Под крестом и полумесяцем

Записки врача

Часть первая

 

 

ПОД КРЕСТОМ И ПОЛУМЕСЯЦЕМ

От автора

(предисловие 1999 года)

Собственно говоря, все они через это прошли — Чехов, Булгаков, Вересаев, Аксёнов, Горин, Розенбаум, Чулаки… И — ничего. Я, конечно, пока не напрашиваюсь в компанию. Задача настоящих записок — не столько подражать великим и не очень великим, сколько помочь автору сохранить отстранённую позицию. Ведь он, в последние месяцы успевший несколько прославиться, поймал себя на мысленном использовании этих печальных хроник не то в качестве дубины, не то какого другого оружия. То есть угрожает этой бомбой в воображаемых спорах с больничными оппонентами. Это угнетает, это говорит о неприметном, разлагающем влиянии профессиональной среды. Ещё немного, и автор втянется, ещё чуть-чуть — и будет всерьёз обсуждать делёжку каких-то похищенных «кроватных» и «халатных» рублей. А потому, если уж не удастся сохранить лицо, пусть хотя бы станут известны причины падения. При всей нелюбви автора к живописанию медицинской реальности, чего он всегда и всячески старался избегать, у него не остается иного выхода, кроме как сказать и своё рабочее слово.

Время действия — 1996 год и далее.

* * *

Главный специалист по лечебному питанию в день семидесятилетия заведующей отделением явился в её владения за полтора часа до начала торжеств и там околачивался. Сидя, наконец, за столом, изумлялся такому стечению обстоятельств; утверждал, что впервые слышит про юбилей и тут же зачитал стихотворное поздравление с эротическим подтекстом. Когда все разошлись, сидел ещё долго. По словам заведующей, страдает душевным заболеванием и даже забирался на люстру в недобрый час обострения.

* * *

Больной Кутурузов, перенёсший инсульт, был дружен с Друбниковым. Тот также перенёс инсульт и говорить мог лишь «тума-тума» или «дум-дум». Подстрекаемый больными Ивановым и Молевым, тоже перенёсшими инсульты, Кутурузов напился пьян, и его решили выгнать из больницы. Друбников, обращаясь к врачу, многократно произнёс «дум-дум», указывая на дверь палаты. В палате, со словами «дум-дум», он указал на пьяного Кутурузова. «Что — простить его?» — догадалась докторша. «Тума-тума», — закивал Друбников. «И речи быть не может», — отрезала та и выписала преступника. Друбников сел возле ничего не понимающего Кутурузова и стал его гладить, приговаривая: «Тума-тума».

* * *

Санитарка принесла на анализ мочу больного. В лаборатории началась ругань, и баночку не взяли, потому что бумажка с инициалами была приклеена клеем, а не прихвачена резинкой. Мочу санитарка вылила.

* * *

В приёмное отделение поступил пьяный. При осмотре обнаружена татуировка вокруг пупка: «Дайте мне 100 000 — и я стану человеком».

* * *

Один из сотрудников больницы — точно пока не известно, кто по должности — ведёт себя странно. Это маленький тщедушный человечек в кепке, очках и с портфелем. В ожидании автобуса он некоторое время стоит на месте, шевеля губами и изредка улыбаясь. Внезапно, без видимых причин, он срывается с места, пробегает десяток шагов, втягивая голову в плечи, и снова замирает, что-то бормоча.

* * *

 Больной Еремеев, семидесяти лет, постоянно пьёт водку и прячет её в туалете среди бутылей с хлоркой. Уличаемый в запахе, оправдывается, что натирал спиртом виски. Предпринял попытку навесить изнутри палаты крючок на дверь, чем вызвал зловещий смех персонала.

* * *

Доктор Т. с диагнозом «шизофрения» был некогда переведён работать в проктологическое отделение.

* * *

Больной Угаров, заразившись чесоткой, хлопал ладонями по постели обездвиженного больного Мальчикова, натирал металлические части его кровати со словами: «Что я — один буду болеть, что ли?» Мальчиков визжал от ужаса. Угарова перевели в изолятор. Скоро Мальчиков тоже заболел чесоткой, и его перевели туда же, где они остались лежать вдвоём.

* * *

Врач М., осматривая заражённых чесоткой больных, очень боялась заразиться и, чтобы этого не произошло, обмотала бинтом, смоченным хлорамином, дверную ручку в ординаторской.

* * *

Медсёстры доложили, что больной Еремеев требовал себе персональное пятиразовое питание и настаивал на свидании с диетологом. Готовясь к встрече, понемногу становился агрессивным и расхаживал по коридору в расстёгнутых штанах.

* * *

Фельдшер скорой помощи Р. имеет удивительно дикую, неухоженную внешность: рыжая грива, растрёпанная борода от глаз до груди. Во время совместного посещения с доктором П. захворавшей пенсионерки, та не без почтительного страха спросила: «А что, доктор, нешто вы теперь прямо с батюшкой ездите?». Тот, минут десять как опохмелившийся, не стал возражать и отвечал весело: «Конечно, бабушка! Отец Владимир, приблизьтесь».

* * *

В больничном лифте возник спор среди сотрудников по поводу очередности выхода из него. Учитывались стаж, возраст, должность, состояние здоровья и образование.

* * *

 Диетолог случайно забрёл в неврологическое отделение, где его поджидал Еремеев. Разглядев Еремеева в конце коридора, диетолог повернулся и побежал прочь.

* * *

— Девчата, я в последний раз вас предупреждаю, — сказала заведующая сёстрам. — Не ходите по отделению в пальто! Больные берут с вас пример и тоже ходят.

 — А как же нам ходить? — спросили сёстры. — И у больных все пальто висят в палатах — что же им делать?

 — Надо вешать на левую руку и идти, — объяснила заведующая.

 — А какая разница? — спросили у неё. — Микробам всё равно, где пальто — на плечах или на локте.

 — Ничего не всё равно, — строго сказала та. — Если через руку с левой стороны, то ничего не будет».

* * *

В реанимационное отделение поступил киллер. Недобитую жертву доставили чуть раньше. Киллер, скрываясь с места расправы, угодил в аварию и получил множественные травмы. В дезориентированном. возбуждённом состоянии он бранился матом, призывая неких Стаса, Рому и Вову. Судебно-медицинский эксперт, женщина средних лет с безумными счастливыми глазами успокаивала его — дескать, сейчас приедут и Стас, и Рома, и Вова — кончать тебя.

* * *

Гордость неврологического отделения — да и всей больницы — клизменная. Такой нет больше нигде. Кабинет, конечно, нужный — у всех, кто повредил позвоночник, как правило, возникают проблемы. Различные медицинские делегации, в общем и целом кривясь от повсеместного убожества, при входе в клизменную оживляются, качают головами и фотографируют интерьер. Когда помещение не занято, в нём курят сотрудники. Случается, что там же они пьют кофе и чай.

* * *

Врач скорой помощи П. перед началом рабочего дня приговаривал, потирая руки: «Ох, и учиним мы сейчас негодяйство! Ох, какое негодяйство мы сейчас учиним!»

* * *

В лифте сестра-хозяйка О., крупная особа лет пятидесяти, шутила с лифтёром тех же лет, сама себе удивляясь: «Вот рожу вам ушастика!»

* * *

В травматологическом отделении больные, выпив алкогольные напитки, изъяли историю болезни, разорвали её в клочья и спустили в унитаз.

* * *

Приехала шведская делегация — все врачи в ней были специалисты по лечебной физкультуре. Не теряя времени, отправились к заведующему соответствующей службой больницы. Тут явился начмед, покачал головой, сказал, что так не делают, и повёл гостей в клизменную. Шведы протестовали, но их никто не стал слушать.

* * *

Заведующая неврологическим отделением любит по многу раз рассказывать автору о разных моментах своего житья-бытья — как она любит колбаску, как ей нравится перелезать во время прогулки в лесу через мощные корни деревьев, какие приёмы использует с целью занять место в муниципальном транспорте.

* * *

 Больной Еремеев замечен в краже баночек из-под мочи с целью продажи их в магазин.

* * *

 Негласно считается, что каждый сотрудник, независимо от чина, обязан слиться с коллективом отделения не только на профессиональном, но также и на бытовом уровне, и отдавать этому уровню предпочтение, и во всём участвовать, и обсуждать тоже всё. Вообще, бытовой солипсизм торжествует.

* * *

Оказывается, необычный человечек из автобуса — патологоанатом, он страдает редким нервным заболеванием: сложным тиком, включающим кашель, лай, разговор с самим собой, приплясывание, перекатывание во рту вставной челюсти. Ехать с ним рядом совершенно невыносимо, пока не уснёт: кашляет и лает. Заведующая неврологическом отделением, не выдержав однажды, без предупреждения накинулась на несчастного: «Ты что? Ты что? Немедленно перестань! Надо закрывать рот, если кашляешь, а то микробы залетают с холодным воздухом в рот!» Тот онемел от страха и вжался в сиденье, не смея ничего возразить.

* * *

Медсестра отделения физиотерапии, окончательно спятив, легла в кабинете под кушетку, где и провела двое суток, покуда её не нашли.

* * *

«Я люблю чаёк свеженький, горяченький», — заявила заведующая ни с того, ни с сего и замолчала, уставясь в стену незрячими глазами.

* * *

 Местный онколог является, как выяснилось, инвалидом второй группы по психиатрическому заболеванию.

* * *

 Доктор М., присутствуя на еженедельной больничной конференции, не раз отмечала странности в поведении пожилого хирурга П., сидящего по обыкновению сзади. Он время от времени украдкой выдёргивает волоски из её причёски, вытащил из её же кармана врачебный молоточек и с ним играл, а после порывался незаметно пристроить на место.

* * *

Заведующая отделением не любит мужчин. Если ей случается пить чаёк в мужской компании, то после чаепития она моет чашки хлоркой. Так, во всяком случае, она поступала с чашкой нейрохирурга Щ.

* * *

 В приемном отделении оформили историю болезни. Место работы пациента было обозначено так: «мониципальная розничное торговое предпреятия».

* * *

 Медсестра Л., сидя в кабинете заведующей, поправляла сапог. Та возмутилась: «А что это вы переобуваетесь в моём кабинете? Немедленно выйдите вон!» Медсестра Л. не осталась в долгу: «Но мы же не ругаемся, когда вы в сестринской ковыряете в носу».

* * *

Неврологический молоточек доктора М. был в конце концов похищен диетологом и продан невропатологу С. за пятьдесят тысяч рублей. С. не вернул молоточек М., взволнованно признавшей своё добро.

* * *

Больной Иванников при виде женщин в белых халатах начинает совершать якобы невольные сексуальные движения нижней половиной туловища. Пожилая заведующая отметила, что в ёё присутствии сокращения ослабевают. Ночами Иванников пьёт и похваляется, что никто этого не видит. Больные доносят, что иногда — даже будучи трезвым – «говорит не по делу».

* * *

 «Падлы», — озабоченно сказала заведующая в адрес пациентов.

* * *

Больная Новикова, надоевшая решительно всем, подкараулила врача-физиотерапевта и спросила, с какой целью тот назначил ей при заболевании позвоночника электропроцедуру в нос. Доктор смеялся и порывался уйти.

* * *

Некто Николай Алексеевич, опекун парализованного подростка Хлопова, сопровождает его при наездах в клизменную и там фотографирует соответствующие органы и места.

* * *

Во время ночного дежурства хирург-уролог К. осмотрел с интервалом в полтора часа двух граждан, употребивших в пищу поганки числом 32 — каждый. Поганки весьма популярны среди аборигенов, а 32 штуки — количество, достаточное для приятных галлюцинаций. Грибникам известны целые поляны, богатые поганками настолько, что они даже взяты под контроль местными рэкетирами. Некоторые пациенты больницы признавались, что их не однажды приглашали в соседние палаты есть поганки.

* * *

— Иногда я пробую на людях, — задумчиво сказала заведующая.

В ординаторской было много врачей; все замолчали, так как фраза не вязалась ни с чем. В глазах застыл вопрос.

— Ну, конечно, не на больных — на здоровых, — уточнила заведующая.

— Что? — спросила наконец доктор М.

— Ну как же! — сказала та нетерпеливо. — Встану лицом в затылок и говорю — не вслух, конечно, а про себя: «Спустись на ступеньку! Спустись!» И, в конце концов, смотрю — он топчется, топчется, а потом — раз! — и спускается.

В общем, следующая станция — телекинез.

* * *

Доктор-физиотерапевт делился с сослуживцами своими детскими воспоминаниями: маленьким мальчиком он проглотил бильярдный шарик. «Упал со шкаф прямо в рот — оп! А потом вдруг как захотелось в туалет! Пошёл, сел — слышу: тук!»

* * *

Скончался от рака доктор Б. Царствие Небесное! Работники пищеблока, приветствуя автора, ахали и сокрушались: «Надо же! Ведь мы его хорошо знали! Так же, как вы, приходил покушать…»

* * *

Давным-давно заведующая отделением работала в лаборатории кожного диспансера. Под наплывом воспоминаний она тоном, каким говорят о цветении полевых ромашек, спросила: «Вы видели, как растёт гонорея? Нежные, на ножках — как росинки… Грибок рубрум… человеческий… тоже красиво…»

* * *

В приёмном отделении, ближе к ночи:

— Кто нассял в туалете? Мужскими ссяками пахнет! Девки, кто у нас сегодня мужики?

— Колька и Мишка. Это Колька нассял!

— Точно, пахнет, он ходил. Пойду скажу ему.

* * *

Просидев без дела двадцать минут, заведующая отделением встала из кресла и сообщила, что намеревается полить цветы.

«Я их всегда поливаю. Вы знаете, что эти цветы — полуживые?» — спросила она у автора. Тот заметил, что речь, вероятно, идёт об открытии, ибо ничего полуживого в природе нет. Далёкий от попыток заподозрить начальницу в метафорическом мышлении, автор безжалостно возразил:

«Ваши цветы – искусственные».

Помолчав, заведующая молвила:

«Я всё равно их буду поливать».

* * *

Заведующая отделением аттестована как врач высшей категории.

* * *

Хирург-уролог К., перетрахавший полбольницы, бесцельно слонялся по приёмному отделению. Ничего не придумав, вошёл следом за своей подружкой-медсестрой в санитарную комнату и, ни слова ни сказав, приступил к сексуальному акту, устроившись сзади. Медсестра же пришла вымыть руки.

Сделав дело, К. молча направился к выходу.

— Я не успела, — сообщила ему партнёрша полувопросительно.

— Кто не успел, тот опоздал, — ответил К. и вышел.

* * *

Больной, лечившийся на дружественном неврологическом отделении, встал с постели и начал мочиться через койку соседа на батарею центрального отопления — так, чтобы попадать струёй в батарейные грани. Пришёл психотерапевт, сделал запись: «Астеническое состояние. Лечение: выдать утку».

* * *

Начмед корпуса орал на заведующую отделением: «Как вы могли отпустить всех в отпуск? Разве вас можно оставить одну?»

* * *

 Заведующей подарили очередное растение — настоящее. Призвав автора — признанного к тому времени эксперта по части ботаники — она осторожно спросила, живое оно или нет.

* * *

Доктору М. больной сделал подарок: два рулона туалетной бумаги. М. распорядилась подарком так: один рулон поставила в туалет для врачей, другой — для сестёр. Старшая сестра пришла и возмутилась, почему не дали ей.

 — У вас же нет туалета, — сказала М.

 — Почему? У меня дома есть туалет, — обиделась та.

* * *

 Автору тоже был сделан подарок: больная преподнесла ему трусы и майку.

 Хотелось спросить: «Вы желаете видеть меня именно в них?»

* * *

 Другая больная после полутора месяцев возбуждения в авторе любопытства насчёт подношения подарила ему бутылку водки.

* * *

Играло радио.

— Кто это поёт? — спросила заведующая у доктора М.

— Анна Герман, — ответила М.

— Ты что, не может быть — она же умерла, — сказала заведующая.

* * *

Ещё один начмед больницы, бешеная пенсионная гарпия в брючном костюме, насмешила всех: выступая по поводу каких-то мероприятий, с гордостью заявила:

— А мне-то что? У меня два члена в одном месте!

Причины смеха выступавшая не поняла.

* * *

Заведующая отделением округляет 88 до 80.

* * *

Старшая сестра дружественного неврологического отделения жаловалась, что на неё напал гомосексуалист. Она шла с поезда в районе Озерков, и тот выскочил из кустов. Когда ей осторожно подсказали, что речь, видимо, идёт об эксгибиционисте, сестра сказала, что её не проведёшь, и это был гомосексуалист.

* * *

Заместитель главврача по хозяйственной части, в очередной раз опившись, в кровь избил вахтёра. Дело попало в газеты. Зама не уволили, а в газете поместили ответ больничной администрации, где всем напоминали о незаменимости зама в его деловых качествах.

* * *

Свой рабочий день отделение начинает с пятиминутки. Дежурные сёстры сдают свою смену, рассказывая заведующей о ночных происшествиях или их отсутствии. У заведующей имеется журнал, в который она каждый день записывает одно и то же. Впрочем, не совсем — даты, как-никак, разные. Вот выдержка (наступил 1998 год):

«5/1 1997 года»

«6/1 1997 года»

«8/1 1998 года»

«10/Х1 1997 года»

«11/1 1997 года»

«12/1 1998 года».

* * *

Встречей Нового года заведующая осталась недовольна.

— Что это за Новый год такой? Привели какого-то Деда Мороза, заведующей слова не дали…

* * *

 Дежурный хирург Т. крута в общении. «Когда же вы все друг друга перебьёте?» — осведомляется она у очередного избитого пациента.

…Ночью доставили гражданку Германии — правда, русского происхождения. Пьяная, она перевернулась в машине.

«Я сыта! Я сыта! – с акцентом кричала она своему перебинтованному спутнику. — Уходим отсюда!»

Дело в том, что первым, о чём с порога спросила Т., было: «Почему не насмерть?»

* * *

Рассказывают, что каждый, кто заводит животное, выбирает себе такое, к какому имеет внутреннее сродство. Оказалось, что хирург Т. на протяжении всего лета прикармливала ос у себя на балконе, пока те не изжалили её до анафилактического шока. Гвозди бы делать из этих людей! — оказалось, что Т., падая, сломала себе позвонок, но заметила это только через полгода.

* * *

На дружественное неврологическое отделение поступил грузин. Поступил с какой-то ерундой — года за два до поступления немного разбил голову. Врачи С. и О. отметили, что с появлением грузина волшебным образом прошли мигрени у большей части пациенток. Кроме того, они избавились от головокружений. Когда грузина выписали, на выписку следом попросилась ещё добрая половина женщин. Доктор О. предложил впоследствии выделить грузину врачебную ставку.

* * *

Заведующая отделением с каждым годом молодеет. Когда её спрашивают, сколько ей лет, она начинает загибать пальцы, и каждый раз получается на год-другой меньше. Она утверждает, будто во время войны прибавила себе шесть лет, чтобы взяли работать. Если это соответствует действительности, то в 9 лет ей нужно было выглядеть на 15.

* * *

Хирург К. (другой, не уролог) скучал, сидя в приёмном отделении за конторкой. Делать ему было нечего. Со скуки он глядел на сумку, забытую кем-то из больных. Глядел он долго, пока внезапно не осенила его идея. В своих дальнейших действиях он был формально прав: предмет неизвестный, кто его оставил — тоже не ясно, значит — надо вызвать соответствующую службу, с собакой: бомба!

* * *

 Учения по особо опасным инфекциям ( на повестке дня — чума). Мероприятие, достойное «Оскара». Строго обязательно присутствие всех.

Сотрудники собираются в конференц-зале. Одна из сотрудниц, сняв халат, выходит вперёд, опускает глаза и монотонно сообщает:

— Я — мать военнослужащего срочной службы Иванова, приехала к сыну в Забайкальский военный округ. Я поселилась в доме одного из местных жителей, где меня несколько дней тому назад укусил тарбаган.

Встаёт вторая сотрудница — уже в халате- и бесстрастно, монотонно продолжает:

— Я — врач Петрова, вошла в палату и увидела женщину, которая кашляла кровью. У неё была высокая температура и увеличенные лимфатические узлы. Следуя инструкции, я немедленно позвонила по телефону начмеду В….

Сам начмед В., не вставая, берёт воображаемую трубку и строго излагает:

— Я — начмед В., получил телефонное сообщение о… и принял следующие меры…

И так далее.

* * *

Запись, сделанная заведующей в истории болезни (больного придавило деревом):

«В 1990 году папало дерево – берёза».

* * *

По ходу срока с больных понемногу слетает первичный гонор. Свет на это явление пролила медсестра П., которая месяц проработала в клизменной (там все работают по месяцу, в порядке живой очереди). Вот что она рассказала:

— Этот Семенов мне говорит — с подковыркой! – «что, сослали тебя сюда в наказание?» А я ему говорю: «Было бы у меня работы невпроворот, так я б с тобой не церемонилась, а выудила бы у тебя там всё — прямую кишку и твои причиндалы».

* * *

В хирургическое отделение пришёл психолог — не иначе, как с похмелья пригласили его хирурги. Они же психику вообще отрицают. Психолог побеседовал с больной, предложил ей тест: нарисовать картинку — домик, папу, маму, комнату и т. д. Та нарисовала. Врачи, изучая рисунок, высказывали замечания. Начмед В. мечтательно заявил: «А я бы пририсовал большую кровать!» На что ему дружно ответили: «Но вы же не лежите на гинекологии хер знает с чем!»

* * *

К., хирург-уролог, — большой ловелас, повеса и волокита. Как-то раз зашла в ординаторскую молодая докторша, только что зачем-то выучившаяся на психотерапевта. К. залебезил, загнул что-то длинное, витиеватое — вроде комплимента, но, как он сам впоследствии клялся, без всякой задней мысли. Его, однако, автоматически занесло, и он, сам того не замечая, вырулил на привычную дорожку: «Ну, куда же вы? Побудьте немного с нами! Вы так редко к нам забредаете — как, знаете, олени забредают полизать соль на камнях…»

* * *

Заведующая отделением быстро вошла в ординаторскую и спросила:

— Сколько больных вы можете выписать?

— То есть? — не понял автор.

— Ядерный взрыв! — повысила голос заведующая.

— Где?

— Будет! — ответила та уверенно.

Оказалось, что заведующая втайне от всех посетила занятие по гражданской обороне и теперь желает знать, сколько ходячих, колясочных и носилочных больных придётся распихивать по углам.

Доктор М. всерьёз увлеклась решением этой проблемы. Она начала считать, спорить, путаться в цифрах; возникла перебранка… и т. д., и т. п.

* * *

На дружественном неврологическом отделении лежит больной со сложной фамилией и сложным диагнозом: «гистиоцитоз Икс». Никто не знает, что это такое — диагноз поставили в институте. Больной, выпив стакан водки, начинает чесать себе грудь и сетовать, что его беспокоит гистиоцитоз.

* * *

Начмед корпуса любит приводить в больницу всевозможных самородков. Как-то раз привёл профессора-физика. Этот ученый лет десять тому назад, созерцая какие-то древние фрески, заинтересовался продолговатыми предметами, которые сжимали в руках египетские фараоны. Оказалось, что это специальные магические цилиндры, помогающие от всех болезней. Физик изготовил несколько штук: из чистой, как он утверждал, меди и чистого цинка. Разумеется, написал много статей. Принёс показать. Пара штук стоит сто долларов.

Опробовать, понятно, вызвалась заведующая. Зажала цилиндры в кулаках и важно сидела в первом ряду. Заведующий первой травмой, давясь от хохота, крикнул сзади:

— Что, полегче?

* * *

В кабинете заведующей появился компьютер. Однажды автор решил рискнуть и внаглую, в присутствии начальницы, сел играть в «Цивилизацию». Насмотревшись на бегающие цветные картинки, заведующая не вытерпела и спросила:

— Можно узнать, чем вы занимаетесь?

— Это такой тренажер, «Цивилизация», — туманно признался автор.

Та подумала и встревожилась:

— А нам не надо, чтобы кто-нибудь знал про наш компьютер!

* * *

На отделении много больных-импотентов — оно и понятно: позвоночник сломан. Хирург-уролог К. любит блеснуть мастерством, накачивая всем желающим папаверин непосредственно в пенис. Тот встаёт, аки стальной штырь — один подполковник был сам не свой от радости. «Мне-то плевать, это жена требует», — объяснял он всем и гордо разъезжал в своей коляске по коридору, кичась эрекцией. Однако через час он забеспокоился, так как эрекция не проходила. Не прошла она и через два часа, и через три — пришлось применять внутривенный наркоз.

* * *

«Будете встречать Новый год в девишнике один, без меня, — сказала заведующая автору. — Я уезжаю в Кострому».

* * *

 Больная Лань с парализованными ногами имеет, по слухам, до 10-15 половых контактов в день. Заведующему первой травмой, где она лежала, это дело надоело (в то редкое утро, когда он оказался трезвее обычного). Он перевёл её зачем-то в наркологию. Там лечились одни женщины, разыгрался какой-то скандал. Больную забрали обратно — теперь уже на вторую травму. Новый заведующий махнул рукой: «Хрен с ней, повешу над дверью в палату красный фонарь». В день выписки больной полагалось сопровождение в виде санитара — её отвозили в Колпино, домой. Когда приехали на место, санитар потащил больную по лестнице. Шофёр впоследствии жаловался: санитар её нёс почему-то в течение полутора часов, и тот всё это время кружил вокруг общежития, недоумевая — где человек?

* * *

У профессора заболела жена.

Пристроил в больницу.

Всё было тихо — вдруг приносит пять листов бумаги, исписанных бисерным почерком с двух сторон.

«Подклейте в её историю, — велел он заведующему. — Это мой осмотр».

* * *

 Девять часов утра. Реаниматолог М. идёт на работу. К. сообщил, что доктор был в таком виде, что он, К., едва не наступил ему на галстук. По этому поводу доктор С. философски заметил: «Профессионализм пропивается последним».

* * *

Заведующей отделением поручили лечить главу какой-то мафии. Это был капризный, выживший из ума самодур, вылечить которого было невозможно, но он об этом не знал и настоял на собственной госпитализации. Ни руки, ни ноги у него не работали. И между ног — тоже не работало. Ставить его на ноги было опасно — развалится в буквальном смысле слова. Однако заведующая, от страха посулившая бандиту золотые горы, мало-помалу сама уверовала в неизбежный успех. «А что? — сказала она заносчиво. — Посмотрим! Может быть, он и встанет!»

 На это профессор, случайно оказавшийся поблизости, гневно зашипел: «Я этого не слышал! Вы мне этого не говорили! Боже вас упаси повторить это где-нибудь ещё!» После, уже без заведующей, учёный слегка остыл и меланхолично предположил: «Может, впрочем, и встать — если она ляжет рядом».

* * *

 Гинеколог Р. И. держал лохматую собаку. Шерсть он стриг, в свободное время вязал носки, а шерстяные клубки таскал в портфеле. Так родился знаменитый эпизод с волосатой селёдкой: однажды Р. И. пришёл в дежурную комнату и прошептал таинственно: «Такой селёдкой угощу!» И торжествующе извлёк последнюю из портфеля.

 При виде селёдки у всей дежурной службы случился спазм пищевода. И гостинец, стоило хлебосольному гинекологу отвернуться, полетел в мусорное ведро.

* * *

 Больные двадцать четвёртой палаты приняли заведующую отделением за уборщицу. Та вошла и, не поздоровавшись, приказала: «Так! Польты — убрать!»

* * *

 В больнице есть больной О.. Он немолод, и круглосуточно ходит в вытертой, бесформенной шапке-ушанке — как на улице, так и в палате. Ещё он любит вить гнездо: ставит на попа два матраца, свернув их цилиндрами, а сам (в ушанке) забирается внутрь. О. объясняет своё поведение соображениями удобства.

 Однажды О. пропал. Его долго не могли найти, пока соседи по палате не обратили внимание на странный хруст. Вскоре пропавший отыскался. Оказалось, что он спрятался между двумя матрацами — на этот раз лежавшими, как положено, на его кровати (постель застилала санитарка). И, лёжа там, в темноте, ото всех отгороженный, О. хрустел яблоком и слушал, как матерятся соседи, утомленные поисками.

* * *

 В холле работает аптечный ларёк. Любимый медикамент — настойка овса, сорок градусов, восемь рублей. Очень нравится больным и докторам; о ситуации неоднократно докладывалось начальству, но аптечное дело живёт и побеждает. Уже замечены посетители из родственников, которые носят больным передачи и в качестве тары используют огромные коробки из-под этих бутылок, так что создаётся впечатление о переходе к оптовым закупкам.

* * *

 Наслушавшись в ординаторской бреда, хирург-уролог К. громко поёт: «Моя-я се-мья-я!» и выходит.

* * *

 Заведующей отделением подарили автоматический аппарат для измерения давления. Доктор М. высказала пожелание, чтобы и другим врачам выдали такие же. Та возмутилась.

— Но почему? — поразилась М.

-Заведующая должна отличаться от других врачей, — отрезала та.

 Ей чуть было не сказали, что она и так отличается.

* * *

 Ещё заведующей подарили в кабинет говорящий будильник. Он кукарекает и кукует, хозяйка кабинета довольна.

* * *

 Замученная жизнью доктор М., с утра входя в ординаторскую, зачастую вместо приветствия бросает мрачное: «Параши!»

 Уточнять не имеет смысла, так как определение универсально.

 Она же о сёстрах:

 — Поганки!

 О больном:

 — Я его урою! Урою! Урод тряпочный!

 И о следующем (пациенте):

 — Смотрю я на него и думаю: скотина же ты! Придурок лагерный!

* * *

 Существует такая болезнь: остеохондроз. Автором собраны варианты названий, предложенные больными:

 — острый хондроз

 — остерохондроз

 — хондроз

 — хандрос (письм.)

 — кандрос (письм.)

 — астрохраноз

* * *

 Кстати сказать, остеохондрозом дело не ограничивается. Всякий может ошибиться — имеет право не знать! — но хоть позволь себе толику сомнений: верно ли ты сказал? Как бы не так. Двадцать лет пьёт свой корвалол, и всё-то он — коровол. Вот ещё несколько примеров из архива:

 — влупидол (валидол)

 — глюконат пальция (глюконат кальция)

 — кордапон с мандапоном (?)

 — кашпирон (верошпирон?)

 — балбандин (мидокалм)

 — ножка (но-шпа)

 — луч Лазаря (sic!)

 — санпеддистанция (санэпидемстанция)

 — функцию брали (делали пункцию)

 — камень обцапал желчный проток, и в кровь пошёл белый рубин (билирубин)

 — в голове поросята хрюкают

 — в полноги как пшено насыпят — и бегает, бегает!

 — бедренная часть дрожит, как заячий хвост

 И тому подобное.

* * *

 Лающий патологоанатом признался своему другу, главному специалисту по экспертизе К., что его любимый телесериал – «Убойный отдел».

* * *

 К., пенсионер, главный специалист по экспертизе, пересказывает патологоанатому содержание «Золотого телёнка» — страницу за страницей, дословно. При этом сияет от счастья, купаясь в лучах авторской славы подобно крошке Цахесу. Его благодарный слушатель на время прекращает лаять и тихо, хрипло смеётся, обнажая гнилые зубы и сверкая очками.

* * *

 С новым, 1999-м, годом!

* * *

 Заведующая, раскрыв рот, смотрела в распахнутый кузов больничного «рафика», откуда больничный санитар, проработавший вместе с нею чуть ли не с сотворения мира, вытаскивал матрацы.

 — Ну что, каких вы нам привезли больных? — с наигранной строгостью осведомилась заведующая.

* * *

 Незавидна человеческая доля! Логопеды купили специальные тексты для занятий с больными, у которых нарушилась речь. Отрывок, приведённый ниже, может многое сказать о высоком предназначении человека, о совершенстве, о цели и смысле жизни. Вот какими категориями должен в идеале мыслить совершенный человек:

 «Пётр Павлович любил проводить время на природе. В этот день он вставал рано, садился на первую электричку. Долго гулял по лесу или полю. Слушал пение птиц. Наблюдал жизнь насекомых. Иногда на болоте встречал зайцев, видел гадюк».

 Вопросы:

 — как звали мужчину?

 — где он любил проводить время?

* * *

 У больных изъята водка «Ха-ха-ха» и «Махно». Поведение соответствовало.

* * *

 «Сегодня суббота?» — спросила заведующая отделением в среду.

* * *

 О старшей сестре дружественного неврологического отделения (той, на которую напал гомосексуалист) рассказывают следующее. Оказывается, в неё стреляли. В годы перестройки старшая сестра была, конечно, демократкой. Однажды ночью, во время дежурства, на улице завязалась перестрелка — кого-то ловила милиция. Милиционер сделал предупредительный выстрел в воздух, пуля от чего-то срикошетила и влетела прямо в комнату, где спала старшая сестра. Обычный человек, будучи на её месте и разобравшись, в чём дело, немедленно лёг бы на пол; она же высунулась в окно поглядеть, не выстрелят ли ещё. На следующий день старшая сестра уверяла сослуживцев, что на неё покушались, и за покушением стоит заведующий аптекой В. М., матёрый консерватор и государственник. Доктор С. хотел потрогать пулю, извлечённую из стенки и спрятанную в баночку из-под лекарства, но старшая сестра вовремя его остановила, предупредив, что пуля отравлена.

* * *

 Как-то раз в больницу поступил старичок. У него была частично парализована одна половина туловища (вскоре парализовало и вторую, но он не сдавался и ходил, держась за стенку). Кроме того, дедушка неважно видел, разучился говорить и ничего не понимал. Первые два-три дня он лежал бесхозный, а после к нему явился сынок. Пообщавшись с папой, сын вёл следующие речи: «Ведь кровиночка моя! Я ему говорю: «Нет, ты будешь у меня ходить!» Бью его по лапам, а он всё за стенку хватается! Как же он не понимает?»

 Неделей позже сынок увёз папу на выходные домой, помыться. Вернувшись, рассказывал: «Посадил его в ванну, а он хватается за края, за душ, за кран! Я опять ему: «Ты у меня ходить научишься!» Ведь кровиночка! И чувствую, как руки мои тянутся по намыленному телу прямо к горлу! Ведь это что же будет?»

* * *

 Время неумолимо! Оказывается, и старшая сестра уже не та, и заведующая отделением сдаёт. Вот раньше ходили о них легенды!

* * *

 Хирург-уролог К. и просто хирург (тоже К.) проспали, что говорится, не один год под одной шинелькой. Выпили не один литр, и так далее.

 Как-то раз хирург пришёл в кабинет заведующей отделением, где сидел уролог. Заведующая завела какую-то речь, но вдруг прервалась: «Познакомьтесь — это К. (имя-отчество), наш уролог».

 К. и К. с подчёркнуто церемонным видом пожали друг другу руки.

* * *

 Мороз минус двадцать пять.

 Логопед ведёт занятие, одевшись в пальто, в шапке и варежках. Пациент — мужчина с так называемым «эмболом»: от прежней речи у него на все случаи жизни осталось лишь одно, самое устойчивое слово. Эмболами чаще всего бывают матюги.

 Логопед диктует, растирая руки:

 — На улице стоит очень жаркая погода. Повторите.

 Пациент, после колоссального напряжения, с трудом:

 — Х-холодно… Блядь!..

* * *

 Хирург-уролог К. любил в своё время развлекаться показом спермограмм сёстрам из приёмного покоя. Он вёл их к микроскопу, демонстрировал живые сперматозоиды. Некоторые сёстры выражали желание участвовать в заборе материала. Кое-кто верил рассказам К. о том, что если дать сперматозоиду развиваться без помех, то он может вырасти особью в тридцать метров длиной.

И заблудиться в петербургском тумане, потерянным слоном.

* * *

 Пришли родственники, просят за больного — безнадёжного паралитика. Практически без ног. Хотят, чтоб положили его в отдельную палату. Но отдельных нет, есть только двухместные.

 — Очень хорошо! — обрадовалась заведующая. — Это для него же лучше! Надо обязательно положить к нему ходячего — пусть смотрит и старается.

* * *

 Никто не застрахован от ошибок. Вот и автор ошибся. Оказалось, что уролог К. рассказывал о сперматозоидах совершенно другое. Он советовал медсёстрам отойти от микроскопа подальше, так как эти клетки весьма агрессивны и, если не мешать, могут преодолевать расстояние до 600 метров.

* * *

 Рассказывают следующее.

 Местный токсикоман Морозов, человек безобидный, носил шинель, а за спиной — гитару. Ел он не только наркотики, но и всё остальное, людям не положенное. В больнице его жалели, подкармливали всякой химической дрянью, не слишком вредной. Если у него не оказывалось денег, М. снимал гитару и пел — надо признать, что довольно неплохо.

 Однажды, в ночь дежурства гинеколога Р. И., Морозов забрёл в гинекологическое отделение в поисках каких-нибудь лекарств. Свет почему-то не горел. Дежурная сестра, увидев чёрную фигуру в шинели и с гитарой за спиной, решила, что видит человека с автоматом. С криком ворвалась она в комнату, где отдыхал гинеколог Р. И., и осталась стоять, удерживая дверь.

— Выйдите, я в трусах, — сказал Р. И. Он страдал врождённым дрожанием рук, головы, а также заиканием.

 — Не выйду, — сказала сестра.

 Морозов тем временем, никого не обнаружив, ушёл.

 Утром, на общебольничной конференции, Р. И. докладывал, что с настоящего момента следует держать ухо востро: в округе появились автоматчики.

* * *

 — Ну что, уже не так неприятно? — спросил хирург-уролог К. больного, закончив массаж предстательной железы.

— Да, да, спасибо, доктор! — с чувством ответил тот.

 Когда больной ушёл, автор этих строк иронически заметил:

 — А вот когда станет приятно, он сделается твоим постоянным клиентом!

 Задумчиво созерцая палец, извлечённый из заднего прохода счастливчика, К. серьёзно отозвался:

— Так оно чаще всего и бывает.

* * *

 В автобусе состоялась продолжительная — на сорок минут — беседа заведующей отделением со старшей сестрой (на которую напал гомосексуалист). Говорили о политике.

 «Перевешать надо всех коммуняк», — говорила старшая сестра.

 «Этих демократов мы всех убьём», — кивала заведующая.

 Ни та, ни другая не улавливала некоторого несходства симпатий.

 Разница во взглядах обнаружилась уже на подъезде к станции метро (дошло); мирный до того разговор вылился в жестокую свару, продолжившуюся на улице.

* * *

 Во время чаепития уролог К. шутил. Вымазав пальцы йодом, он временами их брезгливо обнюхивал и жаловался, что во время массажа предстательной железы порвал перчатку.

* * *

 Психиатр П. вызвала санитаров и машину, чтобы забрать больного.

 Вдруг вбежал доктор О. с бумажным листком в руке — отобрал у своего пациента. Это было самодельное удостоверение резидента российской разведки на Украине, которого раскрыли и который бежал в поселок Тарховка.

 Психиатр П., не глядя на больного и даже не садясь, закричала: «Мальчики, стойте!» Косо начертав в углу удостоверения несколько слов, сказала: «Двоих повезёте».

* * *

 Некогда в больнице работала диспетчером некая Т. М., в прошлом — нарколог. В целом тихая и безобидная, она могла ни с того, ни с сего схватить случайного встречного (из коллег), затащить в уголок и спеть ему какой-нибудь романс.

 В день её проводов (то ли на пенсию, то ли просто уволилась) невропатолог С. был пойман в приёмном отделении и силком заведён в праздничную комнату — прощаться. Его, повидавшего виды, потрясло небывалое количество водки — ёё было слишком много даже для закалённых бойцов.

 Многие спали лицом в салате (это не метафора).

 Т. М., держа рюмку, встала.

 «Как главный нарколог района…» — начала она.

* * *

 Страдания лающего и скачущего патологоанатома множатся. Поджидая автобус, он отошёл в сторонку и там тихонько запищал, глядя в землю, а после так же тихо свистнул.

 Вспомнишь тут экзистенциализм! Не пришёл автобус.

* * *

 В отделении горе: скончалась престарелая родительница сестры-хозяйки.

 На вопрос заведующей, куда подевалось среднее руководящее звено (старшая сестра и безутешная дочь), доктор М. ответила:

 — Они вдвоём поехали на кладбище.

— Угм, — заведующая, подумав, с удовлетворением кивнула. — Могилу рыть.

* * *

 Доставлен пьяный монстр, обмороженный, в судорогах, чудовище. Бросили в изолятор. Вызвали психиатра.

 Та пришла, заглянула сквозь прутья решётки. На шконке свернулось нечто бесформенное, заскорузлое, укрытое ветошью с головой.

 — Вова — ты, что ли?» — тревожно и неуверенно нахмурилась психиатр.

* * *

 Первый день весны, 1 марта! Хочется писать о хорошем!

 Как, оказывается, летит время!

 Начиная рабочую неделю, заведующая раскрыла журнала сдачи дежурств, вооружилась ручкой и заметила:

 — Сегодня, насколько я помню, 2 марта.

* * *

 Автора пригласили в приёмное отделение осмотреть двух молодых людей в кожаных куртках. Их доставила милиция.

 У обоих были забинтованы бритые головы, у одного — сломан нос, у другого — рука на перевязи и фонарь под глазом.

 Выяснилось, что молодые люди выпили пива, их разморило, им не захотелось идти пешком, и они остановили машину. Водитель почему-то отказался их везти, и тогда тот, что обзавёлся впоследствии фонарём, выбил ногой лобовое стекло. Однако водитель оказался знатоком кун-фу — он вышел из машины и объяснил ребятам, что к чему.

 Автор, ещё ни о чём не зная, позволил себе усмехнуться:

 — Кто же это поднял руку на таких крутых?

 Один из травмированных осклабился и оскорблённо выдохнул:

 — Хулиган!

* * *

 Заведующей подарили коробку конфет.

 Она принесла её в ординаторскую, разодрала, припала к подарку и в один присест уплела половину.

 — Ну, всё, — сказала заведующая, отпихнула коробку и вышла.

* * *

 Заведующей подарили коробку конфет.

 — С утра лезут со своими подачками! — прорычала она, швырнула коробку на подоконник в ординаторской и быстро вышла вон.

* * *

 В больнице — новый иглопсихотерапевт: томная, пышная дама.

 В её кабинете: восточные курения, таинственная музыка. На столе — книга: «Космическое сознание» (разве можно!).

 Ну, посмотрим, чем это кончится.

* * *

 Благодарные пациенты написали для содружественного неврологического отделения гимн. Припев: «Мы ребята удалые, у нас головы больные».

* * *

 Угрюмый, похожий на гориллу Я. И. работает проктологом. Отзывы противоречивые.

 Некогда одно хирургическое светило заметило: «Проктологии можно научить даже обезьяну».

* * *

 Лифтёрам вменили в обязанность вести подсчёт пассажиров и поездок. На стенку повесили большую доску — вскоре на ней живого места не было. Потом плюнули, перестали.

* * *

 З. И., заведующая приёмным отделением, потребовала у невропатолога С. вернуть матрац, на котором тот спал во время дежурств.

 С. пожаловался доктору О. Тот криво улыбнулся:

 — За фраеров нас держат!

* * *

 8 марта. Все сидят за столом.

 Тост уролога К.:

 — Пидарасы пьют сидя!..

* * *

 Из воспоминаний доктора С.

 Работала в больнице докторша — пожилая, очень внимательная и строгая. Работала физиотерапевтом.

 Электрические процедуры она назначала чрезвычайно осмотрительно. Если у больного что-нибудь там с сердцем — ни-ни.

 В частности, не назначала магнитотерапию.

 Доктор С. неосторожно обратил её внимание на тот факт, что «магнит» — процедура не электрическая. Ему показали прибор и с достоинством ответили:

 — Вы ещё молодой доктор. Вот это — что?

 — Это шнур.

 — А это?

 — Вилка.

 — Значит, процедура электрическая.

* * *

 Начитавшись фармацевтического справочника, заведующая отделением узнала много нового. В частности — о существовании противоопухолевых антибиотиков.

 С хитрым и довольным видом она быстро вошла в ординаторскую.

 — Значит, так, — сказала она. — Чем вы будете лечить опухоли?

 — Ничем. У нас нет больных с опухолями. У кого были, тем вырезали.

 — Значит, так. Всех больных с опухолями смотрим вместе!

 — Да ведь нет же опухолей!

 — Ну и что?

* * *

 Пообщаешься с доктором М. — и берут сомнения, подозрения…

 Крал ли диетолог её молоточек на самом деле?

* * *

 Конфликт.

 Участвуют:

 — заведующая отделением;

 — старшая сестра.

 Заведующая отделением:

 — Падлы! Ведёте себя, как животные!

 Старшая сестра:

 — Вы сами животное!

* * *

 Заведующую отделением насильно переселили в маленький кабинет.

 Вокруг паласа разгорелись споры — где он будет лежать?

 Заведующая, покидая ординаторскую, процедила:

 — Пошли вы все к ебене матери!

* * *

 Хирург М. С. — женщина исключительно полная. Это вполне добродушное существо, чью манеру общаться можно определить как «бытовой субманиакальный оптимизм» (терминология автора).

 С окончанием зимы М. С. переходит на летнюю форму одежды. И даже в апреле, даже в октябре можно видеть её в лёгоньком ситцевом платье.

 На ногах — носочки, туфли.

 Носочки малы.

 М. С. их надрезает спереди.

* * *

 Заведующая не пришла на работу.

 Позвонила по телефону.

 Автор снял трубку:

 — Алло, я вас слушаю! (У автора, говорят, приятный баритон).

 С сомнением:

 — Марина?..

* * *

 Депутат Законодательного Собрания выделил на нужды отделения миллиард рублей. Вот, приехал со всей свитой разбираться, куда миллиард делся. Ну, нет миллиарда!

 Заодно привёз подарки; самый главный среди них — транспортное средство: комфортабельное кресло на четырёх колёсах с мотором. Совершенно незаменимая вещь в коридоре, где половина передвигается на костылях, а другая половина — в инвалидных колясках. Скорость развивает запредельную.

 — Летом по шоссе гонять хорошо! — мечтательно сказал депутат.

 … Первым подарок опробовал, конечно, персонал. Много кто посидел и поездил.

 К счастью, вещь быстро сломалась и её куда-то убрали.

  1. S. (позднейшая вставка) Починили. О, горе, горе!

* * *

 Даже трёх месяцев работы в условиях отделения достаточно для заметных, необратимых изменений в сознании. Доктор И. Г. работала именно три месяца. И вот подходит она как-то раз к стенду, где намертво закреплены образцы спортивной обуви. Постояла, подумала о чём-то, а потом задрала ногу до уровня плеч, сунула в ботинок и стала зашнуровывать. В таком-то виде и застала её старшая сестра — последовала немая сцена.

 «В самом деле — чего это я?» — ужаснулась И. Г. и вскоре перевелась работать в отделение содружественное.

* * *

 В содружественном отделении И. Г. ожидали новые сюрпризы. Там лечились больные, некогда получившие (большей частью за дело) удары по голове и после оперированные. От этого у них на черепах оставлялись вмятины — по причине изъятия косточки. Так называемый «костный дефект». Один пациент, испытывавший к И. Г. добрые чувства, любил преподнести ей сюрприз. Ходил он в панаме. Являлся в ординаторскую, хитро улыбался, снимал головной убор, а под ним — апельсин, вложенный в костный дефект.

* * *

 Лет десять тому назад, когда компьютеры казались чем-то сказочным, инопланетным, в больнице компьютер уже был. Делали его где-то в Сибири. Потом привезли и решили приспособить под нужды лечебной гимнастики. Дело тут было вот в чём: у многих больных с давними параличами рук и ног развиваются контрактуры: суставы как бы «ржавеют» и накрепко застревают то в согнутом, то в разогнутом положении. Здесь-то и применили компьютер: он следил за прокрустовым ложем, на которое укладывали или усаживали больного и с помощью механических лап-зажимов эти контрактуры разрабатывали. А компьютер следил, не слишком ли круто ломают.

 И вот в недобрый час компьютер испортился.

* * *

 Любительница ос — хирург Т., в бытность свою проктологом рылась в чьей-то геморройной заднице (анестезия была местная, больной слышал всё) и мрачно бурчала: «…Последние колготки порвала… хоть бы какая сволочь колготки подарила…» Чуть погодя: «…Так хочется кофе! Бразильского, настоящего…»

 Конечно, едва пациент смог передвигаться, она получила всё, о чём мечтала.

* * *

 Другие проктологи (с актёрской жилкой, которой нет у докторши Т.) предпочитают утончённую драматургию. Картина такая: стол. На столе — человек. В заднице — труба. Человек уничтожен, человек умирает от страха. Первый проктолог, заглядывая в трубу (там — плёвый геморрой): «Ох! (в ужасе, соседу) Ты возьмёшься?» Второй проктолог смотрит, в солидарном ужасе басит: «Нет, не возьмусь…»

 Пальцы человека, лежащего с трубой в заднице на столе, делают движения, словно уже пересчитывают деньги.

 Так что конец — счастливый.

 Говорят, что вся эта сцена становится особенно трогательной в мастерском исполнении заведующего одним из многочисленных нервных отделений. Он настолько вживается в роль, что даже, склоняя и вытягивая с озабоченным видом лысеющую голову, порывается изобразить продвижение самого ректороманоскопа (трубы из задницы).

* * *

 Заведующая хочет всё знать.

 Спросила:

 — Вот если водка стоит долго… много-много лет… во что она тогда превращается — в воду или спирт?

* * *

 В реанимацию привезли бомжа без чувств. Разломали одежду, положили на стол. Кожный покров — татуированный.

 И на члене написано: «ки».

 Оттянули шкурку, вышло: «киса».

 Всякому ли станет интересно, всякий ли оттянет шкурку? Вопрос, достойный Гамлета.

* * *

 Утро. 10 мая. Выходной день.

 Заведующая приехала на работу.

 В ярости ворвалась к сёстрам, в их каморку:

 — Почему не идёте на пятиминутку? Где все врачи?!

 — Но сегодня никого нет!

 — Вот я и спрашиваю — почему?

 — Потому что сегодня выходной.

 — Падлы! Сволочи! Почему меня никто не предупредил?

 В секунду собралась и пулей умчалась домой.

* * *

 Некая Д., многоопытный специалист, работала врачом по лечебной физкультуре.

 Достойная фигура. Ну, да ладно.

 Идёт она как-то в новых серёжках, в химической завивке.

 Доктор О., мужчина галантный, хотя и больной ( действительно больной — тоже психически, без дураков, и очень жаль, ибо человек хороший), говорит, как и положено:

 — Какие красивые серёжки!

 Ответ:

 — Вы знаете, у меня раньше была коса! Такая красивая! И все меня любили сзади! А я говорила — почему вы так? любите меня спереди!

 Доктор О. молчал. А Д. всё говорила.

* * *

 Говорят, что несколько лет назад в больнице работал алкоголиком хирург З.

 Однажды летом поликлиника по недосмотру осталась без хирургов и травматологов. Где-то отыскали З., упросили поработать. И он стал работать — день травматологом, день хирургом.

 Когда к нему, как к травматологу, приходил хирургический больной, он говорил ему прийти завтра к хирургу. Соответственно, больные с травмами, пришедшие к хирургу, отсылались к травматологу — опять на завтра.

* * *

 Наверно, понятно, что жизнь в неврологическом отделении под руководством заведующей неспокойная.

 Из воспоминаний Д., методиста по лечебной физкультуре:

 — Помню, как однажды администрация больницы попыталась снять с отделения надбавку за вредность. Знаешь, как в джунглях бывает водное перемирие? Это когда объединяются шакалы, гиены, буйволы, кобры… Вот и здесь…

* * *

 Доктор С. вспоминает:

 — Я работал в больнице им. Боткина. Там была служба по уничтожению паразитов и прочей дряни — прожарка одежды и т. д. Работа не пыльная: встал с лежанки, нажал кнопку, через полчаса — опять нажал. Всё готово.

 Однажды — срочный вызов: на дом, к ветерану партии. Это было ещё в годы СССР. Цель визита: уничтожение лобковых вшей. Дали машину. Приехали: лежит бабуля лет шестидесяти пяти — в полном, натурально, параличе, на судне. Не встаёт. Вопрос: «Откуда, бабуля?»

 Пауза.

 «Заходил товарищ по партии».

* * *

 Запись, обнаруженная автором в истории болезни. Сделана в его отсутствие заведующей отделением.

 «Больная нарушает режим: прыгает по крышам. Конфликтует с соседями по палате. С больной проведена беседа. Объяснено, что прыгать по крышам больным с травмой шейного отдела позвоночника нельзя».

 Подпись: зав. отделением (далее — каракуля)

* * *

 Р., главный врач местной поликлиники, собрал сотрудников на важное совещание.

 Все пришли, но Р. всё не было и не было.

 Кто-то выглянул в окно и увидел, как во двор въезжает самосвал с кузовом, полным свежего чернозёма. Тут же объявился главврач — в трусах и с лопатой. Самосвал разгрузился и укатил, а главврач принялся с энтузиазмом, в одиночку, благоустраивать клумбу. Он совершенно забыл о совещании.

 Так все узнали, что и ему нездоровится.

* * *

 В среду в кабинет заведующей явился больничный батюшка, то есть поп.

 — Как вы отнесётесь к тому, чтобы в пятницу в вашем отделении был дан благотворительный концерт? — спросил он ласково.

 Заведующая насупилась.

 — Отрицательно, — сказала она. — Я очень рада, что у нас будет концерт.

* * *

 Концерт.

 Пришёл певец.

 В холле поставили на телевизор магнитофон. Играла музыка, певец пел народные песни — караоке.

 Автор сидел в кабинете и писал. Мимо холла прошла заведующая, вошла в кабинет, села рядом, помолчала.

 — Кто это поёт — телевизор или живой?

 — Живой. Это концерт.

 Заведующая помолчала ещё немного и задумчиво произнесла:

 — Интересно, откуда взяли пианино?

* * *

 Очередной подарок автору от благодарной пациентки: три бутылки пива. Они были завёрнуты в бумагу из-под яичных рожков.

* * *

 Есть на свете газета: «В курортном городе С.» ( для тех, кто не знает: больница находится именно в этом городе).

 Больная Я. написала маленькую благодарственную статью. Точная цитата:

 « … И пусть Ваша больница станет Академией для многочисленных последователей, которым Вы уже сейчас передаёте свой опыт.

 И академик-экскурсовод (Ф. И. О. начмеда) пусть всё удлиняет и удлиняет свой экскурсионный маршрут по Пандусу, достойному восхищения всех народов, к новым объектам Центра, с прежним энтузиазмом».

* * *

 Однажды я уже хотел поставить точку. Возможно, сила воли мне снова изменит, и я когда-нибудь возобновлю эти записи. Но, как известно, лишний штрих способен безнадёжно испортить даже совершенство — что уж говорить о сухой хронике.

 А потому — неточная романтическая цитата: «Скоро я помещу эти записи в пустой бочонок из-под кислорода и отпущу в открытый Космос…» ( С. Лем. «Звёздные дневники Ийона Тихого — путешествие двадцать восьмое»).

октябрь 1996 — май 1999

Часть вторая

 

 

РЮМКИНО ЖАЛО

Когда автор ставил точку в захватывающей медицинской хронике «Под крестом и полумесяцем», он покривил душой перед собой самим, надеясь, что точка есть точка. Примешивалось «чувство меры», «однообразие», «отсутствие выдумки» и так далее. В то же время было ощущение, что точка в литературном произведении эквивалентна точке в медицинской практике — упование на чудо. Однако вот — наступил год под номером 2000, и стало ясно, что ни о каких точках речи быть не может. Сверх того: автор, несколько обиженный на похвалы в свой адрес (ему-то казалось, будто он эффективно работает совсем в ином жанре), осознал, что просто не имеет права предать забвению то, что последует за настоящим предисловием. На исходе ХХ столетия читатель вновь встретится с полюбившимися героями: заведующей отделением, хирургом-урологом К., старшей медсестрой, доктором С., начмедом-академиком и многими, многими прочими. Это произойдет по очень простой, автором не учтенной причине: все они — в большей степени, чем герои других произведений — являются существами непостижимыми, мистическими, воплощением непознаваемой реальности. То есть теми, о ком автор не устает писать и кого зачем-то извлекает из собственной черепной коробки. К чему эти ухищрения? Вот же, вот оно: очевидное и невероятное, вне времени и пространства.

Да, к названию: есть такая медицинская эмблема – змея пьет из рюмки.

* * *

 Компьютерная «проблема 2000» не обошла больницу стороной.

 В первый же рабочий день Нового года заведующая отделением, царапая в журнале сдачи дежурств, ошиблась в дате.

* * *

 Из рассказов о хирурге-урологе К.: он, дежуря в приемном отделении, обратился к сестре с пожеланием:

 — Хочу, чтобы ты сломала шейку бедра.

 — ???

 — Я буду накладывать тебе гипс, и ты снимешь трусы.

* * *

 Пожилой пациент уже не первый день бродил по содружественному неврологическому отделению, держа в руках авоську с огурчиками и помидорчиками. Наконец ему был задан естественный вопрос, и он ответил столь же естественно:

 — Вдруг кому захочется погреться? А я — тут как тут, закушать.

* * *

 Заведующая отделением известила автора:

 — Сегодня мне приснился сон.

 — ??

 — Я никогда не вижу снов и сплю очень крепко. А тут гляжу — какие-то люди вокруг…

 Сию информацию чрезвычайно удачно прокомментировал доктор С.:

 — Возможно, это была явь.

* * *

 Дежурство. Полночь. Полная луна. Морозный январь-2000.

 В приемном отделении — Баба Яга!

 Без дураков. Доставлена скорой помощью с какой-то заброшенной стройки, где выла, проснувшись. Все приемное отделение столпилось, держась за животы, вокруг.

 Седая, косматая, глаза таращит так, что вот-вот выскочат! Ползает по полу, рычит, в разговоры не вступает! А водочный дух такой, что даже завидно.

 Вот ведь как бывает.

* * *

 Из практики доктора С.

 Он дежурил, работы было невпроворот: битые хари пополам с паралитиками, штабелями. В эту компанию затесалась особа, назвавшаяся работницей бара. Вот что с ней приключилось. Следите внимательно, и если поймете – берите пирожок. Ее изнасиловал друг, и сделал это в презервативе. А она целый месяц хотела иметь детей. Он подмешал ей неизвестное вещество в апельсиновый сок и вскоре после этого ею же овладел. Ее интересует, нельзя ли поставить капельницу с целью выведения вредного вещества? Потому что она давно мечтает забеременеть. И сможет ли она после этого понести?

 Ей ответили, что сможет.

 — А сразу после капельницы? — спросила больная.

 — Ну, не знаю, — доктор С. пришел в замешательство. — Наверно, стоит дождаться месячных, созреет новая яйцеклетка…

 — Правда?

 — Правда.

* * *

 Текст, составленный логопедами. Больной должен вставить пропущенное слово.

 «Скоро Новый … В каждом доме будет стоять зеленая … Ее украсят елочными … Под елку Дед … положит новогодний … в новогоднюю … Гости принесут много … и будет много … А когда все … , то будет много …»

* * *

 Разглядывая брелок, заведующая отделением спросила:

 — Это что, рожки?

 Она ошибалась. Это были ножки маленькой пробковой черепахи.

* * *

 Над логопедами нависла угроза. Начмед-академик, давно покушавшийся на их кабинет, решил подсадить туда больничную швею. Шум ее машины был сравним разве что с шумом компрессора.

 Логопеды терпеливо объяснили, что они — логопеды, то есть разговаривают, и в обществе швеи работать не могут.

 — Да, действительно, — признал начмед, подумав. И строго приказал: — Напишите мне подробное объяснение.

* * *

 В конце минувшего года заведующую послали на курсы повышения квалификации. Занятия велись в Медицинской Академии Последипломного Образования. Перед экзаменом, как принято, позволили выбрать себе билет, по которому будешь отвечать.

 … В кабинете функциональной диагностики раздался телефонный звонок. Доктор И. М., не чуя беды, сняла трубку и услышала:

 — Здравствуйте. С вами говорит заведующая… (далее — полный титул). Мне нужны врачи.

 — Врачи вас слушают.

 — Вы знаете, что я сдала экзамен на высшую квалификационную категорию?

 — Мы вас поздравляем.

 — Мне попался билет: ЭКГ. Что это такое? (Пояснение автора: ЭКГ — электрокардиограмма. Ее делают всем, и не один раз. Мало того — в билете по неврологии такого вопроса быть не могло).

 — Это такое исследование.

 — Расскажите мне, пожалуйста, о нем поподробнее. Но только не очень быстро, потому что я буду писать.

* * *

 В пятый или шестой раз заведующая отделением похвасталась, что сдала экзамен на «пять».

 — Дрожала, как заячий хвост!

 Агентура донесла, что дрожала вся кафедра. Когда дело дошло до оглашения билета, заведующая возмутилась:

 — Это не мой билет!

 Билет был тот, который нужно, разве что на белой картонке напечатанный. А ей вчера, заранее, давали на желтой.

 Заведующая нависла над столом.

 — Где мой билет ? Где мой желтый билет?…

 Профессор посмотрел на нее долгим взглядом и вкрадчиво сказал:

 — Знаете, доктор, мы решили освободить вас от экзаменов.

* * *

 В аптечном киоске прекратили продавать настойку овса. Начали продавать чистый спирт — восемь рублей за 100 грамм.

* * *

 Из истории больницы.

 Некогда работал в ней доктор Р., психотерапевт. Он был правдоискатель, борец за справедливость. И, когда началась перестройка, вздохнул с облегчением.

 Забегая вперед, сразу скажу, что его, бросившего вызов феодалам, впоследствии уволили и даже лишили диплома — себе на беду. Потому что после ползали перед ним на коленях и умоляли: вернем вам диплом, только уезжайте подальше.

 Так вот: начали за доктором Р. следить — по причине любви его к правде. Фиксировать, то есть, время его прихода на работу и ухода с нее.

 Вскоре город — особенно вокзал — был украшен листовками. Руководство больницы называлось в этих дацзыбао наймитами, готовыми задушить… и так далее.

 Медсестра тоталитарных взглядов предложила:

 — Дайте мне.

 … Поймав доктора Р. под лестницей, она взяла его за грудки и сказала:

 — Если не уймешься, я тебе яйца на шее узлом завяжу.

 На следующий день листовки исчезли.

* * *

 Однажды в больницу доставили женщину с тяжелым онкологическим заболеванием. По причине болезни ей в свое время была сделана неприятная операция: заднепроходное отверстие (кишку) вывели на переднюю брюшную стенку — на живот, то есть.

 Хирург-уролог К., осматривавший больную, склонился к медсестре А. и шепотом спросил:

 — Как ты думаешь, если я залезу туда членом, это будет расценено как изнасилование или как диагностическая процедура?

* * *

 10 января заведующая призвала всех к порядку.

 — Начинаем работать!- строго сказала она.

 И написала в журнале: 10 ноября.

* * *

 Помнится, существовала в приемном отделении важная фигура: Афоня, омоновец. Для поддержания порядка. Его побаивались даже врачи. Был он велик ростом, примитивен, дороден и грозен.

 Однажды привезли пацана лет четырнадцати, пьяного в мат. Звали его Афанасий. И стал он выступать. Пришлось Афоне сделать ему замечание. Афанасий оскорбительно осклабился:

 — Да ты знаешь, кто я такой?.. Я — Афоня N-ский! (N — городок, в котором происходит дело, я не хочу делать ему, убогому городу, рекламу). Я тебя сначала грохну, а потом — трахну!

 И это Афоню.

 Интеллекта у обоих — поровну.

 — Что-о?! Ты — Афоня N-ский? Нет, это я Афоня N-ский!..

 Удары. Затемнение.

* * *

 Сколько же можно о ней? Ну, вот еще.

 Начмед-академик, находясь в дурном настроении, зашел в кабинет заведующей по какому-то делу. Потом ушел.

 Гневная заведующая возникла на пороге ординаторской.

 — Вы представляете? Начмед! Явился! В кабинет! Заведующей! И испортил календарь!

 — ?…

 — Ну, как же — мой календарь, который на стенке! Там была такая ленточка с квадратиком, передвигать, чтоб было видно, какое число. Так он сорвал и унес.

 Доктор М.:

 — Не может быть! Может, это был кто-то другой?

 — Ты что, чокнулась? Это был он! Я пойду в районную администрацию и скажу, чтобы вызвали психиатра, потому что начмед корпуса реабилитации ведет себя неадекватно.

 … Часом позже автор обнаружил ленточку в кабинете заведующей. Ленточка мирно свисала с электрической розетки.

* * *

 Снова о докторе Р., правдолюбе.

 Слежка продолжалась.

 Начмед В., держа в кулаке часы, призвал в свидетели логопедов и в этом обществе явился под дверь кабинета доктора Р. Громко постучал и ответа не получил. В глазах его вспыхнуло торжество: было десять часов утра.

 Логопед С. попросила:

 — Дайте я посмотрю.

 Припала к замочной скважине и увидела доктора Р. в позе большой белой лягушки. Молча, сдерживаясь из последних сил, доктор Р. трудился над неизвестной особой.

 — Действительно, никого нет, — сказала логопед.

* * *

Сидя в ординаторской, заведующая долго молчала, а после тоскливо вздохнула:

 — Эх, мешок с мухами.

* * *

 Рассказывают, что в приемное отделение поступил как-то однажды молодой человек. Очень вежливый, культурный, до невозможности утонченный и даже томный — прямо-таки женоподобный. С жалобами на боли в животе.

 Крутили его и так, и этак — непонятно! Отправили на хирургию. Там, как водится, заглянули в прямую кишку: батюшки-светы! Внутри, в изрядном отдалении от входа, засел флакон дезодоранта.

 Оказалось, что молодой человек вознамерился жениться и устроил прощальный мальчишник. И вот друзья с ним попрощались.

* * *

 Кавинтон — этим словом сказано многое. Это такое лекарство для улучшения мозгового кровообращения.

 Год прошел, как явилась в отделение представительница фармацевтической фирмы «Гедеон Рихтер» и сообщила, что фирма объявила всероссийский конкурс на лучший труд о полезных свойствах этого лекарства. Призы — соблазнительные.

 Два мерзавца — автор и хирург-уролог К. — перемигнулись и засучили рукава. В короткий срок работа была завершена. Ее главным достоинством было то, что вся она, до последней запятой, являлась вымыслом от начала и до конца. Целью же исследования объявили доказательство идентичности мозгового кровотока кровотоку в предстательной железе. И ведь доказали!

 Работа сочинялась, в основном, в вагоне электрички, под бесконечное пиво. Начиналась она словами: «Мы взяли на себя труд…»

 И — триумф!

 Почетное четвертое место. А всего было мест — около шестидесяти девяти!

 На работу ссылались в итоговом сборнике.

 Знай наших.

 К., ни у кого не спросясь, откомандировался в Москву на фуршет, получил портфель и авторучки. Ручки он отдал автору и был неприятно удивлен, когда обнаружилось, что они еще и пишут.

* * *

 К чему был написан предыдущий фрагмент? А вот к чему.

 Год — 2000 — только начался, а представитель «Гедеона Рихтера» тут как тут. Новый конкурс! Кавинтон!

 Первая мысль: послать то же самое, под заглавием «Кавинтон-2».

 Ну, там видно будет.

 Представитель принес подарки: фирменные календари и шоколадные конфеты «Кавинтон». Очень вкусные. «Кавинтон» — написано на фантиках. Заведующей отделением подарили целую коробку.

 — Очень хорошо, — потерла руки заведующая, изучая фантик. — Отдадим старшей сестре, будет выдавать больным по штучке.

 Немая сцена.

 — Помилуйте! Это не кавинтон! Это конфеты!

* * *

 — Что вы к нему прицепились? — спросил начмед корпуса у доктора С. по поводу скандального больного — Хороший парень! Надо найти к нему подход!

 Доктор С., пожав плечами, сделал приглашающий жест.

 Начмед вошел в палату.

 В него метнули костыль.

 — Выписать! Выписать! — кричал начмед.

* * *

 Наивные контролеры предприняли в автобусе попытку оштрафовать Л., перевязочную сестру. Они не виноваты, они просто не знали, с кем связались.

 — Ну и что? Ну, и вывели на остановку! Отпустили. Жопой обозвали и отпустили. А я — их!

 … С заведующей отделением обошлось не так гладко.

 Железнодорожные шакалы не поверили ее документам. Или документы были не те, какие надо.

 Заведующая стала раздуваться, запыхтела:

 — Я — заведующая неврологическим отделением, врач высшей категории…

 Бессердечные хищники грубо захохотали:

 — Какая вы заведующая? Вы в зеркало на себя посмотрите!

* * *

 Методист по лечебной физкультуре М. занималась с больным.

 Мимо проходила заведующая. День был выходной, но заведующая забыла и пришла на работу. М. вежливо поздоровалась.

 Та игриво хихикнула и ущипнула М. за локоть.

 Минутой позже больной спросил:

 — Кто это такая?

 — Вообще-то она — наша заведующая.

 — Да? — хмыкнул пациент. — А я думал, что это больная с четвертого этажа, с черепно-мозговой травмы.

* * *

 Престарелый пациент П., военный пенсионер, художник, страдал без дела. Он решил украсить отделение и выпустил стенгазету под заголовком «Будь здоров!»

 В газете четыре раздела. Слева направо: новогоднее поздравление с Бэтменом, который выглядывает из-за угла. Поздравление с праздником 8 марта. Вечный огонь, вечная память, звезда — 9 мая. Анекдоты (заголовок – «Ха-Ха-Ха»).

* * *

 Воскресное ЧП. Жуть! Два колясочника, опившись, завалили ходячего. Уложили на пол в клизменной и стали гасить. Едва не убили!

* * *

 — Где мой ключ? — спросила заведующая отделением.

 — Какой ключ? От квартиры?

 — Почему это от квартиры? От кабинета!

 — Кто ж его знает! Вы же с утра пришли, вошли в кабинет! Как вы туда попали?

 — Не знаю…

* * *

 В больнице есть юрист, личность незаметная. Многие догадывались, что это фигура довольно зловещая. И вот опасения подтвердились: больным были зачитаны обновленные «Правила внутреннего распорядка» — юридический документ. В отделении нельзя (в частности):

 — выходить в коридор без халата и туфлей;

 — лежать на кровати в халате и туфлях;

 — хранить холодное и огнестрельное оружие;

 — играть в карты;

 — высовываться из окон и переговариваться с другими больными;

 — самовольно посещать больных в других отделениях;

 — бросать в унитаз вату;

 — после отхода ко сну категорически запрещается хождение и сидение на кровати.

* * *

 К вышеприведенному документу существует приложение, составленное начмедом корпуса, академиком и, как его именуют за глаза, отцом русской реабилитации. Оно упорядочивает обычную практику отпуска больных домой на выходные дни. Начало такое

 «В связи с положительным психологическим воздействием на больного семьи… «

 И вот окончание

 «… перед тем, как отпустить больного домой, лечащий врач осматривает его, делает соответствующую запись и инструктирует больного касательно поведения дома…»

* * *

 Привезли бомжа, положили.

 Он мало двигался, плохо разговаривал, с ним занимались логопеды.

 В один прекрасный день он вдруг спросил

— А что — тут свободные женщины есть?

 Потрясенная уборщица ответила, обведя широким плавным жестом пространство вокруг себя:

 — Полный коридор!..

 … Он вышел, в майке, носках и без трусов, поводя шальными глазами и принюхиваясь.

 В дальнейшем оказалось, что у него есть приватизированная двухкомнатная квартира.

 Он выходил на прогулку во двор в носках, а возвращаясь, снимал их на пороге и ложился в постель.

* * *

 Другого больного учили ходить, водили под руки. Говорили, стимулируя: «Юра! Вон там магазин! Скоренько, скоренько!»

 И он, обвисая в заботливых руках, продвигался.

* * *

 Третий больной, перенесший инсульт, по фамилии был Орехов. Он был антисемит и пристально всматривался в лица сотрудников больницы, подозревая недоброе.

 Себя он звал так: Орех Владимирович.

 Иногда его видели стоящим со скрещенными на груди руками в лучах заката, на берегу застывшего январского залива, с думами на лице.

* * *

 Гинеколог Р. И. страдает, как известно, врожденным дрожанием рук.

 Как-то раз он прижигал эрозию шейки матки одной несчастной и — промахнулся.

 — Все, все, все! — залопотал он проникновенно и начал дуть: — Пш-пш-пш!

* * *

 Случилась жалоба.

 Обстоятельства дела (в известном приближении):

 «Такого-то числа мохнатого года я (имярек), почувствовал себя плохо: заболело сердце. Я сел на велик и поехал к подстанции скорой помощи. Там меня встретил доктор Р., одетый в трусы, майку, валенки и с фонендоскопом на шее. Он послал меня на хуй.

 Опасаясь за свое здоровье, я сел на велик и поехал в приемный покой больницы (имярек), где мне оказали квалифицированную помощь».

 Через несколько дней с подстанции скорой помощи пришло донесение. В нем сообщалось, что доктор Р., одетый в валенки, трусы, майку и фонендоскоп, направлен в психиатрическую больницу с диагнозом: острый алкогольный психоз.

 Соль эпизода: между визитом больного велосипедиста и ответом с подстанции скорой помощи прошло несколько дней. Судя по всему, все это время доктор Р. так и ходил на работу в трусах, майке, валенках и фонендоскопе.

* * *

 Автор познакомился с некоторыми моментами эксплуатации больничного лифта.

 — Сто граммчиков не желаете? — спросил лифтер, с трудом державшийся на ногах.

 С лифтером автор пока еще не пил. Желает

 Р-раз! Нажатие кнопки — и лифт висит между этажами, а из сетки вынимается портвейн-72.

 … Сколько их еще, интересно, тайных аспектов существования, секретов зазеркалья?

* * *

 В ординаторской раздался телефонный звонок. Просили заведующую отделением.

 Автор сунул голову в кабинет

 — Возьмите, пожалуйста, городскую трубочку!

 Заведующая сидела и что-то царапала, прикрываясь рукой. Она встретила автора тяжелым взглядом.

 — Зачем?

* * *

 Больные ужрались. Сестры стали вынимать одного из коляски, чтобы переложить на кровать, и сорвали спины. Пришлось бросать на пол. Призвали дежурного врача А. В., заведующего одним из неврологических отделений. Когда тот явился, один из преступников назвал всех козлами и велел убираться.

 А. В. устроил генеральный шмон. В авоську он сложил немыслимое количество пустых бутылок и отправился в кабинет заведующей. Не обращая на нее внимания, он зашел в сортир, закрылся в нем и пустил воду.

 А. В. пробыл там очень долго, повергая сотрудников в недоумение. Оказалось, он отклеивал этикетки.

 — Посмотрите, какая прелесть! — вышел он, помахивая мокрой бумажкой.

 А. В. их коллекционировал.

* * *

 Начмед-академик, проводя совещание заведующих, выступил с двумя предложениеми. Первое: организовать в одном из залов для лечебной физкультуры дискотеку — с целью увеселения больных. Все содрогнулись, когда поняли, что он не шутит. Второе предложение: устраивать экскурсии по кладбищу. Там, дескать, похоронен Зощенко.

* * *

 Заведующей отделением вежливо предложили уйти по-хорошему.

 — Только попробуйте, — пригрозила она. — Я на вас в суд подам.

* * *

 Из воспоминаний доктора С.

 Давным-давно сотрудников больницы посылали на сельхозработы. Однажды поехали: он, заведующий реанимацией доктор А., заместитель главного врача по гражданской обороне и окулист по совместительству Н. А., а также начмед Г. — та самая, в брючном костюме, гарпия с двумя членами в одном месте.

 Ночью устроили пьянку. Г. послала окулиста утихомирить буянов. (Как все сложно! Увы — никаких имен).

 — Коля, садись! — приказал ему А., и Коля сел, как был, в трусах и майке. Когда Г. явилась лично, он уже пил из стакана.

 — Сколько можно! — стала возмущаться Г., капая в рюмку валокордин. — Два часа ночи!…

 А. откинулся на спинку стула и сыто сощурился:

 — Сердце больное, но доброе!…

* * *

 Автор вошел в кабинет заведующей.

 — Снимите трубочку, Вас ждет у телефона начмед!

 — Ну и что из этого?

* * *

 Во время совещания Д., одна из заведующих, которой палец в рот не клади, орала по какому-то поводу на начмеда корпуса:

 — Вы разве — отец русской реабилитации? Вы мачеха русской реабилитации! Мачеха!..

 — Бу-бу-бу, — растерянно защищался тот. — Я отец, отец…

 — Нет, мачеха!…

* * *

 Пришел онколог, инвалид по психзаболеванию, осмотрел больного, забрал снимки, сделал запись:

 «Снимки взяты для получения консультации в ЦНИИРИ».

 Потом он снимки потерял. В истории болезни появилась новая запись:

 «Снимки утеряны, идут поиски».

* * *

 Очередная попойка. Хирург Т., едва не плача, жалуется:

 — Представляешь, родной отец назвал меня олигофреном! Так и сказал: «У нас в роду олигофренов не было, но ты – олигофрен». А разве я олигофрен?

 Доктор С., ворочая языком из последних сил, ударил его по плечу:

 — Крепись!..

* * *

 В отделении есть медсестра, гадающая больным по сырому яйцу на будущее: жилец — не жилец.

* * *

 Дело, похоже, идет к развязке. Как уже не однажды случалось, заведующая отделением пришла на работу субботним утром. Дежурная сестра, встретившая ее в коридоре, удивленно спросила:

 — Зачем вы пришли?

 — Как это зачем? На работу!

 — Но сегодня же суббота, — осторожно возразила сестра.

 — Почему?

 — ??

 — Нет, сегодня пятница!

 Наконец, ее убедили. Заведующая, улыбаясь, тут же уехала домой.

 Однако в воскресенье история повторилась. Повторился и диалог — уже с новой сестрой, возле лифта.

 — Я пришла на работу!..

 — Помилуйте — но если вчера была суббота, то сегодня — что?

 Сколько веревочка не вейся… На сей раз добром все это не кончилось. События выходных дней получили неожиданно широкую огласку, и больничное руководство, судя по всему, на что-то решилось. Затевается какая-то смутная возня, тучи начинают сгущаться.

* * *

 … Нет, напрасные надежды. Руководство, получив отказ в подлом предоставлении конкретных порочащих фактов — к тому же, документированных, улыбнулось усталой улыбкой и спросило: «Ну что, еще потерпите?»

* * *

 23 февраля. Праздник.

 В ординаторскую вкатила на коляске больная К. и встревоженно обратилась к автору:

 — Доктор! У нас в палате Олечке плохо!

 Боже ж ты мой! Что еще с утра пораньше? Олечка! С ней-то что могло случиться?

 Вбежал в палату. Там — ликующе:

 — Доктор! Мы пошутили! Мы хотели вас поздравить! Вот, возьмите!..

 И — подарочек.

* * *

 Автора угостили вчерашними блинчиками с капустой. Холодными, разумеется.

 Как известно, благие намерения выстилают дорогу кое-куда. Автор поделился с доктором М., коллегой — женщиной больной, как она считает, и нервной, как считают все.

 Та обрадовалась, но решила подогреть в сестринской. Разумеется, слегка спалила, пропитала мерзким салом, проглотила и стала жаловаться на живот. Но главное — главное, вот что:

 — Вы представляете?.. Пока я их ела, минимум трое заглянули через плечо — что там, мол, такое? А эта — сестра-хозяйка — так даже на цыпочки встала и глаза таращит: м-м?.. м-м?… Вы знаете, это ведь очень плохо — так вот смотреть на еду глазами. Очень нехорошо, это вредно — чужим глазом на еду смотреть.

* * *

 23 февраля состоялось общее застолье. Чествовали автора, единственного мужчину в коллективе. Ну, и начмед пришел на всякий случай. Сели кушать и выпивать.

 …Подали самодельные пельмени. Стоило автору, заедая чистый спиртик, проглотить, не жуя, одну штуку, как перевязочная сестра Л. радостно объявила:

 — В одной пельменине — сюрприз! Кто найдет — несет пузырь к 8 марта!

 Не больше, не меньше. Сидят все, едят — начмед, заведующая отделением, доктор М. Зная, чем это пахнет, автор стал проверять каждый пельмень вилкой.

 И не зря.

 Сюрприз попался доктору М.

 Это была мелкая монета… Ее, слава Богу, успели выплюнуть и, лежащую на тарелке, тупо рассматривали.

* * *

 Заведующий содружественным отделением С., войдя в платную палату, неприятно удивился, найдя там нового больного — непредусмотренного, незваного, по имени Албул: просто и коротко, ни отчества, ни фамилии. Тут не обошлось без начмеда, подумал С.

 — Ну и что?- раздраженно спросила старшая сестра, приложившая, видимо, руку к поспешной госпитализации. — Он хороший человек.

 С. пожал плечами.

 Ночью хороший человек напился и обоссался.

* * *

 Общее место: избиратель — существо загадочное.

 Приближаются какие-то выборы.

 Некий кандидат нашлепал уйму календариков с собственной рожей. Администрация больницы раздала их руководству рангом пониже.

 То, в свою очередь, подарило часть простым сотрудникам.

 Заведующая отделением, доброе сердце, один календарик вручила автору. Она объяснила, что это билет для бесплатного проезда в электричке в течение года.

 — Но как же? Почему?…

 — Ты что, не видишь? Вот же: январь, февраль, март…

* * *

 Очередное 8 марта. Нечто невиданное: перепилась вся больница, до розовых слонов.

* * *

 Начмед корпуса пришел к С., заведующему содружественным отделением.

 — Ты можешь положить в отдельную палату человека? — спросил он озабоченно.

 С. пожал плечами.

 — Что за человек? — осведомился он с подозрением.

 — Тридцать три года, инсульт перенес. Хороший парень.

 — Так, — сказал С. — Не томите, ради Бога! Что еще за инсульт в тридцать три года? В чем тут загвоздка? У него дырка в животе? Он лежит в дерьме?

 Начмед замахал руками:

 — Что ты! Парень отличный! Толковый, сообразительный, добрый. За него главврач второй больницы просил, — добавил он застенчиво. — Только надо палату посмотреть — вдруг ему не понравится.

 Отправились смотреть.

 — Да, может не понравиться.

 С. пожал плечами: дескать, не понравится — так как бы и хрен с ним.

 …Молодой человек поступил. Для начала стоит сказать, что инсульта у него, разумеется, никакого не было. Зато было другое: пил он ежедневно, без просыпу, и водку от него выносили литрами — не в порядке возмездия, а просто, чтобы не умер. И продолжали держать, ибо на выписку начмед наложил вето.

 Наконец, в процессе какого-то по счету укладывания в койку бесчувственного тела, сестры обнаружили в его трусах маленький пистолет. Стали звонить С. Он предложил поместить оружие в сейф, но сестры в голос закричали, что нет, этого нельзя делать, так как старшая сестра, в которую уже стреляли, найдет и…

 — Ну, бросьте мне в стол, — сказал С.

 На следующее утро молодой человек тревожно метался по отделению и зыркал туда-сюда — искал пропажу, а сказать не мог.

 К С. явилась мама мальчика.

 — У меня к вам есть деликатный разговор, — начала она.

 — У меня к вам тоже, — вздохнул С. и выложил оружие на стол.

 Мама смешалась.

 — Имейте в виду, — предупредил ее С., — если он не прекратит, то братки, от которых он тут прячется, найдут и замочат его очень скоро.

 — Да, да, — закудахтала мама. — Это не повторится

 Повторилось вечером. Молодой человек своротил персональный унитаз.

 С. нашел начмеда и попросил

 — Послушайте, давайте с этим покончим. Я все понимаю, но не могу видеть, как гибнет чистая душа.

* * *

 Автор дежурил. Сидел в кабинете заведующей, смотрел телевизор. Из сестринской, из-за стены, донесся дикий вой — русский и народный: кто-то запел песню.

 Автор бросился смотреть, в чем дело. Сестры смущенно улыбались, а по комнате вовсю раскатывала на коляске полная, постбальзаковских лет больная К., блатная в доску и со всеми запросто. И вообще — богатая барыня, себе на уме. Это запела она.

 — Вот вы меня не поздравили с 8 марта, — осклабилась пациентка, подъезжая к автору. Ноги у нее были голые, прикрытые сверху вафельным полотенцем.

 — Надо было в палате сидеть, — возразил автор.

 — А я хочу вас поздравить! Не бойтесь, я в трусах

 Автор отступил. Больная подъехала ближе и отбросила полотенце.

 — Ой, а я без трусов! А я пьяная, пьяная, пьяная! — заорала она восторженно, развернулась и покатила к столу. — Что вы хотите? Водку, коньяк?

 Автор вышел в коридор и притворил за собой дверь.

* * *

 Проработав в больнице двадцать шесть лет, заведующая отделением в ней заблудилась. В приемном покое она строго спросила:

 — Где находится острое нервное отделение?

 — На третьем этаже, — пожали в ответ плечами.

 Она имела наглость переспросить:

 — Точно?…

* * *

 На следующий день заведующая заблудилась уже в пределах родного отделения. Все двадцать вторую палату искала.

* * *

 Для несведущих: тимус — это вилочковая железа, находится за грудиной, относится к иммунной системе.

 Соответственно тималин — препарат, улучшающий иммунитет.

 Заведующая — как водится, никому не сказав ни слова, — решила, что отделению без этого препарата труба, и заказала аж десять коробок.

 Автор расслабился. Автор вообразил, что он находится среди коллег. Сидя в сестринской, он с серьезным видом объяснял фармакодинамику тималина. Автора почтительно слушали.

 Наконец, одна из сестер сообщила следующее: где-то как-то почему-то она прочла, что — как ни странно! — самый большой тимус наблюдается у таксистов.

 Обсуждение прекратилось.

* * *

 В больнице ЧП! В хирургическом отделении разлили ртуть, всех эвакуировали.

 Интересны обстоятельства диверсии: было разбито тридцать (!) градусников.

 Непонятно, откуда они взялись. Там и одного-то днем с огнем не сыщешь.

* * *

 Коллега С. предложил автору любопытный вариант: преобразовать сей труд в научно-фантастический роман, из которого следует, что все сотрудники больницы на деле являются инопланетянами, причем исключительно с разных планет. И сосуществовать они способны только в этом месте — почему-то. Стоит подумать.

* * *

 А вот возможное начало другой вещи: в терапевтическом отделении живет легенда. В конце коридора, в кадочке растет роза. Едва она расцветает, кто-то мрет. Это правда.

 Розу берегут.

* * *

 Сидя за столом в ординаторской, заведующая бормотала себе под нос: «А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, кто остался на трубе?»

 Не иначе, загадку кто-то загадал.

* * *

 Рассказывает реаниматолог А.:

 — Ехали мы как-то по двору на больничном «рафике». Едва не сбили Т., хирурга (ту, которая ос кормила) и Пирата (собаку).

 Помолчал.

 — Пирата бы нам не простили.

* * *

 Заведующая отделением нагнулась к автору и шепнула ему на ухо:

 — А. С. поминает мать.

 А. С. — медсестра.

 Автор всполошился

 — Как? Почему? Какую мать?

 — А. С. в сестринской поминает мать. Сходите, попросите мороженого.

* * *

 Набожный доктор В., озабоченный большим количеством смертей в приемном отделении, что случались, как назло, большей частью на его дежурствах, пригласил местного батюшку: помещение окропить.

 Тот явился, налил в ведро воды из-под крана (святой не было) и пошел по коридору, брызгая направо и налево. Дошел до конца, задумался:

 — Что бы мне еще покропить?..

 — Вот, — предложил доктор С., — кабинет начмеда.

 Батюшка широко замахнулся. Вышел начмед.

 Как ни странно, он не обратился ни в дым, ни в пепел. Доброжелательно улыбался.

 … Махнув на прощание в гардероб, батюшка скрылся.

* * *

 Другой батюшка — в годы, когда веровать было еще не слишком удобно — лечился у доктора С. Батюшка был необычный: баптист.

 Чуть ли не каждый вечер он отпрашивался «исполнить долг веры».

 Возвращался к утру или через утро: красный, в поту, трясущийся, с высоким давлением.

 Терпел, вероятно, за веру-то. «Иродами» кого-то называл.

* * *

 Запись в листе назначений, сделанная заведующей отделением:

 «Вырвать передний зуб. Консультация травматолога».

* * *

 Еще кое-что. Поступил больной 1959 года рождения, получивший травму в 1995 году.

 Из записей заведующей следует, что травму он получил в 1959 году. Ее же он получил (следующая дата повторяется дважды) в году 19995.

* * *

 Могут спросить: что ж ты, гад, смеешься над старым человеком?

 Чего, чего… Вроде, объяснение уже давалось? Или нет? Ну, еще разок, не беда. Психиатр П. открыла автору глаза:

 — Да я ее всю жизнь знаю! Она и сорок лет назад была такая. А почему? — И, со страшными глазами, с лицом багровым: — Не топчет ее никто, не топчет!..

* * *

 Рецепт коктейля «Старшая медсестра»: кофеинчик, аскорбиночка, глюкозка, дальше — спирт.

* * *

 Сияющая заведующая вошла в ординаторскую.

 — И не повернув головы кочан, и чувств никаких не изведав, с презреньем берет паспорта датчан и разных прочих шведов.

 — Это вы к чему? — осторожно осведомился автор.

 — Да вот девица шла по коридору и не поздоровалась.

* * *

 Доктор М. посетила с маленьким сыном цирк.

 — Представляете?.. Он мне говорит: «Мама, слон — не настоящий!» Я его спрашиваю: «Сынок, почему?» А он отвечает: «У него бивней нет!..» Ну, я и говорю: «Ведь это слон, не мамонт! Откуда у него бивни?» Он не унимается: «Нет, должны быть бивни! Не настоящий слон!» Что делать? Спрашиваю: «Может быть, это не слон, а слониха, без бивней-то? Ты внимательно смотрел, вспомни — яйца у него были?»

* * *

 А. В., собиратель этикеток, обратился к доктору С.

 — Послушай, ты же заведующий. Воспользуйся правом первой ночи!

 — ???…

 — У тебя там тетка в палате лежит, слева, возле окна. У нее на тумбочке — сок в очень любопытной бутылке. У меня такой нет. Найди предлог, реквизируй!

* * *

 Медсестра, работающая в клизменной, повесила на стену картинку: натюрморт. В прошлой жизни картина была частью конфетной коробки. Изображены: шоколадки, конфеты, два бокала, наполненные не то коньяком, не то ликером.

 Выбор художественного сюжета породил естественный вопрос: почему?

 — Сердце отдыхает на этой картине, — сказала сестра. — Вот закачиваю воду, а сама представляю, будто наливаю в рюмку!

* * *

 Доктор М. жаловалась на перебои с электричеством в ее квартире.

 — Лампочки вылетают! — объясняла М.

 Заведующая отделением оторопела.

 — Неужели лампочки вылетают? — поразилась она.

 Еле успокоили.

* * *

 Заведующая предалась воспоминаниям.

 — Шли мы как-то раз с подружкой, а у меня на руке были противоударные часы. И подходят к нам двое, говорят: «Снимай часы!» А я-то помню, что они противоударные, сняла их и трах об землю! «от теперь, — говорю, — бери». За нами-то наши ребята шли, так они этим двоим надавали. А подружка моя убежала за милиционером; возвращается вся в слезах: он, говорит, не пошел. А я этим говорю: «Ваше счастье, козлы. Но если еще раз пойдете — все!..»

* * *

 М. сидела и жаловалась, что в школе на ее сына клевещут: он, дескать, ругается матом. А он отрицает.

 Заведующая нахмурилась:

 — Надо сходить, посидеть на уроке…

 — Вы смеетесь! — горько усмехнулась М. — Кто же меня пустит?

 — Я могу сходить, — сказала заведующая, подумав.

* * *

 Приемное отделение. Вечер. Доктора С. и К. (уролог) развлекаются. Тема — стиральные машины. К. похваляется своей: как она хорошо стирает, как много умеет делать, сколько кнопок, сколько ест электричества…

 С. пошел ва-банк

 — У меня вообще… сама разъезжает и ищет, что бы выстирать. Подъедет, нюхает носки, сигналит — пора!

 Главное — сестры разинули рты, распахнули глаза:

 — Да?.. Правда?…

* * *

 Президент России Владимир Путин приехал в Санкт-Петербург и сделал подарок ветеранам войны: пожаловал им 80 путевок в близлежащий санаторий.

 … Ночью в больницу привезли оттуда первого: инфаркт.

 — Осталось 79, — заметил доктор С.

* * *

 — Какая у вас заведующая замечательная, — сказали хирурги. — Милашка! Тутси!..

* * *

 Привезли нетрезвого человека, которого долго били топором. Он и без того был инвалид, с ямой на черепе после прошлых единоборств, так ему и по яме дали снова, и по рукам, и в лоб, и по спине…

 Сидит — довольный! Смеется, улыбается…

 — Кто тебя бил?

 — Это наше дело…

* * *

 В связи с предстоящими учениями по гражданской обороне некоторых сотрудников предупредили, что завтра, в семь часов утра их разбудят по тревоге, ибо уже в одиннадцать внезапно будет взорван терапевтический корпус.

* * *

 Накануне субботника, во время совещания у начмеда, физиотерапевтическое отделение разругалось с лечебной физкультурой. С. А., заведующий последней, развил неожиданную, необъяснимую активность и убрал территорию соседей. Вот физиотерапевты и возмутились: зачем он убирает их участок?

* * *

 Заведующая отделением сказала:

 — Я читаю мочевой пузырь.

 — Ну и как?

 — Ничего.

* * *

 Доктор М. склонна к непрерывному монологу обо всем. Неважно, слушают ее или нет. Вот отрывок, миновавший ментальную защиту автора и потому сохранившийся (речь идет о больном из коляски):

 — … действительно: весь из себя боженька, сидит в колясочке; такой боженька присосется — и амба…

* * *

 Заведующая отделением позвонила начмеду по телефону. Встала возле стола, держит трубку, слушает гудки. Вошел начмед и начал ей что-то втолковывать; она стоит, глядит на него, внимает. Гудкам.

* * *

 Сцены из жизни приемного отделения.

 Санитар Х. — любитель всего прохладительно-горячительного. Утро, Х. только что пробудился, рожа никакая, но ничего, идет в комнату, где гипс накладывают, там — единственное зеркало, которое не украли. Умывается, бреется. Кричит:

 — Девочки, нет ли у вас лака для волос?..

 И — лаком: пш-ш! пш-ш! Стоит, окутанный дымкой. Вышел к людям — красавец мужчина!…

 В приемном же, в холле (театр начинается с вешалки), уже собираются пациенты, кипит работа. Появляется К. — тоже санитар, сменщик Х., идет в комнату отдыха. Важное обстоятельство: у них с Х. один матрац на двоих. Рев:

 — Сука!.. Сука!.. Опять матрас обоссал!.. На самый пол натекло!..

 Х. (встревоженно)

 — Да что ты!.. Где?.. Где?..

 — Вот!..

 К. тащит Х. к матрацу, дверь — нараспашку, очередь — созерцает и слушает.

 — …Пфф! — Х. машет руками, негодующе открещивается. — Шшш!.. Ты что!… Это чай!… Я чай пролил!…

 …Вечер. В отделении тихо, больных нет. Х., полувменяемый, сидит рядом с дежурной сестрой. Что случилось дальше — непонятно; возможно, рука сестры скользнула вниз — так или иначе, Х. уличили в эрекции. Через полминуты шокированный Х. обмочился.

 Этим он побил хирурга-уролога К., до того утверждавшего пред восхищенной среднемедицинской аудиторией, будто эрекция и мочеиспускание — взаимоисключающие процессы.

* * *

 — Интересно, как это вы считаете? — спросила заведующая у автора.

 — ??

 — Ну, когда больных пора выписывать.

 — М-м… так вот и считаю… день поступления плюс курс…

 С мечтательным вздохом:

 — Надо научиться считать.

* * *

 Доктор А. В., подобно Паниковскому, нарушил конвенцию.

 Жалуется:

 — Иду я поздно вечером, вижу — бутылка валяется с редкой этикеткой, красивая. Только нагнулся поднять, как тут же от стены отделилась тень и захрипела грозно: «Я тебя предупреждаю, козел. Положь на место!..»

* * *

 Что значит опыт! матерость!..

 С. рассказывал доктору А. В. о способе отличить спирт метиловый от спирта полезного, вкусного. Надо накалить медную проволочку, поболтать в стакане и, если появится легкий запах фенола, сделать вывод, что спирт — метиловый.

 А. В. саркастически ухмыльнулся:

 — Как же, не станет он пить, если там каким-то фенолом пахнет! Когда она уже куплена и открыта!…

* * *

 Одна из сестер-хозяек матерится особенно затейливо — длинно, в рифму, но без злобы. Один, однако, обиделся. Пришел к начмеду-академику.

 — Да, да, — закивал начмед. — С хамством мириться нельзя.

 Снял трубку, набрал номер, позвал озорницу. Послушал, прикрыл микрофон ладонью, медленно вернул трубку на рычаг. Пожал плечами:

 — Ну, вот видишь — и меня послала.

* * *

 — У меня двадцать пять зубов своих, — похвасталась заведующая.

* * *

 Из былого (лирика).

 Картина: гинеколог Р. И. гуляет с котом.

 Стоит так кротко под деревом, а поводок уходит вверх, в листья.

* * *

 Есть такое мероприятие: совещание заведующих.

 Автор туда не вхож.

 Донесли: заведующая, прослушав текущую информацию, решительно, шумно помяла в ладонях листок бумаги и объявила:

 — Пора!

 Встала и ушла.

* * *

 Сотворение мира становится все понятнее и понятнее.

 В начале было Слово.

 Пример: утро. В отделении — тишина. Спокойствие, идиллия. Состояние пациентов — без ухудшения, процедуры отпускаются, бесшумно вонзаются иглы, сливаются в сортир таблетки. Обстановка — безоблачная, первозданный хаос. И так могло бы остаться до конца рабочего дня. Куда деваться трактору из колеи?

 Не тут-то было: появляется М. Произносится Слово, за ним — Второе и Двадцать второе. Материя нарастает, словно мясо на костях, начинается бытие. Призывается заведующая отделением, сидевшая до того тихо… пламенеет заря нового мира… день начался.

* * *

 Р., главный врач поликлиники, разделил по принадлежности мусорные бачки: на больничные и поликлинические. Лично следил, чтобы — не дай Бог! — какая санитарка из больницы не сунулась в чужую емкость.

* * *

 Из древней истории: некто Ю. К. работал санитаром. Однажды, опившись, он погнал куда-то «рафик» и умудрился перевернуть его на бок. Ю. К. перепугался до того, что свалил из больницы — вообще: уехал на Украину, к родным пенатам, где — как утверждает легенда — прятался у матери на чердаке.

 Его нашел нарочный из северной столицы: доставил депешу. Ю. К. предлагалось срочно вернуться в больницу, ибо его назначили заместителем главного врача по административно-хозяйственной части.

 … Звезду Суворову Александру Васильевичу!

* * *

 В ординаторской — фотообои: березовый лес. То ли весна, то ли осень. Рядом — кушетка.

 … Больная вставала с кушетки, ей было тяжело — костыли, корсет и прочие штуки.

 — Держись за березу! — сказала заведующая отделением.

* * *

 Автор сидел и писал. К сожалению, историю болезни.

 — У вас тут ушастик под двухтысячным, — сказала заведующая, кивая на календарь.

 — ??????

 — Ну как же, смотри.

 Там, под календарем, пришпиленным к темного дереву шкафу, проступали невразумительные узоры — то ли тряпкой оставленные, то ли обеспеченные убогой лакировкой: ушастик. Уши там были.

* * *

 Летом вокруг больницы обильно зеленеют насаждения, и в них кипит бурная жизнь.

 Соседки по палате посоветовали больной И., которой ничто не помогало, кустотерапию.

 Она, печальная, явилась к автору: назначьте!

* * *

 Что выясняется! Не в столь далекие времена заведующая возглавляла парторганизацию.

* * *

 Ч., заведующий травматологическим отделением, пьет ежедневно.

 Утром можно видеть, как он, приближаясь по тропинке к больнице, на ходу кладет в рот пластиночку жвачки.

 Вот он рассказывает: пришла к нему в кабинет бабка, а он после вчерашнего — никакой. Совсем. А бабка поет:

 — Вы мне так помогли! Так помогли! Я вас, доктор, отблагодарю.

 Ч. мучается, злится, страдает — дескать, хватит, сука старая. Давай сюда свою бутылку и уматывай. А та не унимается:

 — Так помогли!.. Так помогли!…

 Полчаса это длилось. Наконец, бабка — опять же со словами «я вас отблагодарю» — полезла в карман и вынула подарок: жвачку. И не упаковку, а одну пластиночку.

* * *

 Беседа.

 Заведующая отделением (сидя):

 — Я уже десять лет как не снимала электрокардиограмму. Я себя чувствую хорошо.

 Доктор М.:

 — Еще бы.

* * *

 Трогательная история: автор дежурил, позвонила дочка Саша 5 лет. С детской серьезностью попросила:

 — Будьте бобры, позовите (имярек)…

 Что ж… устами — и так далее. Ребенок не ошибся. И сослуживицы восприняли как должное.

* * *

 Плохо освещена поездка на электричке! А в разъездах проходит едва ли не треть жизни.

 Пейзаж: хирург-уролог К., автор, коллега С. Год — Бог его знает, какой, мостят дорогу для Ельцина: ждут.

 Автор (печально глядя в окно):

 — Забегали, суки. Дорогу ремонтируют! Ельцин едет.

 С. (похлопывает К. по колену):

 — К тебе едет: на мазок.

 К. (с обычной мечтательностью):

 — Кардиолог Акчурин — первое сердце, я — второе.

* * *

 Фотообои не дают заведующей покоя. Созерцая, отметила

 — Березу криво нарисовали.

* * *

 Поступили два брата, оба ливийцы. Внешность вполне моджахедская. Ну, там у одного то ли инсульт, то ли по башке треснули, а брат за ним ухаживает, но тоже с каким-то недомоганием. Первый же — совершенный баклажан, ничего не говорит и шевелится плохо.

 Через две недели явился начмед. Он нахмурился и спросил:

 — Почему с ним не занимаются логопеды?

 — ??? Как?? Они же не понимают по-арабски.

 Начмед пришел в известное замешательство. Осторожно:

 — Да? А, может, все-таки попробуют?..

* * *

 Это еще не все про ливийцев. Они совершали намаз, и в это время все больные из палаты расползались кто куда.

 Начмед решил это дело упорядочить (церкви в больнице тогда еще не было). Решил подыскать небольшое молельное помещение.

 На это доктор С. заметил:

 — Коли так, придется включить в это место некоторые элементы мечети. И нарисовать, где Мекка, а то ведь они на Кронштадт молятся.

 Начмед задумался.

 — А это мысль!

* * *

 Почти ежедневно можно видеть, как через больничный двор из корпуса в корпус бредут две фигуры: большая, сонная, грузная, а рядом — маленькая, старенькая и сухая (семенит). Это Пат и Паташон, они же — главная сестра больницы Г. (большая) и эпидемиолог Б. (старенькая). Идут куда-то с инспекционными намерениями. Проверяют, нет ли где фекалий.

 Эпидемиолог — случай тяжелый всегда, а здесь — в особенности.

 Сделали как-то раз в реанимационном отделении ремонт. Все сверкает! Явилась Б., сует везде свой нос — столько ведь вокруг интересного! — ей показывают то одно, то другое. И вот встрепенулась:

 — А куда вы выливаете утки?

 — М-м… В унитаз!

 — А моете их где?

 — Вот! — реаниматолог показал ей раковину и шланг, который надевают на кран.

 — Непорядок. Надо отдельно.

 И сделали умышленную утятницу. Если гордость неврологического отделения — клизменная, то в реанимации — утятница. Полсортира занимает, блестит. Дорогая.

 С тех пор, стоит Б. зайти к реаниматологам, ее перво-наперво ведут утятницу смотреть. Б. уже старенькая, ей это каждый раз в новинку.

 Утятница, понятно, бездействует. Ни разу не попользовались. И шланг в ней свернутый лежит.

* * *

 Заведующая (неожиданно):

 — А память стала улучшаться.

 — Это почему?

 — Пью циннаризин, ноотропил…

 Через тридцать секунд, смеясь:

 — Знаете, как написала? Тридцать первое, ноль шестого!…

* * *

 Привезли личность, отдаленно напоминающую человека. Алкогольные судороги. Не помнит ничего, однако не удивляется.

 — Что с тобой было? Почему тебя сюда привезли?

 Пожимает плечами. Предполагает:

 — Да ноги натер…

 Действительно: обувь, когда развалилась сама собой, явила сильно сбитые, изъязвленные лапы.

 — … Что ж ты пьешь-то столько?

 — Иначе никак нельзя.

* * *

 Выяснилось, что К., зам. главного врача по экспертизе, — в некотором роде поэт. Бывало, вываливал вирши тоннами — в поезде и в автобусе, по пути на работу и обратно. Пуще прочих внимал ему, захлебываясь лаем, верный, благодарный слушатель — патологоанатом. Вот, например: «Сидела в клетке канарейка, была у птички гонорейка». Возможно, это не К. сочинил. Возможно, стихи ему так понравились, что он их присвоил.

* * *

 Приближается очередной День Медработника. Администрация больницы арендовала для торжеств пустующий пионерлагерь (по слухам, больнице и принадлежащий). Как выразился доктор С. — черт с ним, не жалко. От профкома — столы: водочка и колбаска.

* * *

 За одним пациентом, лежавшим в отдельной палате, ухаживал брат.

 Заведующая вошла и, сдвинув брови, спросила:

 — Где больной?

 — На физкультуре.

 — А ты кто?

 — А я брат.

 — Раздевайся!

 — Зачем? — Брат впал в прострацию.

 — Раздевайся!

 Несчастный выскочил в коридор, где начал кричать, что раздеваться он не хочет и не будет. На это заведующая невозмутимо ответила:

 — Ну, не хочешь — и не надо. Я тебя так посмотрю.

* * *

 В больницу попал сыроед. В прошлом он получил по голове; с годами травма, как говорится, обросла мхом, возникли необычные мысли.

 Когда подали свеклу, закатил скандал:

 — Хвостики! Хвостики где? Это же самое вкусное!

 … Ему предложили посетить пищеблок — там полный таз настригут.

* * *

 И. Г., которая проработала в больнице недолго, так как побоялась повредиться умом, услышала беседу двух больных. Они купили чистящее средство «Крот» и сильно радовались этому приобретению.

 — Теперь нам зашибись: у нас «Крот» есть, — говорил один.

 — Да, с «Кротом» будет здорово, — соглашался второй.

 И. Г. вскричала

 — Как вы можете! Немедленно отпустите несчастное животное!

* * *

 Важное дело: очередное обсуждение вопросов гражданской обороны.

 Выяснилось, что все плохо — начиная с ворот. Пес его разберет, кто и зачем приезжает.

 Дали указание: следить за посетителями. В смысле — что несут и что выносят.

 Доктор С., человек дисциплинированный, пригласил старшую сестру (ту самую) и строго распорядился: смотрите в оба! Не дай Бог, взрывчатку пронесут. Гексоген. Старшая сестра искренне ужаснулась:

 — Но я не знаю, как выглядит гексоген!

* * *

 У автора праздник: вышла первая книга! Вечером сидели в издательстве, обсуждали литературный процесс.

 Утром — как на крыльях! С киигами в сумке, с пером наперевес…

 Явился, а в ординаторской — учения! Снова чума! Медсестру в балахон закутывают! Пат и Паташон сидят, задают каверзные вопросы. Например:

 — При заборе анализа на посев — на сколько сантиметров вы засунете в задний проход палочку?

* * *

 Уже и финиш не за горами. Поцитируем местную прессу. Шутки в сторону, все дословно.

 «(…) в газетах появилось несколько статей, обвиняющих медиков (…) в нерадивости (не уберегли медицинские термометры от нападения на них невменяемой больной), главного врача — в злом умысле (довела ситуацию с родильным домом до его закрытия, навредив этим всему детородному населению района (…)).

 (…) Анализируя ситуацию, главный врач отметила, что в обвинительных статьях в адрес ТМО, несмотря на разную тематику, есть немало общего: они в большей части лживы, поверхностны, не отражают сути вопроса или проблемы, достаточно злобны по тональности. (…)

 Теперь по сути.

 В ситуации с разбившимися термометрами медицинские работники оперативно выполнили все необходимые мероприятия по ликвидации очага загрязнения; вот только специалистов, имеющих оборудование, способное определять уровень загрязнения, быстро вызвать не удалось — были неизвестны их недавно изменившиеся номера телефонов. (…)

 Еще более сильную тревогу вызвало решение о закрытии акушерского отделения больницы, то есть родильного дома. Работники лишались привычной и любимой работы… (…)

 Но основания для закрытия роддома очень серьезные: экспертиза технического состояния здания выявила аварийное состояние чердачного перекрытия (…).

 Кроме того, уровень оказания медицинской помощи в нашем родильном доме настолько не соответствует современным требованиям, что это было известно даже потенциальным пациентам, многие из которых добровольно уезжали в родильные дома Санкт-Петербурга (…)

 Какова причина, вынуждающая авторов статей чернить до неузнаваемости объективно правильные действия, пусть будет их тайной.

 Создается впечатление, что кое-кто из сотрудников ТМО (…) района мечтает о должности главного врача ТМО и инициирует статьи подобного толка. Однако, все тайное становится явным, но это — дело будущего.

 Важно, чтобы все действия главного врача ТМО привели к абсолютно положительным результатам».

 Конец. Подписано заместителем главы теруправления (ФИО).

* * *

 …Точка, как и в первой части, вездесуща. Ее, повторимся, можно ставить в любом месте — просто обе части хотелось уравнять в объеме. Что и получилось. Будет ли третья? Не стоит загадывать. Бунин в своих «Окаянных днях» описывал финна, попавшего на некий обед с участием Маяковского, где наскотничал сперва Владимир Владимирович, а вслед за ним — все остальные. Финн, не знавший по-русски, начал кричать: «Много! Много!» — потрясенный, как подчеркнул Бунин, «избытком свинства». Аналогия очевидна.

январь — июнь 2000

Часть третья

 

 

МОЖНО БЕЗ КОЛПАКОВ

А колпаков у нас почти не носят. Типа: а зори здесь тихие…

Хватит предисловий. Поехали, погнали. Время не ждет.

«Несмотря на абстиненцию, мы пойдем на конференцию!»

* * *

Больница. Раннее утро. Заведующий содружественным неврологическим отделением С. по пьяной необходимости заночевал на работе. Утром, чтобы не светиться, вышел на воздух, искупался, поел малины в кустах. Встретил заведующего лечебной физкультурой в компании с ИО начмеда, не вполне трезвых с вечера. ИО, замешкавшись, осведомился:

— А вы уже приехали на работу?

— Да.

Тогда ИО ни с того, ни с сего обратился к своему спутнику-физкультурнику:

— Ты зачем вчера мою малолетку-сколиозницу выебал?

— Я не помню, что выебал, я был пьяный.

***

Невропатолог С. собрался домой. Попрощался со всеми за руку. Будучи спрошен, кто сегодня дежурил, ответил, что не имеет понятия. И поехал домой, на электричке.

Дальше случился «Транссибирский Экспресс», кино. Тревогу забила кухня, не дождавшись доктора на обед. Кинулись смотреть, кто дежурит, и оказалось, что это С. Снарядили погоню. Больничный «рафик» помчался к поезду на перехват. Бригада приемного покоя прочесывала состав с двух концов, в белых халатах. Потом подкараулили следующий, но – напрасно. Поезд ушел.

***

Начмед-академик, собравши вассалов, начал зачитывать поступившую благодарность. Экспромта он не подготовил и стал читать, как есть, с листа: спасибо, имярек, за то, что вы есть, и так далее, за ваши золотые руки, за ваши чуткие сердца, за ваши добрые глаза, за вашу любовь и самоотверженность, но только вот хорошо бы, чтобы была комната для подмывания и мытья ног: и пошло-поехало.

— Ой, ой, — академик смешался и схватился за сердце.

***

Хирург-уролог К. назначил свидание девушке.

— Встретимся через неделю. Я приглашаю вас на доклад: «Недержание мочи у женщин». Все докладчики – очень хорошие люди.

***

Дочка хирурга Ш. ходила в музыкальную школу – недолго, потом перестала. Скрипка, взятая напрокат, пролежала в приемном покое два месяца. Наконец, она попалась на глаза урологу К. – как раз когда они с хирургом ополовинили литр.

К. взял скрипку и начал пилить. Когда стало ясно, что им уже пора на Кин-Дза-Дзу исполнять «маму», на звуки пришла заведующая приемником и молча воззрилась на них свозь очки.

К. укоризненно прижал руку к сердцу и заверил ее:

— Мы же интеллигентные люди.

***

Заведующий лечебной физкультурой не посмел пойти на конференцию. Стоял у входа и шатался. Вышла психиатр, румяная крепкая женщина, очень активная, потянула носом: «Похмельем здесь от кого-то пахнет!»

***

ИО начмеда пришел бритый налысо, весь в шрамах и крови. По всему было видно, что накануне его побрил друг-физкультурник. Или побрился самостоятельно. Глупо улыбаясь, он спросил у невропатолога С.:

— Видишь, какой я?

— Вижу, — ответил тот и пошел варить кофе.

ИО начал слоняться по этажам и натолкнулся на начмеда-академика. Тот скорбно ахнул:

— Я же завтра читаю доклад по итогам года! Как же вы будете присутствовать?

***

Позднейшая вставка (2003 год): начмед-академик собрал докторов.

— Нам выделяют очень большой транш, — сообщил он озабоченно. – Освоим ли?…

Освоим.

В администрации родился план прорыть во дворе артезианскую скважину.

***

Рассуждения коллеги о дежурной терапевтше: хорошо живется дуре! Все она делает правильно, никаких к ней нет претензий. Ну, трудно немножко окружающим — так что с того?..

* * *

 Вот, о ней же. Купила на дежурстве две селедки. Огромные! И съела за общим столом. Только хвост успели откупить.

* * *

 Обед. Разговоры в сестринской.

 — Я читала книгу про японскую пытку. Там в задний проход запускают мышь!

 — И что? Что — он за хвост не может ее вытащить?…

 Пауза.

 — Ну, может быть, руки связали, или нет их вообще уже…

 Раздумья.

 Запальчиво:

 — Все равно. Ну, доберется она до дерьма, нажрется, сдохнет — и все!

* * *

 Заведующая отделением явилась на работу в половине первого белой июньской ночи. Устроила скандал в гардеробе: почему не пускают? И лифты не работают? Покормили, уложили спать.

* * *

 Всего групп инвалидности — три. Заведующая написала больному шестую. И родился он, опять же, в 19995 году.

 …Сенсация! Прошел слух, будто она подала заявление: увольняется. Вот посмотрим, кто первый: автор или она?

* * *

 Во избежание терроризма в хирургическом корпусе заперли черный ход. И — то отопрут, то снова запрут. Парадный пока не трогают.

* * *

 Из давнего: аттестация отделения. Надо подтвердить высшую категорию. Приехала серьезная комиссия с профессором Г. во главе.

 — Надо купить хорошей водки, а то профессор блевать будет, неудобно, — высказался А. В.

 Старшая сестра разволновалась: тоже, проблема!

 — Что?.. Пьет?… Да он у нас до первого этажа не доберется!..

 …Все закончилось чудесно, на оптимистической ноте.

* * *

 В конце концов, существуют и другие лечебно-диагностические учреждения.

 В качестве интерлюдии — несколько историй из практики совершенно посторонней подстанции скорой помощи.

 История первая. Поступил вызов, вызывала дочь: «Мама стремится на пол!»

 Поехал. Отворили дверь, выходит соловая женщина с нескрываемым слабоумием на лице.

 — Мама стремится на пол! Мы уже вторую трехлитровую банку теплой воды со сгущенкой пьем — и не помогает.

 Пожал плечами, сделал на всякий случай обеим укол — чтоб угомонились и спали, уехал. Вернулся на станцию, ходит и вслух удивляется:

 — Все бы ладно, но почему — трехлитровая банка воды со сгущенкой?

 Стоявший рядом коллега осклабился:

 — Это я им велел, чтобы впредь не вызывали.

* * *

 Хорошо! Не только здесь интересно…

 История вторая. Даже не история — так, зарисовка. Врачиха Х. чрезвычайно полна, к работе своей относится философски. Приехала по вызову.

 — Что случилось?

 — Живот болит…

 — Так… Что ели?

 — Ну, что… обед…

 — На первое — что было?

 — Борщ…

 — Так, давайте сюда, буду пробовать.

 Съела тарелку борща.

 — Борщ как будто ничего. Что на второе?..

* * *

 Еще, еще! Слушаешь и млеешь. Значит, и у других тоже…

 История третья. Станция скорой помощи, девять часов утра, все на месте.

 Вошел старый, проверенный фельдшер — лет шестидесяти, бритый наголо. Поставил на деревянный стол два литра спирта и сказал:

 — Ну что, мужики. Начнем безумство.

 Через полчаса его увезли в вытрезвитель, потому что он какую-то скорую послал не ту и не туда. А когда с центральной позвонили и стали выяснять, в чем дело, ответил:

 — Не хер сюда звонить, тогда я ошибаться не буду.

* * *

 История четвертая. Рассказчик дежурил на съемках мюзикла с Боярским: обеспечивал медицинскую помощь на случай чего. Съемки велись на территории пивного завода «Красная Бавария».

 Сам рассказ не слишком интересен. Суть — в последней фразе:

 — …В два часа ночи я дорвался до кранов.

* * *

 Ну-с, о чужаках достаточно. Вернемся на грешную землю.

 — Да! Приходится работать среди придурков! — запальчиво сказала доктор М.

 После паузы заведующая подозрительно осведомилась:

 — Это что — ко мне тоже относится?

* * *

 Между прочим, хирург-уролог К. вот уже некоторое время как уволился и перебрался в другую больницу, где автор его и навестил. Первым делом К. показал две кладовки с противопожарными принадлежностями — шлангами, ведрами и баграми. Туда он складывал пустые бутылки, автор насчитал шестнадцать штук. Вскорости К. похвастался:

 — Я на днях трахнул старшего лейтенанта милиции!

 Автор, считая, что ослышался, переспросил — дескать, верно ли он понял? Не имел ли К. в виду обычную диагностическую процедуру? Тот ответил, что нет, не имел.

 Минут через пять зашел разговор об общей знакомой, девице симпатичной и общедоступной. Автор спросил:

 — Ну, а как вот… с ней — у тебя? Получилось что-то?

 К. с улыбкой пожал плечами и на вопрос ответил вопросом:

 — Смысл?…

* * *

 Впрочем, ничего неожиданного в этом нет. Пару лет тому назад К. посетил гей-клуб «69», где созерцал мужской стриптиз. «Мне так понравилось!» — таращил он удивленные глаза. Рассказал раз, рассказал второй. Потом — третий. Пришлось спросить:

 — Слушай, а что ты так завелся7 Может, проблема у тебя? Так ты намекни, будем думать…

 На это К. с обычной мечтательной задумчивостью ответил:

 — Один раз — еще не пидорас. Вжик! — и снова мужик.

* * *

 Вообще, без К. скучно. Коллега С. рассказывал, как однажды вечером, в двенадцатом часу ночи, К. с женой завалились к нему в гости.

 Сияя, лучась, благоухая, К. игриво воскликнул:

 — А мы с поминок!

* * *

 Автор сидел в гостях у С., заведующего содружественным неврологическим отделением. Кофе пил, кое от кого прятался. Вошла хорошо уже внимательному читателю известная старшая сестра. Она начала говорить, она пришла с каким-то известием.

 Через минуту автор стиснул виски и отказался от попыток понять сказанное.

 Позднее С. объяснил, что в речи старшей сестры существуют несколько пластов — она, короче говоря, в одном предложении доносит сразу три-четыре сообщения.

 — Практика! — горько улыбнулся С. — Я-то уже понимаю. У меня же лечатся больные на голову, а у тебя — со спиной. Я уже знаю, как реагировать. Надо просто смотреть прямо перед собой и молчать.

* * *

 — Я вам снижаю группу инвалидности со второй на третью, — сказала председатель экспертной комиссии инвалиду-афганцу.

 И тут же получила в глаз.

* * *

 Проктологическим отделением во время оно заведовал доктор М-ль. Однажды он задал коллеге вопрос:

 — Послушай, Володечка, а их вообще кто-нибудь видел, эти бактерии? Лично я не видел. Зачем же мы перед операцией моем руки?

* * *

 О., логопед, явилась в поликлинику к заведующему — подписать санаторно-курортную карту. Ее не приняли. Заведующий объяснил:

 — Работа ставить подписи еще не началась.

* * *

 Заведующая отделением переписывала в историю болезни результаты сложного обследования. Под конец у мозгу у нее слетел какой-то ролик, и она дописала: «сильнейшие головные боли», и подписалась: заведующая отделением, ФИО.

* * *

 Когда в отделении появился радиотелефон, медсестра Л. ходила с ним, не расставаясь ни на секунду. А звонили ей постоянно.

 Хирург-уролог К., наглядевшись на это, сказал ей, что те, кто часто пользуются радиотелефоном, глупеют.

 Л. хватило на неделю — без трубки.

* * *

 Вспоминаются те, кого уж нет. Например, покойный депутат, который пожаловал отделению один миллиард рублей старыми (помните?)

 Начмед-академик суетился, метался, бегал, а после проследовал куда-то и с мрачной злобой процедил на ходу:

 — Вещами будут давать.

* * *

 Вспоминается и доктор Б., скончавшийся от рака. Когда-то он работал патологоанатомом, а потом пришел в острое нервное отделение учиться на невропатолога. Заведующий похлопал его по плечу:

 — Ты не волнуйся, здесь то же самое.

* * *

 Лучше прочих начмеду-академику даются речи на похоронах. Тамада от Бога.

 — .. От нас безвременно, скоропостижно ушла… имярек… Чуткий работник, грамотный профессионал, ей было всего пятьдесят четыре…

 Сильный толчок в бок. Змеиный шепот:

 — Пятьдесят пять!!

 Вполоборота, соглашаясь:

 — Ну да, пятьдесят пять!

 И — дальше.

* * *

 Начмед — та, которая гарпия, — взяла в свои руки экспертные дела. Сразу прибавилось писанины, всем велели завести специальные штемпели на полстраницы, которые обязательно нужно заполнять по поводу и без повода.

 Доктор С. поставил по какому-то случаю такой штамп, принес на суд. Гарпия улыбнулась:

 — Ну? Видите, насколько легче стало вам работать?

 — О да!

 — То-то же.

 И рядом — трах! почти такой же, личный.

* * *

 Рассказывают, что доктор N., работавший на скорой помощи, был вызван в поликлинику забрать больного с инфарктом. Часика через четыре N. приехал, покрутился по этажам, никого не нашел и там же, на банкеточке в коридоре, уснул. Дело житейское!

* * *

 Великие дела множатся. Собираются взять на реабилитацию человека, инфицированного вирусом СПИДа. То, что ему ничего нельзя — вопрос десятый. Главное: тайна! Врачебная. Для соседей по палате. И диагноз-то в истории напишут другой: гепатит.

* * *

 С. А., солидная медесестра одного из неврологических отделений, вызвалась работать в процедурном кабинете. Бывают же, между нами, нешуточные амбиции! Она заверила всех, что она — классная сестра, тридцать лет отработала в КВД (позднее не подтвердилось) и никогда не поведет.

 В скором временем процедурный кабинет навестили Пат и Паташон (главная сестра и эпидемиолог). Их глазам предстала картина: та мыла ноги в раковине, раскорячившись в неудобной позе. Рядом выстроился педикюрный набор.

* * *

 Все здесь просто, все без этих самых закидонов. Не надо церемоний, будь собой! Пообедал, отодрал повязку от гнойного пролежня — и в тарелку: шмяк!

* * *

 Пятиминутка. Дежурная смена:

 — Больные жалуются на тараканов!

 Заведующая отделением:

 — У нас тараканов давным-давно нет!

 Автор:

 — Посмотрите — это кто?

 По занавеске ползет таракан.

 Тяжелый взгляд. Молчание. Заведующая нацарапала в журнале: «Обработка тараканов».

* * *

 Тревожная новость: заместитель главного врача по административно-хозяйственной части (незаменимый) — расшился.

* * *

 Глядя на лающего патологоанатома, хирург-уролог К., помнится, мечтал: «Вот подбежать бы — и пнуть!»

* * *

 Не так давно у врачей скорой помощи особой популярностью пользовался диагноз «тетурамовая реакция». Тетурам — лекарство от алкоголизма. Ну, которое подшивают, но можно не подшивать, а просто есть таблетки.

 И вот доставили человека с высоким давлением, головными болями и так далее. Диагноз — смотри выше.

 Пациент возразил:

 — Не, доктор, это не то. Я его ем только когда не пью.

* * *

 Санитар Б. ни с того, ни с сего вдруг начал требовать у старшей сестры приемного отделения зарплату.

 — Да ты что?! Число, число-то какое сегодня?

 Б. ходил, не зная, к чему приложить руку.

 … К вечеру потребовал косу: покосить траву вместе с головами военнослужащих срочной службы, которые затеяли привал. В траве повсюду были афганцы, десантники.

 К ночи его увезли.

* * *

 В газете «Аргументы и факты» напечатали статью про копротерапию. В ней при различных заболеваниях советовали съесть кал.

 Доктор С., любитель свежих идей, для потехи ее вырезал.

 Сперли тут же!

* * *

 Хирург-уролог К. предлагал:

 — Выпьем виски, чтоб изо рта плохо пахло!…

* * *

 В содружественном неврологическом отделении — мелкий скандал. Пришла комиссия и в сейфе с наркотиками нашла триста рублей, чей-то аванс. Это преступно. В сейфе, помимо лекарств, ничего не должно находиться.

 Впрочем, не так страшен черт. Вон, на детском отделении в таком же сейфе держали пирожные.

* * *

 Что-то автор стал много пить. В недопустимых количествах. Странно.

* * *

 Несчастный сельскохозяйственный доцент лишился речи. Когда его пытались растормошить и вынудить рассказать о своей работе, он принимался мычать, заводить глаза, делать свирепое лицо и размахивать руками: изображал кастрацию бычков.

 Его называли Доцент Корова.

* * *

 Может, и к лучшему, что некоторые замолкают? А то стихи, случается, начинают писать. Например:

 На свете есть много хороших врачей,

 Спасают немало от смерти людей.

 Я помню, лежала со мною одна:

 Уколом лечилась, лекарство пила.

* * *

 Хирург-уролог К. заехал в больницу в гости. Жаловался на руководство, в частности — на профессора, который не берет его к себе в команду, а сам, между прочим, является главным поставщиком гомосексуалистов в России. Мол, процентов восемьдесят — его рук дело.

 Старые друзья по доброй памяти предложили К. возглавить ОТК. Встать на выходе с конвейера и там чеканить Знак Качества.

* * *

 По случаю визита К. вспомнился его рассказ о носках. Некогда у К. было два мешка: для чистых и для грязных.

 — Беру чистые, ношу, снимаю, кидаю к грязным. А когда чистые кончаются, достаю из мешка номер два, ношу, снимаю…

* * *

 В отделении физиотерапии решили купить новый прибор.

 — Это так просто не делается, — сказал начмед-академик серьезно. — Мы думаем над этим. Объявлен тендер.

 — ???… Какой тендер? Он же один, прибор-то, железный… Выбирать не из чего…

 — Нет, все сложнее. Доставка, обслуживание… В общем, будет тендер.

* * *

 Стоя в ожидании поезда на платформе, начмед-академик, стесняясь и краснея, вел неформальную беседу с М., Е. и какой-то Х.

 Х. рассказывала, каких она добилась успехов, осваивая велосипед: на работу, мол, и обратно.

 — Да! — оживилась М. — Вот всем бы так! Но у нас нет стоянки. Для машин есть, а для велосипедов нет. Как его затащить-то на пятый этаж?

 — Да! Да! — взволнованно кивал начмед. — Надо подумать, как сделать!

 — А что? — Е., в свою очередь, смеялась и подзадоривала начальника. — Давайте, садитесь — и поезжайте, покажите пример!

 — Нет, — начмед виновато потупил глаза. — Сам-то я не буду. Ну… ну, не могу я… неудобно…

* * *

 В приемном отделении появился новый санитар. Высокий, тощий, в темных очках — матерый наркоман по виду. И вел себя странно.

 Со всеми был исключительно вежлив, угодлив. Начал с того, что попросил разрешения позвонить мамочке.

 — Але! Мамочка?.. Ну, мамочка, у меня все в порядке… сейчас за кофейком пойду…

 И, трубку, положив, осведомился у заведующей приемным, не желают ли ребятки кофейку.

 — Не надо нам ничего, — покосилась та.

 — Ну, полно вам!.. Ну, по чуть-чуть…

 Потом испросил позволения сыграть на электрогитаре.

 — Да я ее в розетку не буду включать!

 Правда, тут же поправился: в усилитель. Усилителя-то нет!

 — Хотите, спою…

 — Не надо.

 Пришла машина. Задал шоферу вопрос — громким шепотом:

 — Что — может быть, купить смене водочки?..

 — Отойди! Отойди от него! — зашипела шоферу заведующая, делая огромные глаза.

 Наконец, новичок украл противочумный костюм.

 И его тут же уволили.

* * *

 С этими противочумными костюмами просто беда.

 Привезли однажды вшивого, потащили на обработку. Все работали, в чем были, а К., санитар, в тот самый костюм и оделся.

 И вошь домой принес один лишь он, другие остались целы.

* * *

 Со вшивыми тоже всяко бывает.

 Одного уложили в ванну, плеснули жидкого мыла. Живность рванулась на поверхность, заплавала. Клиент сидел и неосознанно блаженствовал, пуская слюну.

 Заведующая приемным, всплескивая ладонями, металась вокруг.

 — Чего бы еще добавить?… А, карбофос!

 — Отравится!…

 — Ничего…

 Ну, и ничего.

* * *

 Другой такой попал с ножищей — ее почти начисто оторвало, держалась на лоскуте.

 Заходит хирург в смотровую и видит, как санитар умывает пациента. На полу — ведро со стиральным порошком, в руках — швабра…

* * *

 В остром неврологическом отделении лежит итальянец.

 Будет масса воспоминаний, если вернется.

* * *

 Старшая сестра (с содружественного отделения) делала вычисления: считала стаж, выслугу и все такое для пенсии. Под конец не сдержалась, поделилась страхами. Это ж сколько лет человек мучился, не спал?

 Оказалось, что она в далекой юности закончила — еще до медучилища — сельскохозяйственный техникум. И не отработала три года.

 Не заставят ли отрабатывать сейчас?

* * *

 Привезли старую бабушку, состояние тяжелое.

 — Может быть, в реанимацию?

 О., заведующий отделением, воспринял предложение в штыки:

 — Еще чего! Бога гневить!..

* * *

 Логопеды — они тоже не лыком шиты, благо еще и психологи. Слово лечит!

 Гарпия-начмед слегла, загремела однажды в острое неврологическое отделение. Пригласили психолога — автоматически, не подумав. Ну, какие там могут быть разговоры по душам!

 Логопед-психолог витала в облаках и столь же автоматически задала формальный вопрос:

 — Так… ну да… ну, а ВТЭК когда? Пойдете на инвалидность?..

 На следующий день гарпия, ночь промучившись, стала спешно выздоравливать.

* * *

 У гарпии странные отношения с реаниматологом А. То лаятся, то целуются. Милые бранятся — только тешатся!

 — Вчера я чуть было не уронил маманю, — признался А.

 Гарпия, она же маманя, проходила очередной курс лечения в реанимации.

 — Пьян, что ли, был?

 — Да не так, чтоб очень… Вдарили с ней по коньячку, она захотела поближе к телевизору. Я принял на руки, стал переносить… говорю же, чуть не уронил маманю!

* * *

 — …Где этот ебаный академик?!! — в ярости вопила гарпия.

* * *

 Однажды у хирурга-уролога К. спросили какую-то мелочь — рубль там, или что-то еще. Он начал рыться в карманах, и вскоре выложил на стол кучку презервативов.

 — Нет, не подумайте плохо! — К. прижал руки к сердцу. (Плохо никто и не думал, думали хорошо, однако в сознании К. категории плохого и хорошего поменялись местами). — Мне их покупает жена! Для пальцевого обследования. Перчатки-то дорогие! А тут — чем толще и дешевле, тем лучше.

 Увлекшись, К. продолжил:

 — Как-то раз массировал простату, вынул палец — а гондона нет! Я полез обратно, но он уже вверх ушел.

* * *

 Врач скорой помощи П. привез больного.

 Смеркалось, и П. уже находился в приподнятом настроении. Темные очки, изо рта — здоровьем пахнет, а одет в короткий джинсовый комбинезон на голое тело и халат.

 Пристали: покажи джинсу!

 Вокруг больные, сидят и ждут, кто чего.

 П. скинул халат, взобрался на журнальный столик, спустил бретельки. Начал танцевать. Потом встал на руки.

 — Пошел отсюда!.. Пошел на хуй! — засвистела вбежавшая заведующая приемником.

* * *

 Доставили автомобилиста.

 Он что-то выделывал с камерой, и та рванула ему в лицо.

 Между тем в приемном отделении только что посмотрели кино про леди Гамильтон.

 Дежурная сестра злобно огрызнулась:

 — Надо наложить повязку на глаза, и пусть ходит, как Нельсон Мандела!..

 Пауза. Презрительная реплика:

 — Дура! Адмирал Нельсон!…

* * *

 Лифт — школа жизни.

 Лифтер (пассажиру, кивая на ларек):

 — Кефир возьми!

 Пассажир:

 — Не, от него понос.

 — Хорошо — пронесет!..

 И далее (лифтер же):

 — Кто не курит и не пьет — результата не дает.

 Помолчал.

 — А иначе — зачем наркология?

* * *

 — Я знаю, что с больной, — сказал психотерапевт Р. — Но не скажу.

* * *

 Лирическое отступление из истории медицины.

 На курсах, где усовершенствовались физиотерапевты, рассказали об одном из мучеников науки, современном самородке.

 Этот человек изучал механизм воздействия на органы различного рода ванн — с бромом, йодом, разными металлами и т. д. Он наполнял ванну, забирался в нее и там лежал не менее полутора часов, а после делал на коже насечки различной глубины и проверял, насколько глубоко проникли в ткани микроэлементы. Он весь был в насечках, этот натуралист. Он влился в славные ряды самоотверженных людей, прививавших себе оспу, глотавших воду, зараженную кишечными микробами…

 Одна беда: глубина проникновения в ткань молибдена, скажем, или цинка представляет практический интерес лишь для кафедры неизбежных кожных болезней…

* * *

 Доставлен пьяный с задержкой мочи.

 Решили поставить катетер.

 С., стоя в сторонке и сам с собой рассуждая:

 — Сколько же ему лет? Ну, пятьдесят, пятьдесят пять…

 Сестра, приподнимая член:

 — Да нет! Пенис у него еще не старый!

 …Не было, должно быть, веселых лучиков морщин.

* * *

 Так умирает эпоха. Да! Она все-таки уходит первой. Заведующая. Ночной приезд на работу оказался последней каплей.

 …Собрались сливки общества, обсудили, вынесли вердикт: на заслуженный отдых.

 Несносный А. В., разумеется, вылез с вопросом:

 — А что это так вдруг, сразу?

* * *

 Если вдуматься, вопрос А. В. не такой уж праздный.

 Мудрое руководство — вот оно! Оплатить учебу, подтвердить высшую врачебную категорию, выдать сертификат — чтобы уволить полгода спустя.

* * *

 К заведующей приступили: что Вам подарить на прощание?

 — Не надо мне ваших чайников. У меня «тефаль».

 — Чего же изволите?

 — Деньги.

 Ну, собрали тыщу, положили в новый кошелек.

* * *

 Автора попросили: напишите прощальные стихи! Последовал отказ. Сложные отношения с поэзией. Но тут же написал. И не прочел. Вот они:

Без грима, чопорно, в наряде карнавальном,

Без тени понимания в очах

Того, что происходит в день последний

Вокруг — куда пойдешь, пути не разобрав,

Давя устойчивой стопою пол намытый?

Кем править станешь? Где возьмешь Муму,

Чтоб утопить? Герасиму какому

Рукою твердой будешь ноздри рвать?

Вообще — ты отвечать еще способна?

Коль слышишь — так кивни, утешь: поймем,

Что в тайной гавани, тебе одной известной,

Покойно будешь ты качаться на волнах,

Подобно бую, что предупреждает

Не приплывать к нему. Дай Бог тебе в веках

С цепи якорной, прочной не сорваться.

Не то, неровен час, прибьет тебя

Куда-нибудь негаданно-нежданно…

Господь, не допусти! И сохрани.

И ежели такое

Получится, спасти попробуй тоже,

Как и всех нас.

А эпиграф просится из раннего Вознесенского: «И памяти нашей, ушедшей, как мамонт — вечная память».

 Можно и не так: «Я говорю вам — до свиданья». Все помнят ночные приезды. Вскорости она забудет, что уволена, и придет.

* * *

 Думаете, у главной героини возникли какие-то переживания, легкая грусть, неуловимая печаль? Как бы не так! Производственное собрание коллектива. Отчет об успехах и планы на будущее. В кабинете — человек семь, кворум есть. Склока возникла минут через десять. Сестра-хозяйка и старшая сестра хотели купить одеяла. Перевязочная сестра присмотрела зеркало. В сестринскую, в туалет. В сестринской зеркало есть, но не в туалете. Ясное же дело — ночью позовут к больному, вскочишь, забежишь в туалет — надо же подправиться маленько! (объяснение). Старшая сестра и сестра-хозяйка встали и ушли. Кворума не стало. Заведующая отделением с каменным лицом вышла следом — вернуть. Тем временем противная сторона затеяла каверзу: поручить взбунтовавшейся сестре-хозяйке выступить на следующем собрании с лекцией о деонтологии. Деонтология, если кто не знает, — наука о нормах общения медицинских работников с больными. Проще говоря, распоясавшейся хамке поручили подготовить сообщение о вежливости.

* * *

 Вообще, заведующая не вполне четко понимает причину своего изгнания. Она, в частности, с уверенностью заявила, что М., которая временно заступит на царский трон, имела ради этого счастья интимные отношения с начмедом-академиком. В этом все дело.

* * *

 Пожалуй, М. — достойная кандидатура. Автор взял, да и прочел ей вышеприведенные стихи. Крамолы в них не усмотрели и всерьез предложили красиво переписать и выступить за прощальным столом.

* * *

 Наступил печальный день.

 Если помните, первая часть хроник начиналась с того, что первым (два раза «первый» — что поделать!) на день рождения заведующей явился диетолог. Но он уже, увы, давно переместился в высшие пределы. Поэтому прощаться первым (третий раз «первый»!) явился, озираясь по сторонам, С., заведующий физкультурой.

 — Чего ты приперся? — спросил у него автор.

 — Как чего? Стопаря ебнуть.

 — А нет стопарей. Один только лимонад.

 — Что, серьезно? На хера ж я пришел? Пойду искать, пока время есть.

 И ушел — к заведующему травмой, другу закадычному, где есть всегда. Последний, кстати, прежде всегда заменял начмеда-академика, когда тот уходил в отпуск, однако за постыдную дружбу с физкультурником и беспробудное пьянство был тайно унижен, подвергнут закрытой гражданской казни и отлучен от кормушки.

* * *

 За столом звучали речи. В частности, было сказано, что «для больницы потерять такого ценного специалиста, спасшего жизни тысячам (???!!! — когда? каким?) людей — это очень много».

 Внутренне автор согласен.

* * *

 И вот все посыпалось.

 На отделение, наконец, накатали жалобу, приехала комиссия из горздрава. Одну из больных чем-то не устроили платные услуги.

 Реакция:

 Старшая сестра: — Ну, скотина!..

 Сестра-казначей: — Ну, стерва!..

 М. (подводя черту): — Суконка! Нет, недаром ведь говорят: баба — дура!..

* * *

 Итак, обязанности заведующей временно исполняет М. В общем, произошла бархатная революция. Тихое помешательство сменилось буйным.

* * *

 Л., перевязочная сестра — она же яростный казначей — влипла крепко. Жалобу не оставили без внимания, явились главная врачиха и сестра в компании с начмедом-академиком, который стаканами пил корвалол и чудесно менялся в лице: цветом, пока оно не остановилось на кирпично-красном. Прибыли! Всадники Апокалипсиса с мерой в руках. Оказалось, что Л. брала с пациентов деньги — для общего, естественно, блага, но: минуя бухгалтерию. Улик, кроме убогой, бездоказательной жалобы, не было никаких, но Л. сдуру раскололась.

 Незавидно положение автора! Ощущаешь себя, будто грамотей на зоне. Все-то к нему подъезжают, гундосят, просят написать прошение какое, или маляву.

 Вот и здесь. Глазоньки пуча:

 — Вы же занимаетесь литературой — помогите!

 Эхе-хе. Ладно, напишем малявы, разошлем. Дескать, в глухой несознанке.

* * *

 Начмед-академик осунулся, его даже жалко. Перетрусил до того, что донес на самого себя главному врачу.

* * *

 Общая паника, вот-вот полетят головы. Запахло убоиной. Шейные позвонки уже надрублены. Достанется всем — и Л., и академику, и старшей сестре, и М., которая ни сном, ни духом. Вот! Не меняйте коней — пусть они и с яйцами — на переправе!

 Чтобы хоть чем-то оправдаться, спешно принялись травить тараканов.

* * *

 Пришла беда — отворяй ворота. Проблемы и мелкие казусы множатся. М., не выдержав, позвонила начмеду-академику и принялась его грузить.

 — Что за полоса, что за полоса, — шепотом бормотал перепуганный академик. — Ну, ничего, вы держитесь. Я с вами.

* * *

 Совещание заведующих. Начмед-академик известил собравшихся, что демократия закончилась. Вводятся тройки — для отбора больных, определения показаний и противопоказаний к реабилитационному лечению.

 — Будет ли вводится возрастной ценз? — осведомился А. В.

 Начмед побелел.

 — Чтобы я этого больше не слышал! Это дискриминация!

 — Ну, как же дискриминация? Вот у меня лежит одна, девяносто два года — прислали…

 — Ну и что? Реабилитируйте!…

 На выходе (А. В.):

 — Ну, козел…

* * *

 Начмед-академик по природе немножко трусоват.

 Был такой случай: в отделении у С. лечился грузинский царь. Настоящий, но только отрекшийся от престола и живший на Гороховой улице. Видно, там ему и врезали по башке.

 Как-то раз начмед собрал врачей и начал внушать:

 — В травматологии лежит человек, который то ли левая рука, то ли правая нога футбольной команды «Зенит». Мы должны… всеми силами… обеспечить… высокий уровень… сделать все, что в наших силах…

 С. осведомился:

 — Собственно говоря, почему?..

 — Ну как же, такая фигура!

 На это С. торжествующе ухмыльнулся:

 — Это что! Вот у нас в отделении грузинский царь лежит — и ничего!

 — … ???????????????!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

* * *

 Не прошло и двух недель, как свежеиспеченная одинокая пенсионерша, в прошлом заведующая отделением, снова явилась в больницу. Она пришла за нагрудной табличкой, которую заказала незадолго до увольнения. На табличке написаны фамилия, имя, отчество, и ниже – «врач-невролог, специалист высшей категории».

 Дома носить.

* * *

 Автор собрался в отпуск. Выдали безумный бланк, в котором значился цех, участок, мастер смены… А сверх того требовалось указать, какого рода у заявителя условия труда: нормальные, тяжелые, вредные, особо тяжелые и т. д.

 Естественно, написал: и вредные, и особо тяжелые.

 Начмед-академик заявление вернул, а то, что про условия, обвел карандашом и поставил знак вопроса. И озабоченно пояснил, что у него в реестре ничего подобного не значится.

* * *

 С. имел неосторожность отказать больному в госпитализации и направить его в другое отделение — к М.

 М.:

 — Я ему устрою! Так и передайте! Пусть только попробует еще кого пнуть сюда, как мячик! Сидит, распух! Скоро совсем распухнет, уже как Винни-Пух стал!

 Передали. С. покачал головой: плохо дело! Он сразу вспомнил фильм «Чужой», предположив, что заведующая отделением, уходя, заразила М. чуждой формой жизни.

* * *

 М. исполняет обязанности. По неустановленному адресу:

 — А… А… Бэ!!.. Коровы безмозглые!..

* * *

 Вот какое создается впечатление: некоторые личности постоянно пребывают в коленно-локтевой позиции, в ней и родившись. И всех вокруг ставят так же, чтобы легче было общаться.

* * *

 Нет, новой заведующей М. не бывать.

 Нашли другую, кровь с молоком.

* * *

 Разбирали брошенное имущество заведующей.

 Обнаружили табличку с петелькой: вешать на гвоздь.

 Текст:

 «… А главное — не забывать — ежедневной обязательной гимнастики. Заставлять себя проделывать по несколько десятков раз (без уступок) всяких движений.

 В. И. Ленин».

* * *

 Все понятно.

 Новая заведующая отделением засучила рукава и взялась за дело.

 Она попросила начмеда-академика составить ей список журналов, которые должны вестись в отделении.

 Академик отнесся к просьбе серьезно. Выполнение заказа заняло несколько дней.

 Принес длинный список:

 — Наклейте на папочку, и в ней все журналы храните.

* * *

 Вдохновившись, начмед приступил к С. Пусть он тоже папочку заведет! При каждой встрече спрашивал: как папочка?

 — Формируется, — отвечал С.

* * *

 Ну, хватит, пора.

 Увольнение.

 Заявление — на стол.

 Начальница отдела кадров спросила в недоумении:

 — Что случилось-то?…

* * *

 Да так, знаете. Ничего.

* * *

 И не случится.

* * *

 Теперь.

* * *

 Уже.

* * *

 Прощальный тортик.

* * *

 Так, возможно, чувствует себя человек, которого реанимируют — и здесь, и не здесь. Печать, отметина. Превращаешься в собственный портрет, и фото будто проявляется, но — наоборот. Бледнеет силуэт, стираются черты.

 Неподвижное окружение. Четкие, застывшие фигуры. Им не вмешаться. Они глядят в объектив, ощущая, как тает, растворяется сосед.

 Наверно, там ему будет лучше.

 Оттуда не возвращаются.

 Никто не знает, как там.

 Гражданское чаепитие.

 Прощальная горсть.

 Глухой удар.

 Это двери.

 Поезда.

 Вздохнули, зажевали, отвлеклись, приступили к служебным обязанностям.

(с) август 1996 — сентябрь 2000

ИЗ РАЗНЫХ ЦИКЛОВ

День Медработника

Завтра День Медработника, страшный праздник, пишу эти строки 15 июня 2002 года.

Помню, как я отметил его однажды, и больше уже так не отмечал. Работал я тогда, естественно, в незабвенной моей больнице, о которой уже столько сказал, что вся она икает; все расселись по специально присланным медицинским «рафикам» и понеслись на озеро. Уролог К. , возлегший на место больного, показывал гениталии. Прибыв на место, укатались за десять минут, не дождавшись закуски, благо взяли с собой пятилитровую канистру спирта. Одна сестричка ухитрилась за полчаса отдаться трем разным желающим. Потом меня доставали из озера, в котором я заблудился на самой середке, и ободрали всего меня о трухлявый причал; потом я вдруг потерял то, в чем купался, и уролог К. одолжил мне брюки, а после потребовал их назад, а я отказался отдать, аргументируя отказ пропажей одежды. Наконец, мои купальные принадлежности нашел на дереве больничный омонвец, охранник, который тоже поехал с нами и ревел на весь лес что-то смутное.

И вот «рафики» потянулись обратно; из них на полном ходу выпадали люди. Их подбирали и, по прибытии в больницу, грузили на носилки и завозили в приемный покой, где уже были подготовлены так называемые «пьяные комнаты» с капельницами. Такие комнаты имелись у нас всегда, на случай срочного вытрезвления своих. Дежурная служба с завистливым изумлением встречала каждую новую каталку. Больше я на пикники не ездил. И мудро поступал!

Профком больницы снял нынче под это дело целый пионерский лагерь, теперь пустующий; лагерь назывался «Айболит», и сегодня есть все основания разбить это словечко обратно, на две первоначальные части. На доктора А. В. там напали озверевшие, оголодавшие женщины; его потащили в кусты, но другая половина, возревновавши, коллегу отбила. «Пока они дрались, я уполз», — рассказывал А. В..

И показывал кровавые шрамы на пухлой груди, от маникюра. Жаловался еще, что спит, повернувшись к жене боком, и будет так спать долго, пока все не пройдет.

Просто Так

Вот еще воспоминание из больничной жизни. Такое у меня было лишь однажды. Я дежурил, и в три часа ночи меня вызвали в приемник.

— Что случилось? — спросил я уныло и злобно, спросонок.

— Ой, не знаем, — последовал раздраженный ответ. — Спускайтесь и сами смотрите. Ну, раз не знаем — зовем невропатолога, это известная практика.

 Я послушно застегнулся и потрусил вниз.

 В приемнике сидел мужик лет сорока. Такой простенький, абсолютно трезвый, без признаков психоза и очевидного идиотизма. Ну, пришибленный малость, но больше ничего.

— Что случилось? — спросил я у него.

— Да ничего, — пожал плечами мужик. Я вздохнул и сел. Предстояло тоскливое разбирательство. В ходе этого разбирательства выяснилось, что он ПРОСТО пришел в больницу. В три часа ночи.

— Вы бомж? — спросил я.

— Нет.

— Вас выгнала жена?

— Нет.

— Вам хочется поговорить с кем-нибудь?

— Нет.

Он просто пришел.

Щи да каша

Однажды… уже надоело писать это слово, но куда денешься? Итак, однажды состоялось покушение на мою независимость и замкнутый образ жизни. Меня пригласили заняться мелкой журналистикой в одну богатую контору. По пути на собеседование я мучился странным, на первый взгляд, вопросом: каков там порядок приема пищи? Ведь если мне придется гонять туда изо дня в день, то и трапезничать придется в коллективе. А насчет трапез в коллективе у меня очень богатый опыт.

 Правда, мои прежние коллективы были медицинскими. Совместное питание в медицинском учреждении — незабываемое дело. Театр начинается с вешалки, и еда в больнице тоже начинается с вешалки: с гардероба. В гардеробе сидит бабулечка и кушает. Все время, когда ни заглянешь. Увидишь такое однажды — и умилишься, и прослезишься: да, все понятно, и пенсия у нее, и ноги болят, и соседка сука. Но вот проходит день, за ним — неделя, а она все ест. То кашку, то супчик, вечно хлебает что-то из судочка, вечно подбирает что-то хлебушком. Мимо! Мимо!

 Но мимо не лучше, потому что в родном отделении питанию придается колоссальное значение. Обед, как я помню, у наших сестер начинался в 12. 30 и заканчивался в 14. 00. Это, скажу я вам, не чаёк со случайным вафельным тортиком, оставленным на прощание надоевшим пациентом. Нет, они подходили к делу основательно. Уже в полдень из сестринской ползли запахи картошки, пельменей, сала, сырников. Вытерпеть это не было никакой возможности, я уходил и запирался где-нибудь, куда они не проникали. Через пару часов персонал начинал выползать — раскрасневшийся, хлопнувший спиртика, поздоровевший и радостный. Сколько раз они меня звали, столько раз я отнекивался, и почти всегда успешно.

 Врачебный обед, напротив, убог и жалок. Вот тут и вправду возникает на сцене подарочный тортик. Кипятится чайник, достаются коробочки и сверточки с котлетками и селедкой. Все садятся вокруг маленького стола, очень тесно, и неудобно, и есть уже вовсе не хочется, однако — коллеги! надо есть.

 Одна картинка намертво впечаталась мне в память. Я еще только начинал работать, только что окончил институт. Но уже знал, что такое обед в коллективе.

 Дело было так: я вошел в ординаторскую и услышал, как льется вода. Я подошел к раковине, чтобы завернуть кран. В раковине стояла кастрюлька. В кастрюльке лежала сарделька. На нее лилась струя горячей воды. Она псевдоварилась.

 Это был ежедневный ритуал местного логопеда (зрелой, но молодившейся дамы). И вся моя врачебная будущность развернулась передо мной, как лопнувшая кожура с этой сардельки.

Приподнимая завесу

 

Полезно вспоминать не только события, но и умные мысли. Надсадный кашель, когда отгремит, побуждает меня к рассудительности. Что есть болезнь, если разобраться? Конечно, это не микроб, и даже не ослабленность организма. И можно плюнуть на тот неоспоримый факт, что с убийством микроба болезнь, как правило, отступает. Если человека треснуть по голове, он тоже умрет, но мы же не скажем, что человек состоит из одной головы. Болезнь есть совокупность всего, что только можно себе вообразить. Если взять банальную простуду, то тут вам и серое небо, и ветер, и теплые тапочки, и мед в молоке, и целый комплекс причин и следствий. Поэтому «мор», к примеру, слово более емкое, чем «эпидемия». Иначе в Библии так бы и написали: «Нашлю на вас эпидемию и белковое голодание». Потому что Черная Смерть никак не соизмерима с какой-то дурацкой чумой, которую вызывает научный микроб «иерсиния пестис». У каждого болезненного состояния существует свой идеальный прообраз, типа платоновского, и он, разумеется, не ограничивается клеточным телом микроба. Здесь и костры, и погребальные шествия, и религиозное начало, и темные силы, и целебные зелья в горшочках (болезнь неотделима от лекарства), инь и ян — всего понемножку. Это хорошо видно на примере СПИДа, о котором стали поговаривать, будто его и вовсе нет, будто все это придумали с корыстными фармацевтическими целями, тогда как дело — в чертовых наркоманах, которые превращают свою иммунную систему в никому не понятную вещь. Но явление остается. За всем этим делом стоит нечто большее, неуловимое. Я уж не говорю о так называемой психиатрии. Об алкоголизме, например, нам так и говорили, что настоящих алкоголиков — один процент, а в девяносто девяти оставшихся виноваты «сволочи матери и жены», потому что это «неврозы под маской пьянства». Вот случай: те, кому хватило терпения прочитать мои врачебные записи «Под крестом и полумесяцем», должны помнить уролога К.

 Однажды К. отправился в казино с двумя молодыми бизнесменами — а может быть, там с ними и познакомился, не суть. Главное, они на какое-то время стали друзьями. В казино он снял им блядей, от которых случилось два триппера — по числу бизнесменов. Рассказывая об этом, К. не скрывал, что сделал это умышленно, потому что бизнесмены у него же и лечились по страшной тайне и за серьезное вознаграждение. «Надо же и о себе позаботиться!» — удивленно восклицал К.

 Так вот, исходя из комплекса причин и следствий — что есть триппер? Какая материнская идея маячит за его сутулыми плечами? И сколько нам открытий чудных готовит?…

Чрезвычайно-Полномочный Мемуар

В годы работы на благо всеобщего здоровья, творившегося в моей славной пригородной больнице, мне удалось заполучить Мандат. Дело в том, что наше отделение занималось старыми травмами и болячками, то есть так называемой реабилитацией. К нам же из других больниц спроваживали Бог знает, кого. Гниющих заживо, с трубками в животе, с грибковым поражением всего, что бывает. Реабилитироваться. Острый период, дескать, миновал. Так что у нас все цвело и пахло. И мне выписали Мандат. Он до сих пор есть. С этим Мандатом я имел право ногой открывать двери в любые больницы и приговаривать кандидатов либо к реабилитации, либо к забвению. И все такие хитроумные больные шли только через меня. Конечно, это была фикция. Вопрос решался гораздо выше, и не бесплатно, конечно. Моей задачей было придать безобразию видимость благообразия, то бишь навести понты. Всех, кого я брал — брали. И всех, кого я не брал — брали. Да я и не отказывал никому, понимая, что себе дороже. Один раз только отказал, или два, в том числе одному романтическому молодому человеку. Я вот совсем не романтический, я очень черствый. Но, слава Богу, есть люди, которые еще способны забираться на крыши, любоваться там закатом и рассветом, следить за звездами, загадывать желания и мечтать о волшебной любви. Иные, как выяснилось, могут там немного поспать, и даже в собственный день рождения, уединившись от гостей — в этих маленьких странностях и чудаковатостях нет ничего страшного, на них стоит мир. Что с того, что этот маленький принц, наконец, навернулся и сломал себе шею. Главное — он был романтик.

 Я отказал ему, потому что ниже подбородка у него ничего не работало, он весь был одним большим гнилым пролежнем. Кроме того, судьба наделила его сифилисом и гепатитом В. Но его взяли. Как взяли и дедушку, чей сын, из новых русских? нет, его звали Гальперин, катал меня в джипе-паджеро посмотреть на папу. Даже дал мне триста рублей «на такси», чтобы не везти меня домой.

 Я взял дедушку, благо спорить было бессмысленно, и дедушка свел всех с ума за первые же полчаса своей реабилитации (обреченной, разумеется, на провал). Он составил графики с настоящей осью абсцисс и настоящей осью ординат. Потом стал чертить разноцветные ломаные линии, отражая в них частоту и время визитов дохтура (меня), профессора, санитарки, сестер и, вероятно, любящего сына. Сын этот после нажаловался на меня, сказав, что я взял взятку. Надеюсь, что за общую щепетильность в денежных вопросах его прямо в джипе взорвали родственники других больных, похожих на его папу.

А еще раз я, потрясая Мандатом, отказался принять не очень симпатичную девушку, но зато — с шизофренией. На следующий день она уже лежала у меня в палате. Она быстро облизывалась. Глаза у нее бегали туда-сюда. На вопросы отвечала толково, но с некоторой досадой, как бы отмахиваясь. Люблю психиатров! Ей написали: «Контакт формальный». Как это верно.

Потом я обнаглел и готов был сунуть свой Мандат кому угодно, даже милиционеру, который останавливал меня за следование в нетрезвом виде.

Уголовный Мемуар

Мемуар, не последний по шраму, оставленному в моей душе. Завтра (я пишу эти строки 31 декабря 2002 года) исполнится ровно 5 лет с того момента, как мне предъявили обвинение в краже кур. Мне вменили в вину похищение не то 80, не то 140 ножек и грудей. 5 лет назад, 30 декабря, я дежурил по больнице. В мою обязанность входило снятие так называемой пробы.

Я приходил на пищеблок, обедал, расписывался и тем санкционировал массовое питание в широких масштабах. В ту черную ночь у нас, по недоброй традиции, устроили заблаговременное новогоднее пьянство. Так что с утра мне было отчаянно плохо. Я мечтал уйти. Но вместо того, чтобы я ушел, ко мне самому пришел начмед-академик.

Избегая встречаться со мной глазами, он пробормотал нечто про кур, за которых я давеча расписался. Оказалось, что их украли. Раздатчица с третьего этажа, желая насолить Мировому Злу вообще, но никому в частности, решила взвесить бледную, недожаренную, малокровную пищу. И недостача обнаружилась.

 Я среагировал неадекватно. Подозрение показалось мне настолько чудовищным, что я, позабыв обо всем, побежал к пищеблоку. Там я раскрыл рот, и… Надо признать, что сотрудницы пищеблока, когда я приходил к ним снимать Пробу, падали ниц, несмотря на шарообразные животы, и вылизывали дорожку для моего торжественного шествования. Они наизусть знали, что я ем, а чего не ем; они выучили мои привычки до неприличия, а иногда даже угадывали мои невысказанные желания, так что я задумывался: сколько же часов они проводят в размышлениях над моими пищевыми пристрастиями? Когда я брался за ложку, они притворяли дверь, чтобы Божество насыщалось в подобающем ему одиночестве.

Однако стоило мне раскрыть рот, как благоговение перед Абсолютом слетело с них самым волшебным образом. Упреждая мои ротовые звуки, в ответ распахнулась целая дюжина малиновых, пышущих кухонным жаром пастей. Рев и визг потрясли кухню. На меня стали наступать, уперев руки в боки. Дрожа и снимая все претензии, я попятился, выскочил в коридор и побежал. Я приготовился написать и защитить Кандидатскую Докторскую Докладную, но про меня забыли через два дня. И про само преступление тоже забыли.

Мысль

 

Вот какая меня посетила мысль: в нашей стране организовали Единый Государственный Экзамен.

А врачей вечно поминают в связке с учителями.

Поэтому надо сделать следующий шаг и назначить Единый Государственный Диагноз.

Путевой Мемуар

Холода побуждают меня рассказать про теплое место: больничный автобус. Этого автобуса было полтора. Его несуразной дополнительной половинкой была Живопырка, о которой речь ниже. Он занимался служебной развозкой: возил нас в пригородную больницу утром и реже — домой, вечером. Автобус был очень из себя замечательный: большой, теплый, львовский. Он регулярно ломался в пути и мог не приехать. В половине восьмого утра на ступеньках, ведущих в Финляндский вокзал, собиралась толпа. Все, будучи опытными ездоками на автобусе, всматривались в далекую набережную и считали минуты. Все достоверно знали момент, когда лучше махнуть озябшей лапкой и трусить на поезд. Патологоанатом — маленький человек, похожий на Акакия Акакиевича, со сложным двигательным и вокальным тиком — печально лаял и, втягивая голову в шею, подпрыгивал. Но вот автобус появлялся.

 «Бегом, бегом, бегом!» — шутливо-весело бормотали самые полные, переваливаясь и ковыляя. Существовала четкая градация очередности посадки в автобус, выверенная десятилетиями; первыми садились одни и те же лица, близкие к телу водителя — к телу, конечно, эфирному, потому что в мясных, объясняющих приоритет контактах замечены не были. Они спешили, несмотря на то, что никто и не посмел бы сесть на их от века забронированные места. Особенно выделялась толстая и пожилая женщина-травматолог с палкой, по скорости и ловкости передвижения напоминавшая капитана Сильвера. Палка была ей не нужна. С ее кривой ногой она умела обогнать любого спортсмена.

Бывало, что автобус ломался где-нибудь сразу за городской чертой. «Пепелац» — так мы его любовно называли. Особенно эффектно получилось однажды, когда за руль сел новый шофер, со свежим бланшем и дикими повадками. Он забыл залить воду, и возле залива «Пепелац» задымил. «Микросхемы полетели», — объяснил водитель, подцепил ведро и вошел в утренний залив. Мы, понимая, что дело дрянь, пошли пешком, растянувшись на полкилометра. Вдоль железной дороги. Мимо нас, по рельсам, пронеслась задорная дрезина. На ее боку было написано: «Пепелац».

 В те редкие дни, когда автобус работал, ехать в нем было очень тепло. Администрация больницы выдала всем специальные удостоверения, дававшие право на проезд в нем. Автобус же был не резиновый. В него набивалось все больше разного люда. Многие, в том числе те, кто по закону первой брачной ночи имели право сидеть в автобусе, в нем стояли. А это было запрещено милицией. Поэтому на подъезде к посту ГАИ водитель командовал: «Присели!» И все, маячившие в проходе и видимые в окно, приседали, как на детском утреннике. «Можно!» — командовал водитель, миновав Сциллу-Харибду. Врачи с медсестрами, послушные его Слову, грибообразно вырастали в проходе и шутили. Шутки повторялись изо дня в день. Так что наш начмед однажды утром не поленился приехать и устроить облаву. Зная каждого из нас в лицо, он шел между креслами и вежливо требовал показать удостоверение. Потом, через два дня, все это забылось, удостоверения потерялись, проверять их перестали, а автобус дряхлел на глазах.

 Поэтому его все чаще заменяла Живопырка, жмуровоз, который в обычное время развозил по больничному двору бывших больных, то есть трупы. У него в псевдоавтобусной (ибо оно не было автобусом, это устройство, таких автобусов не бывает), так вот, в псевдотранспортной его жопке существовало квадратное отверстие для загрузки гроба. Кроме того, он изобиловал продувными щелями, а рессорами, напротив, не изобиловал. И, наконец, в него вмещалось 18 человек. Водитель, получивший своего железного коня от Харона по прямому наследованию и не желавший рисковать с применением маскировочного приседания, больше не брал и отказывался ехать, ссылаясь на недавний арест автобуса ГАИ, занесением его в гаишный компьютер в качестве ископаемой диковины, неусыпную слежку, засаду, наручники и тюрьму. Поэтому мы выстраивались в очередь. Самое прекрасное начиналось, когда приходил какой-нибудь заслуженный человек — реаниматолог, например, спешивший спасти многочисленных больных. Но он оказывался девятнадцатым. И, когда при посадке он, естественно, оказывался первым, начиналась война. Внутренность Живопырки уподобливалась псарне с двумя-тремя волкодавами Среднего Сестринского Звена среди многих болонок и шавок. Чаще всего заслуженного реаниматолога или доброго терапевта, которые уже успевали стать похожими на Фредди Крюгера, успешно высаживали, прогоняли на поезд, злобно улюлюкали вслед, по-змеиному шипели. Потом Живопырка ехала. В 20-ти и 30-градусный мороз она привозила в больницу Охлажденные Коллектуши, если воспользоваться термином Станислава Лема. Был случай, что меня отпаивали спиртом. Хотели растереть, но я поостерегся. Рабочий день еще только начинался, не до страстного воспламенения было.

Зловещее

«В пьянстве замечен не был, но утром пил холодную воду». До чего же гнусная фраза! Эта фраза не оставляет надежды. Она означает, что за вами пристально наблюдают. Не только сегодня, но и всегда. Любая ваша ходка в сортир не останется незамеченной. Потом это обсуждается за чаем, среди многозначительных рыл. Вам не поможет Минтон, и даже Рондо-Суперсила не поможет. Вы можете даже совсем не пахнуть, ваше право, хотя сами вы об этом не знаете. Опытный человек всегда вас вычислит. Особенно знающий дохтур, а еще лучше — медсестра. Потому что вы не фиксируете взор. Потому что у вас микротравмы на пальцах — там царапинка, в три миллиметра всего; тут царапинка. Вроде бы мелочь. Но на все есть причина! Всем понятно, откуда царапинки. У вас бутылка сорвалась, когда вы открывали ее об водосточную трубу. Или вы порезались о пробку-бескозырку, которой такие же, как вы, забыли нарастить язычок. Так что можно не ретушировать бланш под глазом. Наш реаниматолог, например, плевать на все это решил и не ретушировал. Так и ездил в свою интенсивную терапию, с фонарем — злой, как подшитый дьявол.

 

Зачистка и утечка мозгов

 

Вот какой был однажды скандал. В одном конструкторском бюро любили зачищать электроды. Для этого, как всем известно, существует очень вкусная жидкость. Настало утро, когда начальник КБ не выдержал и всех предупредил: он якобы плеснул туда бесцветной отравой, чтобы положить зачистке конец. Так что если чего случится, то его хата с краю. Нашелся смельчак, которому с отравой жидкость показалась даже вкуснее. Ничего особенного не произошло, но с работы пришлось уйти, да еще, представьте, лечиться. Несколько лет.

И вот он в очередной раз поступил в мою незабываемою больницу. Правда, не ко мне, а к моему товарищу — доктору С., если кто помнит его по основной хронике. И доктор С. послал его к физиотерапевтихе, чтобы та ему выписала грязи и сон. И еще горный воздух, который не знаю, откуда на тамошних болотах брали.

 Так вот инженер пропал минут на сорок. Доктор С. пошел узнать, в чем дело. Заходит в кабинет и видит: докторша втиснулась в спинку стула и сидит, белее белого. Пальцы сведены писчим спазмом, лицо расползается. Пациент же стоит, небрежно прислонившись к косяку, и с некоторой надменностью разглагольствует.

Доктор С. сгреб его за шиворот и выволок, едва тот успел докончить фразу:

 -… и вообще, я должен вам признаться, что являюсь участником всемирного комитета «Сексуальное Лицо Инквизиции».

Палас

Иногда у нас в больнице образовывалось производственное собрание. В маленькую комнату набивались сестры, отягощались сестрой-хозяйкой, да еще прихватывали меня, если успевали изловить. Казначейша — оборотистая сестрица с товарно-денежными интересами — отчитывалась, сколько куплено мыла и наволочек. Специально выбранный Секретарь все это записывал. Секретарями бывали сестры помоложе, еще не разучившиеся красиво писать. Они сразу становились немного серьезнее, чем обычно. На вкусное оставляли вопросы, касавшиеся обустройства кабинета Заведующей. Бывало, что в отделении заводились лишние деньги (карманные, халатные, неучтенные). Казначейша вечно вынимала их из разных мест. И вот решали, что купить: Штору или Палас.

— Палас! Давайте купим Палас! — глаза казначейши горели. — Я тут видела Палас! … Я сидел, закрыв лицо ладонью. Наконец, не выдерживал и спрашивал:

— — Ну зачем нам Палас? Ведь мы же на работе, мы не дома… На кой черт нам сдался Палас?

 Казначейша чуть поперхивалась и набирала воздух в мясомолочную областную грудь. Сестра-хозяйка округляла глаза и шептала, нажимая на букву «о», испуганные слова про Заведующую, от каких сразу веяло чем-то отлично знакомым, из пьес Александра Островского:

— А она бОгатство любит! …

Люкс

Начитанный и грамотный человек нигде не пропадет. Если какой грамотей закономерно угодит под нары, то и там ему светит завидная карьера. Глядь — а он уже лежит у кого-то под татуированным боком, романы тискает, развлекает. Потом еще бумагу какую напишет адвокату, или письмо Тосе Жоховой на деревню, чтобы не слишком там без коханого блядовала. Выстраивается очередь, все его уважают, зовут Профессором. А там уж и срок весь вышел, назначенный за спекуляцию марками.

 Вот и я не пропадал, в больнице-то. Мне тоже поручали составлять разные бумаги, потому что сами слогом не владели, а за мной, когда надо было, признавали умеренные литературные способности. Как-то раз затеяли тяжбу с бытовым магазином. В магазине на какие-то шальные деньги был куплен маленький телевизор, чтобы поставить его в палату Люкс. Люкса в палате было столько, что дыхание перехватывало. А с телевизором сделалось вообще не в сказке сказать. Это ж еще и психотерапия! Лежит себе больной со сломанной шеей, ниже которой у него ничего не работает, и смотрит на телевизор. И кажется ему, что они, если напрячься фантазией, товарищи по несчастью: у него говорящая голова без ничего, и у того, между прочим, тоже говорящая голова, только квадратная, но этим-то фантазию не смутишь, эка невидаль.

 Но телевизор сломался, не затруднившись даже новости показать. В него заполз таракан. Казначейша нашего отделения взяла телевизор под мышку и понесла к продавателям. С претензией: вы, дескать, нам продали телевизор с готовым тараканом в жизненно важном узле. Но там, не будь дураки, ответили, что знать ничего не знают, а таракан в телевизоре, наш, с отделения, поэтому отвечать за него никто в их образцовом магазине не будет. Напрасно казначейша доказывала, что только вчера приходили с фукалкой и все полили, какие могут быть тараканы! Про фукалку в магазине слушали так, словно им рассказывали про тарелку, летающую на голом энтузиазме. Поэтому пробил мой час. Мне сказали написать бумагу с грамотным обоснованием таракана.

 Для справки выдали черновик, который сочинили в бельевой комнате: это был страшный документ, уместившийся в пять с половиной строк. Ничего подобного мне больше не приходилось держать в руках. И я старался! Ведь я был лагерный романист. Зачеркнул «а», написал «о»; рассказал ошарашенной публике про запятую, нашвырял угроз, выкинул обороты вроде «она мне сказала что не буду» и дал всем расписаться по очереди. Колеса правосудия медленно провернулись, и тяжба поехала. Я успел уволиться, а с тараканом еще было неясно.

Олл Райт

Из монолога моей заведующей отделением, который не попал в основную хронику «Под крестом и полумесяцем».

 — Вы что же думаете — у нас иностранцы никогда не лечились? (Я ничего не думаю.) — У нас был один иностранец, американец. У него была травма шейного отдела позвоночника. Том его звали. Сначала он все нос воротил, все ему не нравилось. Ему отдельную палату выделили, все… преклонялись перед ним. Но ничего! И что же вы думаете? Я-то английский язык хорошо знаю. Войду к нему в палату и спрошу: ну, как себя чувствуешь? Он хмурится, но уже, гляжу, не такой, как сначала. А я ему: Олл Райт! И все в порядке.

Наложение щипцов

Больница, в которой я служил Отечеству, была горазда на разные штуки. Эта ее особенность обеспечивалась продвинутым кадровым составом. Кадры, как известно, решают все — кому жить, кому помереть. В феодальную больничную вотчину попал, по несчастному стечению градостроительных обстоятельств, родильный дом. Он стоял на отшибе, вечно пустовал, и о нем вспоминали редко. Но пришлось вспомнить.

 В одну прекрасную, но холодную зиму туда привезли мою знакомую, о чем я узнал только после того, как ничего нельзя было поправить. Знакомая-то хорошая, жалко, такая немного тургеневская барышня. Ну, родить-то она как-то ухитрилась, несмотря на оказанные услуги. Зато потом новорожденного окружили заботой. В палате новорожденных было сильно холодно, и дежурная акушерка встревожилась. Ее огромное сердце было так велико, что для мозга, не считая нижних отделов спинного, места уже не осталось. Она решила согреть малышей. Это благородное намерение она реализовала при помощи щипцов для завивки. Подложила поближе, чтобы теплее было. О дальнейшем ожоге шеи и головы, которым и было-то два часа от роду, она сообщила только утром, на конференции. В городскую реанимацию за 40 километров малютку доставили только к обеду.

 На следующий день в больнице срочно собрался Совет Безопасности. Издали приказ 227: ни шагу назад. Было решено молчать и стоять на смерть. А роддом вообще закрыть на хер. Одно расстройство с ним.

 Малютка выжила, заработав колоссальный рубец. Больнице выставили иск на двести тыщ, но руководство нарядилось в белые и рваные одежды. Оно завело нечто вроде «люди добри, поможите пожалуста, сами-то мы местные». Короче, денег в больнице не нашлось, что, между прочим, было правдой, потому что потом, как я узнал, кассиршу и бухгалтершу обвинили в хищении именно той суммы, которую прочили малютке. Правда, больница клялась обеспечить бесплатное лечение на всю оставшуюся жизнь, но это не проканало, потому что все умные и всё понимают. Всем было ясно, что лечение, как и сама жизнь, при таком подходе не затянется.

 Недавно мне рассказали, что суд завершился. Безжалостное правосудие выкусило из больницы тридцать тыщ рублей. Плюс бесплатное лечение. Малютке благополучно сделали вторую косметическую операцию. Обошлось в шесть тыщ карманных без чека, за «очень дорогой шовный материал».

С широко залитыми глазами

Ну никак не получается про литературу. Я посмотрел фильм Кубрика «С широко закрытыми глазами». Там все, как в жизни, очень правдиво. Сидит, например, доктор Том Круз в кабинете и говорит:

— Мне нужно уйти. Попросите доктора Миллера принять больных. И позвоните в гараж, вызовите мне машину.

 Я тоже так делал! Все в точности так и было! Часа в три я спускался в приемный покой и говорил, что пусть моих больных принимает дальше кто угодно. Потому что мне нужно уйти отсюда, немедленно. Дела у меня никакого, правда, нет, а уйти нужно. Потом я звонил в гараж. В гараже жил автобус, который возил нас всех в город, домой, и из города, на работу. Но не всегда. Он был хронически болен либо своей автобусной, либо шоферской частью. Поэтому я звонил в гараж узнать, не идти ли мне прямо на электричку.

— Будет автобус?

— Брр-хрр… Будет, будет!

 Проходит час, автобуса нет. Кинематографический фон меняется. «С широко закрытыми глазами» превращается в «Волгу-Волгу». Я плюю на телефон и иду в гараж сам. Там стоит автобус, завалившийся безнадежно. Рядом шаркает какой-то.

— Мне же сказали, что будет автобус!

— Хрррр… хххойй его знает, хто те сказал… сюда смотри — видишь?!

Непочтительный Мемуар

Эпизод, не попавший в основную хронику.

Нашему больничному отделению полагался нейрохирург. Он на фиг, конечно, был не нужен, но иногда возникали вопросы. Потому что народ у нас лежал после операций на бедном хребте и часто хотел узнать, не надо ли еще что подрезать или пришить. Ну, и нам бывало интересно: а вдруг надо? Так что наша заведующая отделением выудила дефицитную фигуру: свою подругу-ровесницу.

 О моей заведующей я уже много рассказывал. Нейрохирургическая подруга была ей под стать, хотя, конечно, сильно не добирала по части старческого слабоумия и олигофрении, тянувшейся еще с младенческих лет. Она была не просто нейрохирург, а профессор, в которого вырасти очень просто — не сложнее, чем в заведующую. Никаких особых открытий эта профессорша, насколько я знаю, не сделала, а за операционным столом стояла очень давно, когда еще на пролетках ездили.

Поэтому они с заведующей уединялись и общались. Зайдешь, бывало, а они сидят друг против друга и молчат. Смотрят в противоположные окна. Между подругами — вафельный тортик, разрезанный. И очки положены. Консультация происходит.

Однажды профессорша не сумела найти какие-то снимки. Мечется, как дитя, в трех соснах позабытое и на съедение волку оставленное. Я вытянул из стола ящик, поставил перед ней, словно корыто — ройтесь, мол, они все тут, а если нет, то нет и в природе, потому что все, что в мире существует, собрано в этом ящике.

 И она рылась, нашла, ушла.

 Вошла заведующая, в состоянии животной ярости:

— Профессору снимки не можете подать! Профессору снимки не можете поднести! Профессор приехал и должен искать!

Вышла, трахнувши дверью. Я, подавленный, пошел курить в клизменную. Там стояла и тоже курила процедурная сестра, Истинная Заведующая Отделением. Кивнув на дверь с намеком на ученую гостью, осведомилась:

 — Зачем уёбище приехало?

Тюль

Скажешь так слово, как я недавно совсем по другому поводу сказал слово «тюль», и воспоминания всколыхнутся — вполне по-прустовски, на манер его азбучного печенья, которое навсегда застряло в зубах.

 Наша заведующая отделением, как я уже говорил, купалась в роскоши. У нее был Палас, а потом появилась и Новая Тюль, как у людей. Дело в том, что однажды в отделенческом казначействе образовались лишние деньги. И довольно приличные. Хватило как раз ей на Тюль и на толстый карниз с гремящими колечками. По этому поводу даже было маленькое собрание, где казначейша доказала на своих возбужденных пальцах необходимость удовлетворения заведующей Тюлью. Потому что все другое — стиральный порошок и мыло — уже имеется в коммунистическом избытке. .

 Конечно, были недовольные: моя коллега, например, доктор М., женщина южная и жаркая, с ядовитым дыханием. Наши столы стояли впритык. Я тоже старался дышать, но что значит какой-то перегар в сравнении с южным суховеем! Жалкая клюшка против посоха Сарумана. М. перегнулась через стол и зашипела мне в лицо. Я не помню порядка сказанных слов, но ручаюсь за их содержание и общий стиль. От перестановки слагаемых сумма не меняется.

— А вот скажите, Алексей Константинович, это дело — покупать ей Тюль? Херню вот эту? — больно щупает подаренный заведующей календарь. — Поганки! Уроды тряпочные! — Нервный смех с быстрым восстановлением самообладания. — Она же не соображает ничего. Хотите сделать отделению приятное? Спросите! Спросите, что купить! А я скажу. Я скажу! Нужно продать эту Тюль и купить в ординаторскую зеркало. — Суховей заворачивается в спираль. — А что? Ну, что?

 Казначейша переминалась у двери и улыбалась, глядя в пол. Улыбка у нее была как после непристойного предложения.

Через два дня в ординаторскую быстро вошла заведующая отделением. Она села, явившись как рок, уподобляясь созвучной птице и бурча внутренними одноименными аккордами.

— Это вы сказали продать мою Тюль? — спросила она.

— Да! Да! А что? А почему я должна свою пасть затыкать, как бобик? .

 Заведующая поджала губы:

— Очень красиво! Очень!

— Послушайте…

Вставая и уходя:

 — Очень красиво!…

 

Обеденные мысли вслух

Обеденный перерыв. Бешеная, неистовая доктор М., наворачивая обедик, каким-то образом ухитряется одновременно кричать и шипеть:

— Да? Да? Вы так думаете? Ну, тогда вот что я вам скажу — раз так, то и плевать! Давайте вообще будем голыми ходить по отделению! Все! Давайте!…

 Дежурная сестра, вполголоса, задумчиво глядя в тарелку:

— А почему бы и нет?

Чудесный костюм цвета сливочного мороженого

У Рэя Брэдбери есть рассказ «Чудесный костюм цвета сливочного мороженого». Пусть и у меня будет. Собственно говоря, рассказывать не о чем.

 У заведующего травмой был высокий сократовский лоб. Если верить, что Сократ грешил не только мужеложеством, но и пил запоем, то сходство с ним можно продолжить. Чтобы никто и ни о чем не догадался, завтравмой носил подо лбом гигантские темные очки. Я часто норовил зайти сбоку и рассмотреть профиль: что же там за страсти, под очками. Но они у него были какие-то гнутые, не видно. Завтравмой жил этажом ниже нашей старшей сестры, и та ежедневно рассказывала об их пререканиях. Последние принимали характер монолога, потому что вечерний завтравмой уже не мог участвовать в коммуникативном акте и мешал пройти по лестнице. Он загораживал проход, стоя в коленно-локтевой позе и глядя под себя. Бывало, что и не только глядя. И наша старшая сестра его очень ругала, потому что благопорядочно шла с собакой, гулять. Но он продолжал подавать животному скверный пример. Вот, пожалуй, и все.

 Ах да, про костюм. На исходе моей докторской повинности и невинности он познакомился с какой-то молодой дурой. И пришел на работу в ослепительно белом костюме, белой широкополой шляпе, в галстуке гавайского настроения и, конечно, в очках. Широко улыбнулся:

— А я теперь всегда такой буду!

 Все пришли в замешательство. Осторожно сказали:

 — Ну, пожалуйста.

Новые приключения винтиков и шпунтиков

Кто сказал, что циркониевые браслеты не работают? Да отсохнет его язык. Все прекрасно работает. Например, моя заведующая отделением, она же бабуля, не только верила в разные медицинские сувениры, но и требовала, чтобы все другие в них тоже верили. Магнит для нее был «технической», прогрессивной вещью. Тайной природы, которой наука уже вот-вот овладеет. Однажды я, помню, неосторожно пожаловался на сильный кашель.

— Дайте сюда вашу руку! — приказала заведующая.

 Я, помедлив, не без испуга протянул ладонь — и точно: в нее легла черная метка.

— Зажмите в кулак и держите десять минут! — распорядилась бабуля. — Чувствуете тепло? — спросила она, не успел я сосчитать до десяти.

— О да, — согласился я.

 Магнит исправно нагревался в руке, и я нисколько не покривил душой. Потом, избавившись от магнита, я поблагодарил бабулю и сообщил, что мне просто чудо, как хорошо сделалось. Между прочим, она и сама хорошо нагрелась с этими магнитами, еще до нашего знакомства. Как-то раз увидела их в подземном переходе, чуть ли не даром предложенные. Любого калибра, для всех болезней, адресные: в том числе для полостного сокрытия — анальные, вагинальные, мозговые. Купила все, получилось полкило винтиков и шпунтиков. Рассовала что куда, чуть ли не за щеку. Они же были все-таки магниты. Едва откачали. Но я так думаю, что просто надорвалась.

Лира, или Мне показывают ванну

Я только-только устроился в больницу и выписал кому-то ванну.

— А вы знаете, где находится ванна? — вдруг спросила заведующая, вот уже десять минут как пристально глядевшая перед собой.

 Я не нашелся с ответом и признался, что нет.

— Пошли! — решительно приказала заведующая.

И быстро пошла вон, вертя перед собой ключ на цепочке. Так мы и шли по пандусу, спускаясь все ниже, старая и малый. Светило солнце. Идти было легко. Я понимал, что со мной делятся опытом. Я чувствовал себя Набоковым, которому Бунин передает лиру. Или Сашей Соколовым, которому эту лиру передает Набоков. И даже Пушкиным, которого благословляют, сходя во гроб. Мы подошли к двери. Дверь была заперта, работники ванны ели. Заведующая беспомощно подергала ручку.

— Паскуды, — сказала она.

 И молча ушла, не дожидаясь меня. А я остался. И лира моя получилась с изъяном. Я не знаю, где ванна.

Циркуляр Мойдодыра

Я уже давно расстался с больницей, когда разразилась атипичная пневмония. Озаботившись ее победным шествием, я позвонил бывшим коллегам. Какие, дескать, принимаются меры.

 Первым ответом было удивленное:

 — Никаких.

 Я не поверил, и те сознались: меры все-таки приняты.

 Теперь я успокоился.

 По отделениям распространили приказ-инструкцию: «Как Мыть Руки».

  1. Открыть кран.
  2. Правая рука моет левую, а левая — правую, другие варианты не допускаются.
  3. Нужно много обмылков, чтобы они были разовыми.

 И что-то еще, уже лишнее.

Циркуляр Диониса

Я где-то или у кого-то прочел, что на Тайване уже выставили в общественные туалеты бутыли со спиртом, для обработки рук. Боятся, несчастные, этой ужасной новой болезни.

 А ничего другого и не нужно. У нас, если спирт в общественном туалете заканчивается, его даже с собой приносят.

 В нашей больнице как было?

 Привезли однажды дифтерию, на ночь глядя. Ну, пошел звон. Вернее, старческий скрип: с приемным покоем немедленно связалась Мария Батьковна, которая работала местным эпидемиологом лет уже пятьдесят. Была она маленькая, беленькая, любила проводить занятия по холере, всюду ходила. Это ее, как я рассказывал в хронике, обманули в реанимации, от которой Мария Батьковна потребовала выстроить особую утятницу: мойку для уток.

 И вот она позвонила и прочитала подробную инструкцию: что делать и как обрабатываться после приема дифтерии.

 — Щас, — сказал приемный покой.

 И слили спирт.

 Сказали друг другу:

 — Начнем, пожалуй?

Гнездышко

Я еще только начал работать в больнице.

 Еще только-только познакомился с заведующей отделением, о которой так много и подробно написал в хронике. А она уже ко мне прониклась всем сердцем.

 Вот завершился мой не первый, а где-то девятый, но точно не сороковой, рабочий день; пришел я на пятачок, где публика караулила вероломный служебный автобус, чтобы поскорее уехать домой.

 Стою, люди рядом. И заведующая идет, из магазина.

 — Так, — доверительно бросает мне, на ходу. — Колбаски купила, хорошо.

 И отошла.

 — Ого, перед тобой уже отчитываются, — подмигнул лечебный физкультурник, ядовитый и злой человек.

 Оказалось, что это был не отчет, а просто абстрактное умозрение. Заведующая любила в разгар рабочего дня сказать, например:

 — Нас было девять (четверо? двенадцать?) детей. И каждый что-то умел. Вот я никогда не умела готовить. Зато я умею чистенько и быстро прибрать квартирку.

 Как-то раз докторша с отделения съездила к ней в квартирку одолжить пылесос. Вернулась: глаза навыкате, голос сел, только шепчет и головой качает: «Бля… бля…»

Мужские руки

 Не знаю, с какого-такого женского счастья, но мне вдруг вспомнилось одно восьмое марта — история про мужские руки. Не ко времени, да и случай довольно бесхитростный, ну и ладно.

 В последнюю больничную весну мне взбрела в голову дурная идея, которая состояла в совокупном гастрономическом поздравлении женского коллектива. На меня уже посматривали косо, так как годы общения с друзьями — урологом и физкультурником — не прошли даром, и я все глубже завинчивался в хмельной водоворот. Поэтому я прислушался к царившей в голове пустоте и пообещал доставить к столу мясное блюдо собственного приготовления, на всех.

 — Мужскими руками, мужскими руками, — восторженно перешептывался средний медицинский персонал.

 Мне выделили деньги из банно-прачечного ресурса. Я, конечно, не упустил попользоваться и накануне праздника отпросился с самого утра: готовить. Меня подозрительно благословили и отпустили. Я купил сырье, водочки, поехал домой. Возле Старой Деревни, на выходе из маршрутки, был ненадолго остановлен милицией.

 А дома, неоднократно ужаленный змием, я обнаружил, что сырья набралось слишком много, а я уже в полудреме. Поэтому я мучительно покрошил все на сковороду, не очень пожарил, высыпал в трехлитровую банку и залил всякой всячиной: уксусом, кетчупом, горчицей; настриг туда травки разной, добавил черных горошков, какие нашел. Банка получилась вроде той, в которую Митьки закатывали зельц с маргарином, чтобы кормиться в течение месяца.

 Утром все это было зеленоватого, глинистого цвета. Стерпится — слюбится! Принес я банку, персонал все это вывалил на тарелки, ковыряется с любопытством, не без гадливости. Но восхищение моим подвигом взяло верх. Опять зашептали, толкая друг дружку слоеными локтями: мужские руки! главное, что мужские руки!

 А мужские руки с бодуна тряслись так, что рюмку расплескали.

 Потом еще били по ним, чтобы не лезли, куда не просят.

Марков

Цепочка ассоциаций, восстановить которую мне уже не удастся, да и черт с ней, привела к одному моему пациенту. Это была история маленьких радостей и больших разочарований под равнодушным солнцем.

 Тот пациент, назовем его Марков, сломал себе шею. Он был начальником в какой-то конторе, где основной костяк составляли богатые одинокие бухгалтерши средних лет, много наворовавшие, но чистые душой и сердцем, с несложившейся личной жизнью. Они его боготворили. Ему сделали операцию, и преданный коллектив, объединившись с его женой, того же сорта особой, напитался энтузиазмом. Все, что ниже пояса, у Маркова оказалось парализованным, и всем хотелось срочно поставить его на ноги. Ни о каких сроках никто и слышать не желал: поскорее, поскорее на реабилитацию.

 Как было принято в таких случаях, меня откомандировали в больницу, где он маялся: посмотреть, можно ли брать — нет ли, скажем, сифилиса, не належал ли пролежней, ни лихорадит ли, а то ведь с ним ничего нельзя будет делать.

 Бухгалтерша из приближенных к телу лично свезла меня туда в собственном БМВ, под веселую музыку, и сама веселилась, рассказывала, как пьет с девками коньячок, а сын у нее — наркоман, а мужика нет, а самой ей сорок лет.

 Забраковать кандидата я никак не мог, дал отмашку.

 Два месяца наше отделение купалось в любви и заботе. Денежного Маркова поместили в одноместную палату; там ежедневно менялись цветы; сослуживицы вместе с женой Маркова посменно дежурили, угадывая малейшее его желание, веруя в близкий успех. И сам он был мужик вполне приличный, не сволочь какая, всем улыбался, был настроен на победу — и вот! все рукоплещут! его уже поставили стоять в брусьях, заковавши в специальные тутора, сапоги такие, подпорки. А потом и повели с ходунками, да костылями, поддерживая и подбадривая. Прогресс, положительная динамика, ослепительное будущее. Никто из них не хотел понять, что такие успехи — удел большинства, и на них, как правило, дело и заканчивается. Будет ходить в сопровождении помогателей, окрепнет, а так — коляска, на всю оставшуюся жизнь.

 «Да, да», — кивали. Но не слушали.

 Осыпали отделение разными благами. Ну, наши казначеи-хозяйственники своего не упустили: там покрасили, сям полочку прибили. На такие-то деньги. А когда Марков выписывался, началось вообще что-то невообразимое. При строгом запрете на всяческое бухло народ у нас, конечно, жрал втихую и вгромкую, но тут все запреты рухнули. Зазывают меня, помнится, в палату, а там — сам Марков в постели, море тюльпанов и роз, счастливые бухгалтерши, стол на много персон — и как все поместились? Наш славный коллектив — в полном составе, с заведующей. Не таясь, наливают мне фужер коньяку в разгар рабочего дня, подносят; заведующая благодушно кивает: выпить!

 Уезжали с оркестром.

 Через полгода Марков вернулся, потом — еще через полгода, потом через год. У нас же самая тоска была в том, что из года в год лечили одних и тех же клиентов, безнадежных колясочников, давно породнившихся с отделением и видевших в нем нечто вроде клуба. Дома-то, в коляске, не покатаешься. Вообще носа не высунешь.

 Состояние Маркова, разумеется, не менялось. Он, как и прежде, стоял в брусьях и ходил в туторах, но эти достижения уже не вызывали в нем прежней радости.

 Состоятельный и заботливый бухгалтерский гарем испарился.

 Потом, если не ошибаюсь, куда-то запропастилась и жена.

 Марков, ставший завсегдатаем, заматерел, набрался общего хамства.

 Банкеты остались в прошлом. Уже никто не совал в казначейские карманы денег на стиральный порошок, клеенку и мыло.

 Потом его выкинули за пьянку: нарушил режим.

 Чтоб другим неповадно было.

Один и без оружия

Работая в больнице, я не только пакостничал, но и проявлял принципиальный героизм. Я, можно сказать, под самые пули шел.

 Однажды в приемный покой забрела одна особа, о которой не могу сказать решительно ничего определенного — разве что физиономия у нее была сильно побитая, а так не запомнилась.

 Вполне нормальная была, нельзя не признать. Но — может быть, именно за это — ее кто-то побил, из близкого и нестерпимого окружения. Поэтому я выставил ей диагноз: сотрясение. И забыл. А особа не забыла. Она, видно, поставила на своей жизни крест: пошла и написала заявление в милицию. И бумажку мою показала.

 Через пару дней, ночью, в очередное дежурство, мне позвонили.

 — Але, — сказал я.

 В трубке пошуршали, а потом заговорили излишне зловещим голосом:

 — Ну, что? Сколько ты хочешь, чтобы снять диагноз?

 Как будто у них что-то было. Ну, рублей двадцать, может, и было.

 Спросонок я заволновался: что? что?

 — Диагноз, — тихо сказала трубка, но так и не уточнила, чей именно.

 Однако я уже разобрался в ситуации и направил собеседницу на хутор для ловли лепидоптер.

 С тех пор мне звонили в каждое дежурство.

 — Козззел, — шипела трубка. — Сука такая, блядь.

 Я нервничал и гордился собой. Я проверил себя на прочность и знал, что не продамся ни за какие посулы. Выходя из больничного корпуса, я оглядывался и пригибался. Я прикрывался воротником от вероятной гранаты.

 А мог бы обратиться к своему клиническому опыту и понять, что все будет хорошо! Через месяц все закончилось. На том конце трубки в силу безудержной нетрезвости все чаще и чаще отвлекались на более важные дела.

 И, наконец, отвлеклись совсем.

Самозванцы

 

В книге «Под крестом и полумесяцем» я много рассказывал о моей заведующей отделением, преклонных лет женщине с внешностью и сознанием слабоумного мужчины.

 И вот на днях, когда у нас дома зашел разговор о зачетах и экзаменах, я припомнил, что последний зачет, который мне суждено было сдать, состоялся четыре или пять лет назад. Он посвящался переливанию крови.

 Беда была в том, что заведующая отделением считала это отделение хирургическим, ибо там долечивались больные, когда-то давно перенесшие операцию. Она вообще очень любила хирургию за наглядность результата, а всякую психотерапию терпеть не могла, хотя и рассказывала, как в молодости, орудуя на плавучей китобойной базе в Тихом Океане, загипнотизировала кольцом на ниточке моряка, заболевшего белой горячкой. «С тех пор я так и вешала табличку на дверь, — причмокнула она, роясь в приятной памяти. — «Тихо! Идет гипноз!»» Нашему отделению не полагалось знать тонкости переливания крови. Однако заведующая пошла и внесла наше отделение в экзаменационный список. «Вы разве переливаете кровь?» — осторожно осведомились у нее. «Конечно, — рассвирепела заведующая. — Мы каждый день переливаем кровь!»

 Это была неправда. Нас не подпустили бы к этой процедуре и на пушечный выстрел. Я думаю, что заведующей что-то приснилось: знаете, в детстве, в лагерях отдыха особенно, устраивают такие переливания воды над дремлющим ухом. Переливают из кружки в кружку, пока блаженный сновидец не вообразит себе жидкие зрелища и не обмочится. Так вот и заведующую, не иначе, кусила какая-нибудь неразборчивая дракула.

 Однако закорюка, нацарапанная заведующей лапой, была сродни Большой Круглой Печати из «Сказки о Тройке». Она обладала законодательной силой и моментально перевела наше отделение в разряд структур, ОБЯЗАННЫХ разбираться в переливании крови. И если кто из сотрудников в нем не разберется, ему будет плохо.

 Так и вышло, что заведующая отделением сказала мне: «Пошли!» Сунула руки в карманы халата и, мелко тряся головой, зашагала к начмеду на зачет, и я зашагал. Начмед принял нас приветливо — не тот, академик, про которого в хронике тоже много чего, а другой, хирургический: породистый розовощекий блондин лет пятидесяти, в хрустящем халате, при галстуке, отменно вежливый. Он пригласил нас сесть. Мы сели; он обратил ко мне доброжелательное лицо и задал первый вопрос.

 Я нагло улыбнулся и молча пожал плечами.

 Начмед развел руками. Я повторил его жест с зеркальной точностью.

 — Давайте тогда с вами, — вздохнул начмед и повернулся к заведующей. Она сидела с бесстрастным и уверенным лицом. Я вдруг вспомнил, как учил ее компьютерному делу — по ее упрямой просьбе. За полчаса она овладела кнопкой «Power». Начмед помедлил, затем с извиняющимся видом сказал мне: — Я попрошу Вас выйти, если Вам не трудно. Мы побеседуем вдвоем… Вы понимаете…

 

Обратите внимание на наше состояние

 

 С появлением в свободном обороте настоек овса и боярышника поведение гостей и пациентов больницы все активнее разворачивалось в подражание песне «Обратите внимание на наше состояние». Вопреки любезному приглашению разделить их трогательное самолюбование, персонал подкладывал им свинью. И не только им, а даже тем, кто вовсе не имел к больнице отношения, не знал о ней и не думал узнавать, и уж никак не рассчитывал в ней очутиться.

 Вот, один ударился где-то, выпил — я не уверен в очередности событий; короче, заснул. Ехали, заметили, подобрали, привезли.

 Он спит себе. Загрузили на каталку, повезли в рентгеновский кабинет фотографировать череп — на всякий случай, шишка же есть, да и пахнет противно. Так полагается. Отсняли. Череп — загляденье, такой бы каждому, ни трещинки, ни выбоинки. А раз такое дело, откатили его обратно в смотровую, в холодную, и там оставили спать, все так же на каталке. Проснется — пойдет домой. Побежит!

 Сидеть же с ним рядом никто не будет? У врачей дела, у сестер — тем более. Вообще, в медицине есть железное правило: если привезли двоих, и один кричит, а другой молчит, то идти надо к молчаливому. Ну так и подошли же к нему! Теперь пора заняться крикунами.

 Незнакомец успел подзамерзнуть, стал ворочаться и грохнулся с каталки прямо на каменный пол своим идеальным черепом. Каталка же, позвольте заметить, вещь не самая низкая, не детский стульчик. Пришли к нему часа через четыре, в порядке перекура, проведать. А он уже по температуре своего организма приближается к полу, на котором лежит.

 Быстро поехали обратно в рентгеновский кабинет, сфотографировали череп — кошмар! кубик Рубика!

 Ну, все дальнейшие услуги, которые ему оказывали, были сугубо ритуальными.

 Началось разбирательство:

 — Как-так?.. как прозевали черепно-мозговую травму?!… Во-о-о-от…

 Никто и не зевал. Вот же снимок идеального черепа, без трещинки, без царапинки. Хорошо, не успели засунуть куда-нибудь.

Фитнесс

 В человеке все должно быть прекрасно — так учил меня некий ушлый наставник, под началом которого я подвизался в одной жуликоватой компании.

 Еще он учил меня выглядеть хорошо, даже если все плохо. И я разгуливал в пиджаке и галстуке, аккуратно причесанный и с улыбкой на устах, пока все не рухнуло. Мне тогда еле удалось выкрутиться.

 Наставник мой, не раз упрекавший меня за пессимизм и требовавший фитнесса, забрался выше, а потому и падать ему было больнее.

 Подвел меня несколько раз, скотина.

 Однажды явился на дом с жалобами на какую-то сыпь, улегся на диван — посмотри меня, дескать. Я в этом деле плохо понимаю, отправил его на консультацию к однокурснице, которая сейчас доцент на кожной кафедре. Договорился с ней, все культурно было, с отменной вежливостью. Но потом возникли претензии.

 Эта сволочь явилась на консультацию с полной авоськой пустых пивных бутылок. Опоздавши, мой бывший учитель не внял объяснениям про ученый совет и занятость. Он так, гремя бутылками, и явился в зал, где шло заседание этого ученого совета и стал выкрикивать мою знакомую, словно суку какую с балкона.

 Ну, хотя бы диагноз поставили: чесотка.

 В другой раз он подвел уже лично меня: позвонил мне в больницу, на дежурство, и, заливаясь слезами, попросил, чтобы я уложил его с сотрясением мозга, потому что ему нужно спрятаться, он что-то натворил. Мое сердце не выдержало, я сдался и велел приезжать. Он явился в полночь, едва держащимся на ногах. Он сразу бросился к конторке в приемном покое, где стоял телефон, бормоча: «один звоночек, одну только секундочку», и скоро заебал весь этаж. У него была пухлая записная книжка, раздувшаяся от телефонных номеров многочисленных кредиторов. Им-то он и звонил, с ними-то и передоговаривался о разных займах.

 «Пошли, сволочуга», — я потянул его за рваный пиджак.

 «Минутку. Минутку. Один звонок». Он было снова направился к телефону, но забыл номер. Тогда он повернулся к стене, прикрыл глаза, открыл обратно, вообразил себе расположение телефонных кнопок и начал тыкать пальцем в пустоту, пытаясь восстановить порядок цифр.

 Я бросил его там, ушел. Его положили на травму и все выходные названивали мне, язвительно указывая на мои дружеские с ним отношения, жалуясь на его круглосуточное телефонное и алкогольное безумие.

 Потом он однажды пришел и, памятуя о фитнессе, обоссал мне диван.

 И я его выгнал навсегда.

Мой дельтаплан

Я настороженно отношусь к отчаянным людям, любящим риск и берущим города своей смелостью.

 Маленький город-сателлит, где стояла моя больница, был прямо терроризирован такого рода смельчаком.

 Погода не располагала к подвигам — а может быть, совсем наоборот, очень располагала. Был конец ноября, штормовое предупреждение, мокрый снег. За окнами — кромешная тьма, ветер и стужа. А перед окнами — я, мыкавшийся на дежурстве.

 Я всегда знал, что без крайней нужды, без вызова, в приемник спускаться нельзя, потому что сразу найдется занятие. Но делать было совершенно нечего, читать не хотелось, играть в «Цивилизацию» надоело, и я спустился. Без дела, разумеется, не остался.

 Смельчак ворвался на дельтаплане в самую гущу бушевавшего подлеска. Супермен проломил себе череп и сломал пятки. От него сильно пахло недорогим ракетным топливом.

 По поводу черепа он не особенно переживал, и правильно, а вот о пятках сокрушался. «Кабы не ноги, — канючил он, — встал бы и пошел домой».

 Утром я отправился к начмеду докладывать о происшествиях.

 Я говорил, а тот доброжелательно кивал.

 — Да, — сказал я в конце, — вот еще дельтаплан…

 Лицо начмеда побагровело, кулак врезался в стол:

 — Как?!… Опять дельтаплан?…

Падения и выпадения

Знакомый гинеколог негодовал. Ему пришлось дежурить в корпусе, который он сильно не любит. Мало того: ему не дали выспаться — в три часа ночи доставили юную особу с предварительным диагнозом «выпадение стенок влагалища».

 Какая, позвольте, надобность приезжать с этим в три часа ночи? И что такого может выпасть на заре туманной юности? Я понимаю, в почтенном возрасте, в преклонных годах — это да, это заслуженное заболевание. А тут?

 Ничего у нее, разумеется, не выпадало, просто трахаться надо меньше, а то все распухло.

 На моем дежурстве тоже был похожий случай. Дежурил я в новогоднюю ночь с 1997 на 1998 год. Изумительное выдалось дежурство! Никого! Тихо! Радостно!

 Опасаясь неожиданных пакостей, мы с другом-урологом не особенно напились. Но к пяти утра уже покачивались. И тут, в эти самые пять утра, заявляется хрупкая барышня и жалуется на то самое, что так и не выпало у первой больной. Дескать, болит. Спрашиваем: давно ли болит? Уже неделю. Самое время показаться.

 Новый год, раннее утро. С наступившим!

Хлопци-кони

Врачебные ошибки не всегда обходятся дорого. Бывает, что получается сплошное добро и даже благо.

 Однажды областная карета скорой помощи с гиканьем и свистом выехала на острою задержку мочи.

 Время суток было темное, деревянные домики казались одинаковыми. Поэтому наездникам было простительно эти домики перепутать.

 Ворвались в одну избу, очень строгие. Без слов. Возле печки лежала древняя бабушка. Мгновенно выпустили ей мочу и растворились в ночи.

 Притихшая, опытная бабушка, так и не раскрывшая рта, была потрясена таким вниманием.

За спичками

За наркотиками, если по правде.

 Коллега мой, да с ним — заведующий больничной аптекой поехали за наркотиками. Так получилось, что для больных.

 Поехали на простенькой «копейке», автоматы забыли, бронежилеты в стирке.

 Это при том, что несколькими днями раньше приезжала комиссия и спрашивала: «Ну, я надеюсь, вы наркотические препараты перевозите в броневике?» Больница утвердительно кивала.

 Собственно говоря, история не об этом. История о том, как заведующий аптекой попросил притормозить эту отважную «копейку» возле Управления Пожарной Охраны. Он лицензировался, и ему надо было отдать какую-то бумагу.

 — Просто отдать, — успокаивал он доктора. — Минута! Секунда!

 Пять минут — его нет. Десять — нет. Двадцать — нет.

 Идет, наконец, весь злой, бормочет что-то свирепое в бороду.

 — Что? Что такое?

 — Они, суки, ногти накрасили, бумагу не взять!

Должностное несоответствие

Иногда можно слышать: да мы с ним под одной шинелькой!… да двести ведер выпили на пару!… а он!…

 Или — она, но в итоге неизменно: оно.

 Люди забывают, что в каждом — бездна, и от шинельки выходит только вред, потому что она эту бездну дополнительно маскирует.

 Знал я одного доктора-хирурга. По замашкам и повадкам он был совершенный Пьеро, унылый и безобидный. Печаль его была столь глубока, что уже напоминала депрессию, которую лечат. А может быть, и была ею. Грустный, потерянный человек, подкаблучник у стервы, как я понимаю, жены, непьющий, малорослый, трудоголик и бессребреник. Иногда его, конечно, заносило, но кто без греха. Однажды он с серьезной миной делился в приемном покое своими опасениями: был у женщины и удовлетворил ее десять с половиной раз, так теперь беспокоится, не станет ли она его презирать за недосброшенную половину.

 Опытные сестры приемного покоя, знавшие, что и один раз сомнителен, слушали его, затаив дыхание.

 Так вот: этот скорбный доктор в тяжелые времена пошел работать охранником. Какое-то время он-таки поработал, а потом от его услуг отказались. Потому что он не сдал зачет.

 На том зачете проверяли действия в экстремальных ситуациях. И доктор неизменно начинал с пули в голову, на поражение, без предупредительного выстрела.

Его отчислили за жестокость.

Холодненькое

Я ненавижу жевательную резинку.

Во-первых, меня раздражает вынужденность жевания, коли эта гадость уже попала в рот. Во-вторых, я насытился ею вполне, пока работал в больнице. Потому что в больнице известно, какая вредность, и как же не жевать резинку с утра, когда у заведующего лечебной физкультурой в шкафу стоят десять литров коньяка.

Помню, один малец меня прямо довел с этой резинкой до исступления. Этот шкет просиживал в ординаторской часами, лет семь или шесть ему было. Потому что его маме некуда было девать шкета, и она брала его с собой на работу. А мама сидела за соседним со мной столом. И шкет едва ли не круглосуточно пропитывался атмосферой дерьма, гепатита, памперсов, костылей и гноеточивых пролежней.

И вот он вдруг как заверещит: «Холодненьким пахнет! Мама, холодненьким пахнет!»

Знаете, какой у меня любимый эпизод в фильме про Жеглова? Когда водитель хлебной машины идет к телефонной будке и хрипит малышу: тихо, пацан.

Тихо, пацан!

Холодненьким пахнет…

Это от маминого коллеги мятной резинкой пахнет, то бишь от меня. Потому что я десять минут назад засандалил из горла двести грамм из лимонадной бутылки с водкой, которую мне подарила благодарная больная.

А он так и вьется вокруг, вприсядку: холодненьким, холодненьким!… И мама уже тянет носом. Павлик Морозов заработал. Мысли разбегаются, руки прыгают, паника. И костенеет условный рефлекс.

Апгрейд

Чем таким авторитетным, весомым располагает доктор-невропатолог?

 Ни скальпеля, ни трубки-удавки, ни зеркальца во лбу, ни прибора какого.

 Один лишь молоточек.

 Профессору еще полагается камертон, так на то он и профессор. Простому доктору, особенно при профессоре, ходить с камертоном нельзя.

 Вот и облизывает этот доктор свой молоточек, тешится с ним, усовершенствует, меняет, устраивает апгрейд. Потому что молоточки бывают разные. Есть обычные — палка да резиновая колотушка; есть и посложнее: со встроенными иголочками и кисточками, которые вывинчиваются — для проверки разной чувствительности.

 Один доктор очень хотел именно такой продвинутый молоточек. Задаром, конечно. А тесть у него работал в зоне, с уголовниками. Ну, и говорит: какие проблемы? Сделают тебе молоточек. Задаром. Пара листов нембутала — не деньги. Только чертеж нужен.

 Начертили чертеж.

 Чертеж умельцы видели, но не очень поняли, зачем это надо. Выбрали опцию по умолчанию. Изделие получилось добротное. Во-первых, молоточек был очень тяжелый. Им можно было по-настоящему убить до смерти. Во-вторых — само собой разумеется — у него была очень красивая рукоятка, фирменная, наборная. Ну, и наконец — иголка. Мастера сочли иголку предметом непрестижным. И встроили в молоточек нож.

 

Бильярд в половине десятого

 

 Возможно, что в половине одиннадцатого или даже двенадцатого. Доктор дежурил и не запомнил. Это немецкому Беллю с его педантизмом простительно засекать время, а наши счастливые часов, как известно, не наблюдают.

 Короче говоря, приехало Дорожно-Транспортное Происшествие, доставлено в приемный покой прямо из пылающей машины.

 В ней ездило человек пять, и все они, несмотря на беспрецедентное пьянство, хоть сколько-то, да пострадали. Иные даже довольно серьезно, особенно главный. Хотя ничего смертельного. Люди они были не до конца простые и вообще кровь с молоком, адвокаты и менеджеры. Стали качать права: мол, нам условия предоставьте, а если нет, то создайте, и все такое. Ну, дело обычное, совсем не страшное.

 Дежурный доктор взялся смотреть самого умирающего.

 Спутники умирающего тоже вломились в смотровую, один — с длинным предметом в брезентовом чехле.

 — Вот не надо бы сюда с берданкой, — посоветовал доктор из-под очков. — Идите с ней в коридор.

 — Это не берданка, — надменно возразил пострадавший. — Это кий.

 — Кий? — переспросил доктор. — Вы выбрались из горящей машины и спасли кий?

 — Еще бы, — хмыкнул тот. — Он пятьсот долларов стоит.

 Чуть позднее доктор склонился над полутрупом:

 — Слушай, можно хоть взглянуть-то на кий, за пятьсот долларов?

 — А где он? — ожил и встревоженно захрипел умирающий.

 Увидев чехол, он успокоился и вернулся к умиранию.

 Может быть, думал доктор, из него, из кия, самостийно высыпается игровой мел 666-й пробы. Или этот кий какой-нибудь самонаводящийся, захватывает в прицел шарик.

 Так и не показали кий.

Бархатный Теракт

Новейшая больничная сводка: нервное отделение, которым заведует мой добрый знакомый, лишилось унитазов. Их отключили.

 Дело запутанное: произошло столкновение двух тендеров, то есть интересов. Вообще, когда я слышу про тендеры, я всегда думаю о крушении поездов. Две трансатлантические корпорации отстаивают свое право заменить унитазы в неврологическом отделении номер пять. Обе прислали таджиков — хорошие люди, всем улыбаются не по делу, но не работают. В результате наклевывается теракт, какой Басаеву и не снился.

 Заведующий отправился к руководству. «Как хотите, — молвил он доверительно, — но у меня больные под елку бегают».

 «Не можете организовать больным быт!» — заорали на него.

 Напрасно доктор показывал вырезанную из какой-то газеты карикатуру, напечатанную по какому-то другому случаю (страна-то большая). На картинке больные пьют чай из уток и приговаривают: хорошо чайку попить — жаль, в туалет сходить некуда.

 Наконец, какой-то активный предприниматель, лечившийся без унитазов, не выдержал.

 — Ну, ладно, — сказал он сдержанно. И предложил помощь.

 Заведующий хмыкнул и указал на здание администрации:

 — Очень хорошо. Иди по дорожке к тому домику. Там есть люди, которые с тобой поговорят.

 Все идеи сразу пропали:

 — Я хотел, как лучше…

Functia laesa

В том, что Россия — родина слонов, я никогда не сомневался, потому что против мороженых мамонтов не попрешь. Но Россия, конечно, родина не только слонов.

 В западных врачебных справочниках я с трудом узнаю многие известные симптомы, потому что из их именных названий куда-то исчезают отечественные фамилии, которые после черточки. Сдается мне, что прибавлялись эти фамилии легко: чуть изменил угол щелчка по пальцам или угол поворота больного бедра — и вот уже был симптом Боннэ, а стал симптом Боннэ-Бобровниковой. Может быть, я чересчур пристрастен; может быть, Боннэ был наш человек, сугубо русский, как профессор Россолимо; не исключено, что дьявольский запад из вредности не признает за нашей научной мыслью права даже не первой, а второй ночи. Но сомнения меня не покидают.

 Со студенческой скамьи в моей башке засела знаменитая четверка латинских слов: rubor, tumor, calor и dolor (не dollar). Это признаки воспаления: краснота, припухлость, жар и боль. Тетраду эту придумал не помню уж, кто, кто-то из очень древних — может, Гален, а может, Цельс, а то и совсем Гиппократ, хотя с чего бы ему по-латыни изъясняться. До советской власти тетрада влачила неполноценное существование, смущая умы. Но при советской власти она приросла пятым элементом, по числу отростков у красной звезды. Отечественная наука открыла пятый признак воспаления: functiа laesa, что означает «нарушенная функция».

 Функция — самое важное свойство всего и вся, будучи средством построения светлого будущего. Зарубежным метафизикам не приходило в голову, что при наличии калора, рубора, тумора и долора функция может нарушиться. В их красном, опухшем, жарком и ноющем пальце не было никакой диалектики, сплошная статика.

 Но палец без функции, как и всякий другой орган, бесполезен и вреден, так как нечем даже указать в направлении светлого будущего, а если вдруг и найдется чем, то это будет реакционное учение «фрейдизм».

 А если есть и долор, и все остальное, но функция не пропала, то палец здоров и никакого воспаления нет, а потому больничный за такой палец не полагается, и, будучи выписан, повлечет за собой уголовное наказание согласно постановлению Совнаркома от 1937 года о порядке выдачи больничных листов.

 Скажу еще, что даже в нашем неврологическом отделении было сделано некое открытие по привычной схеме: дописали неизвестный признак к пятерке или семерке других, давно известных. Я только забыл, к сожалению, о чем шла речь.

 Все потому, что в нашем отделении был Ленин. Нигде в больнице, где одних нервных отделений набралось шесть штук, не было Ленина. А у нас был. Он стоял в холле бюстом, на подставке, под сенью кадочных пальм.

 У Ленина в отделении не было никакой функции, но не было и рубора-колора, потому что Ленин никогда не краснеет. Напротив, он бледен и хладен, как хладен его замаринованный прототип, в чем есть высокая художественная правда.

 Однажды процедурная сестра из самых дружеских побуждений стала мыть его тряпкой. Заведующая увидела и чуть ей голову не отъела за непочтение.

Корзина для входящих и не исходящих

Доктора вообще близки к природе и выбирают себе функционирование попроще. Помню, устроили мы с урологом К. себе отдельный кабинет, чтобы глупости не слушать от местных женщин. Холодный, зато с телевизором. Начмед стоял насмерть: нельзя! Он-то думал соорудить там еще одну платную палату и грести денежки. На это уролог сказал, что нуждается в специальном помещении, и даже выторговал себе гинекологическое кресло; это кресло принесли в разобранном виде, и в этом-то виде мы его и свалили в угол.

 Накрыли стол клеенкой, раскрашенной яблоками и тупыми грибами, и стали жить.

 Однажды я не выдержал. Сижу, попиваю чай и спрашиваю:

 — Чем это, черт побери, так несет?

 Уролог принюхался. Затем радостно ударил в ладоши, полез под стол и выволок оттуда мусорную корзину, доверху, с горкой, набитую использованными перчатками. Он их туда сбрасывал, как увядшую кожу, ознакомившись с очередной предстательной железой. Или как носки, та же кожа.

Два темперамента

 

Дружище уролог К. очень любил поутру раздразнить мою коллегу, нервную восточную женщину. Она была большая любительница поскандалить.

 Только и раздавалось: «Сук-к-конки!… Параши!… Урыла бы!…»

 — Вы знаете, — он прижимал руки к сердцу, оскаливал зубы и выпучивал глаза из-под колпака. — Есть такие маленькие собачки, пекинесы. Они до того злые! — он принимался дрожать всем своим длинным телом, вращать глазами и сдвигать кулаки. Темп нарастал. — Они такие злые, что дохнут от инфаркта!… У них от злости случается разрыв сердца!

 Тут уролог, не в силах сдержаться, начинал восторженно повизгивать, топать ногами, мотать головой.

 — Да, — кивала моя коллега, слегка приходя в себя и чуть-чуть довольная. — Я такая. Ав! Ав!… Я им покажу, паскудам.

Пасторальные сцены

Давайте-ка еще про уролога К. Мне его отчаянно — не подумайте чего — не хватает.

 Иногда мы курили не в клизменной, а в ванной, потому что клизменную занимали по назначению. Минуты фрустрации. Было дело, подхватил я под локоток симпатичную массажистку и повел ее в клизменную на перекур. И пастораль там какую-нибудь думал устроить. По-рыцарски распахнул дверь, сделал приглашающий жест. А там — клиент улегся, в откровенном своем зиянии. Прямо анфас.

 Ванная была уголком понадежнее, но и потеснее. Сама ванна занимала слишком много места и, бывало, служила судном. Уролог прямо преображался, когда использовал ее по специальности.

 И вот лирический эпизод. Присела массажистка в ванной на скамеечку, курит. И еще каких-то набилось, накрашенных. А уролог подсел к ней стремительной птицей, улыбнулся, завел руку за ее поясницу и ниже, немножко побыл там. Массажистка залилась краской. Уролог подмигнул компании и сказал:

 — А я сейчас что-то сделал, а что — не скажу.

 Хотя и так все знали, но каждый держал при себе. Потому что он делал это со всеми.

 И ни разу не получил по морде.

 Хотя нет, однажды получил: от меня, когда вздумал проделать это со мной. Сидим мы, смотрю — у него губа разбита.

 — Это чего у тебя? — спрашиваю.

 (А мы перед этим выпили сильно).

 — Да это же ты меня, — улыбается уролог.

 Вообразите — моментально забыл! Скор же я на расправу.

Овощной Бог

Благодарные больные бывают совершенно несносны. Еще хуже бывают их родственники.

 Лежала у меня, помню, старушка, обезножевшая. Ездила в кресле. Хорошая бабушка, приветливая, я к ней проникся добрыми чувствами, и она ими тоже пропиталась, и постоянно обещала сделать мне некое поощрение за медицинскую сердечность. Полтора месяца будоражила воображение. Мне уже казалось, что она завещает мне квартиру.

 Когда наступил последний день нашего общения (я уходил в отпуск), она не находила себе места.

 — Что ж мой дед-то не едет! — причитала она всякий раз, когда натыкалась на меня в коридоре. — Всегда, как не надо, он здесь, а сегодня не едет!

 Я утомился ее утешать и стал прятаться. Время шло, бабушка убивалась. Мы с коллегами уже отпраздновали день медработника, который надвигался неумолимо. Уже переоделись и пошли на выход совсем, как люди. И вдруг я слышу: стойте! стойте!… Оборачиваюсь и вижу Формулу-1: мчится бабушка. Сияет: дед приехал.

 Подарила мне водку в лимонадной бутылке, завернутую в позавчерашнюю газету.

 Выпили с урологом в лесу.

 Или еще случай, но уже не со мной, а с маменькой. Она, как я выражался в 1-м классе, «каждый день детей рОдит». Работает в родильном доме. Однажды там кто-то родил, и у нас на квартире объявился свежий папа. Пришел, сел за стол, стал пить чай. Лысый, круглый и не без высокомерного барства. Наконец, отодвинул чашку, вздохнул и заговорил с таким видом, будто сжигал понтонный мост, перегородивший Рубикон:

 — Ну, ладно. Вы знаете, КТО Я?

 Это было сказно так, что у мамы моей возникло чисто детское любопытство. Мультфильмовое, как я его называю. Неужели бог? Она склонила голову и поощрительно шепнула:

 — Кто?

 Оказалось лучше бога: директор овощного магазина. К сожалению, он размножился.

Чай

Чаепитие — действо, позволяющее увидеть в докторах обыкновенных смертных.

 Эта приземленность, как ни странно, придает им еще большую святость. Они воплощаются из милости, ради спасения человеков. Клиенты передвигаются на цыпочках и не смеют заглянуть ни в сестринскую, ни в ординаторскую, где Пьют Чай.

 Наши капустные клоуны пели на эту тему: «Но наш! Аппетит! Не имеет границ! Сейчас… Мы будем пить чай!»

 Про то, как сестры пьют этот чай с пельменями и печенкой, я писал. И говорил, что доктора ведут себя, в отличие от сестер, немножко застенчиво.

 Потому что доктора не жарят картошку в процедурной. Иду я как-то раз по 37-й петергофской больнице и слышу из-за дверей процедурного кабинета громкую песню «Кони в яблоках». Заглянул туда, а там две сестрички пляшут под эту песню, высоко подбрасывая сильные ноги; на плитке шкворчит картошка.

 …Когда я устраивался работать в больницу, о которой так много рассказывал, чаепитие было первым, с чем я столкнулся. Но оно меня не затронуло.

 Я пришел, весь подтянутый, выбритый и, по-моему, даже при галстуке. Явился в кабинет начмеда-академика. Оценил закладки в лекарственных и юридических томах, а также в Библии.

 Начмед, держась приветливо, поговорил со мной минуты две.

 Потом вдруг залился краской, засуетился. Сказал:

 — Ну, вы там подождите немножко, снаружи. Я тут пока…

 И вынул сверток в фольге: бутерброды, и кружку вынул, заложенную кипятильником.

 Заперся в кабинете и стал сорок минут есть.

Мор

 Иногда мне казалось, будто моя мечта вот-вот сбудется.

 Прихожу я в больницу и вижу большое траурное объявление: КАРАНТИН! КОНТАКТ ПО АЛКОГОЛИЗМУ.

 Прибывает санитарная авиация, привозит ящик Антиполицая.

 Впуск посетителей без ограничений. В гардеробе — Одноразовые Бухилы по пять рублей.

 Мираж рассеивался, начинались будни, но я не унывал и отыскивал жизнелюбивые ростки грядущего.

 Заведующий хирургией однажды пришел на работу, лег в кабинете и спал там неделю с эпизодическими отлучками. И ничего ему не было.

 А мне однажды посоветовали таинственным, хотя и несколько осуждающим шепотом:

 — Не ходите к рентгенологу.

 — Почему?

 — Не ходите. Он сегодня в ОСОБЕННОМ настроении.

 Я, конечно, зашел из чистого интереса. Ничего особенного, обычное настроение. Как всегда. Не отличается от цвета лица.

 

Коррида

 

 ЛКК — процедура рутинная, карательно-бытовая. И все боятся, переживают, хотя совершенно напрасно, ничего там никому не сделают. Выговор объявят, и все.

 Я побывал на нескольких ЛКК, хотя до сих пор не знаю, зачем меня туда пригласили. Было очень любопытно: на первой ЛКК ругали доктора, моего однофамильца, за верхоглядство: по его недосмотру, стульчаки на унитазах совершенно разболтались и даже распоясались. Больная пошла, простодушно надеясь на доброе, а стульчак под ней взял и поехал, она упала. Да еще неудачно повернулась, и у нее лопнула селезенка.

 А на второй ЛКК ругали того же доктора, и я почувствовал себя театралом, купившим абонемент на целый сезон. Правда, про доктора скоро забыли. В бой вступили два Геркулеса: заместитель главного врача по экспертизе и профессор-невропатолог, увлекавшийся административной работой. Суть дела была простая: очередная больная, полежав у несчастного доктора, после этого еще четыре месяца ходила в поликлинику, где правил бал профессорский оппонент. Созрел вопрос об оплате лечения. На кого она ляжет — на больницу, которая плохо лечила, или на поликлинику, в которую долго ходили?

 Дуэлянты обменивались любезностями два с половиной часа. Я давно опоздал на электричку. Каждое слово дышало корректностью и уважением к противнику. Зам по экспертизе был старый еврей; он клятвенно прижимал руки к сердцу. Профессор был старый русский, из военных; он четко, по-армейски, формулировал и артикулировал разные вещи.

 Оба были тертые калачи, пропитавшиеся многолетней взаимной ненавистью.

 Собственно говоря, всю ЛКК затеяли для финальной минуты. Вопрос решался быстро. Дебаты оказались сексуальными ласками, которые предваряли молниеносный половой акт.

 Эксперт сделал отчаянный выпад:

 — Будете платить?

 Профессор рогами выбил у него из рук шпагу:

 — Нет.

 ЛКК сразу закончилась.

 Она свелась к лаконичному диалогу, в котором победное «хер тебе» осталось за профессурой.

Интерлюдия-довесок

 Утро. Больница. Клизменная, она же курилка, она же клуб, она же Гайд-парк. Медсестры, уролог, я.

 Уролог, пригнувшись, перетаптывается и приплясывает, будто ему давно невтерпеж. Наконец, интересуется офф-топик:

 — Света, когда же я тебя трахну?

 Света, зарумянившись, радостным тоном:

 — Скоро! Скоро!

Коммерческая топология

В нашем отделении разворачивались топологические процессы, которым позавидовал бы сам Мёбиус.

 Когда я пришел работать в больницу, власть в отделении уже захватила сестринская верхушка во главе с Казначеем. Это была бархатная революция, потому что низы еще, может быть, и хотели по-старому, как все хотят, но вот верхи уже не могли по причине маразма.

 Начался передел собственности — вернее, ее создание из пустоты.

 Привезли камни, краску; привели рабочих. Выписали больных из двух палат и построили стенки: было две палаты, а стало четыре, и все — платные, потому что маленькие. Чудо!

 Чтобы процесс пристойно выглядел на бумаге, его назвали вот как: РАЗУКРУПНЕНИЕ.

 У Казначейши проснулся аппетит, и она принялась разукрупнять все новые и новые палаты.

 В мудрой Вселенной устроено так, что если где-то убавится, то где-то прибавится. Раз палаты разукрупнились, то что-то должно разуменьшиться: например, кабинет заведующей.

 Потом, действуя совсем уже иррационально, эту заведующую выгнали из кабинета в ординаторскую, маленькую и тесную, но с сортиром. Объяснили неправдоподобной заботой о докторах, хотя мы с коллегой в этой революции были, скорее, случайными попутчиками. Мне было все равно, разве что в сортир не хотелось ходить к заведующей, а коллега металась между левым и правым уклоном. Так что векторы породили ноль.

 Да нас и не особенно спрашивали, когда еще раньше сдавали нашу маленькую, теплую, благоустроенную ординаторскую новому русскому инвалиду, и мы, как погорельцы, ютились в хоромах заведующей, а та язвила: «Что, отдали ординаторскую? Теперь сидите!»

 Хотя мы ни пяди родной земли не уступали.

 Мы же и виноваты оказались; это нас заведующая, отправляясь из просторного, нового кабинета в сортирную ординаторскую, послала «к ебене матери».

 

Непристойное предложение

 

Ночь. Ординаторская. Я дежурю.

 Спать неудобно, лежать приходится на смотровой кушетке. Она узкая и жесткая. За стеной — сестринская, в сестринской — Галя и Оля.

 В стене есть дырочка, сквозь которую просачиваются разговоры и прочие звуки с запахами. Заснуть невозможно, приходится слушать. В сестринскую пришел квадратный мужчина, больной.

 — Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

 — Идите спать.

 — Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль? …………….

 Через сорок минут:

 — Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

 ……………

 Через двадцать минут:

 — Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

 ……………

 Через тридцать минут:

 — Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

 ……………

 Через сколько-то времени: вздох. Одинокое тело уходит. Шаркает в коридоре, харкает.

 Смешки, звон посуды.

 — Чего ему надо-то, а?

 Галя:

 — Ты скажи мне, скажи, чё те надо, чё те надо…

 Оля (подхватывает):

 — Я те дам, я те дам, што ты хошь, что ты хошь…

 Зловещий ведьминский хохот. Свет гаснет. Бормочет телевизор.

 ………….

 Энергия, не нашедшая выхода в квадратном мужчине, направилась в уголовное русло. Через два дня его выгнали: немного выпил и ударил соседа отверткой, а потом еще гонялся за ним, с нею.

Баня

В нашей больнице случалось мероприятие, в котором мне так и не довелось поучаствовать: Баня. В эту развратную Баню ходил помыться наш приемный покой, когда возникало настроение.

 По этому поводу можно сказать, что совершенство всегда требует некоторой незавершенности. Так, например, мои дядя и отчим изъездили — якобы, за грибами — всю Приозерскую ветку и везде отметились, выпили. Кроме далекой станции Мюллюпельто. Там они не были ни разу. Я, помню, спрашивал дядю: отчего бы вам туда не поехать? А он мне задумчиво и тоскливо рассказывал про художественную незавершенность. Они туда, дескать, из принципа не поедут.

 Так вышло и с баней, хотя не совсем.

 Что в ней творилось, я представить себе не могу. Но ужасы — обязательно. Один мой всеядный приятель-уролог стоил целого гусарского эскадрона. И не то чтобы, заметьте, он был бисексуал какой: чтобы быть моно-, би-, стерео там, квадро, нужно прежде всего осознать себя таковым, а он не осознавал, он просто подминал под себя все, что попадалось. И вот! неразрешенная загадка: в эту баню ходила одна дородная терапевтиха, ягодка опять. Всех, по словам уролога, было можно, а вот ее — нельзя, хотя и ходила. Потому что у нее была крыша: мужчина-хирург, который не ходил, но если что, бил насмерть. И я все думаю: как же они там управлялись, при ней, если с нею нельзя?

 Ну, ладно.

 Однажды я уж было пошел в эту баню. Сберечься мне помогла ссора с одной медсестрой.

 Эта медсестра приемного покоя пила до постоянного изменения в лице. И в баню, конечно, не упускала сходить. Как-то раз я дежурил, и она дежурила, внизу, и нажралась, как собака. Составили акт и позвали меня расписаться. Такой был порядок: если какая сволочь нажрется, все под этим подписываются: дежурные терапевт, хирург и невропатолог. Вижу — сидит, ноги свесила, курит, нагло глядит. Деваться некуда, я расписался. Ей-то, понятно, ничего не сделали, зато меня невзлюбили всем приемным покоем. Я и сам был не рад, что ввязался — подумаешь, принципиальный какой.

 Приблизительно через годик вышел случай, что больные подарили нам с урологом чего-то прохладительного, которое на поверку оказалось горячительным. Сначала друг повел меня в общежитие, пообещав, что там мне мало не покажется. К какой-то мрачной девушке. И не обманул: нас выставили вон, потому что он уже там напаскудничал, но то ли забыл, то ли не придал значения.

 И мы пошли в приемный покой готовить Баню.

 А там — та самая медсестра.

 Пришлось нам с ней мириться. Церемония вышла сложная: много там было всего — я, вроде, на что-то забрался, пил из какой-то туфельки, преклонял колено. Или преломлял его.

 Наконец терапевтиха решительно сказала: идем! иначе вообще не попадем никуда.

 И мы все потянулись в Баню, а впереди, поигрывая замочком на поясе целомудрия, размашисто шагала терапевтша. Но, как выяснилось, мирились мы слишком долго и вдумчиво, а потому все постепенно растерялись в сугробах. Остались в них буквально. Некоторые так и лежали, думая, что уже Баня.

Еще один довесок

 Ночь. Тело без паспорта. Вынуто из сугроба. Доставлено без комментариев, почти не дышит, не говорит даже, пахнет химией, мелкие ссадины. На снимке — непонятно.

 Звать нейрохирурга всегда стыдно. Он добрый человек, пожилой, спит дома, в больнице не дежурит. А вдруг напрасно позовешь? Машину зря гонять, будить, операционную готовить. Брить бесчувственное тело.

 Тем более, что доктор безотказный, поедет.

 У него, правда, на выходе результаты не очень. Ничего не попишешь, тяжелые очень больные.

 — Здравствуйте… У нас тут, знаете ли… Я не могу исключить…

 — Ну хорошо, я приеду, насверлю ему дырок, а дальше — как бог решит.

 — Видите ли, я не уверен, что там что-то будет такое, чтобы сверлить…

 — Ну, напиши, что есть подозрения, я приеду, зачеркну.

 

Торичеллиева пустота

 

Это что-то о вакууме над столбом воды. Вполне реальная вещь. Я много раз наблюдал, как выше двух стаканов чая в желудке — ничего, ничего.

Из не вошедшего в основную хронику «Под крестом и полумесяцем»: идем мы с моей заведующей из автобуса на работу. И беседуем. Точнее, я помалкиваю, потому что тогда уже начал кое-что о ней понимать. И она тяжело молчит. Но вдруг говорит:

— Интересно, если тяжелое и легкое бросить одновременно, что упадет первым?

Немного смутившись внезапностью темы, отвечаю:

— Ничто. Вместе упадут.

— А я думаю, что тяжелое упадет первым.

Я догадался, что заведующая принадлежит к школе Аристотеля, который говорил, что тяжелые предметы быстрее падают на Землю. Мне стало обидно за Галилея и Ньютона. Я, высокомерный, в своем умозрении заранее надругался над прозорливой заведующей. Я и не знал, что в настоящее время установлено, что скорость падения разных предметов будет разной. Но это было неважно и не повлияло на дальнейшее.

 — Нет, не первым.

— Нет, первым.

Пришли на работу, в ординаторскую.

— Давайте проверим.

Пятый этаж. Я взял скрепку и гвоздь, распахнул окно:

— Смотрите, бросаю!

Заведующая недоверчиво приблизилась. Я высунулся и бросил предметы.

— Вон, вон полетели, смотрите!

Снизу печально звякнуло.

— Не вижу ничего, глаза слабые, — разочарованно и сердито сказала заведующая.

Я развел руками.

— Такие опыты, — крякнул потом мой коллега, почесывая лысину, — такие опыты… они обычно приходят в голову… сами знаете, когда….

Грезы и будни

Казалось бы — уж логопеды? они-то в чем провинились?

Да ни в чем, конечно. Просто я уже не раз намекал, что в нашу больницу стянулись очень странные люди. И стала она резервацией.

Я любил навещать логопедов, отдыхать с ними душой. Чай пил, разговоры разговаривал.

Одна из них, милая и приятная женщина, дружила с урологом. Однажды, по сильной зиме, он не приехал, а она его ждала. Он позвонил, и все мы стали свидетелями раздосадованного выговора:

— Почему же вы не приехали?

— Так холодно! — слышно, как уролог взволнованно оправдывается в далекую трубку. — Минус двадцать пять!

— Почему моя личная жизнь должна зависеть от вашего замерзшего эякулята?…

Потом она как-то раз, поглядывая еще на одного доктора, призналась мне по секрету в мечтах. Ей хотелось вскрыть доктора острым предметом — желательно ногтем, выпустить все, что внутри, наружу и красиво разложить. Были и другие желания, которыми она делилась. Третьего доктора она хотела съесть, переварить и выделить.

Но грезы грезами, а будни — буднями. Начиналась работа.

Логопед садилась за стол и приступала к занятиям с онемевшими паралитиками. Те мучительно мычали и не справлялись. Им было велено сидеть с руками, положенными на стол.

Логопед, улыбаясь, поигрывала линейкой. Но линейка не всегда помогала. На этот случай под столом была нога, обутая в острую туфельку. Все в ней было острое — и носок, и каблук.

Честь имею

Когда я учился в школе, у нас был нарочито трогательный литературный вечер. Взволнованная девушка прочувствованно читала там стих с такой вот строчкой: «А мне приснился сон, что Пушкин был спасен». Я не помню, кто его написал, я человек серый.

Но Пушкина действительно становилось очень жалко. Возникали мысли о машине времени, предупреждении, вмешательстве и так далее, пока не Грянул Гром. Одновременно всем было ясно, что спасти Пушкина было невозможно.

Однако спустя много лет я узнал, что у него все-таки был способ спастись. Простой настолько, что только гениям и приличествует.

Ехали мы с нашим дружным коллективом на работу, в служебном автобусе. Прислали не хороший большой, в котором, как уверял водитель, «полетели микросхемы», а маленький, для трупов. Очень тесный. Я уже про него рассказывал.

Сидим в нем, как можем, едем. Мы с моим другом-урологом устроились рядышком впритык. И сажаем себе на колени одну нашу даму. Поочередно. Она, ветреница, веселится вовсю и кокетничает сквозь пальто. То на мне посидит, то на уролога пересядет. А мы как раз проезжали недоброй памяти Черную Речку. И я, кивая на это скорбное место, довольно замысловато излагаю: мол, из-за женщин иногда возникают драматические конфликты. О чем нам напоминает пейзаж. И как бы он, хищный уролог, посмотрел на возможность дуэли из-за общей наездницы? Потому что вот она, моя перчатка по случаю декабря, и сейчас она полетит ему в рыло.

Тут-то он и озвучил выход из смертельно опасной ситуации. Он изумленно осклабился и недоумевающе пожал плечами:

— Да я просто не приду.

Суп

Пуповину, которая связывала меня с больницей, резали тупыми ножницами. Не дорезали, пошли пить чай. Время от времени я названиваю туда, слушаю последние известия.

Например, я с интересом узнал, что в больнице, помимо главврача, образовался Директор. Я даже не стал спрашивать, чем он занимается. Я решил не трогать океана и ознакомиться с мутными каплями. Одной из капель стал рассказ про реформирование отдела кадров.

Там срочно закупают оргтехнику, которая стоит немалых денег, и ничего с ней такого не делают, складируют. Кроме того, там тоже появился новый начальник. Он купил дорогой фотоаппарат и предложил переснять личные дела всех сотрудников. Две тысячи человек.

Дальше я слушать не стал, попросил рассказать что-нибудь повеселее. Мне сказали вещь, которая меня буквально потрясла.

Оказывается, моя коллега, с которой я бок о бок проработал четыре года, делил с ней ординаторскую и если от чего и сбежал, так это, в частности, от нее — она вот самая не умеет пользоваться ложкой.

Она родом с Востока, а у нас обитает лет тридцать. Невропатолог первой категории (не высшей ли уже?). Не владеет ложкой. У них это не принято. Как же я проглядел?

Выяснилось при заборе образцов на пищеблоке.

Сидит она и жрет курью лапу. Входит дежурный доктор, изумляется: супчику! супчику почему не едите?

— А я никогда не ем супчик, — отвечает она, очень довольная. — Я не знаю, как пользоваться ложкой.

???

— Ну, а дома? дома-то? у вас же сынок… небось, супчик ему варите…

— Иногда варю, да, но ложкой все на себя проливаю, не держится.

Доктор прекратил расспросы и впился в лапу, но уже в свою, то есть в свою куриную.

Времена года

Чередование времен года как явление не лишено печали. Весна наступит, лето, но радость какая-то не окончательная. Потому что знаешь, что дальше будет. И люди, обживаясь в этих временах, перенимают у них некоторые свойства. Например, способность иметь приметы.

У всякого времени года свои приметы: грачи прилетели, соловей запел, картошка гниет, кот морду прячет, пришла беда — отворяй ворота, и так далее. А у людей — другие приметы: депрессия, например, обостряется; осенью — это понятно, а весной — от дурного предчувствия новой осени.

У нас в больнице работал один доктор с депрессией. Он хороший был, тихий, но депрессия у него была настоящая, а не просто там какое-нибудь настроение плохое. Имел, короче говоря, подтвержденный диагноз. Его за это никто, конечно, не гнал. Потому что может ведь ходить на работу? Может. Ну и пусть ходит. Вот я иногда не мог ходить на работу, так это было непростительное заболевание, хотя и повальное-эпидемическое.

И этот доктор, одинокий человек, обрастал приметами. По его приметам, правда, не удавалось определить время года, но я ведь о самом факте говорю. Зато удавалось определить, дежурит он сегодня ночь или нет. Если он шел на работу с мешочком, то без вопросов: дежурит. Это была аксиома.

Потому что в мешочке что? Покушать. Кто ж ему позволит нормально вечером. Суп в баночке и что-то еще. Он один жил.

Увидишь его — и вздохнешь облегченно, как будто на безоблачный закат посмотрел. Ясный день гарантирован. Никто тебя не дернет и не вынудит подменить. И так круглый год. Без смены времен.

Активное выявление

Есть одна специальность с очень удачным названием: лечащий патологоанатом. Не ограничивается микроскопом.

Нашего я очень хорошо помню: как он ходил по отделениям, встревоженный чем-то и с разинутым ртом, в халате, рука об руку с каким-нибудь доктором. Больные вежливо здоровались, не зная, кто перед ними. А он смотрел пустыми очками, но видел все. Подмечал.

Это называется вот как: Активное Выявление. Означает, что доктор не сидит и не ждет, когда к нему притащится кляча, а сам отправляется по всем десяти этажам выискивать клячу, которая еще и не знает, что кляча, но догадывается.

Мне такое тоже пытались вменить в обязанность. Не тут-то было. Для меня стало приятной неожиданностью, что и на прозекторов этот приказ распространяется. И сгорают такие люди на службе, как всякие другие.

Один, например, сильно маньячит. Дом, где он живет, как раз окучивает Скорая Помощь моего приятеля. Ночью поступает вызов.

Клиент скачет, весь психически возбужденный:

— Я такой клинический случай знаю!

— Да на хер твой случай в три часа ночи.

Начало

Это было короткое и трогательное время. И не первое, конечно, начало. Начал было много, и это — простите за избитую шутку — скорее, стало кончалом, но вспомнить всегда приятно. Вечная память.

Когда я обеими ногами наступил в полномочие при моей последней больнице, я там ничего и никого не знал.

Решили дать мне поводыря. Точнее, проводника, и назначили Вергилием одного опытного доктора.

Он немного поводил меня по низам. Потом мы с ним подружились, но тогда осторожно присматривались друг к другу. Он-то знал, что в больнице работает много непоправимых маргиналов; опасался, что прибыл еще один — и не ошибся. Отвечал сдержанно. А я хотел показать себя с грамотной стороны. Задавал ему умные вопросы: а есть у вас это? а есть у вас то? а где тут пунктируют?

«Да здесь», — обводил он рукой.

(Кстати сказать, свою первую пункцию я исполнил там прямо на полу в приемнике, не снимая зимних сапог).

Походили мы так, в первом этаже освоились. Мне пора было наверх.

«Дальше мне пока нельзя», — сказал мой Вергилий.

Он дежурил. И поплелся назад, в Приемное Аидделение. А я начал возноситься в лифте. Меня ждала Беатриче. И не одна.

Узловатая память

Некоторые больничные помещения специально выделены для отправления функций, до которых обывательское мышление никогда не додумается. Я не стану, конечно, перечислять их все: плазмаферез, допплерография, и так далее. Это непонятно. Психотерапевтический зал для общения с космическим сознанием — тоже диковина, хотя и не такая редкая.

Я о другом. Вот где еще найдешь такую конурку, на которой табличка: Узельная?

И делают там вовсе не УЗИ. И даже не приборы для УЗИ. Там делают что-то такое, в чем я не до конца разобрался. Там — Узлы. Бельевые и не только, по-моему. И среди них — что особенно страшно — кипит какая-то работа.

Спросишь сестру-хозяйку, а тебе отвечают: она в Узельной!

Идешь в Узельную и видишь — правда: вот же она, не соврали, распаренная вся от трудов, кубышечной формы и роста; сама, как узел. Глаза горят, запыхалась, а вокруг — узлы, узлы.

Чем занималась?

Сортировала? По какому принципу?

Считала?

Пинала?

Шшшупала?

Смотрела на свет?

Вязала на память?

Смотрела на свет, я уверен. В итоге — полная осведомленность в дневных и ночных делах. Плюс домыслено кое-что.

И вязала на память, каждый день. Бельевые узлы. Идет и вдруг улыбнется.

Обогревательный контур

Новых наших капиталистов чуточку поскрести, пошкурить — и обнаружится свой человек. И корни обнажатся, и годовые кольца.

Мне кажется, что если наш олигарх угодит в общую камеру, он очень быстро, генетическим задним умом вспомнит, как положено входить в хату, как обращаться к Смотрящему и к которой шконке рулить. Шкандыбать к ней на полусогнутых.

Несколько лет назад лежал у нас один богатый человек. Ну, назовем его новым русским, хотя это уже надоело. Специально для него уютную ординаторскую с частным туалетом переделали в отдельную палату. И он там замечательно поселился. И достался он, разумеется, мне.

Захожу я однажды к этому оккупанту и слышу, как в докторском нашем сортире расточительно журчит вода. Первый порыв какой? Рачительно-хозяйственный: войти и завернуть кран. Государственное мышление. Сознательность.

— Не выключайте, не выключайте! — закричал капиталист, быстро садясь в постели.

— Но почему?

Он объяснил мне. Улыбка у него при этом была чертовски хитрая, он просто лучился, довольный своей находчивостью, унаследованной от предков.

Оказывается, если пустить в сортирном умывальнике горячую воду, то труба, которая тянется через ординаторскую, начинает нагреваться. И тогда — да, тогда уже наконец можно сушить на ней носки.

Бассейн

Из не вошедшего в основную хронику. Свежее.

В родную больницу доставили партию якутских детей, из алмазной республики Саха. У которой в Петербурге есть специальное представительство. С чрезвычайным и полномочным послом.

Доставили их как бы в профилакторий, для комплексной реабилитации. Это начмед придумал. Взял кассу и успокоился.

Проходит время.

Является мой товарищ, местный доктор, к лечебному физкультурнику. Берет мимоходом карточку, рассеянно изучает. В карточке — прямым текстом:

«Вася. Диагноз: слепой. Назначен бассейн».

— ??????

— Начмед приказал: все должны получать бассейн.

Вторая карточка: «Костя. Диагноз: дебил. Назначен бассейн».

— ??????

— Пусть лезет с мамой.

— И что?

— Это не мое дело!

 

Гарный Воздух

 

В нашей больнице — я не помню, писал ли об этом; наверное, где-то писал — была и есть замечательная физиотерапевтическая процедура: дышание горным воздухом.

Назначают уже безнадежным развалинам, кому больше ничего нельзя. Пришел, сел на лавочку и дыши. Слушай крики чаек, или кто там за них.

В местных кругах процедура называется «Гарный воздух». С украинской фонетизацией «Г».

Потому что там, с утра особенно, пахнет такими горами, что сплошные пропасти. Сядет багроволицый мужичок и усиленно дышит, соборно. С постным и чинным выражением на лице. Плюс носки.

Идентификация Борна

Один из многих и многих постскриптумов к больничной хронике. Их объем уже превышает исходный материал.

Наш онколог, как я рассказывал, страдал шизофренией и был в связи с нею инвалидом второй группы, что не мешало ему напряженно трудиться.

Но вот он сгорел-таки на работе, уволился.

А перед этим много лечился у нас же, лежал в нервной палате. Якобы с инсультами, которые, тоже якобы, следовали один за другим, маскируя от общественности истинную болезнь. Так у нас часто делали, из сострадания к коллегам. Все у нас было инсультом — и депрессия, и алкогольная абстиненция, и просто так, хандра.

Начмед-академик всякий раз, услышав, что у онколога снова инсульт, хлопал глазами и всплескивал руками:

— Это который же у него инсульт?

Память никудышная, понятно. Весь в трудах, разве упомнишь. Да и сам не то, чтобы очень здоровый.

Начмед постарше — у нас их много, не перепутать бы — показывала ему кулак:

— Не язви!

Она думала, что он цинично издевается, с медицинским черным юмором. Подозревала в человеке лучшее. А он и не язвил вовсе.

Цветы на асфальте

Некоторые истории, вроде, и рассказать хочется, а с другой стороны — как-то неловко.

Постараюсь быть предельно корректным и обойтись без смешочков. И без фамилий, конечно.

Любовь — она расцветает, когда не ждешь и где не ожидаешь. Наше отделение никак не располагало к любви. Мерзость всякая приключалась, не скрою: в узельной-бельевой. Или на моем, дохтурском белье, что хранилось в шкафу на случай дежурства, которое не каждый же день Достанешь его, а оно не совсем в порядке. И не найти ни концов, ни вместилищ.

Но вот чтобы возникло подлинное, чистое чувство — это было невероятное дело. Такое и у здоровых редкость. А у нас отделение было наполовину лежачее, много шейников. Шейники — это больные с переломанной шеей, у них ниже нее ничего не работает. Ну, кое-как руки двигаются, и все.

И вот разгорелся роман между одной шейницей и ходячим, который лежал с какой-то ерундой.

Перед дамой снимаю колпак. Это была очень цепкая особа. Симпатичная и совершенно бесперспективная: ноги и руки искривились в контрактурах, пальцами ничего не взять, все это напряжено, сведено неустранимой судорогой: спастика. В пузыре стоит постоянный катетер, потому что никакие самостоятельные отправления невозможны. И выливается через катетер такое, что с почками дело труба, это видно невооруженному глазом ребенку. В инвалидное кресло пересаживают втроем-вчетвером. Две дочки приходят, навещают, уже довольно большие. Какой-то муж маячит на горизонте, но не слишком. И вот в такой ситуации — и помада, и тушь, и двадцать косичек, и даже, по-моему, маникюр на сведенные пальцы.

Достойно восхищения, говорю совершенно искренне.

Она была не слишком приятна в общении, потому что сломанная шея со всеми последствиями не могли не сказаться. Но кто же осудит? Поджатые губы, недовольное лицо. Постоянная борьба за права, льготы и процедуры. Не дай бог схлестнуться. Да никто и не схлестывался.

И эта женщина развелась-таки с мужем ради соседа по нездоровью. Соседство, конечно, было весьма отдаленным. Кавалер ходил прямо и ровно, хотя и с некоторой преувеличенной вымученностью, очень задумчивый, мрачный, в бороде. Мы не успели оглянуться, как он уже возил ее кресло, ходил с ней повсюду — на физиотерапию, в клизменную, куда-то еще. Расчесывал ей волосы, красил лицо.

И хорошо ли так говорить, плохо ли — не знаю, но в общении он был еще неприятнее. Ни в каких других делах, способных расположить к себе общество, он не был замечен. Стоял, молчал, смотрел на тебя тяжелым и депрессивным взглядом, и ты ощущал себя неизвестно в чем виноватым.

Они расписались и стали приезжать вместе каждый год.

И он так же, как она, исправно посещал все процедуры и требовал себе новых, хотя мелкая операция, которую он перенес на пояснице, давно отзвучала и не могла причинить беспокойство.

Иногда их застигали за прелюдией к акту, детали которого я не хочу вообразить. Вся палата пустела, они оставались вдвоем. Он сидел на полу или на скамеечке, она возвышалась над ним в кресле.

Вот такая история. Достойная удивления в наших стенах. Все, кто это видел — и дохтура, и больные, потому как все же давно друг друга знают, не по первому разу лежат, одна семья — качали головами и поражались.

Понятно, не обошлось без свинства. У нас были сестры, которые знали цену каждому явлению.

Заходит одна в ординаторскую, ищет того мужчину, он куда-то пошел и ей не доложился:

— Где этот ебанат?…

Глядя в телевизор

Со всей ответственностью заявляю, что в нашей больнице никто не украл ни одного органа. И не было в ней ни черных трансплантологов, ни вообще никаких.

Если бы кто-то задумал нажиться хотя бы на ногте, застрявшем в околевшей и охолодевшей ноздре, то налетела бы вся орава, вся властная вертикаль. Пораженные жабой, подтянулись бы лифтеры и санитарки. Всем кушать хочется — делись!

И все бы засыпались. Знают двое, а свинья — прежде всех.

Ведь там пирожок нельзя скушать и не привлечь своим опасливым чавканьем завистливого внимания.

Хотя какие-то поползновения в сторону протезирования — а там, лиха беда начало, и трансплантации — делались. Привезли, помню, целую кучу каких-то половых насадок, вроде намордников. Такие пластмассовые, с ремнями, для симуляции эрекции. Но так и не договорились, как прибыль делить неимоверную — я думаю, дело в этом.

Потому что их свалили логопедам в кабинет, в угол. Они еще под ногами хрустели.

Иллюзия неприкосновенности

В зарубежной медицине прикосновение к пациенту-клиенту — всамделишная проблема, чреватая бедами. Потенциально похотливая, а то и просто немытая эскуЛапа дотрагивается до царственного тела, нарушая его священную прайваси.

Я помню, как мой дедушка, сотрудник органов государственной безопасности, рассказывал про пограничную неприятность, случившуюся не то в сороковых, не то в пятидесятых годах. Приехала какая-то епона-мама, доподлинная японка голубых кровей, немало в себе имевшая от микадо. К таким гостям у нас всегда настороженное отношение; таким гостям мы не рады, но раз уж пропустили, раз уж дозволили шагнуть на советский материк, то раскатаемся в хлебосольный блин. И вот погранофицер принимает у нее пачпорт. И эта фифа вдруг морщится и закатывает скандал: почему не в перчатках! почему он посмел принять мой девственный документ своей потной, мужицкой лапой!

И швырнула этот паспорт. Ну, банзай. Офицера потом скрутили, разоружили, разжаловали, расстреляли и реабилитировали.

Вот у них какие замашки, в цивилизованном мире.

Я с удовольствием противопоставляю этим пресыщенным капризам наше отечественное, благосклонное отношение к прикосновениям. Они не только не возбраняются, они желательны, их приветствуют. И не только в больницах и массажных кабинетах, но даже в милиции.

Студентами нас часто принуждали к дружине, а иногда брали понятыми в вытрезвитель. Однажды туда доставили человека, в спортивном почему-то костюме, зато при бороде и с ног до головы в дерьме. Человек декламировал «Луку Мудищева»; сотрудники, не решаясь к нему приблизиться, взяли швабру и стали мыть ему бороду щеткой, держа эту швабру на вытянутых руках. И декламатор не только не оскорбился, но сам тянулся к щетке и блаженно мычал, не находя в тексте достойных слов.

Про больницу и говорить нечего. Прикосновения желанны, за ними выстраиваются очереди. Наша заведующая, которая одряхлела незадолго до моего, с пером наготове, прихода, раньше была ничего себе, личность довольно жуткая. Требовала от медсестер прикосновений, которые не прописаны ни в каком кзоте. Тем вменялось не только перетаскивать на своих девичьих плечах стокилограммовые туши, пусть и наказанные богом, но и протирать им яйца ватным тампончиком, на корнцанге. Срывая себе спины и теряя обоняние. Пациенты воспринимали эти прикосновения с полным пониманием. Касания не вызывали никаких возражений и уж конечно не сопровождались правовой неразберихой. И когда по причине дряхлости бабули-заведующей касания прекратились, здоровье клиентуры не ухудшилось, так что не сочтите меня бессердечным зверем, который равнодушен к инвалидной мошонке, покрывающейся скорлупой.

Наши люди — обеими руками за терапию касанием. В десятой, травматологической больнице медсестрица жаловалась своему медбрату-иванушке на бабоньку: «Говорит мне — протри-ка мои пятки одеколончиком!» Козлик Иванушка зловеще ухмылялся: «А огурчика ей в рот не покрошить?»

Так что проблема существует и у нас, но другого порядка. Спрос на услугу есть, а вот с предложением не всегда получается.

Расторможенные крики и хохот в ответ на массаж, вся эта западная изнеженная экспрессия — не для нас. Что нам кожемяка, когда мы привыкли к прикосновениям вечности.

 

Редукция к сортирному юмору

Возвращаемся к неотвязной медицине.

В ней почему-то становится все меньше юмора.

На днях узнаю про один юмор — но это как посмотреть. Короче говоря, в мою больницу, которую я бросил как женщину, которая не очень-то и плакала, пришел страх. Не пришел он только к заведующей выпиской больничных листов и справок. Сама его и навела.

Оказывается, еще в начале девяностых годов родился некий закон, уморенный в утробе частым сношением извне, плюс материнский алкоголизм. Однако родился. И был похоронен, но — живьем. И сейчас его откопали; в уютной могилке уродец подрос и начал сучить ножками, требуя себе грудей на съедение.

По этому закону, не каждый, кто лежит в больнице, является нетрудоспособным. И, значит, не каждый имеет право на больничный лист.

Взлетели брови:

— Как же вы будете решать, кто в больнице имеет, а кто не имеет?

— Через КЭК! Через кек. Пишите эпикризы на кеки с обоснованием.

А кек — это контрольно-экспертная комиссия, Полевая Тройка.

По больничным коридорам и кабинетам разносятся грустные дохтурские шутки:

— Пойду покекаю.

 

 

Сон в летнюю ночь

 

До чего же жестокие случаются сны!

Приснилось мне, будто попал я в больницу, причем не в свою, а в другую, где тоже работал, но давно. И попал не лечиться, а снова работать, но буквально несколько дней, чтобы перекантоваться, откосить от чего-то страшного. Вышел на дежурство, выпил там. И меня засекли с утра. Я ничего и не сделал: так, побродил, поторкался в разные двери. А мне устроили форменный разнос с понятыми. Я даже главного понятого увидел: собственную рожу в зеркале, совершенно раздутую, перекошенную и с фурункулом.

Разгуливает по кабинету-ординаторской властная фигура, стерва на каблуках, и ведет змеиный допрос. И все меня сдают, все кивают. Я уж думал, меня защитят кладовщики, муж и жена, старенькие, которым она тоже насолила, и они подмигивали, что да, прикроют, не скажут, что я напился. Но их привлекли в качестве экспертов, потому что кладовщики увлекались фотографией. Показали им чернильного цвета, с блестками, гондон, дали лупу и стали пытать: можно ли сфотографировать его с расстояния десяти сантиметров или нет. Куда денешься? Можно. Так что кладовщики меня тоже продали, хотя я не очень понял, что я натворил.

А мне в это время уже надо было срочно лететь в Америку на съемку третьего Терминатора, у меня даже билет был: розовый и резиновый, на веревочке, вроде тех, что привязывают новорожденным к ножкам. Тем более, что я уже летал туда, садился на самолете прямо в Атлантический океан и прошел пробу. Только я не играть там кого-то был должен, а что-то другое; то ли кастингом заниматься, то ли вообще сочинить им всю историю.

А меня задерживают. В зеркало тычут, лупу наводят на гондон.

 

 

Смешинка

 

Вспоминая родную больницу, я совершенно позабыл про Хохотунью.

Всякий знает, что бывают смешливые люди. Живые души компании среди мертвых или еще недопивших, полумертвых, душ. Но с Хохотуньей был совершенно особый случай.

Она хохотала всегда, по микроскопическому поводу. Похожая на известный «мешочек смеха».

Стоило нам с утра загрузиться в больничный автобус, как Хохот уже начинался. Он еще только взбулькивал где-то возле мотора или на колесе, будто на помеле, но вот уже взрывался всеми природными и рукотворными инструментами.

Я так и не узнал, кем работала Хохотунья в больнице. Она, конечно, была не в себе, но там это мало кого удивляло. Может быть, у нее что-нибудь чесалось.

Вполне молодая, адекватного вида, она годилась в клизменные сестры; могла быть стоматологом или инструктором по лечебной физкультуре.

Пока автобус рулил себе по шоссе, она хохотала. Она сгибалась, утыкалась лицом в колени, мела гривой заплеванный пол.

Когда приезжали на местность и шли к больнице, она тоже хохотала. Ну, было над чем, не спорю, но надо же и отдохнуть. Оглянуться на морг, на административное здание, наконец. Иногда, в мимолетных паузах, мы устраивали эксперимент: показывали ей палец. И она снова сгибалась, словно в приступе желудочной колики.

— Ты ее трахнул? — озабоченно спрашивал я начальника лечебной физкультуры.

— Да ну к черту, — хмуро отмахивался он.

Она пропала как-то незаметно: не стало — и все. Я думаю, ее сожрала местная, скорбная, горчевская жаба, распластавшаяся и простиравшаяся под болотами, на которых стояла, сияя плоской крышей, больница. А может быть, Смешинку проглотила сама больница, от жадности, и стало еще смешнее, хотя это было уже лишнее, болезненное обжорство, все смешное уже и так перло из дверей, из окон, из печных труб.

 

 

Техника правил безопасности

 

По случаю дня медработника, который, как считают многие медики, не есть какой-то конкретный день, а просто третье воскресенье июня-месяца, угар накануне рабочего дня — медицинские будни. Сейчас (2004-й год) пишу и соображаю: вдруг он уже вообще миновал, этот праздник? А я и не вспомнил?

Сестричка отделения взяла градусники в количестве сорока штук и залила жидким мылом; потом вымыла холодной водой и обдала кипятком, чтобы бороться с заразой, так как холодной водой с заразой не справиться. Двадцать четыре градусника послушно лопнули, и ихнюю ртуть медсестричка, чтобы не травить больных, которые, хотя и заразы, к целенаправленному истреблению начальством пока не назначены, а заодно не травить и здоровых зараз, спустила в раковину. А старшая сестра, узнав, решила, что пусть та сама купит недостающие градусники, иначе вызовут Шойгу, и никому не говорить об этом. Ну, а заведующий, не симпатизирующий Шойгу, согласился.

Все говорят: нищая медицина, а в ней сорок сороков градусников.

Та же самая медсестричка в ответ на утреннее распоряжение выпустить больную мужскую мочу, сказала, что она не будет этого делать, потому что утром ей это мужчине делать неприятно.

 

Профессиональная вредность

В работе невропатолога есть свои профессиональные вредности. Самую опасную я уже называл: это доисторические носки. Нервные болезни требуют проверки стопных рефлексов, поэтому носки с клиента приходится снимать. Добро, если он в уме и снимет сам. А если не в уме, снимает доктор. Бывает, что оба пальца с них соскальзывают.

А еще одна вредность — не главная, но и не последняя — связана с бритвой.

При виде юных дев с перерезанными запястьями я начинал скрежетать зубами.

Одна меня просто потрясла. Ее шрамы напоминали упругие лиловые браслеты. Знаете, как бывает, когда гончар рисует на свежем кувшине ободок? Вращается гончарный круг, гончар берет кисточку, тычет в изделие, и через секунду уже готов идеальный круг. Я всегда восхищался, глядя на это.

Вот точно такие же аккуратные круги получились у нее на запястьях.

Дева сидела и с кротким напряжением смотрела на меня. Застрелиться.

 

Алые паруса и Дальние страны

 

Выборг отстоит от Санкт-Петербурга километров на сто тридцать. Эта цифра, конечно, обвалилась мне на голову с потолка вместе с больничным тараканом.

— Алексей Константинович, я вчера был в Выборге, — возбужденно рассказывал мне наш физиотерапевт. — Вы себе не представляете, как там замечательно! Все очень дешевое — и водка, и вино, бляди так и стоят, совершенно дешевые. Вообще бесплатные! Им там работы нет. Поедемте, Алексей Константинович! А что?

То же самое он, не в состоянии самостоятельно пережить Выборга, рассказал урологу.

— В Выборг, что ли, прокатиться? — задумчиво спросил уролог.

— Да он все врет, — сказал я.

Но червячок сомнения остался. Я никак не мог взять в толк, что же там такого хорошего в Выборге, чтобы там сумел отдохнуть даже маленький, хроменький, тихий физиотерапевт.

Оказалось, что это маска. Физиотерапевт почти не пил. Но как-то раз урологу удалось это дело подкорректировать, и тот не вернулся ночевать в свой Зеленогорск, где жил с женой.

— Да он буйный зверь просто! — изумлялся уролог, живописуя мне физиотерапевта. — Надо же!

Физиотерапевт пришел на работу зеленый, с бегающими глазами, слабо отдуваясь. Взор не фиксировал. Вышло, что он и вправду зверь:

— Прихожу я домой утром. Жена посмотрела и говорит: Козел!

И я загорелся тихой, спиртовочного огня мечтой прокатиться в Выборг, где я не буду никогда в его тертых джинсах; в это волшебное место, где последний бумажный пароход с блядями отходит в круиз через каждые пять минут. Где все дешевле на пятьдесят копеек, где финские башенки, и местность вся помещается в табакерку, оборачиваясь не то городком, не то чертиком.

Но только денег на билет у меня никогда не было. Туда стал ходить комфортабельный поезд, портить роскошью неприхотливых блядей, и билет получался очень дорогой. И Выборг остался мечтой из сказки про Царское Село, где Максим и Федор, со всеми своими петушиными кремлями и курскими вокзалами.

А теперь я выяснил, что мне — по секретной причине — можно поехать туда вообще бесплатно, сколько захочу. Но я уже не хочу. Должна оставаться недоговоренность. К тому же я уверен, что поезд по фамилии, по-моему, «Репин» там всех избаловал. Останусь один на перроне, с чемоданом. И в тихом сумраке свистну.

 

Нерастворимые осадки

 

Пока я ломаю копья, пока составляю сборники, персонажи больничной хроники — не потому ли? — исправно переселяются на тот свет или куда еще.

Уж нет моей заведующей отделением, бабули.

Она умерла в сумасшедшем доме.

Уже выгнали заведующего лечебной физкультурой за активную физкультуру с малолетками-пациентками — это напрасно, он ведь не помнил ничего и никогда. «Да?» — всегда удивлялся.

Умерла логопед, в него влюбленная по нелепому вывиху чувств — но не от них.

Уролог, чуя недоброе, сбежал еще при мне.

Теперь приглашают хоронить медсестру, что слона на скаку останавливала. Туда, где покоятся Зощенко и Ахматова. Ближе к Зощенко, я думаю, но без всякого злословия.

Так и не знаю, хорошо ли то, что я обеспечил им какую-никакую, а память. Даже имен не назвал — оно и к лучшему, наверно.

Царствие Небесное.

Они выпадают, словно хлопья нерастворимого осадка, уподобляясь бесшумному февральскому снегу.

Скоро там сделается совершенно тихо и пресно, а мои записи отнесутся к эпохе правления Анны Иоанновны, Бирона, карл и страшил, с фейерверками, карнавалами и ледяными дворцами.

 

 

«Товарищ, ты вахту не в силах стоять», — сказал санитар кочегару

 

Для тех, кто следил за хроникой «Под крестом и полумесяцем» — приложение.

Казалось, что все динозавры и мамонты вымерли. Кого раздавило льдом, кого разорвали на хобот и бивни. Не тут-то было.

Давным-давно в моей больнице была одна такая главная врач. Потом ее выпихали, но эту песню не задушишь и не убьешь. Престарелая леди, инвалид первой группы, продолжала трудиться в отделении физиотерапии. Я застал ее. И даже в десятый, по-моему, раз уложил в неврологию: картинный обморок с угрозой незамедлительного умирания. Это у нее было обычным делом.

В приемном покое она до недавних пор, поступая, оповещала давнюю работницу, которую знала лет сорок:

— Я бывшая главный врач!

Чтобы наверняка. А то молодые сестры ее на хер посылали.

Вопрос о выживании встал остро. Не в смысле, чтобы она выжила, а в смысле, чтобы ее выжить. Начмед-академик не смел на это пойти. Он пристроил ее в отборочную комиссию. Там она, руководя процессом, ухитрялась испортить жизнь шести человекам одновременно: трем докторам и трем просителям. Пока одна заведующая не потеряла терпение и не пошла к руководству с требованием прекратить.

Пока дело решалось, бывшая первая леди творила всякие ужасы.

Положила своего 80-летнего мужа. Тот, страдая диабетом и склерозом, давно превратился в овощную культуру с умеренной биологической активностью. Лежал себе тихо, да только заботливая жена вдруг подумала, что у него рак прямой кишки.

Собственно говоря, будь оно так, это ничего не меняло бы. Ан нет, извольте засунуть трубу по самые миндалины. И посмотреть, что там и как. Интересно же.

Лечащая докторша затряслась. Наконец, она набила карманы халата преднизолоном и прочей гадостью на случай шока, перекрестилась и повезла деда в проктологию. Потом рассказывала:

«Как вставили трубу, он замер. Ну, думаю, все».

Спрашивает: «Как себя чувствуете? Иван, например, Иваныч».

А он ей жалобно: «Очень какать хочется».

Тем все и кончилось.

К тому времени административное решение созрело и тоже оформилось в привычную каловую массу. Почтенную леди попросили выметаться.

«Я не уйду», — твердо сказала та.

И тогда, впервые за всю отечественную историю, главный врач елейным голосом молвил:

«Мы просто будем возить вам зарплату на дом».

Все раньше думали, что он идиот, а вон как гениально повернулось.

Нет, люди все-таки меняются. Пусть очень медленно, пусть со скрипом, но что-то разумное и вечное одолевает их.

Продолжение

 

И вот она, главная врач в отставке, улеглась на кардиологию. Ничего особенного, просто легла. Надо же полежать. И еще одну докторшу-хирурга положили туда же, пока только с сердечными жалобами.

Ветеранша поинтересовалась:

— Нас что же — будут кормить или мне самой тут готовить?

Вопрос ошибочно расценили как метафорический, как саркастическое замечание в адрес кухонных услуг.

На следующий день докторшу-хирурга перевели в неврологию. Из этой самой палаты, где она лежала с главврачом. Инсульт.

 

Вилка

 

У нас больнице бывало всякое. Случалось и не очень веселое. А бывало, что черт его знает, как поступить. Вот история, с которой за давностью лет можно сорвать секретный гриф.

Лежала у меня одна тетка. Хорошая. Радикулит у нее был.

Прихожу однажды в палату и вижу, что она вся хмурая. «Что, — спрашиваю, — такое?» «Да так, — отвечает, — сон плохой приснился». И соседки ее кивают, соглашаются. Видимо, в курсе.

Ну ладно – сон, так сон.

На другой день приходит ее муж. Мы с хирургом-урологом К. сидели в ординаторской и резались в «Цивилизацию».

Муж этот весь трясся и содрогался, лицо белее белого. Вынул из-за пазухи пачку зеленых, тысяч десять там было, наверное.

«Ничего не пожалею».

Оказалось, что он, гуляя по командировкам, обзавелся сифилисом. И успел перепихнуться с супругой. А потом кое-что обнаружил у себя. И вот теперь ему нужно, чтобы мы профилактически прокололи его дорогую жену, ни слова ей не говоря. Дескать, обычное лечение радикулита по мудрому плану.

Как быть?

Просьба немыслимая. Я ведь лично никаких уколов не делал, только сестры, которые каждый день новые. Значит, надо договариваться, брать в долю. Просто так, с дуба, не назначишь же бициллин или что другое. Даже если бы я колол ее под видом новокаиновой блокады – все равно бы не вышло, сестра всегда ассистирует.

Ну, допустим, что сумел бы. Не это главное. Во-первых, неизвестно, заразилась ли она. Можно ведь и не заразиться. А во-вторых, и это уже главное, как узнать, вылечилась она или нет? Тут же специальные анализы нужны, их просто так вообще никто не делает. Без них этот чертов сифилис запросто получится приглушенным и тайным. Потом, через несколько лет, нос провалится – и привет, да еще уйма людей пострадает.

В общем, надо отказывать.

С другой стороны, заполучив такую информацию, я не имею права не отреагировать на сифилис в отделении. Это чревато. И тетке сказать нельзя. То есть можно, но свиньей быть не хочется.

«Безвыходная ситуация», — говорит уролог-хирург.

Я выбрал самый безопасный вариант. Велел мужику идти к заведующей отделением. Я буду чист, если поставлю в известность формальное руководство. Я надеялся на ее слабоумие. И не напрасно, как оказалось.

О чем они беседовали, не знаю. Видел только, как они прощались. Заведующая с ответственным, тупым и серьезным видом пожимала ему руку:

«Лечитесь! – сказала она тоном взволнованной княгини Марьи Алексевны. – Я никому не скажу».

И он ушел. А она назначила тетке кровь на RW. И результат никак еще не мог быть положительным, даже если та заразилась. Он и не был положительным. И заведующая успокоилась.

Я-то, конечно, не успокоился.

Нарисовал на истории болезни черный треугольничек, знак гепатита. На свой страх и риск. Чтобы ей все отдельно делали. И хватит.

А дальше пусть облонские разбираются сами.

 

 

Бездна

 

Бывает, что за мельчайшим движением лицевых мускулов скрывается целая бездна.

Собственно говоря, никакой истории не будет. Так, мимолетное впечатление, которое врезалось.

Мускулами двигал мой коллега С., очень хороший доктор. Исключительный добряк, флегматичный и мудрый циник. Это он, как я рассказывал, умел отличить бомжа сестрорецкого от бомжа зеленогорского. Он не мог объяснить, как это получается, потому что тут мастерство.

И вот однажды залез я в больничный автобус, чтобы домой ехать. Сижу. Сослуживцы подтягиваются: уролог, заведующая отделением – в общем, все хрестоматийные фигуры. А шофер включил радио, и там песню передают.

Я эту песню потом долго и безуспешно искал. В ней говорилось о двух синяках, которым не хватало на пищевую парфюмерию.

Под эту-то песню и вошел доктор С.

«У нас было два рубля и три копейки», — пожаловалось радио, разворачивая повествование.

И доктор С. изогнул бровь.

Мне, наверное, не удастся показать, какая пропасть раскрылась за этим движением. Это было магическое, алхимическое, универсальное знание на уровне Джона Ди и Николы Фламеля.

Все это мне вспомнилось почему-то в связи с космонавтикой. Затейливая ассоциация, согласен. Натянутая.

В общем, какой там Марс.

 

Смычка

 

Я уже давно ничего не вспоминал из моей бедной на выдумку биографию. Все, что дозволено внутренней цензурой, я написал; осталось то, что нельзя. Но имеются и пограничные случаи, которые можно, скрепя сердце, предать огласке. Вот, например, история болезненной смычки медицины с милицией.

Я всегда вспоминаю в связи с этим сцену из фильма «Город принял». Милиция встречается на пустынном ночном перекрестке со скорой помощью, и скорая помощь забирает у милиции роженицу, якобы случайно там оказавшуюся. Дескать, одно дело делаем, обеспечиваем преемственность.

Ну, это еще вопрос: какое они такое делают дело, что получилась роженица, да еще попала в милицию. Замнем.

Но вот с невропатологами таких трогательных вещей не бывает. То, что им передает милиция в структуре преемственности, напоминает не о рождении новой жизни, а об окончании старой, причем загубленной. Вообще, клиенты частенько бывают общие, удовлетворяющие обе службы.

Все это, впрочем, мало чем связано с моим воспоминанием.

Лет десять назад побывал я в гостях. Я ведь прекрасно знал, что мне на следующий день дежурить в больнице и в гости нельзя, но все равно пошел. Обидно, что и гости-то не запомнились. Помню, что сел, уходя, в какой-то не мой трамвай и приехал на Васильевский остров. Помню, что поздно ночью вернулся домой на такси, да слишком рано вышел из машины, заблудился в собственном дворе, упал, содрал на запястьях кожу. Спал часа три и отправился на работу весь возбужденный и благоухающий. Я еще не знал, что в нашей больнице такое если и не в порядке вещей, то, по крайней мере, обыденное явление.

И вот сижу я на работе, времени уже пять часов вечера, и я немного пришел в себя. Стараюсь припомнить подробности вчерашнего и вдруг леденею. По-моему, в «Дневнике провинциала в Петербурге», у Щедрина, есть замечательный пассаж. Человек просыпается в участке без штанов. И, пока к нему не приходит местная власть, в ужасе пересчитывает все смертные грехи, загибая пальцы. Уверенный твердо, что совершил их все до единого. Но полицейский успокаивает его: мол, ничего — никого не убил и не ограбил, а «просто шлялся в непотребном виде по городу».

Меня ужалила мысль: не побывал ли я в милиции, на Васильевском-то острове? Такое славное место. Подтянул к себе Желтые Страницы, нашел василеостровскую милицию, начал звонить. А там ведь не одно отделение, а несколько. Что я, — казню себя, — дурью маюсь?

На третьем звонке слышу радостный голос:

— Да! Были вы у нас!

Вот вам и лубочная смычка медицины с милицией. Я думал, он меня поймет, как дежурный дежурного. Ничего подобного.

Потом уже я припомнил эпизод: сижу на какой-то скамье, а рядом — неопределенная баба без формы и возраста, только с запахом.

— Ты что, — спрашивает, — убил?

— Нет, — отвечаю.

— А я убила.

 

Ангелы и демоны

 

В больнице, где завершился мой медицинский путь, случались тягостные утренние недомогания. У многих. И я, конечно, не был исключением.

Для поправки здоровья можно было посетить либо демонов, либо ангелов.

Ярким представителем первых был заведующий лечебной физкультурой. Он всегда был готов удружить, но, поправив здоровье, всегда стремился погубить его снова с причинением ущерба окружающим. Вел себя вызывающе и всех подавлял своей измененной личностью.

У него довольно долго хранился коньяк, литров десять. Кто-то поблагодарил за лечение аппаратом, на который у физкультурника было некоторое ноу-хау. Аппарат представлял собой фрагмент самоходной дорожки, на который надо было лечь животом и приготовиться к массажу. Физкультурник наступал на какую-то педаль, и дорожка начинала отчаянно вибрировать.

— Попробуй, — приглашал физкультурник. – Через десять минут – изумительный стул, непрерывный.

И вот я стучался в дверь, а физкультурник приотворял ее и коротко говорил: «Погоди». В щелочку я видел клиента, сотрясаемого аппаратом. Потом дверь отворялась со словами «Заходи».

Коньяк был приличный, но физкультурника я побаивался. Совсем другое дело – доктор С., заведующий содружественным нервным отделением. Добрый, миролюбивый, переполненный философией благожелательного цинизма. Он относился к ангелам. У него хранились напитки, отобранные у больных накануне вечером, перед сном.

Утром, когда больные извинялись, доктор С. морщился и отмахивался:

— Только не говорите мне, что полоскали рот настойкой овса.

Однажды я пришел к нему, чувствуя себя исключительно плохо.

— У меня есть, — нерешительно признался доктор С. – Но я вам не советую.

И показал трофей. Это была густоватая жидкость с зеленоватым отливом, в початой водочной бутылке. Было так страшно, что я пересилил себя и отказался.

Но через полчаса вернулся и согласился.

Оказалось, опоздал. Жидкость уже выпил физкультурник, у которого кончился коньяк.

 

 

Скафандр

 

Однажды наша больница послала делегацию на медицинскую выставку в Гавани.

В числе прочего там показывали чудо-скафандр. Это было устройство для виртуализации реальности. Внутри можно сколько угодно воображать себя стоячим, ходячим, веселючим и вообще сверхчеловеком.

Наш начмед, академик реабилитации, ах задохнулся возле этого скафандра. Его сразу перестало интересовать все прочее, нужное больнице позарез: термошкаф, утятница, градусники. Он хотел одного: скафандра.

— Нам бы такой, — шептал он, ходя кругами.

Скафандр стоил сорок тысяч долларов. Или двадцать. Неважно.

Академика тронули за рукав.

— Пойдемте, — сказали ему соболезнующе.

— Пойдемте-пойдемте, — повторили ему еще раз, уводя от греха подальше, под руку.

Потому как ясно, что если бы он даже выбил грант под скафандр, больше одной штуки ему бы никто не разрешил купить.

И на скафандр образовалась бы очередь.

Все доктора поседели бы вмиг и полысели, потому что в скафандр захотели бы решительно все – особенно те, кому он ни к чему. Женщины с неустроенным личным климаксом, ветераны партии, родственники вспомогательного персонала и сам вспомогательный персонал.

Посыпались бы жалобы, начались бы обиды.

Направление в скафандр выдавал бы главврач, за тремя печатями от заместителей.

Фантазии в скафандре приводили бы к дальнейшей инвалидизации по возвращении в реальность.

Наконец, в скафандр залез бы с пьяных глаз наш лечебный физкультурник и уехал в нем на родную планету.

Вообще, сломали бы сразу. Чего я тут разоряюсь.

 

Солнцеворот

 

Я очень люблю магнитные бури, я благодарен им.

Мне приятны разнообразные возмущения на Солнце и выброс протуберанцев.

В работе я бывал близок к тому, чтобы поклоняться Солнцу – с оттенком уважительной благодарности, в отличие от моих пациентов, которые больше склонялись к смиренному трепету.

Я ни разу в жизни не ощутил на себе ни одной солнечной бури.

Зато многие люди, которых я пользовал – почему-то преимущественно женщины зрелого возраста – ощущали их все до последней. Мужчин беспокоили другие, внутренние бури, рядом с которыми любой электромагнитный импульс покажется далеким бибиканьем.

Когда население оповещали о солнечной угрозе – по радио, телевизору, разве что не воем сирен, — я знал, что вся палата будет сетовать на магнитную бурю. И, что особенно приятно, не искать от нее спасения, потому что она же солнечная, а на Солнце анальгин не пошлешь. Просто мимоходом извещать:

— Я сегодня себя ужасно чувствую. Передавали, что будет сильнейшая магнитная буря.

И я сочувственно кивал, разводя руками. Ничего не поделаешь.

Иногда самочувствие бывало хреновое, а бури не было. Тогда приходилось вызывать ее самостоятельно:

— Доктор, у меня тяжелая голова.

Я начинал беспокоиться:

— Наверное, это магнитная буря. Вы разве не слышали?

Нет, не слышала. Но непременно услышит – не по радио, так на лавочке.

 

Летуны и ползуны

 

Рожденный ползать летать не только не может, но и не должен.

Ехали мы как-то на работу, в больницу. Электричкой.

Унылая и постылая дорога.

Мы с урологом сидели напротив добрейшего невропатолога С. и его жены.

Уролог порхал, уролог плескал руками. Он подпрыгивал демоническим бесом – обольщал жену товарища уже без желания, без надежды, понарошку, по причине глубоко въевшегося порока. Жена С. смотрела на него с брезгливой жалостью.

Но тот не унимался и не умолкал на секунду.

С., сдержанно улыбаясь в бороду, помалкивал. Ему было не угнаться за урологом.

И вдруг он ожил, он надумал ввернуть словцо. Как маленький мальчик из интеллигентной семьи, который впервые в жизни, набравшись храбрости и умирая от страха, называет соседа по песочнице жопой.

Ему хотелось что-нибудь этакое отчебучить.

Повисла недолгая пауза, и С. ей воспользовался. Он расплылся в улыбке и выпалил:

— Наши жены – ружья заряжёны!

И замолчал.

А до этого уролог рассказывал о чем-то крайне непристойном.

Жена посмотрела на С. с отвращением. Уролог восхищенно захохотал, колотя себя ладонями по коленям.

Вот и правильно говорят: не садись не в свои сани.

С. так и молчал, а уролог никак не мог успокоиться.

Он и на работе продолжал в том же духе: ухватил нашу медсестру за задницу и вкрадчиво спросил:

— Галина Николаевна, вы ведь возьмете у меня минет?

Та смеялась и кокетливо уворачивалась:

— Перестаньте, перестаньте!..

 

Эпидемиологический прецедент

 

Однажды наш уролог загремел из-за беляшей в инфекционную больницу. Его угостил верный товарищ, хирург Кумаринсон, с которым они изображали специальных мусульмано-иудейских врачей и промышляли обрезанием.

Кумаринсон купил беляши и подарил урологу.

У того разразился понос длиною в жизнь. Выйдя из больницы, он не переставал восхищаться персональным ночным горшком, который ему выдали — с личным номером и даже, по-моему, с фамилией.

Но до того все недоумевали, куда вдруг подевался уролог.

Я рассказал сестрам, и они захохотали:

— В носках своих, что ли, Кумаринсон ему беляши принес?

 

Научная работа

 

Я еще только-только устроился работать в больницу.

Сидел в кабинете и скучал. Точнее, отдыхал и радовался тому, что все так спокойно и безоблачно. Я был готов послужить здоровью и долголетию. Не так, чтобы порвать себе полые органы, но готов.

— К вам придет профессор, — сказала мне докторша, со мной трудившаяся. Она это таким тоном сказала, что я понял: шутки кончились.

— Зачем? – спросил я.

— Познакомиться.

И вот, на пике моих медицинских грез, дверь распахнулась и быстро вошел профессор.

Сожалея о надобности представиться, он представился и затих. Я почтительно назвал себя.

— Отлично, — с облегчением вздохнул профессор и уселся в кресло. – Расскажите, пожалуйста, о себе.

Он был очень и очень педантичный, наш профессор, военной породы, въедливый и дотошный. Слова из него вылетали идеально округлыми, одно к одному. Сухопарый, невысокий, не склонный к улыбкам, любитель потирать руки.

Я рассказал, что учился и женился. Родился.

— Так, так, — одобрительно кивал профессор. Веки его были полуопущены.

Мой рассказ был краток. Я замолчал.

Профессор сидел и переваривал услышанное.

— Хорошо! – вскинулся он. – И как – вы готовы заниматься научной работой?

— Разумеется, — ответил я. – Введите меня в курс дела, и я готов приступить.

— Замечательно, — согласился профессор, встал, пожал мне руку и вышел.

Больше он к этой теме не возвращался.

 

 

Трость

 

Попадаются люди, которые с болезнью ничего для себя не теряют и не приобретают.

Им вроде и посочувствуешь, а потом пожимаешь плечами. И вроде бы они не такие уж равнодушные, и не самые тупые, и беспокоятся в меру – а все как-то оно не так, без огня.

Лежала у меня одна.

Тетка такая, рыхлая, лет пятидесяти.

У нее болела и слабела нога. Ну, не очень сильно болела и не очень шибко слабела. Из всех бумаг у нее была только маловразумительная грамота из 3-й больницы, прославившейся своим творческим подходом к действительности. Там, судя по скупым фразам, с теткой не особенно церемонились: разрезали спину на предмет неизлечимого радикулита, отпилили зачем-то маленький, ни на что не влияющий кусок хребта и зашили снова, без объяснений.

А сама тетка не очень-то внятно рассказывала про свои беды. Заболела она то ли пять лет назад, то ли пятнадцать. После операции стало не то лучше, не то хуже. И вообще.

Вот так она лежала-лежала, без сдвигов и перспектив. Общалась с соседками по палате в обычной для себя, ровной тональности – как в булочной, в собесе, в сберкассе. Потом раздобыла себе палочку, лечебную трость, и бодро ковыляла с ней: мол, да, с палочкой, но мы и с палочкой, как утка, дойдем и сядем на свой душ Шарко.

Увидев трость, я забеспокоился.

Диагноза как не было, так и не было. И я вспомнил, что у нас на такие случаи есть профессор, позвал его.

Тот сел напротив тетки, потер руки, выслушал мой озабоченный отчет и приступил к допросу тетки. Пока она отвечала, лицо его делалось все более недовольным.

Тетка покорно, без лишних эмоций, вела бесконечное повествование обо всем на свете.

Профессор нетерпеливо заерзал и стал ее грубо осматривать. Я смотрел и дивился резкости его движений. Не сказав ни слова, он вышел из палаты, мы пошли в кабинет. Я спросил, нет ли у тетки рассеянного склероза – поганая такая болезнь, безнадежная.

— Что? – презрительно протянул профессор. – Неее-ееет…. Посмотрите, как у нее все медленно развивается… даже после этих дураков-хирургов хуже не стало… и все как бы ей ничего, все ладно… слабеет нога – ну, слабеет… полежала в больнице, выписалась…

Профессор помолчал, думая о чем-то своем.

— Палка подвернулась кстати – она и подхватила, пошла! – сказал он с неожиданной ненавистью.

Махнул рукой, поставил наследственную болезнь Шарко-Мари – диагноз из тех, что только профессор имеет право ставить, и с омерзением на лице ушел. Не оглядываясь и не прощаясь.

Я так и не знаю, что это было. Не с теткой, черт с ней, с теткой – с профессором.

Неуверенное послесловие

Перечитывая написанное, я поймал себя на невольном хмыканье: точно! Было такое! Надо же! Совсем из головы вылетело!

Письмо не помогло. Я напрасно старался. Старая черепаха памяти втягивает лапы и погружается в непроницаемый сон.

(с) 2003-2005