесь, — приказал Минус Второй, надевая халат прямо поверх пиджака.

Минус Первый позвонил в звонок.

Сестры явились строем, в количестве пяти человек. Лица у них были абсолютно бесстрастные, хотя они только что лишились старшего медицинского персонала в виде лысого доктора.

«Застращали», — уважительно подумал Захария Фролыч и послушно скинул ботинки. Минусы повели носами. Общей гармонии был нанесен чувствительный удар.

— Не смотрите, — буркнула Даша, берясь за пуговицы.

— Рады бы, — возразил Минус Второй, — только за вами глаз, да глаз нужен.

— А что вы с нами будете делать? — поинтересовался Будтов, вылезая из брюк. — Капельницы ставить?

— Это само собой разумеется, — ответил тот. — Капельницы — только начало. Мы вытравим из ваших организмов всю дрянь, до капли. Потом применим гипнотические суггестии в сочетании с внутривенным наркозом. Думаю, что эти меры отвратят вас от вашего пагубного пристрастия — на первое время. Потом мы постараемся изменить вашу внешность — как медицинскими способами, так и не вполне медицинскими… — Минус Второй замялся, подбирая слова. — В общем, кое-каким полезным фокусам обучен не только Аль-Кахаль. Конечно, это не решит проблемы, настоящие Радикалы рано или поздно выйдут на ваш след, но что касается их приспешников из простых смертных — этих можно обвести вокруг пальца. Так что, — он повернулся к Даше, которая прикрыла рукой продолговатую грудь, — ваша блямба будет убрана не из какого-то там милосердия… мы благотворительностью не занимаемся. Просто вы — важный свидетель, у которого не должно быть особых примет.

Даша Капюшонова плохо понимала происходящее; инстинктивно она обратилась к исконно русской медитации. Душа расползлась по просторам, привечая травинки с былинками; что до носителя, то с ним можно было делать, что угодно. Враждебная сила гвоздала пустоту, не находя себе точки приложения. В пустых глазах шумел невидимым морским прибоем денатурат. Пот, проступивший на лбу, издавал острый запах лаков и красок. Захария Фролыч, услышав фамилию «Аль-Кахаль», безразлично насторожился. Об Аль-Кахале говорил Топорище. Ах, да, это тот самый отмороженный хмырь с фотографии.

Что-то стукнуло, Будтов скосил глаза. Содержимое карманов высыпалось на пол, в том числе и пистолет. Снимки разлетелись по кафельному полу; один из них — как раз Аль-Кахаля — Минус Первый поймал ногой и сладострастно припечатал к плиткам. В кулаке его товарища, Минус Второго, запищало: труба. Минус Второй послушал и обратился к напарнику:

— Ребята нашли Будтова-старшего. Стоят возле дома, спрашивают, что делать дальше.

Минус Первый подумал и решил:

— Пусть зайдут, пусть никуда его не выпускают. Мало ли что. Пусть охраняют.

Тот кивнул и приказал в трубку:

— Оставляйте засаду. Старика беречь, как зеницу ока. Незнакомых, если будут вмешиваться, гасить. А если не будут — задерживать.

Труба бипнула, отключилась.

Покуда Консерваторы распоряжались и подбирали с пола всякое добро, сестры заканчивали пеленание. Захария Фролыч и Даша оказались намертво прикрученными к столам. Руки у них были неестественно вывернуты венами наружу. К головам прикрепили резиновые обручи с пазами, в которые теперь вставляли разноцветные электроды. От груди тянулись провода, по экранам бежали изумрудные волны.

Минус Первый рассеянно подошел к раковине, наклонил над ней бутылку с остатками «смирновской» и сосредоточенно выпятил губы. Послышалось убийственное бульканье; на мониторах каждый бульк сопровождался внеочередным сердечным сокращением: экстрасистолой.

Минус Второй остановился между столами, скрестил на груди руки и сочувственно посмотрел на обездвиженные тела.

— Потерпите еще немного, — он улыбнулся. — Скоро все пройдет. И вам тогда расскажут вещи, воспринять которые будет сложно даже трезвым, очищенным сознанием — не говоря уже о вашем нынешнем, поврежденном. Вы все поймете и осознаете, какая колоссальная ответственность возложена на вас от века. И мы искренне надеемся, что в наших персонах вы обретете своих верных и преданных слуг. Давайте! — скомандовал он сестрам.

Иглы впились в Дашу и Захарию Фролыча одновременно.

— Покедова, Фролыч! — крикнула Даша. — Полетели в космос!

Будтов хотел ей ответить, но не смог. Его парализовало. Вернее, не полностью: он мог при желании напрячь голосовые связки, однако именно желания и не было, поскольку Захария Фролыч был занят созерцанием куда более интересных и важных картин. Перед его глазами развернулись лепестки калейдоскопа, слагаясь в замысловатую мозаику. Секундой позже средневековый витраж осыпался, и Будтов увидел бесконечную витую лестницу Иакова, уходящую в небо. Не касаясь перил и ступеней, оставляя далеко позади опешившего и посрамленного Иакова, который все плелся, он полетел вверх и очутился в просторном туннеле, стены которого были выстланы малахитовой чешуей.

— Захария Фролыч! — проревел далекий голос, и он простонал в ответ что-то среднее между «да» и «нет».

— Захария Фролыч!! — констатировал голос с удовлетворением гориллы, нащупавшей вошь. — Вы больше не будете пить! Вы больше не станете отравлять свое тело и душу! Ваш мозг очищается от яда, ваши нервные клетки становятся чистыми и прозрачными!

Тут же последовал сильный удар в грудь, от которого Будтов немного задохнулся. По стенам туннеля поползли зеленые потеки; малахитовый цвет сменился салатным, но и этот постепенно смывался, высвобождая чистейший перламутр.

— Два! Три! — крикнул далекий голос, и белый рукав вторично опустился на слабые ребра Будтова. Захария Фролыч сумел заметить, что ударили его не кулаком, а всем предплечьем; туннель пронзился электрическими лучами.

— Захария Фролыч! — продолжал выкрикивать голос. — Вы станете нормальным человеком, полноценной личностью! Вы сможете рожать!..

Последнего Будтов сначала не понял, но тут же, хоть был под наркозом, смекнул, что слышит речи, обращенные не только к нему, но и к Даше, которой отпускалась аналогичная процедура.

— Захария Фролыч! — над ним склонилось лицо грозного чудовища.

— Я, — слабо ответил Будтов, и вышло: «э».

— Вы будете хорошо Спать! У вас будет нормальный Сон! Сон! Сон! Сон! Сон! Сон!

Захария Фролыч послушно заснул. Ему стало сниться, как он отбирает северокорейскую баллистическую ракету у лидера баскских сепаратистов и, обливаясь потом, заталкивает ее обратно в шахту. В последний момент скользкая бандура вывернулась из рук и полетела вниз, гулко ударяясь о стенки.

 

 

Глава 11

 

 

Сидя в номере-люкс гостиницы с не запомнившимся названием, Аль-Кахаль перевернул страницу и затянулся. Мундштук у него был длиннющий, на три сигареты сразу. Три и горели: «давидофф», «памир» и редкостная «севен хиллз» — маленькая, зато ядреная. Толстый, современного вида том в мягкой обложке назывался «Специфика Сна». Выходные данные не указывались, том публиковался по мере надобности, которая возникала нечасто, а типография находилась в таком месте, что гриф «ДСП» терял свой смысл. Попадание тома в руки несведущей особы было абсолютно исключено.

Аль-Кахаль, сколько мог, вытянул язык и сконцентрировал в фокусе разреза мощную дымовую струю. Раздвоенный кончик загибался кверху и еле заметно дрожал; а весь язык был похож на ржавый гвоздодер.

«Ограничения, накладываемые волевым фоном Спящего, — читал Аль-Кахаль, — требуют от Сторонних пятой ступени Движения. Сложность ситуации очевидна при учете того, что до сегодняшнего дня Сторонним группам не удавалось продвинуться дальше второй ступени…»

Аль-Кахаль хмыкнул: он всегда хмыкал, когда добирался до этого места. Издание устарело, лично Аль-Кахаль владел знаниями четвертого уровня. Однако трудности, связанные с переходом со ступени на ступень, возрастали в геометрической прогрессии. Перепрыгнуть с четвертой на пятую было много сложнее, чем с первой попасть на четвертую.

«Воображаемое разделение желтка и белка в Космическом Яйце Айн Соф предполагает знание адептом основ, как минимум, третьего уровня. Традиционная феноменология не в состоянии предложить средства для воздействия на волю Спящего. Явленность Откровения, равно как события, способные разрушить объекты воли Спящего, не в силах повлиять на волеизъявление как таковое. Физическое воздействие, направленное непосредственно на субъекта, то есть на самого Видящего Сон, способно прервать последний, однако специфика Сна охраняет Спящего от возможных эксцессов. За всю историю Спящих не было ни одного случая, когда бы Сторонним сопутствовал успех в открытом вмешательстве в Сон — констатация очевидного факта, не будь которого — весь настоящий труд рассыпался бы в прах и испарился из мира…»

Пренебрежительно кивая и стыдя автора за пораженчество, Аль-Кахаль отложил дымящийся мундштук и сделал глоток из высокого стакана. В стакан был налит чистейший березовый сок, на поверхности которого плавал бежевый шарик крем-брюле.

«Единственным путем к внутренней сепарации Айн Соф с последующим выходом за пределы оболочки является систематическая практика удвоения… Отдельные объекты воли Спящих — в частности, племена из Центральной и Южной Америки, достигли известных высот в искусстве создания двойников. Двойник, обладающий полным сознанием, способен покинуть Сон и отправиться дальше… С другой стороны, эти достижения до сих пор не привели к сколько-то заметным результатам глобального характера. Вероятно, этот факт объясняется тем, что даже самый опытный маг остается объектом воли Спящего, причем познания в магии самого Спящего пребывают, как правило, в зачаточном состоянии или отсутствуют вовсе. Обратная задача стоит перед Сторонними агентами, их целью является не выход из Сна, но полноценное проникновение в него со Стороны. Поскольку цели и задачи Консервативной группировки в принципе совпадают с жизненными потребностями Спящего, не удивительно, что она достигла большего, принимая условия Сна, приветствуя их и всячески стараясь продлить их действие. Задача, стоящая перед Радикалами, неизмеримо труднее…»

— Да! Труднее! И что с того? — процедил Аль-Кахаль, обращаясь неизвестно, к кому. Еще никогда, ни разу к субъекту не подбирались так близко. Отчасти причиной тому была своеобразная реальность, которую генерировал нынешний Спящий. Аль-Кахаль отложил книгу, которую и так знал наизусть, снял ноги со спинки кресла, скинул халат. Обнажившись полностью, он вытянулся на ковре, привычно сложил на груди руки и закрыл глаза. Когда у него выдавалась свободная минута, Аль-Кахаль предавался Сторонней медитации. Когда не выдавалась — предавался тоже. Если пересчитывать на время, которого Аль-Кахаль не терпел, то вот уж несколько столетий подряд он делал отчаянные усилия, стремясь породить непобедимого и неуязвимого дубля, умеющего жить во Сне и могущего сразиться со Спящим. Если получится — побоку бомбы и пистолеты. Одной левой, мизинцем, зазубренным ногтем… Конечно, магам из Америки было проще: они бежали из Сонной химеры в Реальность, что всегда легче, поскольку соответствует общей логике мира. Всецело же уйти в Химеру из подлинной жизни… солипсизм высочайшего класса, которым даже Аль-Кахалю пока еще не удалось овладеть. А он не зря считался лучшим из лучших. Молнии, языки, утробные засосы — в сравнении с истинными способностями Аль-Кахаля такие фокусы приравнивались к счету до десяти в стенах какой-нибудь Академии Точных Наук.

Аль-Кахаль расслабил гладкую мускулатуру внутренних органов, обычно не поддающуюся контролю, и одновременно напряг скелетные мышцы. Затвердев снаружи, внутри он был мягок и тягуч, тем самым символически отождествляясь с яйцом в скорлупе. Затем Аль-Кахаль выделил силы, руководящие тварными объектами воли, и отделил ветер от огня, а землю — от воды. Легочный металл висел над воображаемым крестом элементов подобно занесенному мечу. Глаза лежащего широко раскрылись: невидящие, обесцвеченные настолько, что зрачки почти полностью сливались с белками. Грудь вздымалась все медленнее и медленнее; вскоре Аль-Кахаль перестал дышать совсем. К нему начали слетаться пылинки, привлеченные электростатическим полем, за ними потянулись мелкие насекомые — последние были буквально вытянуты из тайных нор и щелей; администрация гостиницы никак не могла бы предположить, что в чистеньком, вылизанном здании скрывается такая пропасть домашних муравьев, плебейской моли, сочных мух и пикантных, волнующих воображение кровавых клопиков.

Но даже в состоянии полной отрешенности от земного, находясь в местах, которые будто и рядом, но куда не долететь не то что за световой год — за световую эпоху, Аль-Кахаль не прекращал нащупывать Спящего. Аромат разложения, сопутствовавший нынешнему — последнему, как рассчитывал Аль-Кахаль, Сновидцу, таял с каждой секундой. Он чувствовал, что снова опаздывает. Вязкие нити проклятого Сна опутывали по рукам и ногам, мешали развернуться. С самого начала Аль-Кахалю отчаянно не везло. Сперва пустырь, когда вмешался и все испортил Старый Светоч со своими подручными громилами. Потом засада у престарелого родителя Спящего: от нее до сих пор не поступило никаких известий. Наконец, очарованный доктор тоже молчал. Молчал и его телефон: все шло к тому, что, если учесть тающий привкус безумия, субъект определенно находился в клинике, захваченный противной стороной. Мысль Аль-Кахаля, несмотря на глубокую медитацию, не прекращала работы ни на миг. Людей у него маловато. Пойти самому? Или сделать дело руками раболепного генерала, который ни в чем не мог возразить Аль-Кахалю после того, как скоротал с ним приятный вечер в одном из отделений пригородной бани? Конечно, самому — и Аль-Кахаль скривился, переспорив себя в очевидно неравном споре. Но еще чуть-чуть. Начатое должно доводиться до конца — дисциплина. Аль-Кахаль, облепленный мухами и пылью, перекатился, все так же не дыша, на живот, расслабил скелетную мускулатуру, а гладкую, внутреннюю, довел до спазма. Скорлупа треснула, содержимое яйца поползло наружу. В комнате полыхнуло синим, и все насекомые мгновенно сгорели в волшебном пламени.

Освободившись от оболочки, Аль-Кахаль легко вскочил, решив отложить на вечер дублирующее упражнение. Этим он ни в чем не нарушал режим, поскольку практика ментальной двойственности могла осуществляться не чаще двух раз в трое суток. Сутки шли вторые, и один эпизод уже был записан в актив.

Машинально, повинуясь привычке, Аль-Кахаль попытался установить с подчиненными бесконтактную связь. Конечно, ничего не получилось; то, что местные привыкли величать телепатией, работало во Сне чрезвычайно плохо. Телефон — другое дело, Аль-Кахаль вынул трубу и набрал номер засады, сидевшей в квартире Будтова-старшего. Ему ответило старческое дребезжание, говоривший был до того пьян, что даже посылая звонившего на хер, перепутал порядок слов и выстроил фразу в обратном порядке.

Потемнев лицом, Аль-Кахаль позвонил Старому Светочу.

— Говорите, — велел он, не представляясь.

— Ищут, — торопливо ответили в трубке. — Детушек ищут. Де-Двоенко.

— Это все? — подозрительно спросил Аль-Кахаль, так как почувствовал, что дедуля не договаривает.

— Господин Аль-Кахаль, — прошептал дедуля после короткой заминки. — Мне было знамение — от человечка моего, агентурного. Ну, крота, кротика. Он утверждает, что среди нас находится Ревизор.

— Что? — Аль-Кахаль стиснул трубу.

— Да, да, — лопотал дедуля. — Приехал Ревизор. Давно. Все время был тут. Видать, мы близко подобрались. Пока ничего не делает, не вмешивается. Приехал инкогнито и наблюдает.

— Кто же он?

— Никто не знает. Кто угодно. Кротик нашуршал, что известно лишь, что это один из участников. Господин Аль-Кахаль! — голос дедули задрожал. — Вы только не подумайте на меня! Я вам верой и правдой…

— Что вы трясетесь, — пробормотал Аль-Кахаль. — Даже если и вы, так тем более, чего вам бояться. Бояться нужно другого — двурушничества…

— Клянусь! Клянусь! — плакал дедуля.

Аль-Кахаль, не слушая дальше, отключился. Впервые за долгое время он был всерьез озабочен.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

Но служат ли объекты, известные индивидууму

лишь в качестве представлений (…) явлениями воли (…) —

вот в чем (…) истинный смысл вопроса о реальности внешнего мира. Отрицательный ответ на этот вопрос составляет сущность

 теоретического эгоизма (…) Как серьезное убеждение

 его можно найти только в доме сумасшедших (…)

 Мы будем рассматривать [ его ] как маленькую пограничную крепость,

которую, правда, никогда нельзя взять, но и гарнизон которой

 никогда зато не может выйти наружу и которую поэтому

 можно смело обойти и без всякого опасения оставить в тылу.

 

Артур Шопенгауэр

«Мир как воля и представление»

 

 

Глава 1

 

 

Лагерь, в который доставили Будтова и Дашу Капюшонову, находился в секретном лесу, в полутора часах езды от города. Там было все, что положено тайной учебной базе: колючая проволока, пулеметная вышка, казарма, столовая, стрельбище, клуб, плац для гимнастических упражнений, зимний спортивный зал, административное здание и замаскированный склад. Правда, имелась одна особенность: все это было рассчитано на одного человека. В казарме стояла одинокая железная кровать, в столовой — такие же одинокие стул со столом; единственная винтовка торчала из того, что, при наличии у нее подружек, можно было бы назвать пирамидой. Одно очко в сортире, одна мишень на стрельбище, один турник, одна беговая дорожка. Казалось, что лагерь построен для подготовки диверсанта такой высокой пробы, что нет никакой нужды в каких-либо других диверсантах. Миру, чтобы взорваться, достаточно одного. А тому и одного мира мало.

Пришлось срочно устанавливать вторую кровать, для Даши, и прочие предметы тоже потребовалось удвоить — после неприятной, но неизбежной церемонии. Когда знакомый газик вкатил в гостеприимные ворота лагеря, Минус Первый приставил к Дашиной голове пистолет и предложил выбирать: либо в переработку, либо она останется с Захарией Фролычем и разделит с ним все тяготы суровой муштры. И даст присягу с подпиской о верности и неразглашении, плюс торжественное обещание. Коль скоро, волею обстоятельств, она втянулась в цепочку судьбоносных событий, отступать ей некуда. Слишком многое ей известно, слишком велика ставка в игре. Даша, не спрашивая о сущности переработки, выбрала тяготы. Она не могла поверить, что еще утром пряталась в подворотнях, пугая редких прохожих свекольным рылом и мечтая о разных сомнительных жидкостях. Она недовольно косилась на грязные тряпки, в которые была одета, и чувствовала, что в скором времени сменит наряд пусть не на шелк и вельвет, но хотя бы на добрые драп и ситчик. Свекольность исчезла: новое лицо Даши было гладким и чистым. Но изменения не ограничивались пропажей клейма, изменилось все: форма носа, линия рта, высота лба и рисунок ушных раковин. В глазах появилась краска, которой там не было отродясь. Изумленный язык то и дело прикасался к новым зубам — жемчужным-сахарным, без единого дупла и пятнышка. Цвет лица менять не стали, посчитав это вопросом времени и общего оздоровления организма.

— Это, конечно, не радикальное решение, но для профанов сойдет, — застенчиво сказал Минус Первый, довольный собой и раздутый от гордости. — Теперь вас никто не узнает.

В самом деле: Дашу никто не узнал — во всяком случае, госбезопасность. Не узнали и Будтова. Когда их выводили из клиники, дотошный Дудин уже стоял на ступенях и препирался с охранником. Лейтенант внимательно взглянул на выходящих, но никого не признал. Будтов и Даша так и не поняли, какая беда прошла стороной, поскольку Захария Фролыч, занятый давеча мыслями о сетке, не запомнил въедливого гостя, а Даша вообще не знала его ни в лицо, ни за глаза. Будтов вел себя довольно натурально. В отличие от Даши, он прозевал богатое зеркало, что было в холле, и не увидел, в кого превратился.

Зато внутренне Захария Фролыч преобразился так, что не заметить этого было невозможно. Он сразу понял, что дело не обошлось без колдовства, ибо знал по многочисленным рассказам о принципиальном бессилии медицины перед глумливым ликом вожделения. Но на сей раз вожделение отправили в нокаут — нет, не убили, как можно, однако пригасили с пониманием, толково. Принужденный к химическому вытрезвлению, Захария Фролыч в глубине души посмеивался над Минусами — столько, сколько вообще мог смеяться в сложившихся обстоятельствах. Шприцы да капельницы могли оздоровить его с тем же успехом, что «алка-зельцер». «В меня пускали пять торпед, — бывало, хвастался Будтов, поучая младую фиолетовую поросль. — Там есть момент, когда одна уже растворилась совсем, а вторая еще не начала, его надо сечь». Что конкретно пустили в него на сей раз, Захария Фролыч не помнил: космос есть космос.

Когда он очнулся, то сперва увидел Минус Второго, трудившегося над Дашей, а Минус Первый сидел на круглом белом стульчике и внимательно слушал крошечное радио.

— Ну вот, — сказал Минус Первый с неподдельным облегчением. — Уже что-то. Рауль Кастро решил повременить с переездом в Овальный кабинет. Ему вчиняют какой-то иск… предстоит судебное разбирательство в колумбийском суде.

— Так, глядишь, и все остальное на лад пойдет, — пробормотал Минус Второй, не отрываясь от Даши.

Будтов прислушивался к себе, но словно оглох. Рот был полон слюны, однако в нем каким-то непонятным образом ощущалась колючая, пресная сухость. Фантазии притихли: перед глазами по-прежнему маячили шеренги бутылок и пузырьков, но как бы в перспективе, в них не было первостепенной актуальности, они лишь вяло напоминали о всем прекрасном, что только существует в мире — тоже, как известно, прекрасном и яростном. Душа Захарии Фролыча была раскатана в блин горячим паровым катком. От нее шел мертвящий запах свежего асфальта, но она уже остывала. Абсолютное спокойствие наполняло каждую клеточку тела, и Будтов вплотную приблизился к ясному пониманию призрачности бытия. Он мог пошевелить руками и ногами, но между мозговой командой и реальным действием зияла пустота; это выглядело, как если пытаться подтолкнуть веревкой какой-нибудь предмет. Предмет немного сдвинется, но веревка неизбежно изогнется, толкаемая с конца; действие свершится — худо-бедно, но будто и не делалось ничего, столь слабым толчком отзовется в руке прикосновение к предмету. В какой-то миг Будтову почудилось, что за него шевелится кто-то другой. Он бесстрастно подумал, что, может быть, всесильные пленители сумели выделить из него, словно спирт из картошки, сознание и поместили в стеклянную банку в чистом, дистиллированном виде.

Одновременно Захария Фролыч наполнился равнодушной отвагой.

— Я требую объяснений, — сказал он ровно, предполагая, что каркнет, но вовсе не каркнул — напротив, очень хорошо сказал. Будтову было трудно оценить свой собственный голос, но даже он почувствовал, что изменилось все — тембр, интонации, глубина, высота и ширина. И даже слова, которые этим голосом говорились.

Минус Второй распрямился, посмотрел на пациента.

— Потерпите еще немного, — улыбнулся он. — Завтра с утра начнутся занятия.

— Гипноз? — уточнил Будтов, помолчав.

— Нет, с гипнозом все. Вы пройдете полный курс выживания в экстремальных и терминальных условиях, научитесь многим полезным вещам. Но важнее всего то, что будет, наконец, восстановлена связь времен.

— Сначала я должен заехать домой, — заупрямился Захария Фролыч. — Там кот, один. Вы, часом, котов не вытрезвляете?

— Мы уладим с котом, — пообещал Минус Первый. — Вам нельзя приближаться к дому — во всяком случае, пока. Вам надо освоиться в вашем новом качестве, многому научиться, многое пересмотреть. Мы расстреляем стекло, и кот выбежит сам.

— Зачем же по стеклам стрелять? — возмутился Будтов.

— Надо и о себе подумать, — пожал плечами тот. — Или вы считаете, что нам ничто не угрожает?

— У меня вещи, обстановка, — проворчал Будтов, прекрасно сознавая глупость сказанного.

— Вещи вы все сдали в магазин, расставили по ящикам, — обидно возразил Минус Второй и снова повернулся к Даше. Он взмахнул рукой, и Захарию Фролычу померещилось, будто в ней полыхнул огонь, но вспышка была секундной, дыма не было — а стало быть, и огонь померещился. «Игра теней и света», — подумал Будтов.

— У меня за квартиру не плачено, — привел он последний, убийственный довод.

— Ничего страшного, — Минус Первый помог ему слезть со стола. — Не так уж долго вас не будет, расплатитесь.

Врал, конечно — и даже не слишком скрывал вранье.

Очутившись на полу, Будтов открыл, что и шагу ступить не может — странно, в остальном он чувствовал себя великолепно.

— Что, водит? — засмеялся Минус Первый. — Это сейчас пройдет. Вообще, Спящий, вы станете совсем другим человеком. Вас подкормят, подколют, подтянут. А уж когда вы осознаете всю степень своей значительности…

Покуда он говорил, его товарищ помогал подняться Даше. Захария Фролыч, взглянув на подругу, ахнул. В его голове зашевелились озорные мысли — словно детки, ослабленные мрачным подземельем и выпущенные погулять на солнышко.

— Можно мне зеркало? — с опаской спросила Даша. Медсестра вопросительно взглянула на Минус Второго.

— Потом, все потом, — Минус Второй шагнул к двери, осторожно выглянул в коридор. Захария Фролыч зачем-то отметил, что Минус работал без хирургических перчаток.

— Да, поспешим, — согласился напарник. — Не будем испытывать судьбу, нам и так сказочно повезло.

— Обопритесь на меня, — приказал Минус Второй Даше. Та едва не упала, но была вовремя подхвачена. — Ничего, ничего. Пока будем спускаться по лестнице, все и кончится.

Сестры принялись складывать инструменты, зашумела вода. Трехглазые лампы погасли, запахло табачным дымом. На пороге Минус Первый обернулся и отдал старшей сестре последний приказ:

— Объект законсервировать. Персонал и охрану сменить. Снять вывеску, отозвать рекламу. Минимум контактов с внешним миром.

— Вообще не будет работы? — почтительно осведомилась старшая сестра.

— Вообще. И, — Минус Первый возвел очи горе, — надеюсь, что никогда.

 

* * *

В казарме было пусто и гулко. Две кровати с железными сетками наводили на мысли об авангардных фильмах, снятых в бурых тонах. Повсюду в этих фильмах ржавчина, капает вода, тусклое освещение, депрессивные герои…

Казарма сопровождает человека всю жизнь, с детского сада, начинаясь запахом горелой манной каши и странного кофе, сдобренного молоком; потом их аромат сменяется благоуханием сапог, машинного масла и псины, а после мир, прощаясь навсегда, пахнет капустой и гречневой кашей с пищеблока дурдома.

Даша присела на одну из кроватей, попрыгала.

— В профилактории бывало лучше, — заметила она недовольно.

Будтов посмотрел в окно, поразмыслил над краснозвездными воротцами.

— Это какая-то воинская часть. Или маскировка под нее. Часового видала?

— Видала. А ты себя-то видал?

— Мать честная! — Будтов хлопнул себя по лбу. — Где тут у них можно посмотреться?

— В умывальнике, наверно, — подсказала Даша. — Пойдем, разведаем.

Они вышли в коридор, где Будтов невольно поискал глазами боевое знамя части, хотя и знал уже, что никаких знамен в этой казарме нет. Справа журчало; в полутемном холодном помещении — больше сортире, чем умывальной, — действительно висело зеркало. Захария Фролыч взглянул на себя и почувствовал, что у него подгибаются колени. Взглядом ему отвечал совершенно незнакомый человек. Будтов был худ лицом, на щеках и мясистом носу цвел вечный вишневый румянец, а шалые глаза перепрыгивали с пятое на десятое независимо от общего выражения. Череп покрывали густые, седеющие волосы, местами они завивались в сальные кольца, местами — спадали прямо, тускло отсвечивая, как потемневшее серебро. Таким, во всяком случае, он был вчера — наверное. Захария Фролыч точно не помнил, когда в последний разглядывал свою физиономию. Тем не менее, он был уверен, что изо дня в день он видел совсем не то, что сейчас: редкие черные пряди, тщательно зачесанные назад и открывающие задумчивые залысины. Тонкий подвижный нос с широкими ноздрями, испуганные зеленые глазки. Из глубоких морщин куда-то исчезли многолетние грязевые наслоения, которые давно сделались своеобразным придатком кожи — неустранимым и сообщавшим ей особенный цвет. Из-за этого цвета Будтова не раз забирали в милицию, даже когда он был трезвый. Губы брезгливо поджаты. Захария Фролыч раскрыл рот и потрясенно застонал: тот, как у Даши, был полон зубов, кусачих и острых. Такие зубы регулярно скалятся с телеэкрана, и Будтову невольно почудился привкус мяты.

— А у меня видал? Ы-ы! — Даша оскалилась.

Захария Фролыч покачал головой:

— Ну, попали мы с тобой, Дашка. Чую, что высосут они нас до донышка — спящий я, не спящий… Одним словом, свое возьмут.

— Да, — мрачно согласилась Даша. — Тут халява не проканает, это точно.

Будтов легонько толкнул ее в плечо.

— Сама-то! Прямо царица! Поди, и не дашь теперь?

Та вдруг порозовела, и Захария Фролыч понял: начинаются настоящие чудеса.

— Посмотрим, — сказала она неопределенно. — Такому, конечно, можно. Может, у тебя не только лицо изменилось.

Будтов с трудом оторвался от зеркала и поднес к глазам ладони, рассматривая их. Вроде бы, все то же самое. Почище, что ли, стали?

— А это что? — Даша склонилась над раковиной и поскребла пальцем. — Посмотри, какое клеймо.

Захария Фролыч присмотрелся. В правом верхнем углу горбился выпуклый значок величиной с монетку среднего достоинства. Вместо клейма отечественного завода-изготовителя там присутствовала шестиконечная звезда и что-то внутри нее — что именно, ни Даша, ни Будтов разобрать не смогли, уж слишком мелко.

— Жидовская мойка, — хмыкнула Даша. — Импортная.

— Может быть, — Захария Фролыч присел на корточки в поисках других знаков, но ничего не нашел.

— А вдруг это шпионы? Израильские? — Дашины глаза зажглись от смелой догадки. Потом она вдруг спросила: — Фролыч, а тебе выпить хочется?

— Терпимо, — буркнул Будтов, распрямляясь. — А у тебя что, есть?

— Нет, откуда мне взять.

— Ну и помалкивай.

Прояснившийся разум Захарии Фролыча напоминал ему, что дело здесь не в импорте израильской сантехники. Но разговор в милицейском газике запомнился ему плохо. Шопенгауэра Будтов отродясь не читал, равно как и Беркли с Кантом, и потому дикие откровения Минусов произвели на него не слишком яркое впечатление. Скажи ему тогда, до капельниц, что он — сам сатана или Господь Бог, то Будтов, даже если бы ему представили убедительные доказательства, отнесся бы к этой новости с простительным безразличием. Правда, была еще родословная. Длинный перечень незнакомых предков заставлял верить, что все не так просто, как хотелось бы. Ошибка, сделанная кем-то и зачем-то, может корениться гораздо глубже. Что-то было, существовала какая-то реальная отправная точка.

— Пошли пройдемся, — сказал он решительно, видя, что в умывальной больше нет ничего интересного. — Пошукаем.

— Сбежим? — шепнула Даша.

— Да куда бежать-то, — отмахнулся Будтов с раздражением. Он уставился на инструкцию в рамочке, где приводился текст, заимствованный почему-то из флотской жизни. «… Уборные рассчитываются по норме один унитаз на 15-16 человек и один погонный метр писсуарного лотка на 30 человек. В качестве приемников для фекалиев чаще всего используются чаши «Генуя». Число очков в гальюнах рассчитывается в зависимости от количества личного состава — по одному очку на 25 человек, а число писсуаров — по одному индивидуальному писсуару на 50 человек команды или 550 мм корыта (лотка) при групповых писсуарах на такое же число личного состава…»

Захария Фролыч проявил сознательность и правильно понял инструкцию: положено. Не иначе, как для воинской достоверности.

— Покамест придется делать, что скажут, — он провел языком по диковинным зубам . Только бы опытов не ставили.

— Я знаю, спинной мозг возьмут, — Дашин голос дрогнул. — У Дойки в больнице брали, так она совсем дура стала.

Захария Фролыч не ответил. Он подозревал, что забор мозгов, тем более спинных, навряд ли мог сделать Дойку дурее, чем она была.

— Идем вниз.

Они спустились на первый этаж, и бравый автоматчик, охранявший вход, почтительно вытянулся. Он отдал Будтову честь, как если бы тот был минимум полковник, дальше трех звезд на погонах воображение Будтова не шло. Однако, когда они попытались переступить порог, часовой заступил им дорогу.

— Мы что, в тюрьме? — скривился Захария Фролыч.

— Никак нет, господин Спящий, — отчеканил автоматчик. — Но ради вашей же безопасности мне приказано никуда вас не выпускать.

Тот потоптался на месте, и вдруг его осенило.

— Смирно! — гаркнул Будтов.

Часовой подпрыгнул и выпятил грудь колесом.

— Приказ отменяется. Приказываю немедленно нас пропустить.

Не тут-то было.

— Виноват! — задыхаясь, прокричал солдат. — Не имею права.

— Два наряда вне очереди, — пробормотал Будтов на всякий случай.

— Есть два наряда вне очереди!

Захария Фролыч беспомощно посмотрел на Дашу. Та, подумав, обложила автоматчика матом, но тот лишь набрал в легкие еще воздуха, раздулся и ни слова не проронил в ответ.

 

 

Глава 2

 

 

Снов они не запомнили. Заснули сразу, едва поняли, что никаких других занятий не предвидится. В таких случаях частенько утверждают, что человек провалился в черную якобы яму, а здесь и ямы не случилось, ни черной, ни белой. Щелкнули выключателем — и небытие. Щелкнули еще — снова приятная действительность. Однако у Будтова и Даши сохранилось воспоминание о многих часах, пролегших между явью и пустотой.

В окна казармы лился добрый солнечный свет. Захария Фролыч приподнялся на локте, готовясь привычно заперхать, и нахмурился: дышалось легко, воздух был чистый, проходил свободно и не тревожил буро-зеленого лиха, завязшего в бронхах и трахее. В носу было сухо, а во рту — влажно: необычное дело для раннего утра. Даша, укрывшись с головой тонким серым одеяльцем, умилительно сопела. Будтов сел и почувствовал сильнейший голод. Много ему с непривычки было не съесть, но пончик-другой со сладеньким чаем пришлись бы очень кстати.

Пончик не несли. Захария Фролыч внезапно разозлился: вот отродья! Нет, пусть как хотят, а он отсюда смоется. И тут же вспомнил, что смыться ему некуда. Рожа-то вон какая стала! Он — никто. Ни тебе пенсии по общей инвалидности, ни прописки, ни даже милицейского протокола. Врали и не краснели, про квартиру-то! Скоро выпустим. И куда?

Дверь осторожно приоткрылась, в щель просунулась голова Минус Второго — бодрая и важная. Консерватор был счастлив счастьем алкоголика, который две недели, как завязал. Запахло одеколоном; набежала слюна, привлеченная вкусным.

— Вы уже встали, Будтов? Отлично. Приводите себя в порядок — и в столовую. Потом приступаем к занятиям.

— Стар уж я учиться-то, — буркнул Будтов, натягивая брюки. — Какой из меня ученик?

— Поживем — увидим, — Минус Второй не разделял его пессимизма. — Растолкайте соседку. Будтов! — Консерватор поднял палец. — Вы, часом, ее — не того? Не надо! Мы найдем вам покрепче, поздоровее… кровь с молоком. Это вопрос стратегический!

— Сразу отрубились, — Будтов говорил сварливо, но не смел проявить свое недовольство в чем-то большем. — Какое «того» после ваших номеров? Небось, вообще уж не встанет…

— Бросьте! — засмеялся Минус Второй. — Встанет так, что ахнете! Еще упрашивать будете: ляг, полежи! Ну, я жду вас внизу.

Голова исчезла. Захария Фролыч провел ладонью по чужим волосам, сухо плюнул и толкнул одеяльце:

— Дашка! Подъем. Кормить будут.

Одеяло съехало. Даша не шелохнулась, не потянулась и даже ни разочка не зевнула. Она лежала, положив ладошки под дряблую, но чистую щеку, и глядела перед собой незрячими, остановившимися глазами.

— Помяни мое слово, Фролыч, — сказала она наконец. — Понаделают из нас «чаппи», порубят не за что.

— Да подымайся! — Будтов сдернул одеяло. — Так оно и выйдет, если будешь лежать и скулить.

Даша угрюмо села, потянулась за грязным телесным кружевом. Поморщилась:

— Постираться бы…

— Вот! Человеком становишься! А говоришь, порубят…

Через десять минут, умывшись и одевшись в тряпье, нравившееся им все меньше и меньше, Будтов и Даша спустились на первый этаж. Минус Второй перекуривал с часовым. Видимо, только что он рассказал тому что-то очень смешное, анекдот, и оба просто покатывались со смеху. При виде Будтова солдат мгновенно замолчал и вытянулся по струнке. Рот его приоткрылся, готовясь пожелать здравия, и Захария Фролыч насупился.

— Вольно, — небрежно бросил он.

— Вникаете, Спящий? Почет и любовь, почет и любовь, — прокомментировал Минус Второй и посторонился, пропуская важных особ вперед. — Вон домик с красной крышей, видите? Там состоится прием пищи… тьфу! — скривился он. — Кондиционализм… он же строевая олигофрения. Влияние условий, не обращайте внимания.

…В столовой все оказалось намного уютнее, чем в казарме. Маленький столик был аккуратно накрыт на двоих. Оба едока получили ложку, вилку, ножик и салфеточку. С каждым предметом по отдельности Будтов обращаться умел, но, будучи снабжен всеми сразу, почувствовал себя пилотом трансатлантического лайнера. Кушать подали мудреную еду: жареную картошку, филе судака, джем, тосты и слабенький кофе со сливками.

— Фролыч, — прошептала Даша, ковыряясь в судаке вилкой. — А пивка у них нет?

— Дура совсем? — огрызнулся Будтов. — Ты еще закажи…

Он брезгливо понюхал джем, отодвинул.

— Вы савсэм нэ лубите варенья? — послышался густой голос над ухом.

Захария Фролыч обернулся и увидел огромного повара, вроде бы и белого, потому что в белом, но от природы — черного, волосатого.

— Надо хорошо кушать, — великан выпятил губы, и Будтов ощутил себя мальчиком-с-пальчик в гостях у людоеда.

— Какой мужчина! — восхищенно выдохнула Даша.

— Вах, — довольно сказал повар и пошел обратно на кухню.

— Ну, вижу, тебе здесь по вкусу, — ядовито заметил Будтов. Он быстро съел, что было на тарелке, и влил себе в изумленное горло кофе.

— А чего придираться? Ты теперь большой человек… бодун залечили, фотку поправили.

Захария Фролыч открыл было рот, чтобы ответить, но тут раздался низкий звук гонга.

— Давай быстренько! — крикнул невидимый повар. — Сэчас начнется палитинформация.

Будтов шепотом выматерился и осторожно встал.

— Ну, пойдем, — потянул он Дашу за рукав. — Посмотрим на небо в алмазах.

Та воровато оглянулась и быстро сунула в карман намазанную булочку. В формальном смысле Ксения Блаженная была далеко, но Даша знала, что святая всегда караулит где-то рядом.

 

* * *

 

Занятия были назначены в маленькой комнате, похожей на красный уголок. Правда, в ней не было ни государственной, ни партийной символики. Наглядная агитация ограничивалась рисунками из жизни гражданской обороны. Вот человек с выражением сдержанного счастья на лице готовит ватно-марлевую повязку. Вот кукольный гриб с расходящимися кругами, и слабые разрушения во внешнем из них внушают здоровый оптимизм. А по соседству — коварный враг: увеличенный бактериологический жук-рогач. И капля таинственной влаги на тщательно прорисованном липовом листе.

Вступительный урок проводил Минус Первый. Он вошел в парике и маске; на вопрос Будтова, который сразу его узнал, оскорбленно ответил, что так нужно для дела.

— Итак, господа, — Консерватор оседлал длинную указку, — сейчас я сообщу вам некоторые важные сведения как из древней, так и из новейшей истории. Приготовьтесь отнестись к ним с пониманием. Вам, по причине отсутствия иного выхода, придется поверить услышанному, каким бы невероятным оно ни казалось. Вы хотите о чем-то спросить? — он склонился к Будтову.

— Да нет пока, — отозвался Захария Фролыч, колупая ногтем краску на старой школьной парте. — Записывать надо? У меня ручки нет.

— Не надо. Вам специально не дали ручки. Вся информация является строго секретной, — и Минус Первый выразительно посмотрел на Дашу. Та состроила возмущенную рожу, отвергая малейшие подозрения в болтливости. — Кое-что вы уже знаете. В частности, вы видели Книгу Линии, но самое главное то, что вы слышали слово: Спящий.

— Мне ничего не кажется и не снится, — заранее предупредил его Будтов. — Если вы снова об этом, то имейте в виду.

— Вынужден вас разочаровать, — лектор просунул палец под маску и что-то там почесал. — Во-первых, снится, и во-вторых — кажется. И это свойственно исключительно вам, как последнему в роду Спящих, первым из которых был ваш прародитель Адам. Я подчеркиваю местоимение «ваш», поскольку, собственно говоря, никто другой из живущих в настоящее время не вправе считать себя его полноценным потомком. Кроме, конечно, вашего почтенного и непутевого батюшки, который уже утратил наследственную силу, передав ее вам. Все началось, как правильно считает традиция, с первого грехопадения. Адам был Спящим. Подобно своему Создателю, он обладал способностью мыслить мир, тем самым формируя его по собственному вкусу. Именно поэтому он имел власть над всяческой тварью и нарекал ее, как ему вздумается. Именно поэтому подруга была взята для него не откуда-нибудь, а из собственного ребра. Сам же он был создан по образу и подобию Господа нашего Вседержителя, — тут Минус Первый сотворил в воздухе некую фигуру, отдаленно напомнившую слушателям традиционный крест. — Но тут вмешался лукавый, и все пошло прахом. Вкусив запретный плод, Адам утратил понимание иллюзорности бытия. Зыбкое покрывало, Майя, обернулось твердым веществом и осязаемой вселенной. Способность видеть Великий Сон и тем творить реальность укрылась в крохотном участке ДНК, в мужской хромосоме Y. Адам, низвергнутый в физический мир, родил, как известно, двух сыновей, Каина и Авеля, и творческое начало передалось им обоим. Алчный Каин, не желавший делить мир с кем бы то ни было, уничтожил соперника и остался единственным Спящим, ответственным за видимую вселенную. Что касается Адама, то он, произведя на свет потомство, естественным образом утратил это судьбоносное качество и отошел, если можно так выразиться, от дел. Господь, видя содеянное Каином, рассудил по-своему: хорошо. Пусть семя Каина спит, пусть служит начатком мира. Пусть все, чему надлежит сделаться, окажется творческим сном Каина и его потомков. Создатель всемогущ: свобода, которой Он наделил человека, весьма иллюзорна. Человек заведомо поставлен в условия, когда грехом становится даже самый благородный его выбор — и все потому, что он все-таки человек, а не Создатель. Но Творец пошел дальше: он предсказал, что Его детище останется верным Богу даже в еще более прискорбном положении. Даже будучи чьим-то сном, человек сумеет извернуться и выйти на правильную стезю, ведущую к Свету и Абсолютному Благу. И Бог изрек: добро, да будет так! Пусть сыны Каина спят и видят сны, а линия восхождения человека к своему Отцу протянется сквозь это сновидение красной нитью. С тех пор о сновидческой линии Каина не было никаких упоминаний. Ее засекретили. Потомки Каина всегда оставались за кадром, за кулисами, в то время как дети третьего сына прародителя Адама, Сифа, усиленно размножались и творили мировую историю. Мало кто подозревал, что в действительности все они — только фантомы, призраки, а тот единственный, кому они снятся, ходит меж ними не узнанный и не признанный. Но кое-кто догадался. Правда, толку от этого было чуть, благо каждый из прозорливцев полагал пупом земли себя одного. Соответствующую гипотезу назвали даже «пограничной крепостью», которую можно объехать и незачем брать, но нельзя уничтожить. И если перебраться в эту крепость и выглянуть из бойницы… — Минус Первый сделал многозначительную паузу. — Если, повторяю, сделать это, то окажется, что так называемая Библия, к примеру, есть от начала и до конца пересказ сновидений длинной череды Спящих. Истинное же Писание немногословно, оно состоит из простого перечисления субъектов, отцов и детей, перенимавших друг от друга вселенную, словно эстафетную палочку. Это понятно?

Будтов скептически барабанил пальцами по парте.

— А Сифу, значит, не снилось? — спросил он недоверчиво.

— Нет, не снилось, — покачал головой Минус Первый. — Сновидческий локус содержится только в одной-единственной хромосоме, все остальные — даже мужские — его не имеют.

— Но как же Авель? Он ведь тоже видел Сон?

Консерватор вздохнул:

— Богу возможно все. Вероятно, он хотел паритетных отношений. И по сей день отголоски этого намерения слышны в манихейских рассуждениях. Может быть, в самом начале локус был в двух хромосомах. Или даже во всех. Но после злодеяния Каина Господь переменил Свои планы. Можно сказать, что Он дал фору злому началу. Хромосома осталась в одиночестве, и каждый Спящий, имей он хоть сорок потомков мужского пола, мог передать свой дар лишь одному из них.

— И я?… .

— И вы.

— Нормально, — Будтов криво улыбнулся.

— Что он такое говорит, Фролыч? — спросила Даша, которая помнила кое-что о хромосомах из курса медучилища. Слова Минус Первого не были для нее пустым звуком.

— Что тебя нет, ты мне снишься.

— А, ну давай-давай, говори дальше, — Даша язвительно хмыкнула. — Ты, профессор! — обратилась она к Минус Первому. — Не хочешь со мной погулять? Враз заведутся такие… захочешь проснуться, а они тут.

Минус Первый оставался невозмутим.

— Охотно верю, но это тоже сон. Вашему товарищу снится то, что там у вас… водится.

— И ваша контора тоже снится? Фролыч, ну-ка проснись!

— Контора снится. А вот мы с Минус Вторым — не совсем. Попробую выразиться так: если мир данного сновидения исчезнет, мы останемся. Правда, будем несколько иначе выглядеть.

Захария Фролыч сделал естественный жест: ущипнул сначала себя, потом — Дашу.

— Это не поможет, — Минус Первый со вздохом предвосхитил его торжество. — Засыпать и просыпаться — не в вашей воле, Будтов. Хотите вы этого, или нет, но все вокруг будет казаться вам абсолютно реальным.

— Да я тебе не верю ни хрена, — успокоил его Захария Фролыч, сбиваясь на фамильярность.

— А это уж на ваш вкус. Я, конечно, могу представить косвенные доказательства, — Консерватор развел руки в стороны. — Показать мелкие чудеса, — от кисти к кисти протянулся мостик сверкающей радуги. — Всего лишь фокусы, — предупредил Минус Первый, отращивая себе лосиные рога. — Они лишь показывают, что за привычной реальностью скрывается другая, чудесная. Увы, в условиях вашего сновидения нам доступно немногое. Мы словно рыбы, выброшенные на прибрежный песок.

— Круто, — выдохнула Даша. — Фролыч, ты теперь тоже так можешь, с рогами?

— Иди ты, — отмахнулся Будтов, мрачнея с каждой секундой.

— Не исключено, что может, — неожиданно ответил Минус Первый. Рога побледнели, тая на глазах. — По врожденному смиренному скудомыслию нам неизвестны глубинные способности Спящих. До сих пор они ни разу не баловали мир сверхъестественными деяниями. Не считая, конечно, самого мира. Однако нынешняя ситуация уникальна, потому что никогда еще враг не был так близок к победе, как теперь. Вполне возможно, что Спящий, поставленный в безвыходное положение, сумеет изменить картину Сна одним движением мизинца…

Будтов что-то соображал.

— А если я повешусь? — спросил он хитро.

— Браво! — Консерватор зааплодировал. — Вы начинаете мыслить, как подобает Спящему! Правильное, естественное желание! Ничего не получится. Спящие не способны на самоубийство.

— Это почему же?

— Не знаю, — развел руками Минус Первый. — Спросите, если будет случай, у Создателя. Он предусмотрительно лишил вас такой возможности. Вы не посмеете спустить курок. Вы намылите петлю, но не сможете просунуть в нее голову. Вы прыгнете с моста, но зацепитесь штанами за ограду. Другое дело, что убить вас можно. Именно этим и намерен заняться наш общий противник.

— Диавол, — понимающе кивнула Даша.

Консерватор запнулся.

— Ну, пусть будет так. При комплексном подходе это не важно. Итак, диавол и его присные стремятся разрушить Творение и оборвать Сон. Они утверждают, что подошли последние времена, и миру должно быть разрушенным.

— Я, конечно, в академиях не учился, — сказал Будтов не без гордости за себя. — Только и ежу видно, что больно уж мелок ваш дьявол. Стреляет, взрывает, гоняется — прямо обычный человек. В кино он не такой…

— На то оно и кино, — вздохнул Минус Первый. — Это же Сон. Все, что приходит в него из реального мира, теряет силу. На радугу и рога, конечно, хватает, но этого мало. Ангелы тоже, знаете, не в лучшем положении. Иначе уж давно вознесли бы вас… куда-нибудь в тихое место.

— Это вы, как я понимаю, ангелы?

— Что-то вроде, — небрежно кивнул Консерватор. — Да, называйте нас так, проще будет.

— А почему вы Минусы? — вмешалась Даша.

— Потому что минус на минус дает плюс, — загадочно объяснил тот. Даша не поняла, но сделала вид, что считает вопрос исчерпанным.

Минус Первый рассеянно постучал указкой по атомному грибу и мягко положил ладонь на стол.

— Мы забежали вперед, — заметил он. — Я как раз собирался рассказать вам о Консерваторах и Радикалах. Консерваторы — в высшей степени тайное общество, члены которого с незапамятных времен охраняли Спящих. Они вели летопись, а также определяли, кто из многочисленного порой мужского потомства очередного Сновидца несет в себе созидательный ген. У Консерваторов развито особое чутье, они безошибочно узнают нужного человека. В этом, между прочим, их преимущество перед Радикалами, которым нередко приходилось прошерстить целую ораву, прежде чем они нападали на след. Но Спящий к тому времени бывал уже в полной безопасности — нашими стараниями. Консерваторы, когда Спящие достигали зрелого возраста, открывали им тайну Сна и создавали условия для сравнительно безмятежного существования. Так продолжалось в течение тысячелетий. Минус Второй, если угодно, помнит еще Ламеха… — Консерватор мечтательно завел глаза. — А Минус Третий знавал самого Адама.

— Топорище?

— Топорище.

— Он как-то говорил про одного Адама, — вспомнила Даша. — Это еврей был, из скупки.

— Что ты больную-то из себя корчишь, — рассердился Будтов.

— Да я специально, Фролыч. Уж больно жутко мне, — пожаловалась та.

Минус Первый постучал указкой об пол.

— Успокойтесь, господа. Осталось рассказать немногое: кое-что из новейшей, как я уже обещал, истории. Она неразрывно связана с противоречивой личностью Захарии Игнатьевича Будтова, вашего непутевого дедушки, — и Консерватор ответил Спящему легкий поклон. — Ваш предок, уважаемый, держал небольшой спиртовой завод…

Будтов облизнулся и невольно навострил уши. Гипнотические капельницы не всесильны, потому что душу живую, как хорошо известно из школьного курса литературы, не убьешь.

— Кто-то нашептал ему всякие вредные вещи, — посетовал Минус Первый. — Конечно, мы догадываемся, кто. Радикалы, как ни старались, не могли добраться до Захарии Игнатьевича, потому что его, как-никак, охраняла наша спецслужба. А противник, перемещенный в условия Сна, вынужден, как и мы, играть по навязанным правилам и жить более или менее человеческой жизнью. То есть состоять из мяса и костей: почти. Никто из живущих во плоти не был в силах прорвать наш кордон. Поэтому никто не сомневается, что в дело вмешались бесплотные, тайные силы, невидимые глазу и неслышные уху. Короче говоря, коварный соблазнитель склонил вашего дедушку лично воспользоваться готовой продукцией. Захария Игнатьевич, доверчивый и беспечный человек, спустился в погреба… не могу говорить, — Минус Первый прикрыл глаза рукой. — Через год разразилась русско-японская война. Положение можно было выправить, но Захария Игнатьевич, раз начав, остановиться уже не мог.

Будтов недоверчиво хмыкнул:

— Что ж, по-вашему — мир на соплях, что ли, держится? Ну, загулял человек…

Консерватор укоризненно посмотрел на него:

— Сопли — это, конечно, слишком сильно сказано. Сон, как и Спящий — творение Великого Господа, его не так-то просто поломать. Спящие не могут умышленно влиять на ход мировых событий. Если вам, допустим, захочется прямо сейчас сместить какого-нибудь африканского или южнославянского царька, у вас ничего не выйдет. Однако состояние Спящего влияет на характер и окраску Сна посредством подсознания. Жизнь, которую повел несчастный Захария Игнатьевич, полностью расплавила его мозги, и это не могло не иметь самых неприятных последствий. Консерваторы, хотя и не снимали охраны, махнули на него рукой и с нетерпением ждали потомства, надеясь, что следующий Сон окажется лучше. «Следующий» — это, конечно, условное понятие, — объяснил Минус Первый. — Сон всегда один и продолжается из поколения в поколение, обусловленный одним и тем же геном, меняется лишь его качество. Передача сновидческих функций происходит не сразу. Когда на свет рождается новый Спящий, он еще не способен к полноценной созидательной деятельности, и вся его работа находится до поры под опекой родителя. В течение десяти-двенадцати лет Спящих двое. Но стоит отроку достигнуть половой зрелости, как его отец совершенно лишается своего дара, и Сон вновь становится достоянием одного-единственного лица. Тут подключаются наши люди… и так далее. Итак, ваша бабушка уже носила в чреве долгожданного наследника, а Служба Консервации потирала руки в радостном предвкушении перемен. Но тут стряслась беда: Захария Игнатьевич трахнул какого-то полуфабриката и произвел социалистическую революцию.

При этих словах лицо Минус Первого приобрело зверское выражение.

— Кавардак, который за этим последовал, был Консерваторам внове. Какие-то казаки неясной политической принадлежности разгромили конспиративную квартиру, Минус Пятого поставили к стенке, Минус Шестого зарубили шашками. Минус Седьмого подложили на рельсы, под паровоз, и его-таки переехало, хотя никаких паровозов уже давно не ходило. Родных и близких разметало по стране, а брат пошел на брата; разлучился с новорожденным Фролом и его незадачливый батюшка, Захария Игнатьевич. Служба Консервации, потеряв своего подопечного, пришла в полное уныние. Обнадеживало лишь то, что и Радикалам приходилось несладко. Их вдохновитель, соблазнив Захарию Игнатьевича, оказал им медвежью услугу — ситуация стара, как мир, который, если забыть о Сне, только на этом и стоит. Но мы еще могли рассчитывать на волшебное чутье, тогда как те со дня переворота и вовсе искали иголку в стогу сена. Мир тем временем едва держался на плаву, и Служба знала, что где-то, голодный и холодный, обитает его Творец, который ни сном (каламбур), ни духом не ведает о своих функциях. Один из наших даже поступил в ЧК-ГПУ, где вызвался отлавливать беспризорников… Впрочем, высоко он не поднялся, поскольку Радикалы не дремали. Им на роду написано держать нос по ветру, они незамедлительно пробились в дамки и тоже приступили к поискам. Правда, искали они не столько самого Фрола Захарьевича, сколько нас. Имя Спящего было им неизвестно, потому что полный вариант Книги Линии попал в их руки лишь две недели тому назад. Вы можете косвенно оценить верность и надежность наших людей, которые берегли ее, как зеницу ока, на протяжении многих тысячелетий. Только сопоставьте: тысячелетия — и две недели! — Минус Первый, разволновавшись, глубоко дышал. — Ничего, у вас будет другая фамилия, другое имя. Вернемся к истории. Помните все эти громкие процессы, сеть лагерей, повальную шпиономанию? Они имели целью только нашу организацию — единственную, которая их интересовала. Искали — и не находили, нашли лишь беднягу Захария Игнатьевича, коего и шлепнули в двадцать девятом году от отчаяния. Но мир устоял, Фрол Захарьевич, скрывавшийся неизвестно, где, уже включился в работу. События дальнейшей истории показали, что пил он не меньше, если не больше, чем его пропащий папаша. Прошли десятилетия, и вот госбезопасности, кишевшей агентами Радикалов, наконец повезло. Под видом диссидентов — а непосвященному наблюдателю они, естественно, такими и казались — нескольких наших арестовали и поместили в лагерь, что в Потьме. Там из них правдами и неправдами выколотили некоторые важные сведения, и к розыскам подключились уже полноправные персонажи Сновидения. Мираж вознамерился прибрать к рукам всю полноту власти. Оставшиеся на свободе Консерваторы, пользуясь относительной, хотя и беспробудно похмельной стабилизацией мирового порядка, активизировали свои поиски. И в результате мы вышли на вас. Минус Третий втерся в ваше близкое окружение и постепенно сужал круги, одновременно выясняя, нет ли у вас детей мужского пола.

— Нет? — встрепенулся Будтов.

— Нет, — ответил Минус Первый.

— А вот я в роще был…

— Достойно порицания, — перебил его Консерватор. — Больше вы туда не пойдете!

Захария Фролыч задумчиво грыз ноготь.

— Неужели так трудно было нас разыскать? — спросил он с сомнением. — Хорошо, у радикалов нет чутья, они не знали имени… Но у вас-то чутье было! И имя вы знали!

— Консерваторы попали в бедственное положение, — напомнил Минус Первый. — Мы столько вытерпели! Скитались, нищенствовали, побирались… Нас раскидало по стране. Мы мерзли в лагерях, строили таежную магистраль… . И не смели действовать официально… даже через адресный стол. Не забывайте о КГБ — ФСБ, засевшие там Радикалы только и ждали, когда мы высунем нос. В конечном счете противник завладел всем, у них оказалась Книга, сведения о Спящем, личный состав, техника, государственные органы. А у нас не было ничего, но мы успели! Минус Третий внедрился вовремя, хотя и он едва не опоздал…

Даша, все это время завороженно слушавшая лекцию, откашлялась и спросила:

— Раз вы ангелы, то получается, что эти Радикалы — бесы?

— Да, это слуги Тьмы, — строго отрезал Минус Первый. — Они стремятся уничтожить Божий мир и построить свой, лучший. Хотят истребить вас, Будтов, — и он ткнул пальцем в съежившегося Захарию Фролыча. — Бесы не хотят такого мира, хотят вас убить! Они говорят, что вы умрете, и в новом мире не будет Спящего! Тогда вы проснетесь и, вероятно, увидите — если сможете видеть — что ничего нет! Это и будет пробуждение!

— Но если я сплю, бесы тоже кажутся, — засомневался Будтов.

— Вот им и не нравится. А вам уже кажутся бесы, да?

Захария Фролыч промолчал. Те бесы, что ему казались, ничего конкретного не говорили.

— Я пошутил, — подмигнул ему Минус Первый. — Все не так просто. Повторяю вам снова: Консерваторов и Радикалов порождает внешняя реальность, они не из Сна, хотя Сон ощутимо сказывается на их существовании.

— И батю прибьют, сволочи, — прошептал вконец опечаленный Спящий.

— Батю охраняют, — успокоил его тот. — Там засада. На случай, если вас там будут поджидать. Сейчас вам лучше подумать о себе, многострадальный Захария Фролыч. Достаточно вы от нас набегались, пора приниматься за ум! Но не волнуйтесь — в этом лагере вас научат постоять за себя! Вы пройдете полный курс боевой подготовки с элементами магии, доступной в условиях Сновидения. А вашу подругу будем готовить по сокращенной программе, потому что она напоминает женщину. Вы хоть понимаете, как вам повезло? — осведомился он у Даши. — Проще было бы стереть вас в порошок…

— Погоди, начальник, — поспешно сказала Даша Капюшонова. — Я понятливая. Тебе мое спасибо нужно? Вот я тебе его говорю: спасибо, свечку поставлю.

— Не надо свечку, — поморщился Минус Первый, забираясь рукой под парик и утирая выступившую испарину.

…Будтов и Даша покинули аудиторию в подавленном настроении. Как ни далек был Захария Фролыч от медицины, все услышанное показалось ему тщательно продуманным бредом. Его мало убедили вещественные доказательства вроде священной генеалогической книги. Но он догадывался, что его вера или неверие мало на что влияют.

 

 

Глава 3

 

 

Подготовка, обещанная Спящему, была рассчитана на крепких и выносливых мужчин. Даже сокращенная.

Даша попыталась отказаться, но ей сделали строгое внушение.

— Не надо было пить, — сказал в ответ на жалобу Минус Первый. — Не надо было пускать в квартиру случайных собутыльников. А раз пустили и пили — извольте слушаться. Иначе…

И Консерватор сделал многозначительную паузу, где в каждом значении скрывалась угроза.

Не слыша возражений, он смягчился.

— Вы нам еще спасибо скажете, — добавил Минус Первый добродушно. — Вы станете суперженщиной, как в кино. Смотрели? Такая вся из себя киборг.

Даша не смотрела и не жалела о своем упущении.

Физическую и боевую подготовку проводил Минус Второй. Чтобы эффективно противостоять реальному и мнимому врагу (госбезопасность, например, была для Будтова, являясь частью Сна, мнимым врагом, но от того не менее опасным), Спящий должен был уметь следующее: в полном боевом снаряжении и облачении бегать на пятьдесят километров. Двести раз отжиматься и сорок четыре — подтягиваться. Крутить солнце: сперва на турнике, потом — настоящее. Знать и уметь исполнять воинственные песни. Метать гранаты, ядра, диски, молнии и бисер. Стрелять с бедра, плеча и локтя из пистолета, револьвера, автомата, карабина, гранатомета, арбалета и реактивной базуки. Пользоваться отравленными зарядами, скрывая их в кулаке, за щекой, во швах одежды, каблуках и фальшивых зубах. Выживать в условиях пустыни, добывая там воду со стометровой глубины, питаясь змеями и зарываясь на ночь в барханы. Выживать в условиях вечной мерзлоты, поедая ягель и черпая внутреннюю энергию из мороженой мамонтятины. Водить все виды автомобильного и авиационного транспорта. Взрывать и тушить атомные реакторы. Владеть гипнозом и техникой НЛП. Знать шифры, пароли и коды всех времен и народов, включая азбуку Морзе. Не задумываясь, применять приемы самбо, карате, айкидо, джиу-джитсу, тайквондо, кун-фу, баритсу и русского кулачного боя. Плавать с аквалангом и без акваланга. Грамотно читать и писать. Ликвидировать последствия аварий и стихийных бедствий, сохранять оптимизм в условиях техногенных катастроф. Удовлетворять женщин в неограниченных количествах, в оперативных целях. Ворожить, левитировать, предсказывать, заклинать, накликать и околдовывать. Разбираться в кубизме, структурализме и спортивной медицине. Задерживать дыхание на сорок минут. Обходиться без пищи. В совершенстве владеть десятью наиболее употребимыми языками, а также греческим, латинским, санскритом и эсперанто. Быть в курсе основных событий мировой и отечественной истории. Довольствоваться двумя часами неглубокого сна (речь, конечно, шла не о «Главном» Сне, а о простом). Выучить названия лекарственных трав и животных. Ходить с лозой. Произвольно изменять свою и чужую внешность с учетом факторов обстановки. Ориентироваться на местности, задействуя звезды, компас, древесные годичные кольца, мхи, лишайники, направление ветра и стояние солнца.

На все про все отводилось две недели, после чего планировалось свернуть лагерь и вернуть обоих курсантов в обычную жизнь, где начнется очередной этап операции: воспроизводство. Поблескивая глазками, Минус Первый намекнул Будтову, что покажет ему целый альбом с красавицами на любой вкус, откуда Спящий выберет себе «мисс Сон».

Забегая вперед, скажем, что с кубизмом у Захарии Фролыча не заладилось.

Кроме того, он путался, поскольку в процессе обучения Минус Второй постоянно величал себя то Бешеным, то Лютым, то Слепым, то Волком, то Комбатом, а то и просто числительными без минусов и плюсов: Тридцатым, Сороковым, Сотым и Тысячным. Маловерный Захария Фролыч позволил себе усомниться в выполнении намеченного за положенный срок, на что Консерватор пренебрежительно махнул рукой, заявив, что на то она и магия, чтобы успеть, -и вообще: все, что было запланировано Службой, так или иначе уже содержится в мозгу Захарии Фролыча, и ему лишь нужно кое-что освежить и развить.

Исключительных успехов добился Будтов, общаясь с Минус Первым, который преподавал идеологию и общую стратегию. После этих занятий у Будтова особенно разыгрывалась фантазия. В немногие свободные минуты, которые у него выдавались, Захария Фролыч воображал различных существ и героев, обращавшихся к нему с просьбой представить ту или иную действительность. Минус Второй предупреждал, что эта практика никоим образом не повлияет на объективную реальность, однако выгодно обогатит сознание Спящего, переместив границы мышления и воображения за пределы хозяйственного магазина.

Перед сном, стараясь не слушать стонов измученной Даши, у которой болели все мышцы, Будтов упражнялся в насильственном бодрствовании. Его фантазия, влачившая до недавнего времени жалкое существование, расправляла крылья и начинала поставлять всевозможных сказочных героев. Первым всегда приходил благообразный патриарх в рубахе до пят и клюкой: отшельник. Клюку украшал огромный магический сапфир, распространявший волшебное сияние и являвшийся символом духовных достижений старца. Мудрец рокотал, приглашая Спящего принять участие в поисках чудотворного камня, в котором заключен смысл мироздания. По мнению отшельника, поиски не должны были вызвать особых затруднений. Камень носил сложное и длинное название, об которое можно было сломать язык, и тоже волшебное. На вопрос Будтова, какие конкретные преимущества даст ему обладание камнем, отшельник отвечал торжественным молчанием. Это, конечно, вызывалось неспособностью самого Захарии Фролыча облечь в слова свои смутные грезы о классическом прекрасном. Старец понемногу таял, а перед глазами Спящего мелькали хрустальные башни, воздушные дороги, прекрасные дамы, равноправные граждане и прочие атрибуты города Солнца.

Затем появлялся раненый герой, некий рыцарь на мощной ломовой лошади. Рыцарь, позвякивая доспехами, падал в дорожную грязь, приподнимался на локте и, с мольбой в глазах, протягивал Будтову сломанный меч. Захария Фролыч прикасался к клинку, и тот мгновенно восстанавливался, обещая разить и рубить. Раны рыцаря затягивались; герой благодарно кивал плюмажем, подавал Спящему руку, закованную в железную перчатку, и явно собирался куда-то отвести — то ли сразиться с неприятельской ордой, то ли управлять совместно с рыцарем каким-нибудь счастливым королевством. Но, поскольку в своих лекциях Минус Первый пока не касался вопросов управления, декорации быстро осыпались, а Будтова встречал третий проситель.

Им неизменно оказывался сам диавол (мысленно Захария Фролыч оперировал этим словом в орфографии Даши). Скаля клыки, искуситель взмывал в поднебесье, увлекая Будтова за собой. При этом он держал Спящего за шиворот и там, под облаками, широким жестом обводил равнины и горы. «Хочешь, поставлю тебя надо всем этим?» — сурово вопрошал диавол, а Будтов кротко мотал головой и отвечал, что нет, он не хочет. «Да почему?» — удивлялся враг. Этого Захария Фролыч и сам не знал, но чувствовал, что отказывается правильно. Сатана потел, являя Спящему горы злата и серебра, проводя перед ним миллиардные армии, наделяя властью над планетами, галактиками и всем видимым космосом; Будтов оставался непоколебим. Рыча от бессильного бешенства, диавол разжимал когти, и Захария Фролыч начинал падать. И тут же, в награду за стойкость, его подхватывали воздушные потоки, постепенно становившиеся чисто эфирными, и относили к стопам Божества.

«Чего тебе надобно? — спрашивал Бог, пряча милосердную улыбку. — Проси, ты камень во главе угла, альфа и омега». Будтов, стараясь не отвлекаться на Дашин скулеж, просил: «Не забижал бы Ты никого, Всесильный Боже. Сделай так, чтобы там, где Ты обитаешь, оказалась всякая тварь, грешная и безгрешная. Что Тебе наши грехи? Пустяк ведь, честное слово». «Да это уже сделано, — ответствовал Создатель. — Ведь Я могу все, а раз могу — то и должен. Могу Я сотворить мир, в котором спасу и помилую всякую грешную тварь? Могу, и уже сотворил. А кроме того, мир, в котором не спасется лишь один, а все остальные спасутся. Вдобавок есть и третий мир, как две капли похожий на первые два — с той лишь разницей, что в ад там отправятся трое. Имеется четвертый…» И Бог начинал разрастаться, подавляя величием Захарию Фролыча. «Все это задумано и сотворено от века, — гремел Бог. — Миров триллион! В одном тебе пряник, в десятом тебе кнут! Дерзай же, покуда Меня видишь, проси чего-нибудь другого!»

«Тогда… тогда… — начинал запинаться Будтов. Тут ему на память приходила спасительная сказка про кота в сапогах, в которой хитрый кот побуждает людоеда превратиться в мышку. — Тогда — попробуй не быть! Ты ведь можешь все! А не быть ты можешь?»

«Могу ли? Могу ли?» — Создатель, гневаясь, быстро раздувался. «Могу! Могу! Могу и буду!»

И — пропадал, лопаясь первопричиной и порождая ошметки созвездий. Звенел звонок, играл невидимый горн, и Будтов, одеваясь с солдатским проворством, выбегал на плац, где занималось утро нового дня.

А после полуночи все повторялось.

К шестой перемене суток Захарию Фролычу надоели герои и боги. Он все больше стремился в обычный, будничный мир, и перед сном рисовал себе картины осеннего дня, а он, Спящий его производитель, идет себе по серому проспекту, глазея на афиши и вывески, где булочная, почта, казино, где группа выступает во дворце спортивных состязаний — Манн, который Манфред, а не Томас, и не Генрих, и не Клаус, и не личность, а гитара, барабан, вокал и клавишник, где соловьи-бомбардировщики, сопля в ведре, ну, что же к ней прицепится еще… Постепенно Захария Фролыч засыпал. С четвертой ночи начиная, в его обычные сны стала все более уверенно встраиваться странная конструкция, похожая на маленькую бомбу. Наблюдая этот предмет, он точно знал, что это бомба и есть, очень мощная, способная взорвать всю Солнечную систему сразу, а заодно и все, что покоится за ее границами. Будтов ворочался, недовольный явившимся образом; бомба нехотя бледнела и растворялась. Утром же Минус Второй начинал занятия с обзора свежих газет, с удовольствием констатируя разрядку международной напряженности.

— Там договорились, тут встретились, — тыкал он пальцем в строчки. — Капля камень точит. Вот что значит ваше, Спящий, здоровое и трезвое сознание! А иначе что это такое — «Будтов улыбнулся!»

Минус Первый намекал на недавнее сообщение о взрыве первого индийского ядерного заряда — событии недопустимом. «Будда улыбнулся» — так прокомментировали это достижение военные. Консерватор между тем подозревал, что журналисты могли ошибиться в своем понимании субъекта улыбки, а проницательные индусы, всегда знавшие о мире много чего интересного, назвали совсем другое имя.

Однако Будтову было по-прежнему трудно связать изменения в большой геополитике с собственным воздержанием от денатурата и лаков.

Тем более, что это воздержание вскоре сделалось не таким уж абсолютным.

Когда закончилась их первая неделя жизни в лагере, Даша решила, что с нее довольно, и перешла к активным действиям. В час, когда Минус Первый накачивал Захарию Фролыча идеологией и теорией, у его подруги образовывалось «окно», личное свободное время. Хитросплетения Сна мало волновали Дашу, и вскоре она остановила свой выбор на том самом ладном солдатике, который несколькими днями раньше препятствовал их с Будтовым выходу из казармы. Эффект вытрезвления оказался в данном случае более наглядным, чем события мировой политики. После получасового разговора, построенного по всем правилам женского коварства и вероломства, солдат стал всецело принадлежать Даше и согласился доставлять ей — только ей! — жидкое топливо из ближайшего магазинчика. За свой, разумеется счет; «Сочтемся!» — вдохнула ему Даша в классическое веснушчатое ухо.

И тот продался за понюшку спешной, суетливой любви, которой они, поминутно оглядываясь, предавались на заднем дворе.

Солдатик смущался.

— Мне надо снять напряжение, — лепетал он.

— Нет, тебе надо снять штаны, — бормотала Даша. — Пихай, пихай… В карман, дурак, сначала! Успеешь…

Солдат приносил две плоские полулитровые фляжки, которые отлично помещались в накладные карманы брючного камуфляжа, что были на голенях справа и слева.

Уже наступил вторник — шел первый час ночи, и Будтов уже распрощался со старцем, трясшим головой и помававшим посохом, уже различал знакомые очертания межпланетной бомбы, когда Даша Капюшонова соскользнула с кровати и потрясла его за плечо.

— Фролыч! — прошептала она, пугливо озираясь. — Фролыч! Гостинец приехал!

Спросонья Будтов никак не мог взять в толк, о чем ему говорят, а когда понял, то расплылся в хитрющей улыбке.

— Вот тебе и гипноз! — сказал он торжествующе. — Молодец, Дашка! Нам их гипноз — тьфу, мы люди тертые… .

И он, немало не тревожась о гибельных кодах и антиалкогольных шифрах, приложился к фляжке. Как он и думал, ужасного ничего не случилось, только хорошее. На следующий день Минус Второй, развернув газету, озадаченно шмыгнул носом: ни с того, ни с сего обострились трения в Юго-Восточной Азии. Он подозрительно взглянул на Захарию Фролыча, перевел взгляд на Дашу, но оба выглядели невинными и безмятежными. Консерватор пожал плечами и перешел к разбору современных охранных систем.

Будтов украдкой подмигнул Даше.

Та кокетливо улыбнулась, посмотрела на свое слабое отражение в оконном стекле.

— Красота спасет мир, — сказала она тихо.

 

 

Глава 4

 

 

Минус Первый, памятуя о пожелании Захарии Фролыча, съездил в город и вернулся мрачный.

— Меня опередили, — сообщил он встревоженно. — Кто-то уже разбил ваше окно, и кот убежал.

Будтов, которому только что за десять минут закачали с сидерома в голову всю мировую литературу, ахнул и всплеснул руками, сожалея о верном товарище — все, бывало, терпевшем, все прощавшем.

Но кот не пропал. Он был голоден, верен хозяину и твердо намеревался разыскать последнего, тем самым органично вплетаясь в планы Аль-Кахаля. Аль-Кахаль и разбил окно, надеясь выманить кота и выследить с его помощью Захарию Фролыча.

Известно, что кошки, лишившись хозяина, способны проделать путь во многие и многие сотни километров. Не раз сообщалось, как они, израненные, ободранные и отощавшие, внезапно возникали на пороге нового жилья, где их встречали растроганные владельцы. Тем паче это касалось кота Будтова, которого гнала в путь не только тоска по собеседнику, но и жесточайший абстинентный синдром. С ним творился подлинный Котарсис.

Аль-Кахаль обратил внимание на кота сразу, как только занял позицию напротив осиротевшего окна (встал в тени за телефонной будкой). Зачем он это сделал, Радикал не знал и сам. Вообще, у него было скверное настроение: Ревизор, о присутствии которого доложил пронырливый стукач, был фигурой совершенно лишней. И, наверно, единственной, которой Аль-Кахаль побаивался. Особенно мерзким было то, что Ревизор мог скрываться под личиной любого, кто так или иначе оказался замешан в происходящее. Дедуля. Майор. Генерал-гебист. Сам Спящий, наконец, вот будет номер…

И Аль-Кахаль доверился интуиции. Вскоре он был вознагражден: заметил за пыльным стеклом кота, стоявшего на задних лапах и усиленно пытавшегося достать до форточки. Аль-Кахаль улыбнулся, мысленно хваля Будтова за присутствие в его снах милых и преданных четвероногих друзей. Он вышел из тени, воровато оглянулся, подобрал кирпич и быстро пересек улицу. Стараясь не задеть кота, разбил стекло, но тот перепугался и спрыгнул с подоконника в комнату. Аль-Кахаль нахмурился, однако через пять минут просиял: кот осторожно выглядывал из парадной двери. Радикал обругал себя стареющим уродом: зачем было устраивать погром? Дверь! Дверь в квартиру Будтова оставалась незапертой, и кот мог выйти, когда ему вздумается. Аль-Кахаль утешился тем, что выступил в роли катализатора, стимула к этому нелегкому кошачьему решению. Кот, который, вероятно, привык в своих путешествиях пользоваться окном, скоблил его лапой, не помня с похмелья об альтернативных возможностях.

— Кс-ссссс! — просвистел Аль-Кахаль.

Кот не обратил на него никакого внимания. Он деловито огляделся и быстро засеменил к помойке. Аль-Кахаль бросился за ним и настиг возле баков. Из одного торчал возбужденный, ободранный хвост; радикал на цыпочках приблизился, заглянул и увидел, что зверь облизывает битый пузырек из-под какого-то лака.

— Ага, — пробормотал Аль-Кахаль. Первым его желанием было приманить кота, купив ему спиртного, однако он тут же смекнул, что не следует портить коту аппетит. Не нужно сбивать со следа умное животное.

Кот неизбежно приведет его, куда надо. Сердобольные старушки не помеха: никто из тех, кто вздумает подкормить несчастного кашкой или рыбкой, не сможет завоевать его сердца. Догадаться же о тайном пороке кота способен не каждый — разве что тому уж слишком повезет, и он сойдется с кем-то, похожим на пропавшего хозяина. Но этого Аль-Кахаль не допустит.

Когда кот вяло нажрался каких-то обрезков, Аль-Кахаль отступил на два шага, боясь, что близость его способна возбудить чувство ужаса даже в коте. Он зря боялся: ужас, который испытывал кот, был гораздо, намного сильнее. Пронзительно мяукая, зверь опрометью бросился в подворотню. Аль-Кахаль выскочил за ним и побежал, поминутно останавливаясь: когда кот замирал с приподнятой лапой, выбирая направление. В первый день они не особенно продвинулись: кот устал и залег в одном из подвалов. У бомжей, обитавших по тому же адресу, возникли виды на кошатину, но Аль-Кахаль успел вовремя, после чего жители подвала уже никогда не испытывали никаких влечений естественного свойства. Там, где они очутились, хотеть было нечего и нечем. И некому; лишь голые потерянные сознания беззвучно вопили в кромешном Ничто.

Аль-Кахаль укрылся за трубами и бочками, на подстилочке. Кот, вынюхивая след, привел его в тот самый подвал, где недавно скрывались Спящий и Минус Третий. Радикал, догадываясь о такой возможности, тщательно обыскал помещение, но не нашел ничего, одну лишь пробочку с какого-то пузырька. Пробочка — она пробочка и есть, из нее много не выжмешь. Он дал коту понюхать находку, и тот сладострастно лизнул замечательный предмет. Аль-Кахаль вздохнул и начал готовиться к очередной медитации. Но ему помешали снова: злая судьба принесла в подвал не то дезинсекторов, не то дератизаторов. Мясные молодцы, одетые в фартуки, респираторы и сапоги при виде Аль-Кахаля на секунду опешили: уж больно прилично был одет клиент — может быть, пьян? Аль-Кахаль молчал, углубляясь в тайны Космического Яйца. Часть его сознания бодрствовала: из-под полуприкрытых век он следил за котом, готовый в любое мгновение прийти ему на помощь. Однако этого не потребовалось, ибо из двух объектов — Аль-Кахаля и кота — главный дератизатор первым выбрал Аль-Кахаля. Он пнул Радикала сапогом, каковым поступком и завершилась его дежурная смена.

Аль-Кахаль послушно встал на ноги, оправил одежду и легким движением распорол верзилу от горла до паха, не пощадив ни респиратора, ни новенького комбинезона. Двое других бросились к выходу, но не добежали. Стальные отточенные шестерни, свистнув в воздухе, снесли им головы. Запахло кровавым железом, Аль-Кахаль покосился на кота. Кот продемонстрировал полное равнодушие к убоине, он спал.

— Да пребудет с вами Гнев Господень, — напутствовал Аль-Кахаль распростертых люмпенов.

Сожалея, что вынужден расходовать драгоценную метафизику на уборку, он более или менее сносно прибрал помещение. Остался только запах, с которым Аль-Кахаль не сумел справиться, как ни старался. Впрочем, это было не обязательно.

Радикал вернулся на подстилку, расслабил члены, отрешенно уставился в потолок. Капли падали, трубы ворчали, кот беспокойно метался во сне. Аль-Кахаль чуть слышно пробормотал какие-то слова, достал мундштук. Аромат бойни смешался с причудливой смесью несовместимых сортов табака. Сторонняя медитация была на подходе. Но только на подходе: она, если перевести ее при известной фантазии в зримый образ, топталась на крыльце, так и не отваживаясь взяться за дверную ручку. Проклятый Ревизор путал мысли.

Конечно, ничего особенно страшного не произойдет. Состоялась некоторая самодеятельность — ну и что? Да, виноват. Во Сне возможно всякое. Полапал служанку — грешен, готов искупить. Плюс Девятый был бездарен и имел невыносимый характер. Кстати сказать, еще неизвестно, кто больше перегнул с ним палку. Когда б не он, Старый Светоч дошел бы до алхимических опытов… Вот с кем надо решать! Окружил себя нездешними тварями, брызжет ядом, и только старческая немощь не позволяет ему осуществить планы, которых наверняка переизбыток… Сам ни к чему не способен, но следит за другими, возбуждается, пускает слюни. Ходики себе завел… Агентура доносила, что хрыч приводит на квартиру беспризорников. Отлавливает чумазых пасынков какого-нибудь Приднестровья, платит из общественной кассы, а потом…

Хорошо. Со Светочем вопрос рано или поздно решится. Что еще? Билетерша в трамвае? У нее уже развивался лейкоз, Аль-Кахаль всего-то и сделал, что ускорил процесс. Там вообще обошлось без магии, ей хватило бы обычного стресса, талантливого трамвайного хама. Короче говоря, сплошные пустяки — если брать по отдельности. Но если взять в совокупности…

Размышляя об этих тревожных вещах, Аль-Кахаль гнал от себя главное обстоятельство, сводившее на нет любые смягчающие моменты. Никто не уполномочивал их решать со Спящим. Вот в чем суть, вот чего надо бояться. Ему позволялось многое, но власть его не была безграничной. Он не то что не прислушался — он даже слушать не стал Ведущую Волю, а действовал на свой страх и риск, по своему усмотрению, из личных эстетических побуждений.

— Нет! — взревел Аль-Кахаль, поднимаясь и тут же снова падая — на колени. — Нет, Господин! Все — для Тебя! Для Тебя одного! Зачем Ты терпишь?

Взывая к трубам и кранам, Аль-Кахаль знал, что ответом ему будет недоброе молчание. Он жаждал Звездного Статуса, и сделать с этим ничего было нельзя. Он будет — непременно будет — Утренней Звездой, надеждой мира. Желание шло из сокровеннейших глубин его сложного, противоречивого существа — во всяком случае, таким он себе казался.

Но Звезды падают. Прецеденты известны.

Кто же шпион? Светоч? Это невозможно, они так давно вместе, что ошибка исключается. Носатый лягаш? Шкура, которую Спящий таскает за собой? Ах, знал бы он тогда, на пустыре… Сам виноват! Аль-Кахаль в ярости укусил себя в руку. Выяснил — и распорядился, не мог сам… Вот теперь сопровождай собак и кошек.

Он поглядел на кота, прикидывая, как с ним поступить, когда поиск будет завершен.

Перегнать на спирт. И — напоить Спящего: во исполнение последнего желания перед казнью.

— Котик! — позвал Аль-Кахаль голосом, дрожащим от ненависти. — Ты выспался, котик? Может быть, побежим дальше?

Ему пришла в голову ужасная мысль: вдруг это кот? В смысле — инкогнито? Ревизор? А что, и не такое бывало. Принципиально — вполне, и даже очень…

Или вообще неодушевленный предмет?

Аль-Кахаль, понимая, что близок к безумию, переломил мундштук — на всякий случай, спокойствия ради. Суетно, эфемерно, смешно и простительно: он во Сне. Все равно, как если бы сплюнул через плечо или перекрестился.

 

 

Глава 5

 

 

Непосредственное начальство как будто и не уходило. Оно сидело, как приросшее, на прежнем месте и пристально разглядывало зеленое сукно стола.

— Нами перехвачен очередной разговор крота, — сказало оно просто, без предисловий. — Налицо какая-то активность.

— Генерал? — Дудин позволил себе почтительно усмехнуться.

— Он самый, — серьезно кивнул патрон. — Что узнали вы, товарищ старший лейтенант? — осведомился он, делая ударение на «вы».

— К сожалению, ничего, — виновато ответил тот. — Мы пока не можем найти Будтова. К отцу он не приходил. Правда, там такой отец… — Дудин невольно сделал глубокий вдох при воспоминании о запахах, царивших в каморке Фрола Захарьевича. — Я оставил в квартире наших людей, — добавил он неуверенно. — Полторы недели назад, — уточнил он.

— Хорошо, — ровным голосом сказал человек за столом. — От них уже поступили какие-нибудь известия?

— Ничего конкретного, — уклончиво сказал Дудин. Когда он в очередной раз попытался связаться с засадой, ответом ему был скорбный рык и мык. — Людей не хватает, — пожаловался он, набравшись смелости и намекая, что сидевших в засаде пора сменить.

— Мы ограничены в средствах, — мгновенно ответило непосредственное начальство. Жалоба давным-давно сделалась рутинной, рутинной была и реакция. — Люди пригодятся нам для более важной работы. Я хочу доверить вам, товарищ старший лейтенант, выполнение чрезвычайно ответственного поручения.

Вот в этом уже не было рутины.

Дудин щелкнул каблуками и поклонился.

Руководитель проекта проворно вынырнул из-за стола и подошел поближе. Встав на цыпочки, он ласково прошелестел:

— Крот.

Дудин непроизвольно улыбнулся. В его душе проснулось ликование.

— Вы поручаете мне… крота?

— Да, — непосредственное начальство потрепало Дудина по плечу. — Именно. Пора. Я думаю, что «красным» известно гораздо больше, чем нам кажется.

— Прикажете допросить? — осведомился старший лейтенант.

— Да, пожалуй.

Дудин мечтательно прикрыл глаза, вспоминая разнос, который устроил ему генерал.

 

* * *

 

После последней беседы с Аль-Кахалем дедулин гонор резко пошел на убыль. С него слетела обычная спесь, и Де-Двоенко, вынужденный заменить дедуле Андонова, увидел вовсе не то, чего ждал и боялся. Дедуля, выглядевший совсем старым, приобнял майора за талию и провел в гостиную. Общая беда объединяет, подумал Де-Двоенко, нисколько не обманываясь в причине необычной задушевности. Соседство таинственного Ревизора — вот что вынуждало дедулю вести себя заботливо и кротко.

Впрочем, хозяин ничего и не скрывал.

— Не ты ли, майор, явился по мою душу? — хихикнул он подобострастно.

— О нет, — отказался майор, высоким «о» подчеркивая величие обстановки и отрекаясь от бренного мира, шумевшего за окном.

Но дедулю это не успокоило.

— Дай-ка понюхаю, — попросил он и, не дожидаясь разрешения, быстро опустился на колени. Он начал с шумом втягивать в себя воздух, определяя нечто такое, что было понятно ему одному. Де-Двоенко испуганно отступил; вышла горничная и тоже опешила при виде грозного хозяина, который ползал, разметав полы халата, по полу и чуть ли не носом возивший по пыльным ботинкам майора.

— Тучи над городом встали, — негромко мычал дедуля, раздувая ноздри. — В воздухе пахнет грозой… Нет, — решил он без особой уверенности. — По всему выходит, что это не ты. Или ты? А кто? — Он тяжело поднялся и заглянул Де-Двоенко в глаза. — Подумай, Плюс-Двенадцать. У вас там, в ментовке, никто чужой не крутился?

Де-Двоенко, автоматически набираясь наглости, снисходительно смахнул с патрона пылинку.

— Чужих всегда хватает, — сказал он веско и стал похож на очередную птицу, хищную совершенно. — За день столько перебывает… Может, и приходил.

Тут он вспомнил, что оснований опасаться Ревизора у него немногим меньше, чем у дедули, и счел за лучшее взять нормальный тон.

— Да, понимаю, — вздохнул старик и жестом пригласил Де-Двоенко в кресле. — Ну что ж поделать, жизнь продолжается. Показывай, с чем пришел.

— Прошу, — майор протянул ему тощую папку с двумя листами, исписанными от руки.

— И это все? — хозяин разочарованно выпятил губу и потянулся за очками. Он опустился в кресло напротив, начал читать. — Тут про какую-то рощу все, — дедуля вскинул на гостя глаза.

— Это специфика, — объяснил Де-Двоенко.

— Да-да, конечно, — закивал тот. Через полминуты, по прочтении первой страницы, его прорвало: — Это черт знает что! Подумать только, чем заниматься приходится! — в сердцах патрон ударил кулаком по какой-то книге.

Потревоженная ударом, из рукава выползла понурая каракатица. Де-Двоенко, чей ранг не позволял ему владеть фантастическими существами, не без злорадства оценил ее угнетенное состояние. Он дотронулся до уха и подумал, как это справедливо и правильно, когда настроение владельца передается домашнему животному.

Дедуля, яростно шевеля губами и не отрываясь от страницы, потянул бестию за хвост, и та покорно вернулась на место. Закончив чтение, он скомкал бумагу и с отвращением забросил в дальний угол, где за комок немедленно взялся подоспевший Мясыч.

— Аль-Кахаль фактически отстранил нас от дела, — молвил дедуля, показывая, что мыслит себя выше комментариев к прочитанному. — Он снимет пенки, а на нас повесят всех собак.

Де-Двоенко кашлянул.

— Мне кажется, что мой помощник заслуживает самого пристального внимания. Он что-то знает. Мы не вправе следить за Аль-Кахалем, но никто не запрещает нам усилить наблюдение за Дудиным.

— На чем основываются твои подозрения? — спросил хозяин безнадежным голосом.

— Я вам докладывал. Он поддерживает странные контакты, скрывает информацию. Но самое важное то, что я выяснил насчет его появления в милиции. Мы получили посты практически одновременно. Я попытался разобраться в обстоятельствах, и натолкнулся на сплошную секретность. Было сделано какое-то высокое распоряжение, причем мне так и не удалось установить, от кого оно исходило.

Дедуля ожил:

— Так может, он и есть…

Устрашившись, он показал пальцем на потолок.

— Это не исключено, однако недоказуемо. В то же время мы ничем не рискуем, если попробуем расшифровать его связи.

Из рукава донесся вопросительный писк. Тварь уловила надежду.

— На безрыбье и рак рыба, — сосредоточенно изрек патрон. — Все равно нам больше нечем заняться. Я, конечно, могу послать тебя на розыски всех этих русалок… — он указал на бумажный комок, с которым развлекался кот. — Но в твоих словах есть нечто дельное. А потому наплюй на все и возьми своего лейтенанта в оборот. Проверь, куда он ходит, с кем встречается. И ежечасно докладывай.

— По обстановке, — возразил непочтительный Де-Двоенко, захватывая в горсть кончик носа и глядя на дедулю нахальными круглыми глазами.

Тот ответил ему долгим взглядом, но ничего не сказал.

 

* * *

 

Аль-Кахаль открыл глаза. В них не было сна, никто вообще не мог бы поручиться, что он спал. Кот сидел к нему спиной и напряженно смотрел на дверь. Маленькое оконце, через которое он проскользнул в подвал, Аль-Кахаль предусмотрительно притворил.

— Ксссс!.. — в очередной раз просвистел Радикал.

Кот оглянулся и смерил его мутным взором. Тот проворно вскочил и отряхнул одежду. Распахивая дверь, Аль-Кахаль издевательски поклонился. Кот воспринял поклон равнодушно, как должное. Не глядя на гнусного — утром все гнусно — типа, он бросился вверх по ступенькам. Аль-Кахаль, не отставая, сделал два гигантских прыжка и очутился на улице. Кот замер, принюхиваясь к воздуху.

— След, след, — негромко поощрили его сзади.

В какой-то миг Аль-Кахалю померещилось, что кот сейчас ответит ему : знаю без тебя. Нечто подобное тот действительно сказал, но не вербально, а воспользовавшись, как модно выражаться, языком телодвижений. И даже кое-что добавил, нечто вроде: держись, коли так!

И припустил по улице.

Со стороны могло показаться, что целеустремленный владелец гонится за сбежавшим домашним животным. Аль-Кахаль бежал легко, перелетая через лужи и кучки собачьего дерьма. Прыткий кот несся по тротуару, не соблазняясь ни битой алкогольной тарой, ни гнилыми обрезками. Стая голубей взорвалась нежным взрывом, а такса, прогуливавшаяся невдалеке, даже не успела гавкнуть. Она опомнилась лишь при виде Аль-Кахаля, которым сменился кот, но Радикал на бегу замкнул ей уста.

На перекрестке разогнавшийся кот присел, прижимая уши и пропуская литой мерседес. Боковое стекло было приспущено; из салона виртуозно выщелкнули окурок, попавший в Аль-Кахаля. Тот задержался на миг: стекло аж свистнуло, взвиваясь. Начисто отхваченная рука глухо стукнулась об асфальт, и Аль-Кахаль возобновил преследование.

К полудню они выбрались на городскую окраину. Кот спешил на юго-запад, Радикал удовлетворенно кивнул. Он давно подозревал, что на юго-западе нечисто.

Кот вырулил на шоссе и затрусил по разделительной полосе. Аль-Кахаль нахмурился: бесшабашность объекта угрожала исходу дела. Он прибавил скорости, и зверь, увидев, что его догоняют, свернул на обочину.

— Так-то лучше, — похвалил его преследователь.

Вокруг простирались грязные, топкие поля, и Аль-Кахаль от души надеялся, что кот не двинет через них напрямую. Однако он просчитался, зверь помчался точнехонько в поле. Радикал заскрежетал зубами, проклиная Сон, в котором существуют вязкие пространства и прочие неудобные вещи. Он лишний раз повторил про себя, что нет, сердцу Создателя никак не могут быть милы подобные несовершенства. Затхлые пустоши материков, удушливые океаны, колючие льды. Знойные радости экватора, холостое бесплодие бессмысленного космоса, дурочки-звездочки, пресные кварки. А главное — главное, на чем все это держится! На кошачьем хвосте! Рано или поздно этим хвостом махнут, и балагану для слабоумных выйдет сокрушительный шиш.

…Очередной день завершился в чахлом отравленном лесу. Вдали преступно курился комбинат. Аль-Кахаль привалился к сосенке и начал вылизывать одежду; попутно язык-гвоздодер, встречая многочисленные репьи, выхватывал их и отшвыривал прочь. К плащу и брюкам прилипли ломти глины, обувь утратила форму, веревочный галстук сбился на сторону. Кот, уставший от бега, свернулся в клубок под скорбной березой. Время от времени он приоткрывал один глаз и следил за Аль-Кахалем, пытаясь разгадать причины назойливого соседства.

— Я надеюсь, что завтра все выяснится, — в голосе Аль-Кахаля звучало осуждение. — Я очень не люблю котов. Ты знаешь об этом?

 

 

Глава 6

 

 

С первого взгляда на Минус Первого Захария Фролыч понял, что случилось нечто непредвиденное. Внешность у обоих Консерваторов была такая, что описать ее удавалось лишь в самых общих словах: моложавые, аккуратные, подтянутые, серьезные, похожие, непреклонные — и так далее. В их облике отсутствовали хоть сколько-то запоминающиеся черточки, так что курсанты, грешным делом, путали своих преподавателей, когда встречались с ними вне четкого расписания. К тому же те расхаживали в масках. Однажды Минус Второй разоткровенничался и, печально вздыхая, показал Будтову портрет Минус Третьего. Лицо, взиравшее со снимка, в правом углу перечеркнутое траурной ленточкой, не имело со знакомым Топорищем ничего общего. Оно отличалось от своих коллег одним лишь порядковым номером — то есть не больше, чем тройка отличается от двойки и единицы: цифра. Но сегодня дела обстояли иначе. Щеки Минус Первого набрякли, рот провалился, глаза беспокойно шныряли, не находя себе точки фиксации. Руки, перебиравшие бумаги, дрожали мелким бесом.

— К нам едет Ревизор, — вымученно улыбнулся Консерватор. — Занятия сворачиваются. Мы постараемся все закончить сегодня.

Даше и Будтову передалась его паника.

— Повяжут? — испуганно спросила Даша.

Минус Первый горько усмехнулся, любуясь делом своих рук. Даша расцвела; что до мелких вечерних провинностей, о которых консерваторы не знали, то и ей, и Будтову они пошли только на пользу, благо сохраняли в целости тонкую пуповину, связывавшую их с безмятежным прошлым. За две без малого недели стал совершенно неузнаваемым и Будтов. Если кот в свое время много чего набрался от Захарии Фролыча, то теперь и в последнем проявились странные кошачьи повадки. Он двигался плавно, глаза его посверкивали хищными огоньками, реакции многократно ускорились, и весь он сделался каким-то обтекаемым, гладким, наводя на мысли о тугих мышечных пластах, скрывающихся под лоснящейся кожей. А если обратиться к сознанию — о, сознание Захарии Фролыча тоже обогатилось. Теперь он знал вещи, о которых раньше не то что не подозревал, но в существование которых, расскажи ему кто на пустыре или в роще, не поверил бы ни на секунду. И странная бомба с неизвестным содержанием прочно укрепилась в подсознании — где-то в стволе, на границе головного и спинного мозга.

— Да вас-то не повяжут, — в голосе Минус Первого впервые прорвалась неприязнь. — Ревизор — он, знаете… К нам поступил сигнал из Канцелярии… В общем, это вас не касается. Это наша головная боль, — и он посмотрел на Дашу неожиданно пронзительным взглядом.

— Что это вы так на меня уставились? — нахмурилась та.

— Так… мысли возникли, — отозвался Консерватор, не отводя глаз. — Если начать разбираться, то мы, в сущности, ничего о вас не знаем.

— Приехали, — протянула Даша. — Куда ж вы смотрели? И что вам надо знать? У меня никаких секретов нет, я человек честный.

Минус Первый сделал жест, который вчера еще был невозможен: поковырялся в зубах. Будтов выпучил глаза, смутилась и Даша.

— Оставим это, — пробормотал наставник. — Какой теперь смысл!

Он вышел из-за стола, взялся за виски и некоторое время покачивался на носках.

— Вечером вас выпустят в большую жизнь, — сказал он наконец. — Вы получите новые документы, новое жилье и будете находиться под нашим неусыпным наблюдением.

— А билет на самолет в любую точку мира? — оживилась Даша.

— Нет, звездный — в любую точку вселенной, — поправил ее Захария Фролыч.

Минус Первый, к которому от этой реплики на секунду вернулось самообладание, погрозил ей пальцем.

— Теперь, друзья мои, дудки! Больше вы от нас не сбежите. История не простит.

— А женский вопрос? — напомнил, к раздражению Даши, Будтов.

— Это все будет. Потом. Это дело стратегическое.

— М-да, — Захария Фролыч почесал в затылке. — Можно идти?

— Да, до обеда вы свободны. Но за территорию пока не шагу!

Будтов, помедлив, сделал движение, словно поймал на лету муху. Это был новый, приобретенный фортель, которым Спящий показывал, что уловил суть происходящего и вся она у него вот где, и мировой порядок с видимой вселенной — там же. Так оно, как он в конце концов уверовал сам, и было в действительности.

Консерватор вернулся за стол и придвинул к себе стопку бумаг.

Курсанты вышли во двор. Захария Фролыч вдруг понял, что, несмотря на кратковременность их обучения в лагере, он странным образом успел сродниться с пулеметными вышками, беговыми дорожками и ресторанными обедами. Ему казалось, что он провел здесь, как минимум, половину изни. Будтов расчувствовался, на память ему пришли школьные выпускные песни. Сам он никогда их не пел, поскольку со школой дела обстояли не сли

шком здорово — вообще никак, если говорить честно, но песни он знал, так как часто слушал их по радио.

— Здесь прожито и понято немало, — промурлыкал Захария Фролыч, щурясь на солнце. — Пройдись по тихим школьным этажам.

— На волю, Фролыч! — Даша шутливо ударила его кулаком. — Что ты расклеился?

— Дура ты, — вздохнул Будтов, разнеженно озирая казенность.

И увидел кота.

 

* * *

 

Аль-Кахаль — мокрый и грязный, но полный энтузиазма — лежал в осиннике, что рос от ближайшей вышки шагах в сорока. Позиция была очень удобная: хорошо просматривались здания, двор, и можно было, запасшись терпением, в известном приближении оценить воинское поголовье. Радикал извлек из-за пазухи мощный бинокль, навел на вылизанную дорожку. Вдалеке закуковала кукушка, но Аль-Кахаль не обратил на нее внимания. Это было простительно, куковали недолго.

— Раз… — пробормотал он заинтересованно. — Два… Три…

Память упорно пыталась подсказать ему некую ситуацию, в которой тоже пересчитывали вражеских солдат под аккомпанемент кукушки, вот только делала это вроде как женщина… Аль-Кахаль отогнал бесполезное воспоминание, не найдя в нем ничего ценного. К чужим ошибкам он относился с неизменным высокомерием.

— Пять… восемь… двенадцать…

На четырнадцатом солдате Аль-Кахаль прекратил счет и вынул уже знакомый сотовый телефон, бибипнул кнопкой. Ответили сразу.

— Генерал, мне нужны ваши люди, — сказал он, не здороваясь. — Мне нужны лучшие из лучших, человек десять… можно больше.

В телефоне что-то захрипело.

— Генерал, — Аль-Кахаль прикрыл глаза и снова начал считать: до пяти. Теперь он пересчитывал внутренних, невидимых солдат, которых знал только он и которые рвались на волю при малейшем неповиновении обычной челяди и черни. — Генерал, я ничего не буду повторять. Слушайте координаты… не вздумайте записывать, идиот!

Ведя этот яростный разговор, Аль-Кахаль ни на миг не отрывал своего взора от кота. Кот томился посреди двора, предвкушая спасительное воссоединение. Он сильно исхудал, хотя до того казалось, что худеть ему некуда. Физические симптомы похмелья давно прошли, и глаза кота полыхали голой страстью, беспримесным наркотическим идеализмом.

 

* * *

 

— Вот и все, — Дудин лучезарно улыбнулся, наблюдая за генералом, который тупо взирал на умолкнувший телефон.

Китель генерала был расстегнут, ноги вытянуты и разбросаны в стороны, а сам он сидел на неудобном, жестком стуле. Рядом стоял неприятный человек с цинковым взглядом, державший генерала на мушке.

Дудин, давая пленнику перевести дух, поигрывал шлангом противогаза. В распоряжении госбезопасности имелось много средств, которыми можно было заставить плакать камни, но милицейская практика не прошла для Дудина даром. Способы, которыми соответствующее министерство решало внутренние дела, показались ему более простыми и приятными в применении. А генерал оказался человеком до смешного слабым. Полторы минуты без кислорода представлялись Дудину сущей ерундой, сам он выдерживал до пяти — и это при том, что мозговые клетки, лишенные этого вещества, обычно погибают уже через три минуты.

Появление Дудина в генеральском кабинете сперва ничего подобного не предвещало. Старший мстительный лейтенант позволил себе немного покуражиться, прикидываясь, что явился — да еще без приглашения — слезно молить о высочайшей милости. Якобы он очень хочет продолжить расследование, а строгий генерал ему не дает.

Генерал ничего не заподозрил, ни в чем не усомнился. Наоборот, при виде унижения лейтенанта он почувствовал себя просто замечательно.

— Я вас не вызывал, товарищ старший лейтенант, — изрек он надменно и развалился в кресле. — Почему вы отрываете меня от дел? Мне казалось, что с вашим расследованием все давно выяснилось.

— И средства, товарищ генерал, — продолжал свое Дудин, будто не слыша. — Силы и средства! Спутниковая связь, бесшумное оружие, камеры слежения… Опять же остро стоит вопрос денежного довольствия. Сотрудники ропщут, просят прибавить…

Генерал, слыша такую речь, озадаченно подтянулся. Сердце его вскипело, голова наполнилась полярным холодом, а руки он только что мыл, они были чистые. Словом, чекист, да и только.

— Вы издеваетесь, лейтенант? — генерал привстал. — Какие, к дьяволу, силы?… .

— Так точно, издеваюсь, — Дудин сделал круглые глаза и устрашающе подвигал нижней челюстью.

Генерал потянулся к звонку, но позвонить не успел. Дверь распахнулась, в кабинет вошли люди Дудина, приданные ему в дополнение непосредственным начальством.

— Доигрался, сука? — лейтенант подошел к начальнику и с силой ударил его по зубам. — Звони своему хозяину, быстро!

— Как? — прошамкал генерал, окончательно теряя контроль над ситуацией. Дудин, подумав, махнул оперативникам. Так на сцене появился противогаз.

Через полчаса высшее офицерское звено опустилось ниже среднего: иными словами, ползало у лейтенанта в ногах.

— Он не велел звонить… — задыхался генерал, в ужасе поглядывая на Дудина. — Он сказал, что будет звонить сам…

— Ну, тогда молись, чтобы он позвонил поскорее, — ответил Дудин. — Иначе тебе придется нарушить его приказ — со всеми вытекающими. Или же мне придется нарушить… очередную заповедь.

Генерал, закивал, отвернулся в угол и начал там кому-то молиться.

Как ни странно, кто-то его услышал: Аль-Кахаль позвонил через сорок минут.

— Место и прочая оперативная обстановка, — с удовлетворенным вздохом потребовал Дудин, когда разговор завершился.

Генерал пустился в сбивчивые объяснения. Когда он дошел до середины, лейтенант прервал его и обратился к одному из стоявших:

— Готовьте группу, накроем всех.

 

* * *

 

Де-Двоенко, торчавший на троллейбусной остановке, пропустил уже девятую машину. Она, опечаленная, с рогами, уехала без майора. Прошло два часа с тех пор, как Дудин всосался в орган госбезопасности, и все не выходил. Де-Двоенко успел изучить товары, выставленные в витрине промтоварного магазина, и в который раз подивился вывертам Сна. Например, там были часы со Спасителем на циферблате, их марка называлась «Судный день». Еще лежали странные именные блокнотики для детей, заранее надписанные: «Маша», «Таня», «Гена», «Вова», «Сережа», «Майк Тайсон». Какой-то женственный субъект, бритый налысо, покупал книжку под названием «Как приворожить мужчину». Де-Двоенко засмотрелся на его цветастый шарф, волочившийся по полу, и чуть не прозевал суету, внезапно возникшую на противоположной стороне улицы. Бравые молодцы, одетые в маски и бронежилеты, посыпались из здания госбезопасности, как горох, перетекая в черный микроавтобус. Минутой позже появился преобразившийся Дудин. Плечи его распрямились, в движениях появилась властность, а в лице, хотя с троллейбусной остановки трудно было разобрать мелкие черты, не осталось ничего непропеченного. Майор все понял, отвернулся, достал телефон и позвонил дедуле.

— Опергруппа поднята, — доложил он взволнованно. — Дудин с ними.

— Езжай за ними, — послышался ответ, слова заглушались чавканьем: кто-то ел. Майор представил, как дедуля, покормив чудовище, взмахивает рукавами халата на манер сказочной Василисе, а из рукавов разлетаются кости, корки, очистки… Интересно, чьи там могут быть кости? Тут Де-Двоенко представил запах, идущий из этих рукавов и почувствовал легкую тошноту.

— Есть, — прошептал он в трубку.

— Дождись, пока всех перебьют, потом мочи тех, кто останется.

— Слушаюсь.

Де-Двоенко, оглядываясь на микроавтобус, побежал к машине системы «Ока», которая была «Окой» лишь внешне. Лошадиным силам, скрывавшимся в ее моторе, мог бы позавидовать слон.

 

 

Глава 7

 

 

Будтов застыл, не веря своим глазам.

Кот, издавая журавлиный крик, бросился в его объятия.

Обмануть его было невозможно. Под чужой оболочкой билось родное хозяйское сердце, и билось еще сильнее, чем прежде, без былых перебоев, обещая долгую и счастливую жизнь.

Захария Фролыч присел на корточки. Он быстро заморгал, испытывая сложные чувства, среди которых была и полная растерянность перед способностью их испытывать.

— Надо же, нашел! — восхитилась Даша Капюшонова, мгновенно сообразившая, что к чему.

Будтов, обнимаясь с котом, ощущал потребность называть того каким-нибудь именем, но ум его, растроганный и смятенный, не находил достойного слова. Захария Фролыч, когда кот у него поселился, поначалу как-то его назвал, но очень скоро забыл, как, и постоянно обращался к нему по-разному. При этом он исходил из стандартного набора «васек» и «пушков», а в минуты галлюцинаций прибегал к сложным фонематическим структурам, отражавшим сущность того или иного призрака. В конечном счете кот номинально вместил в себя целый мир и стал откликаться на любой возможный звук, издававшийся Захарией Фролычем. Он отождествлял себя с множеством явлений — в том числе с теми, что не имели к котам никакого отношения.

— Что здесь происходит? — услышал Будтов из-за спины. Он обернулся и, ничего не говоря, посмотрел на грозного Минус Второго. Глаза у Захарии Фролыча были полны слез.

— Что это за кот? — продолжил Консерватор, выступая вперед. — Откуда он здесь взялся?

— Это его кот, — ответила за Будтова Даша. — Не только у вашего брата бывает чутье.

Минус Второй озабоченно нахмурился и повел носом.

— Она говорит правду, Спящий? — спросил он ледяным голосом. — Это действительно ваш кот?

Захария Фролыч, чей разум многократно укрепился, оказался человеком понятливым.

— Только попробуйте что-нибудь с ним сделать, — сказал он яростно. — Спиртзавод моего дедушки покажется вам молочной кухней.

Консерватор провел ладонью по лицу, словно что-то стряхивал.

— Я просто не уверен, что это кот, — в голосе Минус Второго проступили извиняющиеся нотки. — Ревизору ничего не стоит притвориться котом.

— Пуганая ворона куста боится, — хмыкнул Будтов. — Сколько можно повторять — это никакой не Ревизор. Я знаю его много лет.

— Допустим. Но за ним мог быть хвост.

— Почему — «мог»? — удивилась Даша. — Вот же он, драный. Ах, да, — догадавшись, она ударила себя по лбу.

Минус Второй безнадежно вздохнул. Будтов огляделся по сторонам:

— По-моему, нам ничто не угрожает. Очкуете, господа Консерваторы! Пошлите людей, пусть прочешут лес.

— Людям сейчас не до этого, Спящий. Люди упаковывают документы, готовят базу к консервации.

— Ну, и не блажите тогда. Лучше признайтесь: водка у вас есть? Или спирт? Можно лак, антифриз или, на худой конец, какой-нибудь клей на спирту.

— А вам зачем? — насторожился Минус Второй. Даша прыснула в кулак.

— Мы в ответственности за тех, кого приручили, — объяснил Будтов, глядя на Консерватора свысока. Кот, соглашаясь, презрительно чихнул.

— О, небо, — пробормотал Минус Второй, сообразив, в чем дело. — Прикажете налить в блюдечко?

— Угадали, — кивнул Захария Фролыч. — И блюдечко найдите поглубже. Я очень надеюсь, Минус Второй, что вы не плеснете туда крысиного яда. Это не в ваших интересах.

Тот поджал губы, и курсантам почудилось, что Консерватор готов забыть о своем историческом долге по охране Спящих.

Будтов потерся носом о кошачью морду.

— Ну, что? — проворковал он неумело. — Натерпелся, горемыка? Еще, земеля, парочка секунд. Сейчас дядя вернется…

Захария Фролыч не успел договорить. Сильнейший взрыв швырнул его на асфальт. Даша пронзительно завизжала при виде пулеметной вышки, которую охватил огонь.

Минус Второй споткнулся и чуть не упал.

— Тревога! — закричал он в отчаянии, хотя сирены завыли и без его крика. — В ружье!… .

Но не в ружье, а в грудь его ударил зеленый электрический шар. Шаровая молния, пробив в Консерваторе огромную дыру, вылетела сзади и умчалась в казарму, где начался переполох. Из окон засверкало. Колени Минус Второго подогнулись, он медленно опустился и вспыхнул биллионом бриллиантовых огоньков.

Кот вырвался из объятий Будтова и стремглав помчался в ближайшее убежище: подвал казармы.

— Стой! — крикнул ему Захария Фролыч, не смея подняться.

Даша упала рядом.

— Фролыч, надо отходить! Нас же учили!

— Да! — спохватился тот. — Мальчики направо, девочки налево!

Два тела, стремительно перекатываясь через двор, разлетелись в разные стороны. Укрывшись за пожарным ящиком с песком, Будтов видел, как автоматчики охраны ведут шквальный огонь, пытаясь отразить наступление взвода головорезов в масках.

Из леса полыхнуло, и гарнизонный клуб взлетел на воздух.

От Минус Второго, расцвеченного искрами, остался зыбкий силуэт. Из административного корпуса выскочил Минус Первый, на бегу надевавший бронежилет.

— Спящий! — завопил он, путаясь в амуниции. — Где вы, Спящий?

Захария Фролыч оценил разделявшее их расстояние: метров сорок. Участок простреливался, но при желании… есть ли у него желание? Что ему Минус Первый? Надо спасаться самому, но оставались вопросы. Их было мало, однако они требовали ответа. С Будтовым происходило нечто странное, чему он пока не сумел найти подходящего объяснения. Кроме того, отдельные обороты речи Консерваторов, разбросанные там и сям непонятные символы, значения которых Минусы упорно не желали раскрывать, и прочая мелочь — все это смущало Будтова, и он, чувствуя, что его покровителям приходит конец, надеялся добиться от них исчерпывающей ясности. Похоже было, что впредь ему придется жить и работать в одиночку…

Захария Фролыч осторожно высунулся из-за ящика, ища глазами Дашу и кота. Тех нигде не было видно, и он принял решение.

— Минус Первый, я здесь! — он махнул рукой.

Тот заметил и знаком велел Спящему оставаться на месте.

— Лежите, не двигайтесь! — прокричал он. — Сейчас я к вам подойду!

Минус Первый сделал шаг, и в тот же миг взорвался административный корпус. Одна из балок ударила Консерватора по голове; тот повалился, несколько раз дернул ногами и застыл неподвижно. Будтов беспомощно выругался, сознавая крушение всех своих планов. Воздух наполнился черно-белыми жар-птицами: горели бумаги из канцелярии. Огненный ветер швырнул в лицо Захарии Фролычу несколько листков, и тот, заметив уже знакомые странные значки, сунул документы за пазуху. Громыхнул очередной взрыв, казарму разнесло в клочья. За казармой последовала столовая, и вскоре все пространство вокруг наполнилось ревом пламени.

Кот промелькнул угольной тенью и растворился в дыму.

Автоматчики, двигаясь короткими перебежками и рассчитывая взять Будтова в кольцо, окружали пылающее здание. Внезапно они начали падать один за другим: с противоположного конца казармы замолотил ручной пулемет. Даша Капюшонова, прекрасная в звездном гневе, обрабатывала врага, выпрямившись во весь рост и широко расставив ноги. Комплексное обучение по ускоренному методу пошло ей на пользу: спецназ на-ура косило свинцовой чумой. Захария Фролыч послал подруге мысленный поцелуй и решил, что за нее бояться нечего. Думать приходится только о себе — как-никак, он был гарантом незыблемости мироздания.

Будтов оторвался от земли и прыгнул в брешь, образовавшуюся в строе нападавших. Двух верзил, поспешивших ему наперерез, он убил легко и быстро, на миг зависнув в воздушном шпагате. Кованые подошвы ударили вправо и влево, хрустнули черепа, черные маски-чулки напитались кровью.

За его спиной продолжал трудиться пулемет. Он, разрушительный и грозный инструмент, был одинок и несчастен: гарнизон, захваченный врасплох, уже перебили полностью. Бормоча проклятья, Захария Фролыч побежал к лесополосе.

— Кис-кис-кис! — позвал он на бегу, но кот где-то прятался и не решался выходить.

«Если жив, то разыщет. Один раз нашел — и еще раз найдет», подумав так, Будтов выкинул кота из головы.

Грохот сражения отдалялся, и вдруг пулемет замолчал. Спящий невольно остановился и поглядел на сплошной пожар, в котором ничего не удавалось различить.

— Прибили Дашку, гады, — произнес Захария Фролыч, ни к кому не обращаясь, и утерся закопченным рукавом.

— Какие мелочи, — послышалось справа. — Ваши привязанности, Спящий, меня изумляют. И не только меня — они изумляют всех: как ваших сторонников, так и противников.

Будтов резко обернулся и увидел высокого человека, выходящего из кустов. Незнакомец, приближаясь, снял широкополую шляпу и элегантно метнул ее в канаву. Явно подражая кому-то еще, он ловко избавился от плаща, который бесформенной грудой упал в пожухлые листья.

— Вы следили за моим котом, — Захария Фролыч сдвинул брови и сжал кулаки.

— Бессмысленные слова, — отозвался Аль-Кахаль. — «Мой», «кот», «следить» — очень скоро эти термины утратят всякое значение. Вашему Сну, почтеннейший, пришел конец, наступает утро. К сожалению, я не знаю другого способа разбудить вас, кроме как уничтожить физически. Но ваше материальное тело — сгустившаяся химера, вздорный произвол, так что не стоит расстраиваться…

Он прыгнул и крайне удивился, открыв, что лежит на животе, а в падении разорил небольшой муравейник. Спящий, целый и невредимый, стоял в стороне и нагло ухмылялся.

Аль-Кахаль одобрительно оскалил зубы. При виде его длинного жала Будтов поморщился.

— Иди сюда, аспид, — позвал Захария Фролыч.

Радикал перестал улыбаться. Быстро вскочив на четвереньки, он вытянул палец и послал в Спящего жгучую молнию — такую же, какой незадолго до того продырявил Минус Второго. Однако Спящий, обнаруживая фантастическое проворство, сумел уклониться, и молния расщепила пышную елку, на миг превратив ее в новогоднюю. Тут же Будтов нанес удар: без разбега подпрыгнул, завертелся в полете штопором и каблуками вогнал Радикала в податливый мох. Аль-Кахаль прогнулся упругой рыбкой, демонстрируя редкостную гибкость хребта, захватил Будтова обеими руками и с силой швырнул вперед перед собой. Спящий, сгруппировавшись в воздухе, колобком перескочил через поваленный ствол и вновь распрямился — целый, невредимый и готовый продолжить единоборство.

Аль-Кахаль его ждал. Они стали биться. Они наступали и отступали, укрывались и наносили удары, приседали и уклонялись, примерялись и обходили с боков, разили и отражали, и бой их был продолжителен.

Упавший Аль-Кахаль сощурился, воздух вокруг Захарии Фролыча начал сгущаться в вязкое марево. Будтов скрестил на груди руки, напрягся, и колдовской туман обратился в нестойкий пар. Радикал метнул тяжелый кинжал, но Будтов без труда поймал его за рукоять и отправил обратно, причем сделал это столь стремительно, что Аль-Кахаль едва успел увернуться. Кинжал, вращаясь и кося папоротник, исчез в зеленых зарослях. Аль-Кахаль, призвав на помощь Стороннюю медитацию, на миг оцепенел, и кровавое яйцо Айн Соф уже снеслось перед его глазами, но скорлупа вдруг треснула, а из яйца потекла какая-то смрадная мистика. Радикал очнулся и открыл, что пальцы Спящего захватили его горло в железный обруч. Диаметр обруча постепенно уменьшался. Зрачки Аль-Кахаля, наоборот, расширились, принимая в себя испепеляющий взгляд Спящего: внезапно Радикал понял, с кем связался, и его уверенность улетучилась без следа, в то время как недавняя химера, призрачная материя пальцев, продолжала душить его с возрастающей силой.

— Спящий… постойте… дайте мне говорить… — прохрипел Аль-Кахаль. Раздвоенный язык набух и почернел.

— А что ты мне скажешь? Что ты мне сделаешь? Ты теперь мне ничего не сделаешь, — пыхтел Захария Фролыч, сражаясь с упрямым горлом.

— Спящий… опомнитесь… против кого вы пошли? Вы казните Господа своего… Создателя и Вседержителя… .

— Умри, сатана, — Будтов его не слушал. — Причем тут Господь…

Аль-Кахаль начал кашлять. Не в силах противостоять Сонному бытию, он мысленно прощался с незавершенными духовными упражнениями.

— Я — Гнев Господень… — Сипение Аль-Кахаля было едва слышно. — Я — часть Его… Перечтите Писание… Напал злой дух от Бога на Саула… Это из Первой Книги Царств… Вот еще: разрушил города, потому что напал на них ужас от Господа… Вторая Книга Паралипоменон… Ужас от Господа — это мы… Мы хотели прервать Сон… иначе воцарится дьявол… Сон ведет к всевластию дьявола…

Захария Фролыч, вслушиваясь в его бормотание, на секунду остановился.

— Ты врешь! Ты хочешь разрушить Божественный замысел! Ты убил Ангелов!

— Это… не Ангелы… Все не так… Ангелы — это мы… Ангелы — Радикалы…

Будтов встряхнул головой:

— Что ты говоришь такое? А кто же они?

— Бесы… Спящий, вас обучали бесы… Вашего дедушку поили Консерваторы… они готовят приход Антихриста… Им нужен Сон… Вспомни… Ты видел, ты просто не понимал…

В ту же секунду Будтов вспомнил о таинственных символах. Они всплыли перед его внутренним взором так же явно, как если бы были начертаны в воздухе огнем. Он так разволновался, что нечаянно сдавил горло немного сильнее, чем следовало, а когда спохватился, было уже поздно: Аль-Кахаль лежал перед ним, распростертый и бездыханный. Черты лица его понемногу приобретали неземное благородство, одежда таяла, а кожа дышала мраморным холодком. Вскоре, когда посмертная трансформация завершилась, Захария Фролыч увидел, что подстилкой мертвому врагу служат два белоснежных крыла. Он не долго ужасался поверженному совершенству: волшебное, скорбное пламя объяло труп, и мигом позже лишь выжженная земля напоминала миру об этом гордом и противоречивом существе.

 

 

Глава 8

 

 

Минус Первый, приходя в сознание, застонал. Он медленно встал на четвереньки и повел носом, продираясь сквозь гарь и чад.

Дудин избежал ожившего Консерватора чудом. Разыскивая Будтова, он побежал в обход горящего клуба, налево, а Минус Первый остался лежать справа и уже выказывал первые признаки воскресения. Если бы старший лейтенант попался ему на глаза, то прожил бы несколько меньше, чем отмерила судьба, но Сон еще нуждался в услугах Дудина, и он не попался. Это печальное для госбезопасности событие случилось чуть позднее, и Минус Первый был здесь не при чем: просто Дудин привык всегда и во всем добиваться намеченного. А раз он наметил наткнуться на Захарию Фролыча, то и наткнулся.

Старший лейтенант, черный от сажи и липкий от крови, нырнул в овражек, когда увидел потерянную, обманчиво нескладную фигуру Будтова. Добыча беспечно прохаживалась среди осин, изучая какие-то листки. Губы Будтова быстро шевелились, пальцы нетерпеливо комкали и отшвыривали прочитанное. К чести Дудина надо отметить, что он всегда сначала думал, а после стрелял. Первым его желанием было именно выстрелить: он принял Захарию Фролыча за какого-то уцелевшего охранника. Лейтенанта ввело в заблуждение новое лицо Спящего. Но Дудин обладал отменной памятью на лица и тут же вспомнил, что уже видел этого типа на ступенях клиники. И там, на ступенях, тот никого не охранял — напротив, Дудин сразу определил, что охраняют его. Тогда этот факт показался ему подозрительным, однако недостаток информации не позволил лейтенанту сделать правильный вывод. И он, лейтенант, продолжил ломиться в открытую дверь. Впрочем, Дудин и теперь не был полностью уверен в своих заключениях и счел за лучшее выждать. Лакмусовой бумажкой в очередной раз оказался верный, но недалекий кот, которому не терпелось поставить точку в своих мучительных странствиях. Когда кот вторично обрел хозяина, сомнений у Дудина не осталось. Будтов ничего не замечал: он подхватил кота, вспорхнувшего из зарослей, и даже прервал на какое-то время свое увлеченное чтение. Захария Фролыч наглаживал животное и что-то ему говорил. Дудин прислушался и разобрал диковинные стихи, которые Спящий слагал на ходу.

— Как хищный вепрь был вспрыгнут кот, над тленным мясом зависая… — приговаривал Будтов.

Старший лейтенант осторожно проверил обойму, передернул затвор.

Спящий расстегнул камуфляжную куртку, сунул кота за пазуху.

— Хочешь жить — говори, где Дашка, — предложил он буднично, не оборачиваясь.

Дудин, никак не ждавший ничего подобного, инстинктивно вскинул пистолет, но Будтов чуть пошевелился, и пальцы лейтенанта, к великому его удивлению, разжались сами собой. Оружие упало на землю.

— Я вас где-то видел, — теперь Захария Фролыч стоял к Дудину лицом. — Кто вы такой?

— Как… как это у вас получилось? — спросил тот, не торопясь с ответом и тупо глядя на бесполезный пистолет.

— Школа выживания. Но я жду, я задал вам вопрос.

— Я приходил к вам тогда, вечером, — угрюмо сказал Дудин. — Когда вас едва не взорвали.

Будтов напрягся, стараясь продраться сквозь череду фантастических видений, обуревавших его в то памятное время.

— Верно, — признал он, подумав. — Это вы и были.

Дудин лихорадочно размышлял, как поступить. Спящий был нужен ему живым. Там, на безымянной высоте, погибли отважные герои, кадровый цвет и червонная масть. Не прошло и двух секунд, как лейтенант принял решение завладеть инициативой.

— Значит, это вы виноваты во всем этом свинстве? — строго спросил Дудин и повел рукой, намекая не только на развалины лагеря, но и на мир вообще.

— Ну, в целом — я, — Будтов с вызывающей скромностью потупил глаза.

— Захария Фролыч, — вздохнул Дудин и сделал незаметный шажок в сторону Спящего. — Оставим шутки для более удачного момента. Довожу до вашего сведения, что я представляю на этой поляне органы госбезопасности. Страна испытывает в вас острую нужду, Будтов. К вашим услугам будут все мыслимые и немыслимые ресурсы нашего ведомства.

— Мыслимые — кем? — осведомился Спящий, поглаживая загривок кота. Предложение Дудина напомнило ему сон про черта и мировое господство.

— Вами, и только вами, — быстро ответил лейтенант и сделал еще шажок. — Единственным условием будут лабораторные исследования. Ручаюсь, они не займут много времени…

— Как же вы можете выдвигать мне условия? — искренне поразился Будтов.

— Я неправильно выразился. Я имею в виду обстоятельства, которые мы создадим по необходимости, вытекающей из вашего Сна. Мы изолируем вас от «красных» и — если пожелаете — от «белых» тоже.

— От кого вы меня изолируете? — нахмурился Захария Фролыч.

— Это наш жаргон. Вы называете их Радикалами и Консерваторами.

— Избави меня, Господи, от друзей, а уж от врагов я как-нибудь сам… — Спящий теперь знал много цитат и временами возносился к небывалому культурному уровню. — Я буду разговаривать с вами только после того, как вы мне скажете, куда девали Дашку.

— Ее увез Де-Двоенко, он следовал за нами по пятам, — угодливо сообщил лейтенант, переступая в третий раз. Он ударит Будтова по шее, отключит блуждающий нерв и свяжет.

Захария Фролыч зло сплюнул.

— Можно поподробнее? Кто такой Де-Двоенко?

— Это фигура из «красных», по совместительству — мой временный начальник. Внедрен в органы внутренних дел для повышения оперативности в розыске вашей персоны. Категорию сейчас не вспомню — «Плюс какой-то».

«Минус на минус дает плюс», — подумал Будтов и понял, что эту загадку он тоже разгадал. Философы, туда же! Часть силы, которая хочет зла, а делает — благо.

— Куда он ее повез? И зачем?

— Мы в этом разберемся, — пообещал Дудин. — Я думаю, они хотят вас шантажировать. Они увидели, что голыми руками вас не возьмешь.

— Вот чудаки! — горько усмехнулся Будтов. — Ну, сдамся я. Они ж меня сразу изничтожат, и что мне с Дашки? Всему ж конец.

— И я про то же, — горячо подхватил Дудин. — На что они только рассчитывают? Вы умный человек, Будтов! Идемте со мной. Мы сохраним вам и Сон, и Дашу. Неужели вы думаете, что мы осмелимся причинить вам вред? Наше вмешательство будет носить исключительно рекомендательный характер… более того — если наши предложения вас не устроят, или вы затруднитесь с реализацией, то никто вам слова не скажет! На нет и суда нет, выше головы не прыгнешь…

Прервав свою вкрадчивую речь, Дудин сделал то, возможность чего только что отрицал: попытался прыгнуть выше головы. Его попытка имела художественный успех, он красиво взвился вверх и ястребом пал на Спящего, надеясь скрутить того стальным захватом. Но Захария Фролыч, чья подготовка не шла ни в какое сравнение с общепринятой в органах, поймал его еще в зените. Лейтенант забился в вытянутых руках, а Будтов, крепко держа его за бока, на секунду задумался, поскольку не выбрал еще, обо что треснуть. Дудин ухитрился вывернуться и пнул Захарию Фролыча в колено.

Завязался новый бой. Они наступали и отступали, укрывались и наносили удары, приседали и уклонялись, примерялись и обходили с боков, разили и отражали. На исходе первого часа Дудин отчаянно закричал:

— Простите, Будтов! Бес попутал! Отпустите, я пригожусь вам! Я отведу вас к вашей подруге!

— На что ты мне, — рассеянно пробормотал Захария Фролыч, прыгнул и вторично овладел противником. — Ведь я уже запомнил: «Де-Двоенко».

Дудин прощально взвыл и дернулся. Кот выглядывал из-за пазухи, с любопытством следя за боевым действием. Он мужественно терпел удары и прыжки.

— Вот сюда, — облегченно вздохнул Захария Фролыч.

Он увидел умирающее дерево, зиявшее сырым дуплом. Будтов аккуратно развернул лейтенанта так, что голова того оказалась направленной точно в отверстие.

— Ты что! Ты что задумал! Не влезет! — кричал Дудин, с ужасом взирая на противные древесные грибы. Ему вспомнилась поганка из подъезда Будтова, которая, конечно же, была сигналом свыше или сниже, а опытный охотник обязан досконально разбираться в следах и знаках.

— Жизнь поправит, — отозвался Захария Фролыч. — Ну, за папу и маму!

Вгоняя лейтенанта в дупло, он мысленно винил Дудина во всех несчастьях, сопровождавших семейную историю Спящих. Ненависть к закулисным махинаторам, преследовавшая Будтова с малых лет, прорвалась, несмотря на ясное понимание, что ни Дудин, ни, если разобраться, учреждение, которому он служил, не были повинны в многогрешности мира. Из лекций Минус Второго Захария Фролыч узнал об известном механизме психологической проекции — явлении, когда собственные недостатки приписываются соседу.

— Эх, неправ я, — Спящий покачал головой и нанес своей жертве последний удар. В дупле наступила тишина. Тело Дудина повисло мертвым грузом, не доставая до земли совсем чуть-чуть. Глядя на него, Захария Фролыч почувствовал, что сделал сегодня достаточно важных дел, и самое время остановиться.

Похоже было, что заряд, укрытый в глубинах его существа, только и ждал минутной передышки. Едва Захария Фролыч отступил на шаг, придирчиво рассматривая покойника, как щелкнуло секретное реле. Кот, которого Будтов, падая ничком, едва не раздавил, обеспокоенно замяукал. Спящий схватился за голову и с силой ее стиснул, стараясь укротить взбесившуюся плотину, но беспощадные мутные потоки захлестнули его мозг.

— Место-чисто-честно-часто, — тупо произнес Захария Фролыч, не понимая сказанного. Змея, разбуженная в подсознании, медленно поднимала треугольную башку.

 

* * *

 

Минус Первый стоял на плацу и втягивал в себя дым. Его ноздри расширялись, выделяя в запахе пожара путеводный аромат Спящего.

 

 

Глава 9

 

 

По обочине размытой грунтовой дороги брел человек. Он направлялся к городу.

Взгляд у человека был полон творческого безумства. Время от времени путник останавливался, прикладывал руку ко лбу и мучительно о чем-то размышлял; потом — так, судя по всему, ни до чего хорошего и не додумавшись — брел дальше. Пешеход был одет в перепачканный камуфляж, но что-то неуловимое выдавало в нем штатское лицо. Левую руку он держал согнутой в локте, бережно придерживая некий предмет, спрятанный за пазухой. Иногда человек начинал распространять вокруг себя бессмысленное мяуканье, на которое не обращал внимания, и продолжал путь.

Дорога была пустынной. Лишь однажды идущего обогнал вихлявший велосипед с бесформенной огородницей в седле. Она обернулась и тяжело привстала, налегая на педали. Машина застонала, ускорила ход; равнодушный путник проводил ее глазами.

У Будтова имелись все основания останавливаться и тереть лоб. Чего только не было в бумагах, которые принес ему разгулявшийся ветер! Пентаграммы, иероглифы, тройные шестерки в разных пространственных комбинациях, кощунственные символы, военные стрелки, атаковавшие схематично представленное сознание Спящего. Тарабарские заклинания, невозможные телефонные номера, на полях — праздные изображения юных ведьм с продавленными носами. Беспардонный триумф нечисти, наглядная демонстрация дерзкой силы, не знающей сопротивления.

Но Захария Фролыч не слишком вчитывался в бумаги. И лоб он тер вовсе не от пентаграмм. Откровенно говоря, он вообще не думал о документах, его мыслями почти всецело завладело Слово.

Будтов очень быстро сообразил, что происходит, но не мог воспротивиться неизбежному. Бомба празднично мигала огоньками, постукивал невидимый метроном. Консерваторы, погибая, ускорили события и приблизили конец Бытия — не самого по себе, но его формы, которая их не устраивала. Отчаявшись добиться своих целей путем эволюции, они в последнюю секунду включили обратный отсчет. Возможно, они воспользовались телепатией или еще как-то наворожили. Эфир — деликатная вещь, его не ущипнешь! Захария Фролыч понимал, что это — крайняя, вынужденная мера, в успехе которой его педагоги навряд ли были уверены. Но сделанного не вернешь, и все пути были отрезаны. Будтов не знал, когда взорвется бомба. И не мог вообразить, каким окажется обновленный мир. Возможно, это будет совершенно другая реальность, а человечество канет в бездну, в общество мифических атлантов и гиперборейцев, где скрежет и стон. Но чем, несмотря ни на что, силен россиянин? Надеждой и верой, где вера есть предельное развитие надежды. Имя ей — навязшее в зубах «авось», непонятное другим государствам. А потому Де-Двоенко, которого нужно было обязательно найти, уверенно присутствовал среди обрывков прочих мыслей, сновавших в голове Захарии Фролыча. Обрывки были совершенно фантастичны, и каждый из них скрывал в себе кучу возможностей. «Промасленные концы могут самовозгораться, — думал Будтов, тогда как ноги его делали свое природное дело: шли. — Чемпионат по конкубинату среди юниоров. Из ягод, собранных корявыми руками отъявленных мерзавцев, получается натуральный «Добрый» сок. Отдаленные предвестники сифилиса. Иноземец, приговоренный к шпионажу за двадцать лет каторжных работ». Этот сумбур, как догадывался Спящий, являлся ошметками прошлого, отжившего мира. И Слово, создающее вселенные, упорно прокладывало себе дорогу сквозь густую бессмыслицу.

Захария Фролыч строил фонетические фигуры, на первых порах ограничиваясь планиметрией. «Ме-есто, — тянул он тихо, растягивая рот. — Чи-исто! — восклицал он высоко, уводя звук вверх. . И дальше снова тягуче и ровно: — Че-естно».

Звук возвращался на прежнее место. Будтов, продолжая его вниз, басил заключительное «Ча-асто!» и завершал тем самым словесный ромб, углы которого образовывались гласными звуками. Ромб, как и положено ромбу, имел двухмерную структуру.

Построив одну фигуру, Захария Фролыч тут же принимался за новую. Играя гласными, он творил треугольники, квадраты, параллелепипеды и круги. Де-Двоенко маячил где-то сзади, выступая как фон; беззащитное солнце готовилось к последнему закату. Фигуры переплетались, обнаруживая настойчивое желание приобрести объем и перейти в третье измерение. За полчаса до города Захария Фролыч покончил со школьными азами и взялся за стереометрию. Звуки и слова соединились в непонятные фразы, оборачиваясь шарами, конусами и пирамидками. Добавился цвет, и мысли Спящего все больше и больше походили на витрину «Детского Мира». Он мимоходом отметил, что сложные тригонометрические функции становятся априорным свойством его чудесного сознания.

«Показать бы Дашке эту красоту, — подумал он и скрипнул от ярости новенькими зубами. — Скоты! Скоты! Скоты!..»

Ярость сменилась эгоистической досадой. Что проку было в знаниях, которыми его напичкали? К чему теперь левитация, зачем гипноз? Захария Фролыч верно предчувствовал, что дивный новый мир потребует от него совершенно иных качеств.

Правда, гипноз все-таки пригодился. Показался магазин, а у Будтова не было денег. Конечно, теперь он мог применить грубую силу и взять все, что понравится, но Консерваторы не успели окончательно испоганить его простую душу, и Спящий предпочел налету простенький фокус. Вскоре он вышел из лавочки, держа за горлышко бутылку дешевой «русской» водки. В магазине были марочные коньяки и десять сортов виски, которых Будтов отродясь не пробовал, но тяга к роскоши не входила в комплекс боевой подготовки, и Захария Фролыч сам не смог бы ответить, как это вышло: он еще рассматривал сказочные полки, выбирая, а между тем уже сжимал в кулаке единственно возможный товар.

— Пакетик! Возьмите пакетик! — кричала ему вслед заколдованная продавщица.

Будтов тепло улыбнулся, и та расцвела. Ей померещился чудесный букет желтых тюльпанов — знак благодарности за образцовое обслуживание. Спящий помнил, что желтые тюльпаны считаются вестниками разлуки, а он как раз уходил, из магазина, вот и…

— Заходите еще! — торговка помолодела лет на десять, и Будтов похвалил себя за моральный императив.

Уже не обращая внимания на восторженные крики, он сорвал винтовой колпачок и сунул бутылку за пазуху. Кот облегченно зачмокал. Он тоже искал химер.

«Доктора, умельцы», — Будтов саркастически усмехнулся и вытер губы. Геометрические фигуры оживились: рассеклись биссектрисами, прикрылись касательными. Треугольники чистили клювы, мужеподобные квадраты грубо вписывались в беспомощные овалы. Плоскости ломались, как шоколадные плитки; в ромбах проступали письмена, делая их похожими на ученые нагрудные знаки. Хор бессвязных звуков медленно, но верно подчинялся общей гармонии. Спящий — дирижер и художественный руководитель — схватывал суть на лету. Время от времени в нем просыпалось любопытство: чего здесь больше — «русской» или адского Консерватизма?

«Ти-ти, то-то», — Будтов мурлыкал трапецию. Фигуры связывались в цепи, подобно нуклеиновым кислотам, из которых в дальнейшем получится ДНК для причудливой реальности. Спящий уже осознал, что ее хромосомный набор ограничится пятьюдесятью парами. Если добавить еще одну, то выйдет уродство, всемирный синдром Дауна. А если не добавлять, то все получится замечательно.

«В сущности, не такие уж они плохие ребята, эти Консерваторы, — подумал он неожиданно. — Конечно, у них был свой интерес. А у кого бы не было?»

Вечернее солнце раскраснелось, опрометчиво обещая ночь и новый день.

— И что ты себе мыслишь? — обратился к нему Захария Фролыч. — Что держишь ты в деснице своей? Это? — и он обвел рукой леса и поля. — Или это? — он постучал себя кулаком по макушке. — Нищий управитель, дутый авторитет! Вот! — Спящий потряс полупустой бутылкой.

Беседуя таким образом с солнцем, Будтов заметил еще одну торговую точку. Надо спешить. Надо уладить кое-какие дела, оставшиеся у него в этом мире. И в первую очередь ему нужен телефон.

Захария Фролыч привинтил колпачок, сунул бутылку в карман и прибавил шагу.

Сарай, до которого он добрался через пять минут, торговал запчастями и машинным маслом. Чумазый мужик, одетый в комбинезон землистого цвета, сидел на корточках и курил. От сигареты остался только фильтр, но сотрудника сарая это ничуть не тревожило.

Будтов деловито присел перед ним и заглянул в глаза.

— Сейчас вынесу телефон, — сказал мужик, помолчав. Спящий протянул руку, вынул из его рта горящий фильтр и аккуратно положил на придорожный камушек.

Рабочий трусцой побежал в помещение и быстро вернулся. Он передал Будтову мобильник, заляпанный масляной краской.

Захария Фролыч набрал 02.

— Милиция слушает, — ответил бесцветный голос гермафродита.

— Мне нужно девятое отделение, — сказал Спящий.

Поскольку Будтов не пожаловался ни на убийство, ни на мужеложество, голос абонента украсился облегчением. Он отбарабанил номер, и Захария Фролыч машинально разложил числительные на звуковые ряды. Возмутившись сумбуром, который у него получился, Спящий решил навести здесь порядок при первой возможности. Тем временем его палец вполне самостоятельно тыкал в кнопки.

— Дежурный бур-бур-бур, — послышалось в трубке.

Будтов поглядел на рабочего мужика. Тот излучал преданность и обожание, и в этом каким-то чертом участвовал даже комбинезон.

— Я хочу поговорить с майором Де-Двоенко, — сказал Захария Фролыч.

— По какому вопросу?

— По жизненно важному. Скажите, что с ним будет говорить Спящий.

— Ага, — иронически хмыкнули в трубке и отлучились. Будтов ждал. Через полминуты он услышал взволнованный голос майора. Это свое волнение Де-Двоенко безуспешно пытался скрыть.

— Я слушаю! Где вы находитесь, Будтов?

— Это пока неважно, — сурово ответил Захария Фролыч. — Гораздо важнее, где находится гражданка Капюшонова.

— Важнее? Вы уверены? — Де-Двоенко истерически хохотнул. — Вот что, Спящий, приезжайте к нам, и я обещаю вам радостную встречу. Ваша дама в сравнительной безопасности. Она сидит в обезьяннике.

— Не вам диктовать условия, любезный, — возразил Будтов, изъясняясь свысока. — Со мной не все так гладко, как вы надеетесь. Запущены странные процессы… в общем, вас снова могут опередить.

— Какие процессы? — спросил майор ненатуральным голосом. — Что вы имеете в виду?

— Я был бы рад вам ответить, но и сам не понимаю. Возможен катаклизм. Так как самоубийство мне недоступно, то вам разумнее всего поторопиться. Но прежде я требую, чтобы вы отпустили Дарью. Я не хочу, чтобы последним, что она увидит в этом мире, был обезьянник. Вы трус, Де-Двоенко. Вы побоялись сразиться со мной один на один. Вы привезете ее туда, куда я скажу.

— Хорошо, — быстро согласился Де-Двоенко. — Называйте адрес.

Захария Фролыч задумался. Настоящее кино, обмен незадачливыми шпионами. Пустырь?… .Шоссе? Середина моста?… . Место, собственно говоря, большой роли не играет. Все едино… А уйти дворами, если повезет, можно из…

Все пути ведут в Рим, сообразил Спящий. В каморку папы Карло — он ведь жил в Риме? Во всяком случае, в Италии. Все пути ведут в каморку папы Фрола, где хоть и нет нарисованного очага, но можно нарисовать.

— Вы, конечно, знаете, где проживает мой отец, — Спящий погладил кота и в последний раз прикинул, правильно ли он поступает. Наверно, правильно. — Привезите Дашу туда. И никого с собой не берите, я буду следить за квартирой. Помните, что время работает против вас.

— Это на Колокольную? — уточнил Де-Двоенко, именно время и выгадывая. — Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — успокоил его Захария Фролыч и завершил сеанс.

Он прищурился на горизонт, оценивая расстояние. Далеко. В тот же момент подступила лингвистическая геометрия, и Будтов, выронив телефон, вцепился себе в волосы. Услужливый работяга бросился за водой.

— Не надо, — прохрипел Будтов, отводя его руку и вынимая початую бутылку. Кот шипел и выл, встревоженный болезнью хозяина. — Машину… Вы можете довезти меня до города?

— Без проблем, старик, — кивнул продавец машинного масла. — Сейчас залью канистру, и готово. Подождешь?..

— А то нет, — и Захария Фролыч утомленно опустился на землю. Он широко разбросил ноги и начал вычерчивать ногтем круги и пучки прямых, сходящихся в общей точке. — Подождем, — пробормотал он, хотя его никто не слышал. Мужик возился в ветхом гараже, собирая в дорогу престарелый «фольксваген».

 

 

Глава 10

 

 

В квартире было шумно: свистели сквозняки, журчал бачок.

Невидимая клейкая субстанция затопила комнаты и коридор. Те немногие движения, которые могли позволить себе находившиеся в квартире, встречали сопротивление, необъяснимое с позиций гравитации и атмосферного газа. Было что-то еще.

Фрол Захарьевич, одетый для выхода, по-прежнему сидел у окна, Он исполнял роль оптической линзы, собирая нити бытия в единый фокус и после распуская их уже странным, ни на что не похожим веером. Все, что пребывало вне этого веера, оставалось для гостей Фрола Захарьевича непознанной террой.

С пола послышался хриплый клекот, но хозяин даже не повернул головы. Клекот не противоречил вееру. И рука тоже не противоречила — длинная, дрожащая, протянувшаяся к миру. Теперь уже никто не взялся бы отгадать, какой отдельной засаде принадлежала эта рука: бесспорным было лишь то, что она ищет жизни и растет из кого-то отдельного.

— Жизни-то уж никакой нет, — вздохнул Фрол Захарьевич, улавливая невысказанное желание.

Рука упала, лишившись надежды и веры.

— Выпили до донышка, жизню-то, — хозяин сдвинул брови, сурово оглядывая строй пузырьков. Посуда подтянулась и сделала равнение: половина направо, половина налево.

Фрол Захарьевич почесал в затылке.

— Слышь, ребятки, — позвал он озабоченно. — У меня тут одна вещица есть… Сходите на угол, предложите. Вещь достойная…

Старик полез под матрац и вынул очередную картинку. На ней была изображена маленькая черная собачка, выполненная в стиле вольного формализма. Рисунок настораживал своей продуманной законченностью.

— Возьми, сынок… Иди, продай. Купи волосьон…

— Дед, я не дойду, — из-под ног Фрола Захарьевича донесся камышовый шорох, похожий на человеческую речь.

— Дойдешь, — уверенно возразил хозяин. — Куда ж тебе деться?

Он не различал между ведомствами, которые оставили засады. И вообще не воспринимал новоявленных сожителей как засаду, относясь к их приходу с философской всепрощающей мудростью. «Захара ждут, — думал он равнодушно. — Ну, пускай». За несколько дней засада, сраженная общей бедой, сдружилась, сроднилась и спаялась, совершенно забыв о причинах своего появления в квартире. Принадлежность к той или иной стороне оказалась условностью.

В углу бормотал портативный черно-белый телевизор — единственный предмет, с которым Фрол Захарьевич не стал бы расставаться ни при каких обстоятельствах. Телевидение, когда оно только-только появилось, до того его потрясло, что к старости он так и не оправился от первого шока. И предпочел бы умереть от жаркого огня, пылающего в пустом сосуде, чем лишиться маленькой драгоценности.

— Нам задают вопрос: можно ли похудеть с помощью «фэйри»? — встревоженно изрек телевизор.

К Фролу Захарьевичу подполз человек. Он был живой рекламой средств для похудания куда более эффективных, чем все известные. «Фэйри» он по понятным причинам еще не пил, зато пил теперь многое другое. Несколько дней тому назад этот субъект числился в ведомстве Дудина и считался образцовым бойцом, опасным диверсантом. А Фрол Захарьевич устранил все лишнее движением мизинца. Осталась суть, чье воплощение сейчас протягивало руку за картинкой, видя в ней ближайший объект воли — переходный на пути к другим, конечным объектам.

Но картина с собачкой осталась невостребованной. Де-Двоенко, зажимая нос, шагнул в комнату и в ужасе уставился на поле брани.

— Ч-чертово семя, — прошипел он сквозь зубы.

За майором маячил дедуля, одетый по-парадному. Жирное туловище было затянуто в облегающий костюм, расшитый мелкими звездочками и напоминавший цирковой. Седую голову украшал дорогой обруч с горящим рубином. На плечи был накинут синий плащ, а из внутреннего кармана брезгливо смотрела чешуйчатая морда.

— Где же тут наши? — Де-Двоенко толкнул ногой ближайшее тело.

По комнате разнесся надсадный кашель. Дедуля посторонился, пропуская вперед двух громил, державших за локти Дашу Капюшонову. На ее прекрасном и гордом лице расцвел фонарь, запястья были скованы наручниками.

— А мы ничего, — Фрол Захарьевич сразу перешел к делу и для начала отмел возможные претензии. — Наше дело бытовое. Плохо нам, гости дорогие…

Де-Двоенко вынул короткий хлыст и наотмашь ударил его по щеке.

— Потерпишь. Осталось недолго.

Дедуля осторожно, стараясь ничего не задеть, прошел к столу и присмотрелся к пузырькам.

— Чудны дела твои, Господи! — прошептал он благоговейно.

В коридоре послышался топот. В комнате возникли новые молодцы, тащившие вторую жертву: Цогоева, с которым в милиции никто не мог решить, что делать. Отпускать его в мир было нельзя, это грозило неприятностями. Мелкими, но весьма вероятными. И замочить втихую тоже не решались — вот если бы сразу, по поступлении… А так — так его видели слишком многие. Всегда найдется гад, который только и ждет, чтоб напакостить. Конечно, пакости уже не имели прежнего значения — ведь мир, в котором они были возможны, скоро перестанет существовать. Вероятность провала казалась ничтожной, однако все же отличалась от нуля, и майор не хотел рисковать даже в этой мелочи .

Дело решилось благодаря слабости Де-Двоенко к театральным эффектам. Ему захотелось вывести в финал как можно больше фигур, так или иначе замешанных в событиях, поэтому он приказал взять арестанта с собой. Майора вдруг осенило: «Пусть бедняга напоследок поглядит, за что страдал». Эта, в общем-то, дурацкая и нелепая мысль показалась ему донельзя удачной. Он даже подумал, что родил ее не сам, ему кто-то помог. Но Де-Двоенко спешил и отмахнулся от смутного подозрения. И напрасно, как показало дальнейшее.

— Который час? — дедуля повернулся к майору.

Тот посмотрел на часы:

— Двадцать часов девятнадцать минут. Я говорил с ним полтора часа назад.

— Немногому же его научили наши друзья, — рот дедули изогнулся в гнусной ухмылке. — Мне почему-то казалось, что он будет более расторопным.

— И ты не ошибся, свинья, — раздался голос, полный ненависти и презрения.

Радикал обернулся. Рептилия напряглась, готовая прыгнуть и впиться.

На пороге стоял и шатался израненный, перепачканный в пыли и саже Минус Первый. В правой руке он держал орудие убийства, похожее на старинный пистолет с расширенным дулом.

— Он уже здесь, — Консерватор торжествующе улыбнулся. — Я слышу, как он поднимается по лестнице.

 

* * *

 

Минус Первый не врал: Захария Фролыч был близко. Он мягко одолевал подъем, но мысленно присутствовал не полностью. К моменту, когда Будтов добрался до двери, он уже конструировал, опасно абстрагируясь, теоремы и усеченные пирамидки.

— Не двигайтесь, — предупредил Консерватор, водя стволом из стороны в сторону. — Мир под контролем.

Рептилия, медленно пройдя меж пьяными, остановилась перед ним и круглыми глазами кровожадно посмотрела снизу вверх. Напасть она не решалась. Минус Первый ударил ее носком ботинка, и тварь с шипением отлетела в угол, где сидел, сжавшись в комок, неуместный Цогоев.

Дедуля свирепо воззрился на майора.

— Как он сюда попал? — спросил он со зловещей невозмутимостью. — Ты доложил, что всех зачистил.

Де-Двоенко лихорадочно соображал, как разрешить неожиданную ситуацию в свою пользу.

— Я не всесилен, — огрызнулся он, не сумев ничего придумать. — Вы забыли мой ранг. Спросите у него лучше, где Аль-Кахаль.

— Дома, — тут же сообщил за него Минус Первый, не дожидаясь вопроса. — Он ждет вас, господа Радикалы. Ему не терпится продолжить разговор в иных, более комфортных для него условиях. Однако потерпеть придется — я думаю, что кое перед кем он прямо сейчас держит ответ. Злоупотребление властью — это не шутка. Вы посмели поднять руку на Божье творение… а мы, оставаясь париями и изгоями, делали все, чтобы его сохранить.

— Несвоевременная дискуссия, — процедил дедуля сквозь искусственные зубы. — Вы тянете время, Минус Первый. Интересно, для чего?

Консерватор лукаво усмехнулся. Радикал угадал верно, он действительно выгадывал время в надежде на часовой механизм, который вот-вот разбудит Спящего.

— Это напоследок, чтобы было, что вспомнить, — брякнул он. — Времени скоро не станет.

Минус Первый сразу пожалел о сказанном. Он не хотел, чтобы враг слишком быстро догадался о бомбе, но это случилось. Глаза Де-Двоенко расширились:

— Диверсия, — прошептал он и облизнул губы. — Предательство!

— Ребятки, — миролюбиво начал Фрол Захарьевич, но вероломная сансара не дремала, и он тут же получил по шее.

Дедуля был бледен.

— Давайте попробуем договориться, — предложил он через силу. — Вы отключаете механизм. Мы отпускаем Спящего.

Консерватор победоносно расхохотался.

— Я не знаю, как отключить механизм, — солгал он. — Вы убили Минус Второго, вот он знал. Не надо так переживать, коллеги. В конце концов, все мы делаем одно дело, только по-разному видим результат. Ведь всем нам хочется, чтобы было хорошо? Не так ли? Но хуже, чем теперь, быть уже не может, возможно сплошное улучшение. Чего вы добьетесь, уничтожив данный конкретный Сон? Который, вдобавок, забавляет и развлекает Владыку? Он мигом устроит новый, вас сошлет… А мы спланировали нечто необычное… В нашем мире не будет ни Сна, ни Спящего, ни Владыки…

— А нас спросить забыли? — Даша Капюшонова рванулась, напрасно пытаясь высвободиться из цепей. — Живодеры!

— А вас вообще нет, — пренебрежительно махнул на нее Минус Первый. Не сводя с компании пистолетного раструба, он быстро повернул голову и крикнул: — Входите, входите, Будтов! Все уже собрались, только вас не хватает.

— Фролыч! — закричала Даша. — Не ходи, здесь засада!

— Спустись в магазин, сынок! — вторил ей Фрол Захарьевич, наполняясь надеждой на реальное содержание. — Потом приходи, но тихо! Тут милиция и кто-то еще!

— Не слушайте их, Будтов! — приказал Минус Первый. — Идите сюда! Возьмите кота на плечо, руки поднимите!

И Спящий появился. На лице его отражалась жестокая борьба между миром уходящим и миром рождающимся. При виде Даши, закованной и избитой, старое взревело и одержало кратковременную победу.

— Вы хотели заманить меня в ловушку, — прошипел он, безошибочно угадывая среди собравшихся Де-Двоенко и обращаясь к нему. Зашипел и кот. Он, повинуясь грубой силе, сидел на плече и злобно прижимал к голове уши, украшенные седыми кисточками. Из пасти несло, как из левой бутылки.

— О, они очень коварны, эти божьи доброхоты, — согласился Минус Первый, внимательно глядя на Будтова. — Как ваше самочувствие?

— Мил человек, ты что-нибудь принес? — жалобно встрял в разговор Фрол Захарьевич.

— Мне, батя, было не до того, — отозвался Будтов, попеременно сверля глазами то Де-Двоенко, то его начальника в дурацком наряде.

— Какой же я тебе батя? — удивился старик. — Ну, если пожелаешь — буду…

— Да я это, я, — сказал Захария Фролыч. — Они мне операцию сделали, косметическую.

Но батя, поняв, что ему не будет ни волосьону, ни чего другого, впал в прострацию.

А сказка надвигалась. Телевизор стал показывать полномочного представителя президента: этот упитанный молодой человек с яркими семитскими чертами лица был одет в зеленые халат и чалму — по случаю приезда в мусульманскую республику. Наместник позировал перед камерой, к нему вдруг подъехал инвалид-колясочник. Молодой человек, как две капли воды похожий на Маленького Мука, благосклонно ему улыбнулся. Коляска и чалма, предусмотренные тайным протоколом, создавали орнамент столь дикого содержания, что о последнем можно было только догадываться — в холодном поту.

— Фролыч, взорви их всех, — попросила Даша и гневно откинула прядь волос. Будтов залюбовался ею, вспоминая героинь сразу всех времен и народностей, но в первую очередь — Жанну д’Арк и Веру Засулич.

— Одумайтесь, Спящий, — возразил дедуля. — Вы впустите в мир Антихриста.

— Прекратите демагогию, — скривился Минус Первый и погрозил пистолетом. — Не надо стращать простого человека тем, чего не понимаете. Как будто вы лучше. И вообще — давайте заканчивать! Уладим то немногое, что осталось.

С этими словами Консерватор опустил руку в карман и вынул большой флакон очень дорогого одеколона.

— Это вам на посошок, — улыбнулся он, вручая эликсир Фролу Захарьевичу. У хозяина затряслись руки, а по щеке побежала благодарная слеза.

Минус Первый зарделся от гордости за собственное благородство.

— Которые тут ваши? — он пнул ногой сплетение хрипящих и стонущих тел.

Ему не ответили. Дедуля презрительно поджал губы, а Де-Двоенко, белый от бешенства, стоял соляным столбом.

— Я и сам вижу, — Консерватор указал на две пары рук и ног. — Это посторонние, из земного ведомства. Прикажите вашим людям вышвырнуть их к дьяволу.

Спецназовцы, которые и сами чувствовали себя с похмелья во чужом пиру, непонимающе уставились на майора.

— Выполняйте, — произнес тот еле слышно.

Двое, охранявшие до того Цогоева, который пребывал в полубессознательном состоянии, ухватились за ботинки и манжеты.

— Отлично, — похвалил их Минус Первый, все более входя во вкус. Он обнаглел настолько, что даже позволил себе погладить будтовского кота, и тот свирепо заворчал. — Видите, Спящий, наше дело правое. Не иначе, как сам Господь помогает нам.

Будтов молчал. Новое, оправившись от недавнего удара, наверстывало упущенное. Глаза Захарии Фролыча остекленели; воздушные слои, прилегавшие непосредственно к его телу, стали подрагивать и наполняться слабым, но истинно мистическим сиянием.

Засаду Дудина вышвырнули на лестницу. Оставшиеся агенты, растревоженные милицейскими сапогами, начали садиться. Они держались за головы и мутно смотрели на стоявших, не понимая, кто за кого.

Фрол Захарьевич напитывался парфюмом и оживал на глазах.

— Тут ватерполо смотрел, — сказал он словоохотливо. — Вы знали, что ватерполисты хватают друг друга за яйца? Вот знайте.

Минус Первый заметил Цогоева.

— У вас найдутся какие-нибудь служебные бланки? — вежливо обратился он к Де-Двоенко. — Например, протокольные?

Майор беспомощно взглянул на дедулю. Тот плюнул и обреченно приказал:

— Дай.

— Нет-нет! — Минус Первый выставил ладонь. Ему захотелось окончательно унизить противника. — Мне ничего не надо. Это ваше прикрытие, вы и займитесь. Напишите ему вольную или что там у вас положено. Мол, не имеете претензий и отпускаете на все четыре стороны. Пусть распишется и уходит. Впрочем, я не думаю, что он успеет добраться до дома, — и Консерватор бросил оценивающий взгляд на раздувавшегося Спящего, который стал похож на куколку, готовую разрешиться от непосильного бремени.

Де-Двоенко передернуло. Он не посмел возразить, порылся за пазухой, извлек мятый лист и торопливо написал несколько слов. Потом подошел к Цогоеву, присел на корточки и лично снял с задержанного наручники.

— Распишитесь, Цогоев, — процедил майор. — Вы свободны. Распишитесь и уходите. Чем меньше останется народу, тем проще будет решать проблемы.

Цогоев вцепился в ручку и расписался, разрывая бумагу пером.

— Возьмете с собой в преисподнюю? — осведомился майор, помахивая протоколом.

— А что вам остается, кроме как хамить, — беззаботно сказал Консерватор. — Оставьте себе. Покажете в райских кущах.

Он остановился перед Дашей Капюшоновой:

— Выражаю вам свои искренние соболезнования. Наши планы рухнули. Мы рассчитывали на постепенное развитие событий, на эволюцию… Но увы! Вам не суждено насладиться преимуществами здорового быта.

Даша плюнула в его торжествующее лицо.

Минус Первый обмакнул палец в плевок и задумчиво пососал.

— Какая женщина! — пробормотал он, качая головой. — Нет — что бы ни говорили, а во Сне тоже бывали находки.

Де-Двоенко, наблюдая за происходящим, чувствовал неладное. Что-то не сходилось, где-то открылся изъян. И дело было не в том, что все и вся вот-вот отправится под откос. Этим, конечно, предполагались разные странности, но майора беспокоило нечто другое, неуловимое. Произошло что-то такое, чего никак не могло произойти. И он никак не мог сообразить, что именно. Взгляд Де-Двоенко встревоженно бегал по комнате, прицениваясь к каждой мелочи. И вдруг майор понял: руки!

— Цогоев! — позвал он севшим голосом. — Покажите ваши руки!

Цогоев не ответил. Он растирал запястья и смотрел в пол.

Минус Первый отвлекся от сладкого плевка и нахмурился.

— В чем дело, коллега? — спросил он подозрительно. — Какие руки?

Взволнованный Де-Двоенко отмахнулся. Откуда Консерватору было знать, что Цогоев не мог — физически не мог — расписаться! Для этого, как уже говорилось, требуются пальцы. Хотя бы два. Но после того, как задержанный погостил в милиции, пальцы его сделались непригодными к письму. Если быть честным до конца, то пальцев вообще не осталось.

Но теперь они были!

— Посмотрите на его руки, — прохрипел Де-Двоенко, потрясенный новой догадкой — страшной и ослепительной.

— А что с его руками… — начал Минус Первый и прикусил язык.

Цогоев вскинул голову. В глазах его бушевало негодование.

— Сей мир жесток к посланникам Создателя, — заметил он строго, и тон, которым это было сказано, не предвещал ничего хорошего. — Мне было больно. Слепцы! Вы погрязли в интригах. Но Ревизору ничего не стоит обновить плоть, коль скоро плоть пришла в негодность. Ревизору под силу даже воскреснуть. Поднимитесь над суетой и посмотрите, кто у порога.

Минус Первый проследил за пальцем Цогоева и выронил пистолет.

— Ревизор — это всегда серьезно, — напомнил ему Волнорез, заполнивший собой дверной проем. — Гораздо серьезнее, когда Ревизоров — два.

 

 

Глава 11

 

 

Вова-Волнорез вдвинулся в комнату.

— Сворачивай базар, — он хмуро, исподлобья посмотрел на Консерватора. — Ты попал, конкретно попал.

— И не только базар, — добавил Цогоев, показывая на Будтова. — Затормози его.

Воздух вокруг Захарии Фролыча пузырился и играл красками. Спящего окутывала семицветная аура, похожая на праздничный саван.

— Я не могу… это не в моих силах… — выдавил из себя Минус Первый. Но глаза у него бегали, выдавая лживость речей.

— Ну не нам же этим заниматься, — оскорбился Волнорез. — Ты, я вижу, совсем отмороженный. Знаешь, что про тебя Канцелярия пишет? Показать?

— Не надо, — опомнился тот и взмахнул рукой. Будтов раскрыл рот, на секунду уподобившись экзотической рыбе, и с силой выдохнул. Откуда-то издалека донесся приглушенный гром, по комнате пробежала ледяная волна. Вечер, сгустившийся за окном, озарился короткой вспышкой. Цогоев потянул носом:

— По пятьдесят рентген схватили. Вот негодяй!

Де-Двоенко быстро нагнулся к дедулиному уху и что-то прошептал. Его ухищрения оказались напрасными, Цогоев разобрал все.

— Ты слышал, что он сказал? — обратился он к Волнорезу. — Этот умник не понимает, почему к нему прислали черного Ревизора. Ты! — Цогоев грозно шагнул в сторону майора. — В Канцелярии не место земным раздорам, Боги живут в мире и согласии, в атмосфере делового сотрудничества. Гордыня лишила тебя остатков разума. Ты даже не знаешь, кто заступил на дежурство — вот до чего оторвался. Не оторвался — отщепился! Примкнул!

Жарко дыша, надвинулся Вова-Волнорез:

— Аллах дежурит, — шепнул он сурово. — Извинись, друг — себе же дороже. Может, тебе и моего патрона назвать?

— Нет-нет! — Де-Двоенко заслонился ладонями. — Я приношу извинения. Это, вероятно, Сон. Так он искажает субъективную реальность…

Майор лукавил: на самом деле ему очень хотелось узнать, кто покровительствовал Волнорезу, и кому вообще могло прийти в голову воспользоваться этим образом в божественных целях. Но он благоразумно поостерегся спросить.

Цогоев приблизился к Будтову, который уже благополучно перестал воздействовать на бытие и стоял, потерянный и согласный на все. Пирамидки и додекаэдры рассыпались в пыль, параллельные прямые стянулись в единую точку, а Лобачевский и Риман превратились в пустые фамилии, каких полно. Обычно их носят любители воды из-под крана. Кот настороженно, немигающим взором следил за высоким порученцем.

— Спящий, Канцелярия выражает вам соболезнования и приносит извинения, — заявил Ревизор. — Это не в наших правилах, но ваш случай — исключительный. Вы можете истребовать себе компенсацию за причиненные неудобства.

— Хачик, ты откуда здесь взялся? — глупо спросил Захария Фролыч. Он вдруг вспомнил своего вежливого и услужливого соседа.

Цогоев вздохнул.

— Что ж за сны-то у вас, — сказал он с сожалением. И позвал: — Волнорез! Поговори с потерпевшим. Ты ему понятнее и ближе.

Его товарищ подошел к Захарии Фролычу и взял его за пуговицу толстыми пальцами.

— Ну что, квартирант? — ухмыльнулся он дружелюбно. — Про пятновыводитель помнишь? Сейчас попрыскаю… — Волнорез расхохотался и стукнул Будтова по плечу. — Это шутка, не дрожи. Давай, соображай — чего ты хочешь с этих козлов? Что с ними сделать?

Будтов сглотнул:

— Нет, не делайте ничего… Пусть меня оставят в покое… И Дашку с батей пускай не трогают…

— Слыхали? — Волнорез торжествующе обернулся. — Эй, ты, животное! Быстро сними браслеты с дамы!

Де-Двоенко бросился к Даше; ключ от наручников прыгал в его трясущихся руках.

Пока он трудился, Цогоев занялся милицией.

— Спокойных снов, — шепнул он первому верзиле, который давно ничего не соображал и только рад был рухнуть на грязный пол бесчувственным кулем. — Спокойных снов, — шепнул Цогоев второму, водя перед ним рукой, и тот, завороженный регенерацией пальцев, последовал за товарищем. Третий и четвертый схватились за автоматы, но Цогоев успел, и оба растянулись без признаков жизни. Покончив с земным, Ревизор переключился на отравленную засаду, которая играла утомительную роль ненужных статистов.

— Скоты! Пойдете на хозяйственные работы! — погрозил им пальцем Цогоев. — Короче говоря, — повернулся он к Вове, — здесь еще и халатность, поставившая под угрозу смысл жизни личного состава.

— Может быть, сразу проведем трибунал? — деловито предложил Волнорез, продолжая удерживать пуговицу Захария Фролыча. Осмелевший кот пытался поиграть с его львиной лапищей.

— Давай, — пожал плечами Цогоев. — Тут работы на пять минут. Вопрос-то ясный.

— Нет, так не пойдет! — встрепенулся дедуля, до сих пор отчаянно искавший, к чему прицепиться и тем отсрочить неизбежную расправу. — Это процессуальный произвол! Нарушать регламент не вправе даже Ревизоры!

— Ну, обжалуешь, если останешься жив, — успокоил его Волнорез. — Кто ты вообще такой? Кто он такой? — обратился Вова к Цогоеву.

— Я сила Света, добрый Светоч, — гордо ответил дедуля.

Этого Ревизоры уже не могли стерпеть.

— Хоть иногда думайте, что говорите! — закричал Цогоев.

— Совсем не фильтрует, — вторил ему Волнорез, отпуская Будтова и подступая к дедуле.

Тот закрылся локтями:

— Я уважаемый человек! Ветеран! Уберите руки, не смейте ко мне прикасаться!… .

Цогоев остановился от него в двух шагах и решительно кивнул:

— Давай трибунал.

Дедуля схватился за грудь. По лицу Де-Двоенко побежали струйки пота, а нос разбух, и со стороны могло показаться, что он тоже вот-вот превратится в каплю и шлепнется.

— Папаша, вы бы погуляли на свежем воздухе, — посоветовал Волнорез Фролу Захарьевичу, который к тому времени уже пережил первую фазу сложного состояния и постепенно вступал во вторую, еще сложнее.

— Куда ж мне пойти… я подожду.

Вова сдернул с пальца чудовищный перстень и сунул хозяину.

— Ступай, ступай… Ревизоры — гаранты стабильности, и угол останется углом… а не сектором круга и не усеченным конусом, — он грозно посмотрел на Минус Первого.

Фрол Захарьевич, помолодевший на пятьдесят лет, вскочил, подобрал черную собачку и бросился к двери.

Цогоев проводил его сочувственным взглядом и снова взялся за Консерватора.

— Верни им лица, — потребовал он строго.

Минус Первый, с которого давно сошли остатки прежнего лоска, набрал в грудь воздуха и прикрыл веки. Будтов почувствовал, что по лицу его что-то течет. Прошлое возвращалось, рот наполнился знакомой гнилью, в уголках глаз собрались желтые липкие крошки.

Даша Капюшонова не успела возразить, и теперь беспомощно охала, держась за распухающую щеку. Фиолетовый плод созревал, наливаясь соком. Даша почавкала, и по лицу ее стало видно, что вкус у нее во рту стал тот же, что у Захарии Фролыча.

— Вы получили новые документы, Спящий? — осведомился Цогоев.

Будтов отрицательно помотал головой.

— Что ж, тем лучше, — Цогоев вдруг улыбнулся, и в лике его проступила небесная красота. — Тогда идите.

— Куда? — осторожно спросил Захария Фролыч.

— Откуда нам знать? Можно — домой. Можно — присоединиться к папе. Поможете, кстати, продать нашу вещицу. Он человек старый, плохо разбирается в ювелирных изделиях и легко наживет себе новые неприятности.

Даша, не дожидаясь, пока ей скажут, шмыгнула за дверь.

— А как же Сон? — не унимался Будтов.

— Идите! — повысил голос Ревизор. — Тут сейчас будет не до вас. Тут… — он помолчал, мрачно уставившись на подсудимых. — Процесс начнется, в общем. Понятно? Вам лучше ничего не видеть.

— Ладно, — просто ответил Захария Фролыч и медленно попятился в коридор, в любую секунду ожидая новых неприятностей. Ревизоры нетерпеливо следили за его отступлением. Спящий вышел в коридор, но совсем уходить не стал. Он прижался к стенке и весь обратился в слух. В комнате заговорил Волнорез, из голоса которого исчезло все, что так или иначе напоминало о его временной оболочке.

— Мы поражаемся скудости вашей мысли, — выговаривал он. — Не трогайте его. Вы знаете, что будет? Знаете? Не знаете. Вот и оставьте его в покое. Вы даже не представляете, что произойдет, если вы его тронете.

Закаркал Светоч:

— Ваше превосходительство! Мы все прекрасны и удивительны, но только не во Сне… Мы руководствовались лучшими побуждениями, рисковали жизнью…

Минус Первый — голос его, как с удивлением отметил Будтов, окреп — не дал дедуле договорить:

— Позвольте вмешаться! Позвольте усомниться в компетентности Канцелярии! Кто вам сказал, что дело в Спящем?

— А в чем же еще может быть дело?

— А в том! Об этом судачат на всех углах! Почему Канцелярия так уверена, что мир не был создан пять минут назад?

— Как — пять минут назад? С чего вы взяли?

— С того! И в мировой литературе этот факт, который вы, уважаемые, прохлопали, давно…

— Да что вы бредите! Где вы подцепили эту глупость?

— Это не глупость!… .

В комнате началась свара. Посыпались угрозы, обвинения и оскорбления. Мигнул свет, на пол упало что-то громоздкое.

Будтов, не слушая дальше, на цыпочках вышел из квартиры. Через секунду он стоял на улице и поверхностно дышал, соизмеряя желания с действительностью. Кот соскочил на асфальт и тоже нюхал, но что и с чем соизмерял он, не смог бы сказать даже самый проницательный Ревизор.

 

 

Эпилог

 

 

Даша Капюшонова вручила Будтову тяжелую хозяйственную сумку.

Из сумки торчали зеленые бутылочные горлышки, двадцать штук. Горлышки были заткнуты самодельными газетными пробками. В бутылках было пиво из ларька, и в этом виделось сплошное чудо: во-первых, ларьков уже давно не было, а этот еще был. Во-вторых, пиво в нем наливали фантастически дешевое. И в третьих, что вполне отвечало духу времени, пиво было очень и очень приличным, его развели чуть-чуть.

Кот, не отходивший от хозяина ни на шаг, шипел на кошачий бомжатник, шаставший вокруг и подбиравший питательный мусор.

— Ну что, объект воли? — Захарий Фролыч весело похлопал Дашу по округлившемуся животу.

— Сам ты представление, — махнула на него Даша, вспоминая казарменные ночи.

Будтов приобнял ее за плечи.

— Пойдем, дорогая, поужинаем, — он указал на здание домовой кухни.

Шаг его пружинил, сумка покачивалась в руке, Даша семенила рядом, спотыкаясь на высоких каблуках. Ее тонкие ноги обтягивали новые рейтузы, которые папа Фрол, заботясь о будущем внуке, купил ей с оставшихся от перстня денег. Даша дорожила ими, всячески берегла и носила осторожно, потому что думала после родов продать. Рейтузы были почти как новые, только слегка в грязи.

Кот, собравшийся нагнать хозяина, неожиданно замер. Он повернул голову и присмотрелся к толпе.

Ему померещилось Постороннее Око. Недружественное, Эгоистичное, Зоркое Око.

Кот выждал, но видя, что Даша и Будтов готовы скрыться за дверью кулинарии, распушил хвост и припустил через дорогу.

Он успел вовремя: дверь уже закрывалась, но он ухитрился проскользнуть в щель.

 

 

…Если ты знаешь, если ты знаешь,

Что ты за птица,

Это тебе, это тебе

Всегда пригодится.

А почему — а потому:

Это понятно, это понятно

Тебе самому, тебе самому

Тебе самому.

 

Детская песенка

 

(с) 2000