Пассажиры

Это маленькие рассказы-впечатления о поездах, троллейбусах, автобусах, трамваях и тех, кто в них ездит. Они накапливались, и вот их набралось достаточно, чтобы показать вместе, ибо концентрация всегда способствует лучшему впечатлению. Они создавались в дневниковом режиме, и этот налет сохранился.

 

 

Желание

 

 

Иногда возникает желание придумать поезд.

Но все поезда уже придуманы. Пелевин, начитавшись Голубой стрелы, придумал Желтую. Уже существует Паровозик из Ромашкова. Есть жуткий поезд Блейн, за которого Кинг достоин безжалостного психоанализа — чего-то там насчет удержания и отпускания. Самый, по-моему, симпатичный поезд — у машиниста Лукаса работы Микаэля Энде (не путать, конечно, с писательницей Лукасом Ольгой, у нее нет поезда, но и она разъезжает туда-сюда, от Петербурга до Москвы и обратно).

Есть достоевский поезд, разводящий своих мрачных пассажиров по угрюмым романам. Есть толстовский, со следами Анны Карениной на осях-колесях. Даже была сомнительная скороговорка «поезда-поезда».

У Масодова есть атомный бронепоезд. У Сорокина — ломтевоз. У Корецкого – поезд с баллистической ракетой.

Поезд всемогущ, и советская группа «Земляне» обращалась к нему с такой, если я только ничего не путаю и не перевираю, молитвой: «Поезд, пока не поздно – надо любовь спасти».

Стоит на запасном пути, как нас уверяли на кафедре микробиологии, и наш бактериологический бронепоезд. А у Александра Покровского вообще не счесть поездов – правда, они временно превратились в подводные лодки.

У Агаты Кристи есть «Восточный экспресс» и «Тайна голубого поезда».

Но хочется чего-то своего. С вагоном-рестораном и проводницами неизвестного назначения и следования. Что-то вроде Красной стрелы, только без почивших в бозе Хрюна и Степана с их подозрительными друзьями-попутчиками.

И красного цвета тоже, пожалуй, не надо. И долгих стоянок при буфетах. И чтобы станционный колокол по ком-нибудь звонил.

Теперь — откланяюсь и отправлюсь на самый обычный, зеленый поезд. Называется Электричка.

 

 

Ручьи

 

 

Ехал я вчера (тут у меня постоянное вчера-сегодня, пусть вас это не смущает, потому что наполовину дневник) в электричке: лето же началось. Ну, и люди начались. Что о нем скажешь, сидевшем напротив? Будто и ничего. Загадка, которых шесть миллиардов. Лет пятидесяти, в трениках, очень обиженный кармой: весь в бородавках; ведь бородавки — следы многократного кармического отягощения. Мне так, во всяком случае, рассказывали мудрые книги. У меня их на руках было полно, но я еще в школе свою карму выправил, и все они сошли от колхозных ядохимикатов, и мне теперь доброжелательно улыбается Будда. Иногда, правда, случится какая-нибудь немыслимая гадость, а Будда все лыбится, и начинаю сомневаться в адекватности его чувства юмора. Ну да Христос с ним, с Буддой.

Так вот: сидел он, весь в бородавочках, с болезнью даже, я бы сказал, Реклингаузена, при которой образуются многочисленные жировики, с собачьими глазами и телефоном в кармане. Телефон зазвонил, и он торопливо заговорил: да, я в Ручьях, буду дома через сорок четыре минуты, везу свежие грибы. Помолчал, выдержал удивленную паузу и пояснил: Строчки. Видно было, что он на что-то надеется, что очень рад строчкам. Благодаря этому грибному сбору ему зачтут один грех, и какая-нибудь бородавка отвалится, отсохнет .Отлепится, сидит. И вроде, успокоился. И вдруг раскрыл пакет с этими ведьминскими строчками, понюхал оттуда и расстроился снова. Так расстроился один мой кот, когда лизал-лизал у себя под хвостом, а потом вдруг перестал, задумался и понюхал, и ему морду перекосило. Поэтому со своими строчками в пакете он, пассажир, ехал уже вконец опечаленный, безнадежный. Думал заслужить ими нечто, но выходило, что нет, не заслужил… Тоска в его глазах сгущалась с каждым километровым столбом, но только версты полосаты попадалися одне. Он начал нервничать, озираться, о чем-то бормотать. Ушел и унес свою ношу в тамбур, ему стало невыносимо сидеть.

 

 

Гармонь

 

 

Впервые ощутил в электричке желание подать убогому гармонисту. Потому что он разбудил соседа напротив, который храпел так, что хотелось добавить ему насморка для полного перекрывания кислорода. Не подал: тот снова вырубился от веселой песни и сам подключился к основному инструменту своим, вспомогательным. «Детство, детство, ты куда ушло», — пел гармонист. А его аккомпаниатор уже давно сопел, как я догадался, о том же — с момента посадки и до самой высадки. Между прочим, на пальце у него было кольцо всевластья с рунами для транспортных срунов и храпунов.

 

 

Кое о чем забыл

 

 

Затеяв сериал о пассажирах, я по оплошности забыл назвать кое-кого из тех, кого сам же и прихватил себе в попутчики. В частности, ехал со мною толстенный Фома по фамилии Аквинат, которого на богословских хлебах раскидало так, что он еще не полностью выгрузился из типографской пекарни, а уже претендовал на два места, имея в себе два тома, побольше и поменьше; на меньшего я приобрел собачий билет, но контролер был настроен против, хотя больший все налегал на какие-то индульгенции. Толстый Фома достал меня требованием обсуждать только те вещи, причины которых самоочевидны; мне же они самоочевидными не казались, и я заслушался историей другого своего спутника, Стивена Кинга, чей рассказ о Волках города Кальи тоже не был самоочевидным, но зато довольно захватывающим. Да и места этот Кинг занимал поменьше Фомы, и вообще он угодил под колеса пять лет назад — меня по специфике прошлой – врачебной — профессии просто притягивают инвалиды, так уж написано на роду. А если какой монашествующий хомяк и угодил под телегу, то это уже совсем другой механизм травмы.

 

 

Гранин

 

 

Вчера в электричке расплачивался за праздное любопытство. В вагоне ехал старичок, как две капли воды похожий на писателя Даниила Гранина. Я Гранина однажды видел и отношусь к нему доброжелательно.

Я заинтересовался старичком и даже сел напротив, чтобы его изучать. Проклятый дед обрадовался и сразу вступил в разговор. Я спросил у него в лоб, не Гранин ли он («Кто такой?» — удивился старичок). Оказалось, что это железнодорожник.

«Железная дорога», — бросил он проходившим мимо контролерам. Со строгим достоинством. Но потом его поволокло на литературу, он стал рассуждать о недавно почившем в бозе Быкове (Василе), Солженицыне, Николае Островском. И я задумался: может быть, это все-таки Гранин? Может быть, он просто очень скромный? Ведь поразительно был похож, феноменально. Одно смущает: зачем он назвался перед контролерами железной дорогой? Неужели сжульничал? Досадно такое крохоборство в известном писателе. Пожилой человек, между прочим, а я с ребенком был.

 

 

Мешок

 

 

Речь, вообще говоря, пойдет не о пассажирке, а о ее мешке.

Пассажирка – обычная дачная бабушка, хлебосольная, живенькая такая (неспроста!)

Мешок у нее завелся примечательный. С красными полосами поперек и красным шрифтом покрупнее и помельче: ПОДАРОК ИИСУСУ ХРИСТУ. ПОДАРОК ИИСУСУ ХРИСТУ В ДЕНЬ ЕГО РОЖДЕНИЯ.

Строчек восемь.

А из мешка проступает простенькое барахлишко; покушать что-то в фольге, яблочко.

Был такой мультик: «Подарок для самого слабого». Прислали в лес огромный ящик. Для зайчика, конечно. Ну, все самые слабые – волки там, лисы, медведи и не помню еще, кто там живет в лесу – передрались, доказывая слабость ума. А ящик открылся, и вышел оттуда Лев Рыкающий всех пожирать, кроме зайчика. Кто имеет мудрость, тот сделает вывод.

 

 

Путевая заметка

 

 

Электричка.

Едут: я. Неизвестный дедуля. Неизвестные сопроводительницы дедули, они же его спутницы.

Дедуля (с удовольствием повторяет четыре или пять раз):

— У меня удостоверение есть , — (втолковывает ахающим от изумления соседкам). — Но я билет-то беру. Восемь рублей — что мне? Смешно. Пятьдесят копеек зона. Зачем это я буду за так ездить?

И его простое лицо улыбается. И все радуются за него и за всех людей. И я радуюсь его простому улыбающемуся лицу, сознательности которого радуются все другие люди.

«Жива страна, — думаю про себя, — коль не стоит село без праведника». Бессознательно и без особого желания повторяя живого покамест классика.

Пришел контролер. Никакого билета у дедули не было, было удостоверение, но он и здесь не воспользовался документом, а стал, наглядевшись на зайцев и обиженно повинуясь традиции, совать мытарю взятку достоинством в десять рублей.

Я понял, что на дедулю в космической перспективе полагаться нельзя. Его добронародная и просветленная простота были вызваны склерозом и нарастающей энцефалопатией.

Но село все-таки стоит. У меня был билет. Да. Не все еще сгнило.

 

 

Акустика

 

 

Еду с дачи.

Слева — молодое семейство: он, она, некто вроде дочки и такса.

Едва уселись, такса затеяла омерзительный визг. Ехать мне было долго, и я расстроился.

Но умная псина поняла, где находится, быстро угомонилась, и мои нервы успокоились соответственно. Электричка весело неслась, размахивая мороженым.

Однако вдруг я услышал скрипучие, газоиспускательные звуки, которые были во сто крат отвратительнее таксиных. Я никак не мог установить источник, крутил головой. Потом увидел и понял, что хозяин таксы, недовольный ее сном, будит ее, делая так губами. Та морщилась, но он не унимался и делал дальше.

 

 

Денисы и Дионисы

 

 

Сколь отрадно возрождение античной культуры стихосложения в двух дебильных молодых людях, что заняли переднее сиденье троллейбуса. Одиночное. Они сидели друг у друга на коленях, являя собой образчик патологии влечения. В своем недуге они утешали друг друга стихами.

Один читал громко и складно, что-то про крокодилов и плаванье в бассейне с неизбежным кусанием – я не успел записать, к сожалению; потом – про кукушку, которая чешет ему часы.

Другой вторил тихо, но в унисон, судя по взаимному благодушию.

А троллейбус стоял на Литейной пробке, как влитой. Пробка образовалась на славу: поучительная и познавательная. Вокруг стояла тишина.

Когда двери распахнулись, влюбленная пара с клиническим – поверьте специалисту – диагнозом на лице, одним на двоих, в обнимку помчалась навстречу зоологическим чудесам, ради которых зоопарки не надобны, их везде предостаточно.

 

 

Что нужно делать, чтобы стать героем романа?

 

 

Не так уж много.

Чтобы попасть в мой роман или во что другое, человек может сделать, к примеру, такую вещь.

Напротив меня, в электрическом поезде, сидел юноша лет семнадцати-двадцати, и он слушал плеер (в роман попал). Без машинки вполне нормальный и заурядный, в соединении с плеером он вмиг обернулся редкостным идиотом. Веселое цоканье маршировало прямиком в мозговое представительство половых функций. Безымянный молодой человек полностью растворился даже не в музыке, а в предмете. Он не просто слушал цоканье, он облизывал плеер, слюнявил; изумленно отводил руку с плеером, чтобы рассмотреть его во всей полноте инженерного замысла. Потом подносил обратно к лицу, прикладывая то к левой, то к правой щеке – по-христиански. Глаза его плавали, ни на чем не задерживаясь, рот искривлялся в инопланетном резонансе.

 

 

В Москву! В Москву!

 

 

Мое путешествие было скромным и тихим, и все события подобрались какие-то скромные и тихие.

В поезде проводница остановила меня, когда я шел курить:

— Вы в который тамбур идете? — (подозрительно).

— Вон в тот.

— Вы настоящий пассажир!

Звучали и другие странные вещи. Например, некая мама урезонивала дочку: «Солнышко пропало — туалет закрыт».

…В самой Москве я по привычке глазел на разные объявления. В метро попадались такие, каких я в Питере не видел — например, обучение танцу живота. У нас не учат почему-то, плетемся в хвосте у столицы. Еще в метро же висят большие рекламные щиты, где написано про какие-то волшебные крутящиеся кольца с молитвой. Девять, семь, три или одно?

Также: «Профилактика случайных связей». И лечение закономерных.

…Брат рассказал, что по площади Хо Ши Мина бродит врач-гинеколог, пассивный педераст, и всем предлагает за бутылку водки орально-генитальные услуги.

 

 

Банда

 

 

В нашем районе сформировалась банда карманников. Орудуют в троллейбусе №20.

Их все уже знают. Похоже, что они так и не довели до конца ни одного дела.

Стоит им втиснуться и вздохнуть с облегчением и надеждой, как контролер объявляет: «Осторожно, в троллейбусе карманники». Публика очень быстро их обнаруживает по рукам, трясущимся в естественных карманах и полостях тела. Салон наполняется радостным и свирепым узнаванием. Карманников изгоняют на улицу.

На улице те потерянно стоят, шипят и ругаются скверными словами.

Они, в основном, страшные тетки с расплющенными лицами. Есть еще один или два мужика, в перекрученном галстуке.

Их очень жалко.

Создается впечатление, что это вовсе и не карманники, а какая-то компания, которая некогда выпила боярышник и уже не может остановиться в галлюцинаторных метаниях.

 

 

Банда-2

 

 

Сегодняшнее происшествие.

Я втиснулся в автобус, а следом — женщина.

— Отдайте мой кошелек, пожалуйста, — обратилась она к пассажирам. — Там очень важные карточки. Заберите деньги, а кошелек отдайте.

Никто не шелохнулся.

Женщина монотонно повторила:

— Отдайте мой кошелек! Пожалуйста. Копейки заберите, а кошелек отдайте.

— Да кто же отдаст, — послышалось из толпы.

Появились первые гипотезы.

— Это женщина, которая на задней площадке мальчика искала! «Вы не видели тут Жорика? Жорика не видели?» Вот она и шныряла повсюду! Отвлекала внимание жориком! Никого не нашла и не расстроилась даже! И вышла!

Мне показалось, что это разумное предположение. Если в автобусе ни с того, ни с сего начинают искать жорика, то это очень подозрительно.

Потерпевшая уже помалкивала.

К моему изумлению, тема жорика плавно и неуловимо логично перетекла в обсуждение политических симпатий. Кто-то, оказывается, голосовал за Единую Россию, а кто-то за Зюганова. В диспут постепенно втянулся весь салон.

Вдруг я понял, что карманники — это все пассажиры автобуса, и это они сейчас отвлекают друг друга с тоски, потому что им больше некого грабить. Кроме меня. И я поспешил к выходу.

Водила, конечно, был с ними в доле. Видя, что я ускользаю от карманников, он вдарил по тормозам так резко, что у меня отлетела интимная пуговица.

 

 

Универсальный солдат

 

 

Картина: утреннее метро, станция «Нарвская». Эскалатор на подъем, самый верх.

Пассажиры, выруливающие на финиш, обнаруживают, что им навстречу перемещается солдат.

Здоровенный детина в камуфляже шагнул на лестницу-чудесницу и сосредоточенно движется как бы вниз. То есть идет на месте. Как заведенный, пригнув голову, размеренным шагом – чтобы и вправду не обогнать эскалатор. Лицо бесстрастное, каменное, трезвое, но лучше бы пьяное.

Развлекается на манер пятилетней «девочки, скажи восемь».

Публика цепенеет, спешит куда подальше.

Через какое-то время воин привлек внимание местной секьюрити, на него гаркнули.

Вышколенный служивый сразу послушался, отошел в сторону и весело вынул мобилу.

Я присмотрелся – нет ли где регочущих однополчан и побратимов, или подруг хотя бы. Не было никого.

Уже не важно, уйдет ли такой из части с оружием или останется в ней. Мысленно он давно отовсюду ушел. И холодно взирает на приключения скорлупы.

 

 

Форма и содержание

 

 

Ребенок вернулся из-за границы. Едем в метро.

«Очень непривычно, — заявляет, — что все вокруг по-русски говорят».

«Неважно, — отвечаю, — по-каковски; главное — что».

Ребенок с чувством закивал: да, мол.

И правильно: сели в поезд, а там гуляет огромная бабища. Торгует престижнейшим и элитнейшим журналом «Гламур». Ну, какая у нас элита в вагоне? Никакой. Никто и не покупает. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

Бабища села со своим гламуром и вдруг заорала, глядя перед собой:

— Вот если бы пиво продавали, так сразу бы потянулись! Ебаный Ванька, женщине подарок не сделать!… А у меня отец воевал! Хоть бы все мужчины передохли!..

…За городом меня подкараулило еще одно хитроумное отличие от Парижа.

Дано: электрички по расписанию — в 18.12 и 18.34.

Изменение 26 августа: 18.12 пойдет в 17.49.

Приходит поезд в 18.20.

Спрашиваю кассиршу: что это за рейс?

Она, с жалостливым презрением: «Это 18.08».

 

 

Колебательный политес

 

 

Иду себе к эскалатору. Станция «Нарвская».

Посреди платформы – маленькая мимическая группа: два возбужденных человека, нахмуренный милиционер и заинтересованный станционный смотритель.

Милиционер (недоуменно и с угрожающими нотками):

— Вам что, вагона мало?

Первый человек:

— Это он меня вытолкнул!

Второй человек:

— Нет, гад, это ты меня вытолкнул!

Они, получается, не разошлись в дверях и выкинули друг друга из вагона.

Я вспомнил фрейдистов, которые утверждают следующее: если двое не могут разойтись в дверях и маневрируют вправо-влево, порождая синхронные колебательные движения, то этим якобы вежливым людям на самом деле хочется вступить друг с другом в половую связь. И я припомнил многие случаи, когда я с кем-то не мог разминуться, и ужаснулся своей латентной извращенности. Там ведь и женщины были, и дети, и ветераны войны, и даже, по-моему, комнатная собачка.

А эти двое – настоящие, здоровые мужчины. Никакого подсознательного умысла. Не умеешь посторониться – получи в рыло.

 

 

Зеркальные бездны

 

 

Мелочи обыденной жизни, как всегда, являют глазам зияющие пропасти.

Еду в троллейбусе. Сижу. Передо мной — какой-то дед, затылок седой.

Встревоженная контролерша болтается взад и вперед, трудовая пчела. Подошла, настороженно уставилась мне в левую бровь и спросила, обращаясь ко мне же, сидящему в единственном экземпляре:

— Молодые люди, я вас видела?

Откуда я знаю, чума, что ты видела.

Лучше бы не видела, потому что отражаться в сознании, которое напоминает треснувшее зеркало, опасно для здоровья. Вообще опасно отражаться в постороннем сознании. Хочется набросить на него платок, как на то же зеркало или, еще лучше, как на клетку с придурковатым попугаем.

 

 

Пеннивайз

 

 

Видел в метро клоуна, на станции Невский проспект, внизу.

Не рекламного зазывалу с листовками и пирожками, а вполне заурядного, бытового. Рассмотрел его только со спины: высокий, возвышается над всеми, как баскетболист; на голове — огромный зеленый цилиндр с широкими полями, примятый; фиолетовая куртка; белые с красным, очень пестрые штаны с такими широкими штанинами, что будто в мешках идет; желтые штиблеты. Длинные патлы, под мышкой — сумка-тележка в красную клетку.

Сосредоточенно ковылял к переходу на Гостинку.

Народ не особенно реагировал. Лет пятнадцать назад — да, пожалуй, а нынче ничего такого.

Я немного прошел следом, присматриваясь. Может быть, это материализовался чей-то герой — кинговский Пеннивайз или помельче, мой собственный. Мне иногда попадаются мои герои — бомжи, например, с котами на плече; один такой даже в метро проезжал.

В общем, ничего не понятно.

Не исключено, что это специальный аттракцион для местной милиции по случаю всеказарменного праздника. Непорядок, сгустившийся в неопознанный шагающий объект. Я думаю, контролерше хватит воображения не пропустить клоуна без жетона, сунься он снова в метро, а милиции хватит фантазии посадить в обезьянник.

 

 

Код активирован

 

 

Однажды на станции я поймал разбойника.

Дело было так: шагаю я по платформе (метро «Кировский завод»), прямо к Ленину, который окаменел у дальней стенки. Вдруг мне навстречу несется женщина лет 25-30, растрепа. Спотыкается на каблуках и орет:

— Помогите! Кто-нибудь! Телефон, мой телефон!..

Оборачиваюсь и вижу личность, которая во всю прыть улепетывает к эскалатору. И я побежал. Тут подошел поезд, и личность нырнула в последний вагон. Я — следом. Вижу: сидит, отдувается телефон крутит. Увидел меня и выскочил обратно на платформу, и я за ним выскочил. Догнал его, сбил с ног, отобрал телефон и вручил барышне.

Случай довольно заурядный, хотя я, конечно, не каждый день ловлю разбойников. Не стоило и рассказывать, когда бы не одно но: все эти погони, прыжки, удары совершенно не в моем обычае. Более того: я и не думал за ним гнаться, и сознание активно сопротивлялось, но только внутри вдруг включилась неизвестная программа. Я сорвался с места не думая, в секунду, ноги сами бежали, а все остальное тоже само делалось. А голова вообще не помогала, только жалобно и тщетно меня тормозила.

И вот я подумал, что, может быть, я на самом деле был когда-то опасным и секретным агентом, а потом мне стерли память, и я стал заниматься черт знает чем: писать всякую херню, переводить, редактировать, обед варить. Но в действительности во мне дремлет секретный материал, и фамилия моя — Икс-Файл.

Может быть, во мне скрываются и другие способности. Я ведь эту барышню потянул за рукав в вагон, чтобы уехать подальше от греха. Но она совсем обалдела и подумала, наверное, что я за этот телефон потребую от нее половой признательности, и не пошла. Двери закрылись, поезд поехал, и я видел, что разбойник уже снова ковыляет к барышне. Ну, если дуре написано на роду быть битой, то даже супермены бессильны. Но вдруг я сумел бы, как в фильме «Привидение», бесплотно просунуться сквозь стенку вагона и следить? Остановить поезд? Устроить с преступником дуэль в туннеле? Да мне теперь кажется, что запросто. Но я поздно сообразил и поезд уже далеко уехал.

Сейчас я думаю, что я вообще сложный и замаскированный полицейский робот.

 

 

Боярыня

 

 

Пустяк, но запомнился.

В метро мне не хватило места на лавочке сбоку, где помещаются три человека. То есть место было, потому что там отлично помещались целых два человека, но места этого было мало.

Вообще, место в метро оставляет в памяти след. Когда на выходе видишь, что туда, откуда ты только что встал, уже кто-то усаживается, внутри набухает иррациональное раздражение. Хочется, чтобы это сиденье пустовало всегда, в память о тебе, и поезд так бы и ездил.

И я сидел, как на жердочке. Я нынче не толстый и не худой — так, средний. Молодой человек слева был вообще худощавого, научно-исследовательского сложения: сидел, уткнувшись в какие-то бумаги.

Зато справа от меня расположилась скала.

Она не шевельнулась ни на дюйм и даже не дышала. Сидела плотно и умиротворенно, поблескивая перстнями. От нее слабо тянуло печкой. Лица я не видел и не стал смотреть, когда приехал, куда мне было нужно. Умозрение и без того перестраивало лавочку в розвальни, а женщина-скала трансформировалась в голосистую Боярыню. Которая едет в ссылку. За окнами темно, мелькают огни, объявляются следующие станции: Молочная, Говяжья, Докторская, Ветчинная…

 

 

Беловоротничковая преступность

 

 

Еду я давеча в метро.

И волей-неволей прислушиваюсь к разговору молодых людей, студентов.

Тема меня живо заинтересовала. Они вполне серьезно обсуждали, как бы это им исхитриться и сделать профессора, которому экзамен скоро сдавать, хронически недееспособным. Подумывали травить его снотворным.

— Раз проспит, два проспит…

— Это статья!..

— Нет, если снотворное, то никакая не статья!

Тут я вышел, а они так и продолжали вынашивать планы, поехали дальше.

Дома мы с женой обсудили ситуацию и решили, что это юрфак.

Типичное чистоплюйство, хитросплетения в духе Агаты Кристи, которые непременно раскроются. Чем умнее злодей, тем скорее он попадется.

Надо быть проще. Я говорю это со знанием дела, потому что потом ехал еще и в автобусе. Там тоже были молодые люди, двое, но явно не из университета. Они сидели; один говорил, а другой слушал и кивал:

— Трепанацию ему, блядь. Потом нассу в мозги, и хабарик туда вверну, а потом снова вдарю.

Это уже ПТУ, его современный аналог — колледж. Наверное, тоже экзамены на носу.

 

 

Под страхом казни

 

 

Сегодня 16 февраля, время заряжать бесконтактные проездные билеты.

В троллейбусе номер двадцать, на задней площадке, обосновался пожилой ебанько, в куцем и драном пальтишке. Глаза подернуты пленкой, как у мертвой птицы. Из дальнейшего крика выяснилось, что ему семьдесят три года.

К ебанько немедленно порулила билетерша классической наружности: неохватная вся, зад поддернут к затылку, в толстых шерстяных рейтузах. С прибором наперевес, проверять бесконтактные проездные билеты на предмет их заряженности.

Короче, что тут говорить.

Ебанько уворачивался от прибора и прятал карточку. Он озабоченно и монотонно бормотал, что не даст себя расстреливать из автомата.

— Не дам расстреливать.

Билетерша, торжествуя от морального и физического превосходства, крикнула:

— А как же компьютер? Когда компьютер вам заряжает?

— Компьютер, — бывалым тоном возражал ебанько, — это другое дело. А это автомат чтобы расстреливать, я не дам.

— Да у вас там не пойми что нацарапано!

— Потому что чернила! чернила, блядь, не пишут на карточке! Чернила!

— Возьмите нормальную ручку!

— Я десять нормальных пробовал! Меня в сорок первом году расстреливали, я не позволю автоматом расстреливать.

— Так! Давайте карточку, я сейчас буду ее проверять!

— И нечего, и нечего…

— Мужчина, у вас с головой все в порядке?

Задумался. Пауза. С неожиданным достоинством:

— Я думаю, что да…

Ладно, занавес.

 

 

О телепатии

 

 

Все-таки хорошо, что телепатия если и есть, то не очень. Потому что иначе существовал бы риск непроизвольно присоседиться к чужому внутреннему миру и там даже застрять, как это случалось с инопланетянами Воннегута.

Сегодня, шестого числа ноль шестого месяца и ноль шестого года я, как и полагается в такой день, купил фильм «Шайтан» и сел в автобус номер шестьдесят шесть.

Этот автобус хотя и не полностью сатанинский, стремится к совершенству и надеется со временем заработать себе призовую шестерку. Он ездит без кондуктора. С одной стороны, это очень хорошо и приятно. С другой стороны, водитель пропитывается Мировым Злом. На остановках он сначала выпускает всех в переднюю дверь, а прочие не открывает, чтобы никто не прошел мимо него, не заплатив. Ему почти и не платит никто, суют разные документы, и он пропитывается дальнейшим сатанизмом.

И вот сегодня я порадовался, что не владею телепатией и не могу соприкоснуться с его охотничьими помыслами. Какая-то девушка, красивая роковой красотой, вдруг отскочила от передней двери и побежала к средней, которую он уже открыл. У нее, конечно, не было билета. Я следил за лицом водителя в зеркальце. И видел, как он следил за бегом девушки. Когда та начала выпрыгивать из автобуса, он очень ловко поймал ее дверями и зажал, как зажимают пальцами нос, проворно, и прокатил ее немножко под ее же визг. И еще сказал у себя в кабине громко: «Вот так!»

Он здорово насобачился, очевидно.

 

 

Оболонь

 

 

Еду я в электричке, народу очень много. Зной. Но все какие-то некреативные сидят, читают сканворды, жрут эскимо.

А надо мной сконцентрировалась молодежь.

Я, вообще говоря, люблю молодежь. Я и сам молодежь без малого. И вообще думаю, что бывают люди. Но не всегда.

Так вот эти были креативны до того, что их хватало на весь вагон. Реготали, взвывали и всплясывали на большой пластиковой коробке пива «Оболонь». Ну, а другую, распечатанную Оболонь они уже жрали. Плясать на Оболони было прохладно, а вокруг — очень жарко.

И тут пришли контролеры. Не какие-нибудь осоловелые дядечки, уже насобиравшие десятирублевок на рагу с пивом, а женщины с настолько неустроенной личной судьбой, что у них глаза были белые.

— Нет билета? Отдавай Оболонь!

И стали отнимать Оболонь, катать ее по проходу.

А одна, совершенно светлая от ненависти, сказала зайцу:

— Так вот чтоб у тебя так стоял, как ты оплачиваешь!

Я по глазам приметил: не пустая угроза. Лучше уж бегать за Клинским.

 

 

Коврик

 

 

Троллейбус. Квадратная кондуктор.

Нависает над какой-то дамой и качает головой с издевательской укоризной. Видимо, не впервые за день.

— Коврик здесь что же – для того положен, чтобы вы попой сели?

— Какой коврик??…

— Коврик!!

— И?…

— Это мое место, разве непонятно?

— Откуда я знаю, что оно ваше? Кондуктор всегда в другом месте сидит!

— А коврик зачем же положен?

— Да я такой коврик возле двери не положу!

— А зачем же сели?

Затихание, бормотание, шипение, медленно сходящие на нет – В. Набоков, «Николай Гоголь».

 

 

Апельсиновый Рай

 

 

На задней площадке троллейбуса я оказался по соседству со словообразующей машиной.

За две минуты езды я полностью ознакомился с особенностями обыденного функционирования машины.

Начала она с того, что стала давать соседке, бабушке с тележкой, советы насчет рационального поднятия тяжестей. И еще говорила о пользе заблаговременного планирования, так как башкой мы наперед ничего не думаем. Потому что сама она надорвалась на кладбище, которое посетила на Троицу, убирала там с могилки палую листву, а листва-то сырая и тяжелая («Да, да», — кивала старушка), но словесная машина подумала: как же так! «Наши покойники будут лежать под листьями с наших же деревьев!…»

Это место я не особенно понял.

Потом машина перешла к разговору о пенсиях, и старушка оживилась. Машина рассказала, как пришла в столовую и заказала себе пищу, а продавщица ответила, что сдачи нет, и придется подождать. Зимы ждала-ждала природа. Через полчаса машина напомнила о сдаче. «А та мне вдруг и говорит: давай, вали отсюда на хер! Вы знаете, мне стало так плохо… Вот вы не поверите, я уже два года хожу мимо этой столовой и никак не могу зайти, а продавщица уже, может быть, уволилась или пьяная сидит, кто ее разберет…»

Старушка, сочувственно: «А я пришла покупать апельсины. Пошла на контрольные весы и вижу: восемьдесят грамм не хватает! Целого апельсина. Пошла к продавцу, а он мне говорит: вы его съели».

Слушая этот разговор, я решил помечтать. Вообразить себя Суперменом – летающим, в обтягивающем сине-красном трико. Который спасает униженных и оскорбленных и переносит их в Апельсиновый Рай, где никогда не обвешивают: уплатил за кило – кило и получи. Я долго мучился, но странное дело! Я никак не мог преобразиться в своих фантазиях и стать Суперменом. Мне почему-то не хотелось.

Тогда я снизил планку и стал воображать себя Микки Маусом. Знаете, из старых мультфильмов, где он сидит на Луне и дремлет, а на Земле творится волчий беспредел, но вот до Микки долетают вопли обиженных, и он метеором срывается вниз, выставивши перед собой огромный кулак.

Но и Микки Маус мне как-то не покатил. Неохота спасать, и все! Что за притча – не понимаю.

 

 

Жизненное пространство

 

 

Широко и беспрепятственно распространены вот какие пассажиры: это огромные женщины солидных лет, и годы эти тягучими своими жирами перетекают в преклонные. Они, эти женщины в просторных панамах и летних платьях, достаточно добродушны, ибо для зла им остается не особенно много места, но и своего они не упустят.

Еду в метро, стоя. Ниже – лысоватый папа с дочкой. Может быть – дядя с племянницей.

Женское пассажирище надвигается с левого фланга и томно выдыхает, одновременно ухитряясь кудахтать, ибо висит на волоске ее жизнь:

— Уступи мне место, деточка, уступи!

Деточка уступает.

И вот здесь начинает проявляться особое качество таких пассажирок: они начинают суетиться, притягивать к себе кульки, брать на колени чужие сумки и ворковать:

— Да вы садитесь, садитесь, тут места хватит!

А сами, противореча сказанному, медленно, неуклонно расползаются по сиденью, так что место оборачивается узенькой щелью.

Уже кто-то и встал, потесненный, еще один, другой, и места довольно, а она все воркует и приветливо приглашает, а девочка-дочка-племянница все стоит.

И широкоплечий мужчина, сидящий напротив, из-за моей спины обращается к папе-дяде:

— Ты блядь такая, а ну, пускай она садится! Сука, пизда ты нерусская! Что ты сидишь тут, пидор хуев, по ебалу хочется?

Пространство вокруг расползшейся по лавочке женщины пустело на глазах. Она автоматически, округливши глаза, продолжала приговаривать, соображая мирком да ладком, как будто месила тесто в собственной голове:

— Да садитесь, садитесь, мы все поместимся!

Дочка-племянница уже сидела рядом с дядей ли, папой. Оба смотрели в пол.

— Ну, блядь! – не унимался супротивный ездок.

Я так до конца и не вник в происходящее – что тут такое? мне было выходить, и всем было выходить, и все разошлись по делам, которых в прекрасном и яростном мире всегда до черта.

 

 

Хычины и трубочка

 

 

Электричка. Душная, набитая изрядно.

Семейство: супруг – по виду Шариков, но уже питерец в третьем поколении, супруга и двое детей-подростков.

Отец:

— Вот сейчас попьем колы и поедим бананчиков.

Перехватывает взгляд моей жены:

— Мы вам мешаем?

— Вы нас забавляете.

После пары бананчиков отец ударяет себя по лбу: хычины!

— У нас же есть хычины!

Они и в самом деле положили на бумажную тарелочку два хычина, один на другой. Тарелочку держал отец, а прочие члены семьи склонялись и откусывали по окружности. Отец сердился:

— Отцу-то, отцу-то оставьте! Откусите отцу!

И пояснил окружающим, что у него сломана челюсть, и он не может откусывать, но зато умеет жевать. Старший сын откусил ему от хычина и плюнул на хычин, а отец подъел сплюнутый на хычин хычин и стал рассуждать о глубине укуса: вот мать кусает поглубже – не то что ты!

Действительно: мать выкусила хычин со знанием дела и знатно попотчевала главу семейства.

Тем временем где-то вдали шел мороженщик.

Двери вагона разъехались и ворвалась женщина с сахарной трубочкой в руке.

— Верните мне деньги, — сказала она тихо.

— С какой же стати?

— Оно надкушенное!

Обертка была надорвана, и виден был след зубов, подкрашенный помадой.

— Оно растаяло, дура ты блядь!…

Мороженое полетело торговцу в рожу.

И правильно, даже если растаяло. Потому что не я придумал, что человек звучит гордо.

 

 

Большаки и проселки

 

 

Мне повезло прокатиться в пригородном автобусе: пустынные трассы, редкие остановки, отрешенные пассажиры.

И вот сложился у меня кинематографический стереотип касательно подобного путешествия в США. Знойное шоссе. Чаппараль. Дрожащая атмосферная перспектива. Одинокая остановка. Прикрыв лицо шляпой и вытянув ноги, на скамейке дремлет стереотип. Он и холоден, и горяч, он уверен в себе. Заслышав слегка испуганный автобус, стереотип приподнимает шляпу, лениво потягивается, входит в автобус. Для него тут везде салун, у него повсюду два кольта и сапоги с задранными носками. Он молча едет, развалясь, у него кожаные яйца в обтяжку.

А вот заходит пассажир близ поселка Янино. Беззубо кланяется и лихо всех приветствует, но все отворачиваются. Он, однако, не расстраивается. Всем он знаком. Плюхается на сиденье. Штаны на нем такие, что не разберешь, кожаные ли яички или пропиты уже.

В душе – Чаадаев и Хомяков, объединенные пивной литровой бутылкой.

 

В троллейбусе

 

Троллейбус.

— Вот две дамы встали, и их не обойти! Им хорошо стоять!

— У меня сзади есть место, где можно обойти и даже влететь. Встанете вон там – и будете читать, как баба-яга.

— Совесть, совесть, совесть, совесть надо иметь…

 

В другом троллейбусе

 

Привлеченный истошными воплями татуированного кондуктора, я приоткрыл глаза.

Возле кабины водителя лежало напитанное тело. Оно ворчало и пошевеливалось. Осоловелые глазки складывались в улыбку.

Кондуктор остервенело колошматил его ногами.

— Что, ни одного мужчины нет? Ни одного мужчины нет? Он же все заблюет, и будете нюхать! Вы будете нюхать, учтите!

Я был мужчиной, но книжка попалась хорошая.

Заголосили бабоньки.

Одна вдруг вступилась за курлыкавшее тело:

— Ему же больно! Его же милиция заберет!

Ей вторила дородная дама с дородными руками и ногами, значительно обнаженная:

— Хуеплетка! Нашлась хуеплетка! Вот иди и понюхай его!

Огорченная хуеплетка уткнулась в морковную сумку.

— Вы будете нюхать! – вконец разозлился кондуктор.

Могучего нелюдя окончательно повалили в проход, татуированный кондуктор гвоздал его, гвоздил и гнобил.

— А нечего! Сел – и вышел! Где билет?

Он столкнул чудовище на ступеньки. Оно добродушно щурилось и порыкивало.

— Хуеплетка, — раздалось сзади.

Я выжидал.

Едва нелюдь соскользнул на ступеньки, настал ответственный момент. Я – как мужчина – сорвался с места и вытолкал вурдалака взашей.

Он остался стоять на остановке, не понимая, что больше не едет. Свиные глазки посматривали в поисках автобуса без хуеплеток, дородных валькирий, татуированных властей и лысых литературных героев.

Тут он и подошел, такой мирный автобус, и он вскарабкался внутрь.

 

 

Дискурсы и визуальные ряды

 

 

Совершенное обыденное, серенькое утро, безумное.

Сажусь в полупустой троллейбус, подо мной проваливается сиденье — удивительно, ведь я по ряду причин похудел килограммов на десять. Ко мне спешит старушечка; она — кондуктор, излучающая лучи лицом и не только.

— Почирикаем, родненький! — И целится датчиком в меня и мой билет. — Это моя зарплата!

Ну, почирикаем. О чем бы это почирикать? Ну, извольте.

…Вот, еду дальше в метро, давно не видел рекламу каши. И вижу-таки ее, оглашаемую мужчиной с милицейской фамилией Быстров:

 

ОТ ГОДА ДО ТРЕХ ДЛЯ ЛЮБИМЫХ КРОХ

 

Могут дать условно, если не докажут сбыт.

 

 

Крестьянская элита

 

 

Ехал в метро.

Вошел гугнивый и громогласный — обязательное профессиональное условие — коммивояжер. И затрубил, а лицо тоже не без врожденного перекоса:

— Лучший в России элитный журнал Крестьянка!… Ба-ба-ба-ба-ба….

Напротив меня сидели мужики, такие тоже сложные, и вот один ожил:

— А ну замолчал быстро! Еще и орет, блядь! И так на душе тошно… (Полтоном ниже): Извините, девушка. А то он еще и орет, блядь. На душе и без того. Извините. Девушка, не сердитесь, пожалуйста. (Уже виновато): Еще и орет, блядь.

 

 

Перекресток миров

 

 

Станция метро «Технологический Институт» — известный перекресток миров.

Вошел сегодня в вагон.

Первой пошла кликуша в красном пальто. «И-ля-ля-ля, и-ля-ля-ля, никогда-никогда», плюс кудахтанье и вытянутая ладошка. Такая песенка, которая пелась с неодобрительными нотками. Не без укоризны, но будто бы и бесшабашно.

С другой стороны вырос продавец воздушных шаров с приготовленным фирменным номером.

Длинное и толстое резиновое полено, оглушительно воя и медленно сдуваясь, было пущено на свободу и выебло целый ряд сидячих пассажиров. Оно протискивалось позади, судорожно билось, издавало кишечные звуки и неуклонно продвигалось вперед.

Я сначала подумал, что Началось. Фальшивая реальность осыпалась, и наступает Истина.

 

 

Железный Гейнрих

 

 

Автобус.

Небольшая давка.

Надо выходить.

Общий рев: Нога! Нога! Нога!

Зажало ногу, какой-то девице. Мне бы взяться да выдернуть, но как-то неловко стало. Начал протискиваться в соседний проем, где еще не зажало.

Но зажало и тут. Шофер стал двигать своей дверью, нога выскочила. Как раз я выползал.

Створки начали смыкаться.

Общий рев заорал иначе: Целиком! Целиком! Теперь целиком!

И действительно: я стоял изваянием, не в силах пошевелиться, стиснутый скалами, и кротко глядел перед собой, как заколдованный рыцарь по имени Железный Гейнрих в звании Барбароссы. Которого некому поцеловать и разбудить.

 

 

Зоологическое

 

 

Есть такая особенная порода: услужливые и предупредительные транспортные козлики.

Всем-то вокруг им хочется причинить удобство.

Они среднего возраста, в кургузых полуклетчатых пиджачках, взъерошенные и лысоватые. Непременно с бородками и обязательно – с рассадой, или что там у них, в тележке, зелененькое торчит такое.

Они суетятся, козлобородатенькие, по салону, сучат копытцами и колесиками; они мечтают, чтобы все разместились наилучшим образом.

Ах, вы встаете? А я уже подвинусь! А я туточки встану бочком!

Вокруг все пустеет; они вращают тележку, как спортивный снаряд. Сыра земелька заполняет салон, но вот и рынок, им туда; они приглаживают рожки пополам с кудрями, дробно цокают копытцами.

От них пахнет серой, кладбищем и кинзой.

Они спешат, и коробка разваливается за ними, перетянутая шпагатом; тележка не поспевает за земледелием; в глазах – лукавый и жестокий огонь.

 

 

Теплое место

 

 

Салон.

Троллейбуса, конечно.

Передо мной – пустое, по-кондукторски развернутое, весьма заманчивое место. Перед местом стоит и держится за поручень женщина-ягодка, вполне при силах.

Рядом со мной – доброжелательная соседка. Обращаясь к стоящей, радостно:

— Здесь можно сесть!

Сквозь зубы:

— Хорошо.

Стоит.

Соседка, не успокаиваясь, поясняет:

— Здесь «Кресло для инвалидА» написано!

Женщина молча стоит. Откровенно говоря, она – мужчина.

 

 

Нуль-пространство

 

 

Москва, Ленинградский вокзал.

Громкоговоритель, многократно, судя по тону – сексуально обездоленный:

— Уважаемые пассажиры! В поезде номер тридцать нулевой вагон находится в середине состава! Повторяю…

Ресторан?? Теряюсь.

 

 

Милая мама, жизнь подарила мне и тебе

 

 

В общем, общественный транспорт. Полубабуля.

Монополудиалог, если половиной назвать согласное тявканье.

— Я вот Валентине Ивановне Матвиенко, нашей губернатору, доверяю. Как женщине. Она правительство взяла в свои руки. Мне и женщина в Никольском Соборе так сказала. Я иконку купила, они там дорогие, за пятьсот, а я за тысячу купила, Казанской Божьей Матери. Смотрела на нее, а она все плакала, слеза текла, а как на меня посмотрела – вдруг улыбнулась. Я теперь все время на нее смотрю (уже хохочет? – АС). У меня пенсия 2600…

 

 

В рабочий полдень

 

 

Питер, Московский вокзал.

Билетная касса дальнего следования для всех желающих и торгующих.

За стеклом -необычно расторопная и строгая девушка. Пальчики так и мелькают.

Клиентка из очереди:

— Как Вы хорошо работаете!.. Так быстро!

 

(…)

 

— Так.. когда, говорите, отправление?

Работящая девушка из окошечка:

— Дебилы какие-то…

 

(…)

 

— В конце вагона? Это где туалет?

Девушка:

— Но конец — не середина же…

— У туалета?…

— У туалета?…

— В конце туалета?…

 

 

Правда на правду

 

 

Спокойно. Все кончится хорошо. Потому что когда-нибудь наступит моя остановка и я выйду из маршрутки.

А если нет, то все кончится, естественно, плохо.

Я еду.

Сижу.

Позади меня – заднее сиденье. Забитое.

В переднюю дверь заруливает пролетарий в немыслимом поколении, останавливается посреди салона и мрачнеет.

Дело в том, что позади меня, на заднем сиденье, грохочет Упс! Упс! Упс! Из наушников одного молодого человека.

Но до пролетария не дошло, что дело в заднем сиденье. Это же не мотор, а микросоциум, сразу не разобраться.

Вся беда была в том, что перед ним сидел другой молодой человек, у которого Упс было тише, тоже в наушниках, но пролетарий подумал именно на него.

Виновник же сидел тише воды, ниже травы.

Пролетарий набросился на добычу поближе:

— Сделай тише!

Упс! Упс!

Пролетарий вынул ему наушник:

— Ты глухой?

Ответ с сиденья:

— А машина не раздражает?

— Твой звук раздражает! Щас выкину тебя при всех свидетелях, и все будут справедливы!

Упс! Упс!

Оно, это Упс, добралось-таки до крещендо.

Тут добрые девушки, сидевшие вокруг меня, указали пролетарию на истинного виновника беды, счастливого гада, который сидел и лыбился.

Пролетарий пошел в начало салона, взял там зачем-то оставленную большую красную сумку и пересел поближе к настоящему источнику Упс, глядя строго.

Не знаю, что тут на что повлияло – вид сумки, факт ее доставки или само соседство — но Упс прекратилось.

И воцарился мир.

Тогда пролетарий повернулся к соседу, сосавшему пиво, и начал рассказывать, как работал ремонтником. В звуковом диапазоне Упс и шире.

А я приехал как раз!

Я же обещал, что все кончится миром.

Да, забыл сказать. Девчата, меня окружавшие, взахлеб обсуждали журнал с глянцевыми трусами и передачу про Дом номер Два.

 

 

Призыв

 

 

В метро (я очень внимательно слушаю такие вещи и ничего не путаю) только что прозвучало:

«Помогайте беременным женщинам, помогающим инвалидам и людям с плохим зрением».

Демиурги

 

 

Поздний вечер, метро.

Полный вагон рыбаков.

Финский бульон-залив еще не до конца переварил ледяную корку зимнего жира. Рыбаки сидят до последнего.

Мне их сильно не хватает, этих рыбаков. Несколько лет назад, когда я каждое утро садился в поезд, эти странные люди с громоздкой экипировкой были для меня бесплатным триллером. Удовольствие от созерцания этих фигур, как и от всякого триллера, строилось на контрасте и радости за личный комфорт. Я даже забавлялся, вспоминая не помню, чью, обидную песню про жен, встречающих рыбаков, которых доставили прямо со льдины на чрезвычайном вертолете. «Кормилец спустился с небес», — вот как пелось в той песне, не без высоколобого сарказма. А жены стоят внизу с разинутыми ртами.

Меня не покидало подозрение, что это какие-то особенные люди. Придешь на залив и видишь вдали множество черных мушек. Сидят неподвижно, не пьют и не курят, хотя, конечно, как-то же они пьют и курят, потому что иначе теряется весь смысл. Каждый сам по себе, никакого общения, никакого обмена продуманными мнениями и видами. И едут-то в поезде молча, лишь рыкнут изредка что-то универсальное, размытое семантически. Как будто из камня высечены, да и близко уже к тому по текстуре кожи с проникновением в податливый, восприимчивый к оледенению мозг.

Вчера я решил, что они, может быть, демиурги.

Они никого не ловят. Они зависают над водами и творят Рыб.

Они сосредотачиваются, и Рыбы образуются из ничего.

Но дело, вполне возможно, обстоит совершенно иначе, наоборот. Не исключено, что это сами Рыбы охотятся на рыбаков. Потому что эпоха Рыб к маю месяцу заканчивается, и наступает эпоха Водолея. Льдину отрывает, и вот уже Рыбы густеют косяками, ждут, когда им удастся выделить из ловцов чистый Духовный Экстракт.

Не знаю, короче. В быту такие люди ничем не выделяются.

Был у нас физиотерапевт — милейший, невысокий человечек, немного хроменький, и даже машину себе купил такую же трогательную, «Оку»; выходит однажды за ворота, а ее хулиганы перевернули, и вот он стоит весь беспомощный, кричит одиноким голосом человека. И, представьте, туда же — рыбак оказался! Сам мне рассказывал, как отправился с железным ящиком за далекие горизонты, по талой льдине. В конце апреля было дело. Солнышко к полудню припекло, захотелось демиургу назад, а берег-то вот он: близко, да не укусишь! Лед уже почти весь растаял! И пришлось ему петлять два часа, выбирать местечко потверже. Уже спешит, и ножку-то хромую приволакивает; уже в каждой полынье ему по серой раковой шейке мерещится, но не сдается, ибо в сердце у него — пламенный рыбный мотор. Так и ходил он по водам, аки посуху, но вышел, иначе как бы я узнал.

 

 

 

Анимализм

 

 

Пришли родители.

Рассказывают, что видели в троллейбусе мужика, который вез на рукаве огромного откормленного ворона.

Разговаривал с ним.

Мать:

— Кто?

Отчим:

— Ну, мужик, не ворон. Мужик с вороном.

Мать:

— Что же он ему говорил?

Отчим:

— Ну, я не знаю. Ну, «не ссы, блядь, потерпи, сейчас выйдем».

 

 

Полифония

 

 

Троллейбус.

Мужчина лет пятидесяти сидит, нашел себе стоячую жертву, застенчивого курсанта медицинской службы.

— Вот ты скажи мне, кем ты будешь? Гинекологом?

Посторонняя женщина в очках, с соседнего сиденья:

— Проктологом!

Курсант, пожимая плечами:

— Кем прикажут.

Мужчина:

— Ну а все-таки?

Курсант:

— Инфекция.

Женщина в очках, словоохотливо и радостно:

— Инфузория!..

Мужчина:

— И чем ее лечат?

Курсант:

— Лекарствами. И закалкой.

Женщина в очках, с готовностью поет:

— Если хочешь, если хочешь быть здоров…

Мужчина, доверительно:

— Я вот призывался в 77-м…

Я вышел остановкой раньше нужной. Позади меня женщина в очках задумчиво приговаривала, качая головой: «Одна, совсем одна».

 

 

Правила маскировки

 

 

Никак не пойму людей, которые ездят в метро в камуфляже. С семьей, в выходной день.

От кого они прячутся, от кого хотят скрыться? Ведь ничего не получится.

Чтобы спрятаться в метро, нужно проколоть себе бровь и вставить гантельку, а в уши — наушники, да выкрасить черным ногти, да взять в руки банку с джин-тоником. Тогда никто не догадается, что ты на самом деле джеймс-бонд и выполняешь невыполнимую миссию, сопровождаешь жену в мир кожи и меха.

 

 

Пластырь

 

 

В вагон метро вошел продавец лейкопластыря.

Он был пьяный в дрезину.

Он очень долго топтался на месте, обретая точку опоры и устаканиваясь. Утвердившись, он обратился к пассажирам:

— Лл-ляко..пстырь!… залепляет…

Лейкопластыря при нем не было. Он его потерял.

 

 

Ручки

 

 

Снова некрополитен.

Вошла продавщица всего, кубических очертаний; вошла и затрубила:

— Ручки гелевые, на масляной основе, пишут в любом положении…

Пауза. Не меняя интонации, тем же нечеловеческим монотонным голосом:

— Ручек нет, блин, кончились, надоели они мне…

Я так захохотал, что стало неловко. Беззвучно, но лицо выдавало. Вокруг сидели чинные, каменные пассажиры — кроме очаровательной девушки напротив. Она занималась тем же, что и я. Так мы и ехали, поглядывая друг на друга и прыская, пока я не вышел.

 

 

Кун-шу

 

 

Троллейбус.

Спортивная старушечка-кондуктор протягивает ладошку. Я сую мелочь и бумажку: десять рублей. Бумажка сложена пополам. Из бумажки торчит какой-то чек.

Старушечка осклабилась и весело сверкнула очками:

— А ваши чеки мне не нужны! Нет!

— А мне – ваш билет…

Не реагируя:

— Если чеки хранить – деньги не будут держаться! Чеки нужно выкидывать! Денег не будет… У китайцев написано! Кун-шу вроде, да? Читали?

— Как скажете, — пожал я плечами. Скомкал чек и бросил на пол, намусорив.

Дома у меня, между прочим, полным-полно чеков, и в карманах тоже.

Старушечка пошла дальше, помахивая детектором.

Я услышал озабоченное:

— Эти ваши карточки – тоже чеки… не будет денег…

 

 

Пропавшие среди живых

 

 

Та же кондуктор-старушечка, тот же троллейбус. Четыре дня спустя.

У старушечки – монолог. Не без яда.

Очки сверкают.

— Их сразу видно – всяких вологодцев, тамбовцев… новгородцев. Тут немцы сели! Заблудились. Я к ним, показываю: платите! А они не понимают. Тут одна подошла – давайте, говорит, переведу. Переводите! – говорю. И она стала переводить. А те как начали возмущаться! А я им говорю – вы не понимаете, где находитесь! Вы в Ленинград приехали, это вам не Европа!… А они в ответ только и знают свое: Швайн, да Швайн…

 

 

В ассортименте

 

 

Метро.

Вдохновенный торговец религиозным календарем.

— Есть Прощенное Христом Воскресение…

 

 

Экипаж

 

 

Троллейбус пошел на вираж, и все покатились.

Из-под колес вырулил невменяемый «мерин» и умчался по синусоиде, по большой кокаиновой дороге.

Салон наполнился криками:

— В который раз!… Как везет, сука такая!… людей же везет!

Я стоял молча, с непроницаемым лицом и смотрел в окно.

На уровне моего пояса ожил сидячий мужчина.

— Во всем виноват водитель, — с горечью произнес он и вдруг ударил меня пальцем в живот. – Правильно?

Я согласился, поводя носом и постигая, что спирта в попутчике все-таки больше, чем солода.

— Снег! – крикнул он скорбно и снова ткнул пальцем, на сей раз в окно, пытаясь заглянуть под колеса. Мимо струился девственно чистый и старчески пересохший поребрик, но тот видел снег. – Будто водитель виноват! Накидают, а виноват водитель.

Он помолчал, подбирая слова.

— Надоело, — сказал он решительно, — не могу больше. Пойду на Кировский завод, не хочу водителем. Водитель всегда виноват. – Он перевел взгляд на кабину, и я представил его в ней, здесь и сейчас. На лице выходного водителя появилась слабая улыбка: — А за рулем сидит мужик – он моментом отхуячит! Нормальный парень. Сорок семь лет.

Я вышел, мысленно меняя пилотов местами.

 

 

Роден

 

 

Автобус, мчится птицей. За рулем пригнулся горный орел.

Я сижу.

Позади – он и она, я их не вижу. Только слышу.

Слышу, как она притворно возмущается:

— Не порти мне прическу! Перестань!…

Я добродушно улыбаюсь: вечная весна. Роден.

Сзади, строго:

— И чтобы помылся во вторник, понял?…

 

 

 

День Пограничника

 

 

Сегодня я совершал разнообразные добрые дела в метро.

Сначала я подарил жетон похмельному человеку, который иначе не мог попасть домой. Сам был в столице в таком положении. Потом уступил место беременной женщине, которая чрезвычайно смутилась и даже стала отказываться. И я потом смутился, когда присмотрелся, стоя уже, потому что беременность, похоже, была не беременность, а просто большой живот.

После этого я вышел на платформу станции, что в сердце нашей Родины – Невского проспекта. И встал под эскалатором, где мне забили стрелу.

Там я начал совершать самое главное доброе дело: любовно смотреть на Пограничников, у которых сегодня День. Я рассматривал их любовно совершенно искренне. Они спускались по эскалатору и громко кричали: «Граница на замке! Спите спокойно!» Их было очень много, и все были юные красавцы, все на одно лицо.

И один из них бросил в меня пивную бутылку. Стеклянную. Промахнулся, разумеется, из-за чего я тут же усомнился в его меткости и, стало быть, способности поразить врага. И, следовательно, в оправданности моего спокойного сна, который, кстати, ни к черту.

Зачем он бросил в меня бутылку, как будто я шпион? Или, как минимум, нарушитель границы?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что я, конечно, нарушаю границы – моральные. И мне показалось, что есть смысл учредить День Морального Пограничника. И в этот День вообще запирать метро, предварительно запустив туда всех причастных.

 

 

Поезд в огне

 

 

На днях со мной случилось маленькое приключение. У меня сломался мобильник, а он же еще и часы. Перестал включаться. Начинаешь заряжать – включается, но команды не слушает.

И я повез его к ветеринару.

Наивный человек!

Доктора расхохотались мне в лицо. Они отфутболили меня в гарантийную больницу для телефонов, где койко-день – как в моем стационаре, аж сорок пять суток. Диагностика, лечение – все, как положено. Причем в ту самую, где мне его, запеленатого, вынесли полгода тому назад, еще с девственно чистой памятью, не испорченной номерами разных личностей, любителей говорить малышам-телефонам скабрезные слова.

И она далеко, больница эта.

Поняв, что дела мои беспросветны, я забрался в автобус и поехал домой.

А когда решил выходить, телефон, он же часы, выпрыгнул из футляра и весело заскакал поперед батьки в пекло. Вернее, из пекла, ибо в автобусе и батьке было невыносимо.

Он шлепнулся на тротуар и, как встарь, заголосил первым младенческим криком.

Он выздоровел, возмущенный акушерским шлепком.

Сегодня он мне приснился и был проказлив. Я гонялся за ним на поездах, меняя состав за составом, но он победоносно уворачивался. А поезда были самые разные, и я перескакивал из одного в другой со сверхъестественной скоростью. Они были мыльно-облачные, просто железные, шерстяные, а последний вообще был огненный. И этот поезд мчался в огне, а я норовил ухватить мобильник, чтобы взглянуть, который час. И уловил.

Утром же, когда я встал, все часы в доме показывали разное время.

 

 

Форма материи

 

 

Ехал в автобусе и внимательно читал бегущую строку.

Там говорилось:

АВТОБУС СОЕДИНЯЕТ ЛЮДЕЙ!

Как это верно. Я моментально ощутил это на себе. Я только бы уточнил, что он соединяет белковых тел и нуклеиновых кислот.

В известной мере будучи формой их существования.

 

 

Игрушечное счастье

 

 

Маршрутка.

Еду и смотрю в унылое окно. Вижу стоматологическую вывеску: «Счастливые зубы»

Вот же как оно бывает: у зубов может быть счастье. И у хуя. И у желудка. И даже у мозга. А у человека – нет.

…Напротив сосала из банки седьмую Балтику какая-то девица. Она болтала по мобильнику с приятелем. Или подругой. И говорила, что хочет большую мягкую игрушку. А потом исподтишка сфотографировала мобильником меня. Вполне счастливая.

И я не знаю, что думать. Я совсем не большой. И на сегодняшний день совершенно не мягкий: накануне провертел в ремне две новые дырки. Вилкой.

Ничего я не понимаю в жизни.

 

 

Озноб

 

 

— Что читаем?

Это меня так спросили. Женщина спросила. Я поднимался на эскалаторе и читал. Я стоял на ступеньке слева, а она – справа.

Я показал ей, что мы читаем.

— О-о, — уважительно протянула она, хотя уважать меня было не за что, наоборот.

Я сделал вид, что читаю дальше, и до самого верха чувствовал, как она сверлит меня взглядом. И покашливает.

Одета не броско – джинсы да куртка; не особенно молодая, не платная блядь, которую за версту видно, не пьяная – абсолютно обыкновенная, каких легион.

При мысли о том, что может твориться там в голове, меня пробирает озноб.

Все, что угодно.

 

 

24 часа

 

 

Когда-то у меня были наручные часы. Это были удивительные часы, и я не знаю, что с ними стало. Наверное, то же, что с остальными. У них был циферблат не на 12 часов, а на 24. Понять по расположению стрелок, который час, было решительно невозможно, я и сам не понимал. Но когда ехал в метро, всегда старался положить руку так, чтобы всем было видно — особенно, когда стоял и держался.

Люди же крайне любопытны. При виде книжки им позарез хочется узнать, про что там написано. А при виде часов — сколько времени. Я нарочно становился так, чтобы они вывернули себе шею и мозг заодно, пытаясь сообразить, что же такое подсказывают им мои часы.

 

 

Зазеркалье

 

 

Метро, вагон.

Вошел человек – черный, как муха, с косичкой. Двери еще не съехались, а он уже победоносно провозгласил:

— Гелевые ручки! пишут по дереву, по стеклу, по бумаге…

С другого конца вагона написалась женщина, гелевой ручкой судьбы. В руках она держала какие-то линзы. Она гневно заорала на весь вагон:

— Ты че – больной, Арам?!…

Арам немедленно замолчал и сел.

Женщина прогулялась по проходу, поторговала линзами. Потом вышла, на платформе взяла под руку якута, который двумя перегонами раньше казался простым пассажиром и купил у еще одного продавца Новые Правила Дорожного Движения со всеми штрафами, как обещал продавец.

Они стояли на платформе и смеялись. Потом женщина закричала во все горло:

— Света! Света!

От головы поезда, радостно улыбаясь двумя рядами железных зубов, бежала Света, с авторучками – наверное, гелевыми.

Они все соединились.

Поезд поехал, Арам сидел. Он ехал долго, я уже вышел, а он так и ехал дальше.

 

 

Проекция

 

 

Мы ничего не знаем о мире, кроме себя самих.

Метро. Плотного сложения господин, покачиваясь на краю платформы, с полупустой бутылкой пива в руке, негромко взрыкивает:

— Свиньи, блядь!… все свиньи…

 

 

Москва – Петербург

 

 

Если ехать далеко, я постепенно превращаюсь в губку и начинаю впитывать все вокруг.

…Позади меня – в смысле кресла – кто-то устраивается. Разговаривает вежливо, с хорошей артикуляцией:

— Давайте, вы все-таки встанете, иначе я сяду своей попой на вас, и будет очень некомфортно и вам, и мне…

Обстоятельное проговаривание сценария заставляет допустить обратное.

…Супружеская чета. Самку за креслом не видно. Он – очень большой, кушает куриную лапу. Он кушал и пил все восемь часов, с небольшими паузами. Когда вставал, негодовал на невидимку в сортире: «Еб твою мать, да ты там охуел!» Продолжая браниться и уже безадресно, метафизически поминая блядь, уходил в межвагонное пространство, каковым и довольствовался.

…В Бологом сели две старушки.

Очень уютные, городские, воспитанные. Я редко к кому испытываю любовь, редко проникаюсь, но тут меня затопило. Одна – настоящая леди, мисс Марпл; вторая попроще, но нисколько не хуже.

Они ворковали, как горлицы на закате солнца. О том, какая вкусная колбаска, и как они замечательно пьют чаёк, прямо сейчас вот; и что есть другая колбаска, тоже хорошая; и я растроганно млел, слушая этот кухонный бред, пока мне не захотелось их убить.

Напрасно я так захотел. Своими мыслями я приковал к ним внимание свирепой окружающей среды. В виде того самого семьянина, который сидел позади них. Еще до того, как совсем опиться и заморгать запоросевшими пуговичными глазками; до того, как поссориться с самкой, затеяв с ней спор о том, что такое боковой карман у сумки и где он находится; до того, как был назван ею уродиной и ударен – до всего этого он вступил с ними в задушевный разговор.

Старушки вежливо отвечали. Проскользнуло слово «Ахматова».

Самец возбуждался.

Все чаще, горячась, восклицал:

— А толку? А толку?…

 

 

Контрход

 

 

Жизнь, что называется, налаживается. Выстраивается вертикаль, утюжится горизонталь. Дворники надели форму, коммунальное хозяйство надувает щеки. Появились деньги на газоны, скамейки, нумерацию домов и даже корпусов.

То есть надо что-то делать, пора принимать меры.

Потому что если так пойдет дальше, то наши люди привыкнут ко всякому фитнесу. И он их погубит. Благоприятная мутация завершится в зародыше, а уже мутировавшие люди вроде меня скоро канут в небытие. Я упорно пью воду из-под крана и из тысячи сортов колбасы продолжаю выбирать докторскую, я новый биологический вид, однако роскошь цивилизации обещает сорвать эксперимент и вывести меня, как вредную мандавошку.

Но есть обнадеживающие признаки. Люди приспосабливаются, нащупывают новые ходы. Напрасно повадился ходить по воду зазнавшийся болт, ему уже готовится неожиданная резьба. А что? Даже тупому вирусу хватает ума мутировать при встрече с лекарством.

Еду в троллейбусе. Билет стоит шестнадцать рублей, которые я и вручаю кондукторше. Она уважает цивилизацию, подчиняется ей, она в оранжевом жилете.

Она вернула мне мои пять рублей, монетку, со словами:

— Вот ваш билетик.

И действительно не дала мне билета, ушла.

Я восхитился. Какая мощь, какая гениальная простота. Мой народ жив.

 

 

Удаленные комменты

 

 

Поезд. Весело стучат колеса. Не у поезда, а у меня в животе, потому что я схавал эти колеса по причине позднего времени и надобности спать.

Вытянувшись на верхней полке и оценивая шансы приземлиться во сне на нижнюю, я пытаюсь задремать. Девица напротив меня, тоже на верхней полке, задремать не пытается.

Она разговаривает по телефону.

Со многими людьми разговаривает, и неизменно – в требовательно-веселой манере с элементами каприза и самоутверждения. Лицом напоминает ученого целеустремленного зайчика, серьезные наглые глазки за линзами очков, поджатые губки. В манерах – абсолютная непрошибаемость и готовность существовать в любой среде. Так как все будет по-ейному несмотря ни на что, ибо это правильно.

Но вот, вроде, угомонилась. Во всем вагоне мертвая тишина, нарушаемая простительными сонными шебуршаниями.

Нет, не угомонилась.

Накрылась одеялком, и только светится, как ночник, огонь невидимого мне дисплея. Звонит.

— Але. Привет. А ты чего? Ты идешь, что ли? А, в подъезд зашел. Когда доберешься до компа, посмотри там, пожалуйста мое. Я хочу знать, какие комментарии пришли на ютубы, которые я выложила. Да. Обязательно посмотри. Позвони мне сразу, как посмотришь…

Я лежу, задыхаюсь. Логинюсь и паролюсь. Перехожу в сетевой режим. Тихо шепчу комментарии:

— Йаду. Йаду, аффтар. КГ. АМ. Ап стенку и в топку, сцуко…

 

 

Просьба

 

 

Метро.

 

«Уважаемые пассажиры! Городской комитет по транспорту убедительно просит вас в связи с закрытием на капитальный ремонт станции «Горьковская» пользоваться другими станциями метрополитена, а также маршрутами наземного транспорта».

 

Очень трудно отказать в этой просьбе.

 

 

Полуфантазия

 

 

Маршрутка.

Сажусь на краешек сбоку. Помещаюсь плохо, потому что рядом раскинуты ноги. Разведены они вольготно в режиме проветривания.

Мысленно веду диалог.

 

— Вы не могли бы прибрать свои ноги? Вы занимаете много места.

— Будьте терпимы. У меня стояк и яйца распухли.

— Сочувствую. Но я не вижу здесь надписи: «Для пассажиров с водянкой яиц и приапизмом».

— Такие надписи дискредитируют пассажиров по медицинскому признаку. Мы все одинаковые пассажиры. Каждый имеет право сесть где угодно и растопыриться.

 

Вздохнув, я сам раздвинул ноги, широко, и он подобрался. Я тоже, знаете, не барышня с урезанной анатомией и требую места.

 

 

Человек человеку фамилия

 

 

Я вошел в вагон метро, сел, раскрыл книжку. Справа что-то тяжело ворочалось и обстоятельно дышало спиртом, потом обратилось ко мне.

— Вы хотите познакомиться с человеком?

Я закрыл книжку, потому что никогда не упускаю случая пообщаться. Тем более с таким пожилым и красным лицом, в очках над седыми усами.

— С каким?

— Просто с человеком. Такая фамилия: Человек.

— Да, было бы любопытно.

— Прекрасно. Вот мы и познакомились.

— Да вдобавок однофамильцы, — согласился я.

Он подумал, а потом спросил:

— Как вы насчет женщин?

— ? Положительно.

— С кем бы вам хотелось познакомиться?

— Здесь, в вагоне?

— Да.

— Ни с кем.

— М-м? – он мотнул головой в сторону дамы, ближайшей в пространстве.

— Нет.

— А чего?

— Не хочу.

— Просто и ясно, — похвалил он и задумался. Потом начал показывать мне мужчин. Я улыбнулся, встал, дружески похлопал его по руке и ушел. Он-таки сделал меня, выдавил из своего миража, где я нечаянно застрял.

 

 

Красота жизни

 

 

Дружелюбно протискиваясь, я остановился перед Ней.

Она – сидела. В метро.

И читала книжку, писанную маленькими такими паучьими буковками, аки-паки, миром господу. Но Она ничем не напоминала существ, которые не от хорошей жизни читают такие буковки, да и по их лицам не скажешь, что им лучше от этого чтения. Она была сама Маргарита.

А книжка называлась, я подсунулся: «Красота Истины».

И очень взволновала Ее.

— Там сзади есть место, отойдите, — приказала Она мне.

И я вдруг понял, что я – я! – застилаю Ей Красоту Истины.

Что моя тень падает.

Что Ей уже почти все понятно, осталось совсем чуть-чуть.

Я улыбнулся.

— Нет, — сказал я.

Потому что позади меня не было места. И в этом была Последняя Истина.

 

 

Новогодние сказки

 

 

В вагон метро, где ехал я, вошли ряженые, он и она. Тихие, молчаливые. Впечатление было такое, что истинные русичи наконец-то взялись за дело.

Описать их – дело нелегкое. Она еще так себе, в сарафане, села. А он, бородатый и деловой, остался стоять. Рубища, но все чистенькое. Грубо нашитые карманы; бахрома всех видов. Островерхая соломенная шляпа, но без колокольчиков, как у жевунов. Изобилие лент и поясов, каких-то бантов и беззвучных бархатных шариков, деревянные обереги.

Розовые кафтаны до пят, на пятах – кроссовки; всюду золоченые кисти, псевдокняжеская роскошь.

Мужик всю дорогу сосредоточенно занимался делом: выстругивал себе и без того замечательный посох. Правил ему набалдашник.

По всему, это были проводники нового и хорошо забытого старого. В них царствовали свобода и мир. На миг мне захотелось протолкнуться в их деревянное зодчество.

Но я не захотел.

Они вышли станцией раньше меня.

Я знаю тамошний милицейский пикет.

 

 

Ortgeist und Zeitgeist

 

 

Метро, Садовая.

Вошли двое. По виду — пилоты с Тунгусского метеорита. Ароматизированные, но в стадии миролюбия.

— Комендантский проспект, э? — обратился ко мне первый.

Второго шатало.

— Час, — улыбнулся я.

 

 

Новая угроза

 

 

Чуреки, говорите? Хачи? Скины? Как бы не так.

Заглянула ко мне, по одинокости, давнишняя знакомая. Страшно подумать, сколько лет мы знаем друг друга. Жениться думал когда-то. Эх, да что теперь там.

Короче говоря, она рассказала мне про двух свирепых Контролеров, которые орудуют в автобусах и троллейбусах на Лиговке и Невском.

Выволакивают зайцев, бьют, девок волокут в подворотни – ужас, а не Контролеры, и наводят животный страх.

И вот они к ней, а она только что села, и двери только закрылись. Да и билета бы не купила, потому что была при ней лишь неразменная тысячная бумажка.

— Пройдемте.

— Да не пройду я!

— Пройдемте. Заплатите штраф!

— Да я только вошла, я готова платить, вот тысяча! Хрен вам, а не штраф.

Выволокли на Малую Морскую.

— Пойдемте в милицию.

— Нет, зачем мне с вами в какие-то там дворы, где как бы милиция? Вон милиционер стоит.

Отдельный милиционер стоял. Но вдруг исчез.

— Теперь, — потребовала моя знакомая, — показывайте-ка вы мне ваши бумажки-документы. А иначе все это как-то…

Те засуетились, стали совать какие-то корочки с бляхами. Фамилий она, к несчастью, не запомнила.

— А теперь покажите ваш паспорт!

— Хорошо, — согласилась она. – Но в руки не дам. Читайте из моих.

Она развернула паспорт, стала показывать. Контролеры долго вчитывались в фамилию, потом переглянулись.

— Позоришь нацию, — прошипел один, и оба зашагали прочь.

Фамилия у моей знакомой такая еврейская, что я просто не могу ее сейчас набить, да и согласия ее на то не было.

 

 

Не Блок, но Возмездие

 

 

Какая-то недалекая гадина распорола мне в троллейбусе сумку.

Естественно, ничего не стащила. Что с меня взять?

Я хочу, чтобы вора поймали и сделали ему то же самое.

И я хочу, чтобы он был кенгуру.

 

 

Задержание

 

Ровно в полночь, со вчера на сегодня, при выходе из метро я был остановлен милиционерами.

— Документы, пожалуйста, — предложил мне пытливого вида крепыш. Он заполнил собой весь вестибюль, и я не понимал, каков из себя его напарник. Мне было его не видно. От волнения. Меня редко останавливает милиция, хотя я всегда к этому готов и даже извращенно стремлюсь.

— Так-так, Алексей Константинович, — констатировал милиционер. — Странно. Очень странно. Плохо спали сегодня?

— Отчего же, сносно, — возразил я. И спохватился: — Но вообще говоря, плохо, конечно.

— Странно. Куда едете?

— В Москву.

Шерлок Холмс сверлил меня понимающим взглядом, собираясь изготовить из меня Ватсона в постафганской версии.

— Зачем?

— В гости.

— Очень странно, — задумался милиционер. — А кем работаете?

— Писателем?

— Прозаиком? — догадался он каким-то непостижимым следственным чутьем.

— То-то и оно.

— Про что пишете?

Я вспомнил полезный рецепт писателя Горчева, специально для таких случаев. Он так уже много раз говорил.

— Про милицию. У меня брат милиционер.

— Про задержания? — понимающе кивнул Холмс, возвращая мне паспорт.

— Про задержания, про них, — закивал я в ответ, имея в виду настоящую запись.

 

 

Здравое рассуждение

 

 

Будет некоторый повтор, но история в целом новая.

В церковь, в каморку к регентше, зашел неизвестный мужичок и попросил одолжить ему двести рублей под залог паспорта.

Та одолжила.

Вскоре он вернулся и попросил еще столько же, потому что проигрался в доску.

Вызвали старосту.

— Вам тут что? – топотал ногами староста. – Ломбард? Куда вы пришли?

Я, слушая, молчал.

Тогда писатель, мне эту историю рассказавший, спросил: неужели мне не смешно? Тот самый факт, что человек явился в церковь занимать деньги под паспорт на азартные игры?

Я ответил, что тот поступил очень здраво и ничего смешного нет.

Он пришел в специальное милосердное место, где попросил о помощи, и помощь эту получил. Он обратился по адресу. И я вспомнил другой случай.

Я сел в метро, в вагон, и вошел человек.

Начал он хрестоматийно:

— Люди добрые! Извините, что я так к вам обращаюсь…

Слова были обыденные, знакомые, но вот в риторике звучало нечто странное.

— У меня ужасное похмелье, мне не на что выпить, помогите, кто чем может!…

Как ему подавали! Как подавали!…

Любая безногая рок-группа в беретах, увидев это, умерла бы на месте, перекусив гитарные грифы.

 

 

О Лишних Людях

 

 

Если бы я стал преподавать литературу, как мне недавно советовали разные шутники, то я ни в коем случае не отказался бы от понятия «лишние люди».

Они ведь и в самом деле были лишние – Чацкий, Онегин, Печорин. Если бы не они, никто бы не страдал, не умер, не обиделся. Хамы и убийцы.

Думая дальше, я обнаружил у них одну общую особенность. Она лучше всего выражается словами песни про резидента: «И носило меня, как осенний листок».

Это же про них.

И как их проглядело Третье Отделение? Вот там-то лишних людей не бывает, в госбезопасности. Там бы они прижились. Два ликвидатора и провокатор.

А вообще, лишних людей, потенциальных сотрудников Третьего Отделения, очень много. Это я только что доподлинно установил, прокатившись в метро.

 

 

На пути к Абсолюту

 

 

Метро.

Обычный мужичок, в кепочке, сидит, в ногах – пакеты с какой-то внутренней мерзостью. Мужичок щурит глаза, все время улыбается и ведет разговор.

С веточкой.

У него в руке веточка. Голая, без листьев, сантиметров пятнадцать, даже не прутик. Он держит ее очень бережно, беседует с ней, о чем-то спрашивает, уговаривает ее, подбивает на что-то и склоняет к чему-то.

Я поискал глазами: может быть, он говорит с кем-то напротив, кого мне не видно? Нет. Напротив слушали не мужичка, а наушники. Он говорил с веточкой.

Судя по мимике и общей энергетике – объяснялся ей в любви.

По-моему, беспроигрышный вариант отношений.

Хотя решение половинчатое. Да, веточка бескорыстна и ничуть не коварна, она не пьет кровь и не следит в дальнейшем, как ты без крови. Но ее видно, на нее обращают внимание и делают выводы. Процесс отражается во внешнем мире, а это ни к чему.

Нужно молча и без веточки. Это будет Абсолютное Чувство, к которому мир не имеет никакого касательства.

 

 

Колдун

 

 

Возле метро обнаружил колдуна.

Тощий молодой человек в очках стоял, одетый в черный балахон до пят и черный капюшон. На груди – табличка: «Подайте колдуну на пиво».

Мимо проходили все больше какие-то жестокие люди. До меня донесся обрывок фразы: «А вот может быть, сразу в лицо дать?»

Постояв немного, я не выдержал и приблизился. Дал десять рублей.

— За наглость, — сказал я.

— Да хранит вас Тьма, — ответил колдун.

Она хранит меня, да.

Через пять минут колдуна прогнал милиционер. Ну вот за что? Кому он мешал, что сделал? И почему не превратил милиционера в штопаный гондон?

Разве что потому, что дальше некуда.

Колдун послушно ушел. Он так и шел по проспекту в балахоне-капюшоне, с табличкой. Наколдовал, очевидно, с отчаяния свинцовую тучу, ибо сразу хлынуло.

 

 

Пегая дама и холощеный кавалер

 

 

Автобус.

При первой двери – чуть нервная дама пегой окраски. Сиреневый   туман над нами проплывает. Благоухание седин. Копытом уже не очень, но по молодости умела.

Подчеркнуто велеречиво, с древним питерским акцентом:

— Скажите, пожалуйста, а у вас передняя дверь открывается?

В кабине молчание.

— Да открывается, — проворчала кондукторша.

— У вас не очень-то разговорчивый водитель! – Акцент исчезает.

— Да его пассажиры заебали, катаются и ездют.

 

 

Лицом к лицу

 

 

Автобус. Вроде бы тот же.

Возле дверей два пенсионера выясняют, кому на три года меньше. Младший плохо стоит на ногах.

Склоняюсь над ним:

— Мы выходим?…

Он оглядывается в изумленной железной улыбке, устремляет меня подбитый глаз цвета свежайшей сливы. Ладонь распахнута, показывает мне подсохший ломтик апельсина.

— Ну а как же! Ведь мы живем дома!…

И я занервничал.

Мне что-то узналось в нем.

Я вдруг начал что-то подозревать. Здесь, в доме моем, бывает кто-то еще.

 

 

Красота

 

 

Истинная красота, хоть и прикрытая немощью, не нуждается в возвышенных формулировках.

Ехал я тут в метро, а напротив сидели два дауна. В смысле диагноза, а не в смысле критики. Я прямо растрогался. Мычали друг другу какую-то благодушную невнятицу. Смеялись, улыбались. И ясно было, что никто из них в жизни никого не стукнет ни словом, ни делом. У одного не было подбородка, зато была мощная верхняя челюсть, и зубы нависали над губой, и слюни текли. И его спутник привычным жестом подхватывал эти слюни, отлавливал их, вытирал, а тот благодарно кивал и продолжал говорить, откуда начал.

Вот оно, прекрасное внутреннее пламя. Их есть Царствие Небесное, ибо в нем они останутся при своем. Никому там их сознание не интересно, никто на него не позарится и не отберет, на что Создателю их слюни? там, на небесах, ценится богатый жизненный опыт с многими выстраданными мудрствованиями, Создатель затем и посылает нас сюда, чтобы нам повариться, а ему отведать.

Правда, я очень быстро пересел. Отягощенный злым разумом, я не вынес этого огня. Я не способен утирать окружающим слезы и слюни, только наоборот, вызываю их.

 

 

Билет

 

 

Троллейбус.

Неизвестный с тележкой, изумленный лицом, доказывал сидевшему поблизости старичку, что сидеть гораздо выгоднее, чем стоять.

Потом началось основное соло Неизвестного.

— В Москве билет для пенсионеров бесплатный. Не были в Москве? Ну и что? Я тоже не был в Москве. Мало ли, где я не был. Я и на Луне не был. И в Нью-Йорке не был, и в Берлине не был, и в Париже не был. Знаете, какой билет в Париже? Там вы с утра покупаете билет на целый день. Месье! пожалуйста! вот вам билет. На целый день. На метро, на автобус, на все. Нет, вы не понимаете. Билет! Один. На весь день. На метро. 400 станций! Выбирай любую. Где хотите — в центре, в предместье. Месье! извольте. Вот ваш билет. На весь день. 400 станций! Понимаете? Единый. На все. С утра купил — и можешь целый день ездить. Единый билет. Там 400 станций метро, в Париже. Поезжайте, месье, куда хотите. У вас есть билет. Теперь вы поняли? Он единый. Это у них такой билет. С утра его купил — и больше не нужно. Месье! пожалуйста. Поезжайте, куда вам нужно. Билет есть, все в порядке. По деньгам? Не знаю, откуда я знаю. Это в Париже, а не в Москве. 400 станций, и на все один билет. А у нас — извините! триста пятьдесят рублей это ой-ей-ей! Это потому, что у нас трудяги, а там народ работать не хочет.

 

 

Дед Мороз

 

 

Автобус-маршрутка.

Справа от водителя – два места, занятые помощницей и узбеком неустановленного назначения.

Узбек был одет в красную шапочку Санты-Клауса, по опушке весело бежали электронные звездочки, вспыхивали. Рот узбека тоже вспыхивал, червонным золотом, и пальцы тоже, такими же перстнями. Узбек был избыточен. Он вел монолог, иногда переходя на узбеческий, и поминутно хватал водителя за рулившую руку, а водитель все понимал и только кивал, очень довольный по причине ответного узбечества. Я ехал немножко в ужасе, подозревая, что эта веселая компания угробит всех, а главное – меня.

Чтобы отвлечься, стенографировал монолог.

— Я Дед-Морозом работаю. Мне надо деньги зарабатывать. Главное, чтобы все люди был счастливы. Есть деньги, нет денег – люди должны без денег ходить. Почему снег идет? Потому что я здесь. Дед Мороз здесь. Мишулечка здесь! Мишулечка приехал. Ты понял, да? Деньги не бери людям. Я в Петергофе работаю, Фонтан. Пятьдесят рублей – я Новый Год деньги никогда не беру. Шапка у меня горит! Знаешь, где мне ее подарили? Мне ее в Арктика подарили. Мне все говорят – Черный Жёп. А я в Арктика служил. Мы все здесь братья.

 

 

Антониони

 

 

Метро, станция «Нарвская».

В ожидании поезда я обратил внимание на некоторое беспокойство в конце платформы, между колоннами и скульптурами. Там вспыхнули пререкания на незнакомом мне языке, который, однако, постепенно становился русским.

Сначала я решил, что это ругается иностранец. Папарацци, весьма западной наружности, в бандане и вообще излишне разболтанный демократией, деловито наводил фотоаппарат на компанию безногих подземных скитальцев. У тех был привал. Оказалось, что невнятное рычание исходило не от него, а от них. Иностранец, вылитый Антониони на съемках «Профессии-Репортера», расхаживал и делал снимки, отвечая безногим десантникам на чистом русском языке.

— Пошел в задницу! — орали на него катальщицы.

— Сами идите в задницу, — отзывался Антониони.

И продолжал фотографировать. Так дразнят в зоопарке хищных зверей, палкой сквозь прутья. Вдруг Антониони спрятал аппарат и побежал.

За ним гналось что-то невысокое, по колено, на колесиках, хрипя и толкаясь утюжками.

Тут пришел поезд, и я уехал.

 

 

Прическа

 

Вот что я хочу сказать о разнообразном транспорте, так это то, что непонятно мне, когда стоишь и держишься за специально отведенную ручку, то почему женская дама, сидящая там ниже меня, начинает недовольно ерзать, ибо я, дескать, имел неосторожность притиснуть ее волосы, распушенные и небрежно разбросанные.

А бывает, что это не только волосы, а еще меховой воротник, и неясно, где заканчивается одно и начинается другое, с образованием сложного меховика, который, в конце концов, по замыслу для того и распушен-распущен, чтобы привлекать мое внимание — в частности; ты и так изловчишься, и сяк, и там перехватишь, и тут, но все равно, обязательно что-то прижмешь и дернешь, и вот уже я для нее ровный слон с хоботом и дебил. Как будто я Чингачгук, и нет у меня мыслей, кроме как собирать с нее скальп; как будто с меня, с моего из-под ногтя, ползет к ней в прическу венерическая протозоя, тогда как на деле, быть может, это вовсе с нее сползает всякий стригущий лишай.

Хочется съесть у ней над теменем бутерброд, а еще хочется носить с собой маленькие ножницы и тайно стричь, а будучи пойманным — объяснять, что это на память, к сердцу и в медальон.

 

 

Кредит доверия

 

 

Фантазировал под землей.

Вот вхожу я в вагон метро – какой у меня кредит общественного доверия? Нулевой, если не отрицательный: кто его знает, зачем я и почему я.

Предположим, я совершаю какой-нибудь благородный поступок. Ну, не знаю. При многих свидетелях освобождаю место для инвалида и кавалера труда, подаю пятьдесят рублей странствующей бабушке. Что происходит с кредитом доверия? Он увеличивается.

Теперь внимание: какой нехороший поступок я должен совершить, чтобы полностью исчерпать этот лимит, но не выйти за рамки, в отрицательный ряд? Если я наступлю кому-нибудь из свидетелей на ногу, израсходуется ли мой кредит? Еще немножко останется? Хорошо. А если капну напитком? А если пирожком? А если, нечаянно якобы взмахнув рукой, съезжу по уху?

Много, конечно, зависит от объекта. Одно дело, если съезжу свидетелю; другое – если тому самому кавалеру труда.

Такие вот яндекс-деньги. На самом деле очень интересно; я не играю на бирже, но подозреваю, что чем-то похоже.

 

Бездействие

 

 

С утра побывал в судебном присутствии – нет, ничего такого, чтобы писать, но мне очень понравилось одно дело, значившееся в расписании на завтра: «Оспаривание бездействия администрации Гатчинского района Ленинградской области».

Что спорить попусту! Областная администрация и вправду бездействует! Например, она скаредная в смысле пригородных электричек.

…Поезд подъезжал к Девяткино, когда в вагон вошла бабушка с баяном. Она заблажила нечто непоправимо народное, так что мгновенно нарисовался образ лопнувшего самовара. Она не рассчитала. Песня достигла кульминации, когда поезд остановился, двери разъехались, и в тамбур повалил народ. Это была последняя электричка перед нескончаемым обеденным перерывом.

Я хорошо знаю, что такое садиться летом в Девяткино, когда немножечко жарко, и всем охота уехать куда угодно. Было дело, что людей передавали в окна. Нынче наблюдалось нечто подобное; бабушку смяли, и вот ее уже перестало быть видно, но ее народный вой, напоминавший о стране, судьбе и хлебах, продолжал звучать, и баян тоже не унывал; они оба не сдавались и ни разу не сбились, скрашивая народную внутривагонную судьбу.

Вскоре бабушка показалась: протискивалась с баяном, и еще волокла огромную рознично-торговую сумку – похоже, у нее имелись в запасе и другие сюрпризы.

 

 

Поэма о крыльях

 

 

Джабдед, руководившей маршруткой, страдал избирательной глухотой.

— Товарищ водитель, когда мы поедем?…

Сохраняя непроницаемое лицо, Джабдед пустился в пространственно-временные размышления. Салон был заполнен наполовину.

— Дэсять минут. Дэсять человек.

Десять минут прошли, а десять человек не пришли.

Пассажиры подобрались нервные.

— Товарищ водитель, поехали уже! Никто не придет!

Джабдед оглох и молчал. Он верил в планиду. Он напомнил мне меня самого, когда я с цветами явился на первое свидание и караулил под часами; любовь опаздывала; ко мне привязался пидор в кризисе среднего возраста, подбивавший отправиться с ним в сортир для разнообразных утех и тупо твердивший: «она не придет!»; я был стоек и полно веры, она пришла.

— Товарищ водитель!..

Больше других нервничала яркая дама. Она приглянулась добродушному мужичку, сидевшему напротив меня спиной к Джабдеду, с банкой тоника в руках. Мужичок пил тоник не первую неделю. Он запрокинулся к Джабдеду:

— Я дам тебе двушку – и поедем!.. Давай?

Джабдед молчал.

Тогда мужик дал ему двести рублей. В Джабдеде не только восстановился слух, но и улучшилось зрение. Лицо его наполнилось электрическим восторгом. Он рванул с места, все больше обретая крылья и расправляя их; маршрутка полетела по-над асфальтом; я не успел оглянуться, как окрыленный Джабдед промахнул мимо моей остановки и умчал меня вдаль; все случилось молниеносно, я просто не успел отследить движение этой Черной Молнии.

 

 

Педагогическая поэма

 

 

В автобусе спиной ко мне сидел рослый молодой человек с короткой стрижкой. В руках он держал распечатанный психологический вопросник под заглавием «Самоанализ». Молодой человек переписывал вопросы в блокнот и моментально на них отвечал.

Я присмотрелся.

Подзаголовок гласил:

 

Мы продолжаем самоанализ, и когда допускаем ошибки, сразу же их признаем.

 

Ниже шли сами вопросы.

У молодого человека были татуированные пальцы, в синих перстнях. Один был наполовину сведен, довольно беспощадно – пожалуй, срезан.

Я прочел первый вопрос:

 

Сохранил ли я сегодня эмоциональную трезвость?

 

 

Соприкосновение

 

 

Ехал в маршрутке. Соседняя дама беседовала по телефону. Кое-что я ловил.

— Моет руки в унитазе, да… кидается шахматами…

Пересел на всякий случай.

 

 

Хтонический бог

 

 

Мне посчастливилось узреть истинного Бога Транспортной Торговли.

По вагону метро быстро прохаживался молодой, крупногабаритный мужчина. Я заметил его не сразу. Мужчина являл собою воплощенное физическое здоровье. Чего не скажешь о душевном. Он спешно, как будто решившись на что-то, переходил с места на места и говорил, не умолкая; при этом весело смеялся, а когда не смеялся – улыбался. В том, что он тараторил и приговаривал, нельзя было понять ни слова. Вероятно, он разговаривал с собой на древнеарамейском.

В руках он держал пакет, который постоянно завязывал и развязывал. Безумие сквозило в каждом его жесте. Сначала я решил, что у него бомба, и то же самое подумал, наверное, милиционер, сидевший напротив меня и следивший за Богом. Но бомбы у Бога не было; у него, в начале и в конце, было много неразборчивых Слов и смеха, а еще – старые шлепанцы, упакованные в тот самый пакет. Он вынул их и сунул некоторым под нос, потом вложил один в другой, спрятал и завязал. И продолжил двигаться по вагону шахматным конем.

Остановился у дверей и стал им смеяться.

Потом громко, восторженно завыл:

— Сергей!… Сергееееей! Сергееееей!

И далее вновь заскакал.

То есть он говорил и предлагал, и показывал, ненадолго спустившись из предвечной и премудрой Софии, где обитают платоновские первоидеи. Он витал в воздухе, будучи Торговой Идеей, Спросом и Предложением.

Тут вошел материальный работник Транспортной Торговли, с набором отверток.

Между ними лежала пропасть, как между Богом и Апостолами.

Они не признали друг друга и не заметили.

Краеугольный камень и голый смысл были отвергнуты.

 

 

Форматирование

 

 

На днях прокатился в метро, так пацаны, сидевшие рядом в вагоне, почему-то никак не выметаются изголовы.

Да ничего особенного.

Пять штук, трое рядом со мной, двое напротив. Лет 14-15. Не агрессивные какие-нибудь, ничего такого. Капюшончики, легкое возбудение, абсолютная незанятость ничем.

Вдруг они признали торговца, который бродил в проходе и торговал какой-то дрянью. Этот как раз был занят делом! Их сверстничек, такой же мыслитель.

— Да хуле!.. да я при бабле… да, я на работу устроился!.. все, пацаны!.. конечно, есть! (выдает сигарету) да я знаю! да моя шарага напротив вашей путяги… все, бля, теперь на работу вышел!

Друзья одобрительно, недоверчиво взгыкивали, в глазах светился неподдельный интерес. Готовый в любую секунду переключиться на какой угодно новый стимул. Стимуляции не хватало. Ее был дефицит. Не сомневаюсь, что они ехали его пополнить. Что-нибудь безобидное, какие-нибудь гаджеты или просто пивка. Час был вполне себе рабочий, около полудня.

У тех, что сидели напротив, лица были вполне безобидные, живые. Один так просто трогательный, мухи не тронет. Некоторая переразвитость подбородка, надбровных дуг, вообще черепа. Собачье искательное выражение. И ухо, давно переставшее быть ухом. Продырявленное в мочке огромной дырой. Прошитое в оконечности гантелей. Плюс еще двумя спицами. Плюс какая-то кнопка. Сложнейшая конструкция, переходник для подключения к силиконовым центрам.

 

 

Политес

 

 

Троллейбус. Народу набилось прилично.

Пожилая одна, пассажирка такая, сидит и выглядит так, что может быть кем угодно. Не исключено, пропивает пенсию. А возможно, преподает психиатрию. Впрочем, одно другому еще никогда не мешало.

Начала чихать, много, ритмично. Куку, куку, куку. Не то чтобы оглушительно, но не без достоинства, довольно въедливо и мерзко.

Мужички вокруг подобрались все сплошь народные, простые, без претензий. Хмыкают, качают головами, но не ропщут, как не стали бы ругать, скажем, сломавшуюся канализацию.

Один улыбается:

— Что ж вы так расчихались! Нехорошо!

— А это вы на меня подышали. Как подышали, я сразу и расчихалась. Потому что подышали вы на меня…

 

 

Болезнь Бехтерева

 

 

Видел в метро рекламу, шест на балюстраде.

Рекламировали какую-то остеопатию, и подошли креативно. Изобразили позвоночник в виде башни из кофейных чашек с блюдечками, и всю эту пирамиду как бы удерживают две заботливые руки, снизу и сверху.

То есть просветление у них такое: чашка-блюдечко, чашка-блюдечко, вот тебе и позвоночник.

Советую креативному люду быть осторожнее.

Я уже писал, как нехорошо вышло, когда по случаю нашего Зоолетия они уподобили небесную линию Питера кардиограмме, где Петропавловка — типа зубец R. И я отметил, что очень даже зря, потому что кардиограмма хреновая.

Так и здесь. Благодаря блюдечкам и чашечкам мы имеем «бамбукообразный позвоночник», то есть анкилозирующий спондилоартрит, болезнь Бехтерева, которая ни черта не лечится ничем и вообще на удивление паскудная.

 

Все включено

 

Прокатился в маршрутке, изучил рекламу ветеринарной помощи на дому.

«Кастрация кота – 1200 руб. Все включено.»

Вроде бы и не к чему придраться, но чем-то возвышает и немного щекочет нервы.

…В соседях сидели три дивы, которые тоже нуждались в ветеринарной помощи. Ну, несли обычную околесицу про Контакт, Виталика и какую-то разлучницу. Я всего этого не запомнил, зато засела фармацевтическая вставка:

— Она меня спрашивает: ты что, витаминки пьешь? а какие? Ну, я и сказала: те, те и те, а по названиям я не помню.

 

Тоддлер

 

Топ топ топает малыш

С мамой по дорожке милый стриж

 

Метро. Станция «Нарвская».

Мама в шубе уже миновала турникет и делает отчаянные жесты своему малышу. Довольно крупному.

Тот, кряхтя, приседает и пригибается, тенью крадется под рогатиной.

 

Топ топ топ топ очень нелегки

Топ топ топ топ пеpвые шаги

 

Голова мешает! Слишком, подозрительно рослый малыш! Но ничего. Дорогу осилит идущий.

 

Топ топ скоpо подрастешь

Hожками своими ты пойдёшь

 

Вот она, рогатина, и пройдена!

«Уи, уи, уи», — беспомощно визжит ему вслед турникет.

 

Спят мои Титовы и Гагарины,

Носики-курносики сопят. 

 

В поле ягода навсегда

 

 

Бывают люди, которым весь мир задолжал. По дикому недоразумению они почему-то не правят волшебной страной, а существуют среди насекомых, которые даже не подозревают об их величии. По стечению обстоятельств, еще более дикому, они даже пользуются общественным транспортом. Они вынуждены. Они родились для колесниц, но подслеповатый Создатель промахнулся с эпохой.

Ехал в одной маршруточке, и вот туда за пару остановок до конечной вплыла Дама. Преуспевающего командно-административного вида, лет 50-ти, в сиреневых волосах и сильно раскрашенная. Завела диспут о десяти рублях.

— Здесь, когда садятся, положено брать уже не тридцать, а двадцать!

— А вы попробуйте такой номер в метро! — кричал через плечо водитель.

— Ладно, ладно…

Хозяйке мира не сиделось спокойно, она захотела выяснить пути подъезда, подъема и спуска.

Кто-то из пассажиров дал пояснения.

— Это я знаю без вас!

Прекрасная, дивная женщина! Хочется подарить корзину цветов на 8-е марта. И на 9-е. Попробуй не подари.

 

Дурнота

 

Маршрутка, нарядившаяся автобусом, виляла среди сугробов из ряда в ряд, повинуясь дурным суетливым воплям:

— Здесь! Нет!… Нет!… Это не здесь еще!… Вон там!…

Морозная тьма изобиловала наледями, все было непонятно.

Из глубин тортилловидного, гориллосодержащего толстошубия продолжал блажить голос:

— Вон тот поворот!

Я ощущал себя беспомощным заложником.

Террористка угоняла автобус в Антарктиду.

…Все мы отлично знаем, что такое дурной глаз, дурной язык, дурной вкус и дурной слух. Это явления вполне автономные.

Зато дурной голос и дурной нос почему-то всегда существуют в связке с дурной головой. Которая подключает далее руки и ноги.

 

Котлета

 

Молодой человек, клевавший носом на корме троллейбуса, держал в руках пачку купюр. Денег у него было прилично. Руки богача изобиловали синими перстнями и прочими знаками отличия. Богач находился под сложносочиненным кайфом.

Всем своим видом он прямо-таки взывал: возьмите! возьмите!..

Он то и дело засыпал.

Не надо было хватать, достаточно было просто протянуть руку, взять и спокойно выйти.

Я смотрел на него, не отводя глаз. Во мне зарождался темный соблазн, уходивший корнями в разные лиговки и хитровки.

Но я был прозорлив.

Я не мог исключить, что это подсадная фигура. Что это Глебъегорыч подкарауливает Кирпича.

Поэтому я не стал вмешиваться – напротив, изготовился к выходу.

Увидев, что комбинация под угрозой, толстосум применил последнее средство: рассыпал купюры. Они разлетелись по полу, я посторонился. У богача зазвонило мобилло, и он заговорил мутным, предсмертным голосом:

— Да… да я на очную ставку еду!.. бля, рассыпал все бабло…

Мало ли кто едет на очную ставку! Могут ехать обе противоборствующие стороны, и даже больше.

Поэтому я вышел, не теряя достоинства.

На улице обнаружил, что шепеляво приборматываю: коthелёк, коthелёк.

 

Эконом-класс

 

Нанотехнология дотянулась до маршрутки — да так, что случилась модернизация.

Я с огромным удовольствием и облегчением увидел объявление, прикнопленное над водителем:

 

На данном маршруте установлена касса-полуавтомат. Инструкция пользования кассой находится в салоне возле билетов…

 

Касса, к несчастью, хреново работала в нашем пещерном отечестве.

Она представляла собой узбека-водителя в конфигурации с билетным рулоном, болтавшимся туда-сюда на веревке. Инструкции я не увидел – очевидно, она была записана на внутренний винчестер узбека. Нужно было переводить ее в голосовой режим.

Так что кассой-полуавтоматом почему-то никто не пользовался.

Не иначе, эта тонкая вещь сломалась в руках дикарей.

В нашем транспорте бесполезно устанавливать автоматы. В троллейбусе, например, повесили бегущую строку с указанием остановок, времени суток и температуры воздуха. Наступило вечное лето, столбик термометра не опускается там ниже + 18, а время – это уж какое получится. Главное, что московское.

 

Вихрь и Антитеррор

 

Рамка металлоискателя, установленная на Финляндском вокзале, приковала мое внимание.

Я прошел и ни разу не зазвенел.

Хотя у меня было чему звенеть – мелочь, ключи, телефон, да еще пара особенно мелодичных предметов. Но нет, обошлось. Я даже подпрыгнул, будучи сознательным гражданином, однако без толку.

Я решил уже, что это деревянная декорация, ан нет. Двое в черном прошли в нее, намереваясь не проникнуть в вокзал, а покинуть его, и рамка спохватилась: зазвенела и замигала огнями. Впрочем, это не возымело никаких последствий.

Я пришел к выводу, что угроза со стороны Финляндии представляется намного более серьезной, чем откуда-либо еще. Граница на замке. Кто с тротилом к нам придет, тот от тротила и погибнет! На том стояла и будет стоять, и еще летать.

 

Шуба

 

Шуршание бумаги бывает изобличающим. Оно же – «обнадеживающим», как описал его Гашек применительно к запершемуся в сортире кадету Биглеру.

Еще оно бывает демонстративным: например, эксгибиционист в электричке настойчиво шуршит газетой, которой прикрывается до поры, а когда на него, наконец, обращают внимание – раскрывается.

И еще оно бывает уведомительным.

Четкой демаркационной линии не существует, одна разновидность может перетекать в другую.

Уведомительное шуршание звучит в маршрутке.

…Шуба садится. Салон полупустой, но Шуба сначала усаживается, а после уже начинает думать, как бы так половчее не встать. Как бы так изловчиться, чтобы поднялся сосед – я, например.

Я тоже сижу достаточно далеко от извозчика, и это немного смущает Шубу.

Я уже знаю, что будет дальше, и сосредоточенно рассматриваю пол. Рядом начинается шуршание. Это шуршит Шуба, денежными купюрами. Немножечко звякает. Шуба шуршит деньгами умышленно долго. Она оставляет мне пространство и время продемонстрировать галантность: не унижаться, не передавать инициативу. Я должен додуматься сам. При первом – в крайнем случае, при повторном – шуршании я должен отреагировать на стимул. Я должен повернуться на шорох, изогнуть брови, воспользоваться последним шансом явить предупредительность. Во всем моем облике должно проступить нетерпеливое ожидание. Тогда она с полным правом доверит мне тридцать рублей. Если я удостоюсь доверия, мне даже могут дать пятьдесят, а то и сто.

Опять же спокойнее будет, если я посмотрю. Иначе как-то не с руки. Иначе придется изобразить, что приподняться и сделать два шага самостоятельно – движение, превосходящее возможности Шубы. Мне же будет хуже, я предамся терзанию и самоугрызению.

Я приблизительно знаю, сколько шорохов ждать. Пауза после второго – сигнал к действию.

Я встаю, не оглядываясь, неторопливо пересаживаюсь на другое место, рассеянно гляжу в окно. Позади меня мертвая тишина.

 

Гендерная арифметика

 

 

Меня снова назвали девочками и мальчиками.

— Ну что тут у вас, девочки-мальчики?..

Кондукторша заглянула мне в горсточку. Старая добрая бабушка, шаровидная, была одета в рейтузы до подмышек и вооружена датчиком. Я разлепил ладошку:

— А у меня тут… смотрите — бумажка! и две монетки…

Я ощутил себя Гансом и Гретелью в гостях у сказки. Сказочная печка заурчала и выпекла мне пирожок: билетик. Пошла дальше, уже напитываясь строгостью; датчик стал похож на лопату для поджаривания заблудившихся непослушных деток.

 

Космическая опера

 

Метро.

Немного безумия. У КПП села сильно огорченная чем-то женщина, с кефиром. Видом не из бездомных и не сказать, чтобы выпимши. Сидела, сорила снедью и громко орала на весь вестибюль:

— Хуи на блюде! Хуи на блюде! Хуи на блюде!…

Резко вскочила, стремительно вышла. Тут же вернулась со словами:

— Я же хотела поехать на метро.

Купила жетончик: хуи на блюде!

Помчалась к автоматам. Двигалась ровно, ни разу не пошатнувшись.

Милиция в компании с трудящимися станции окружила ее, но не мешала, держалась в стороне. Милиция покатывалась со смеху. Станционных смотрителей тоже разбирал смех. Они переталкивались локтями, кое-кто приседал и бил себя по коленям.

Ораторша притормозила, оглянулась на них:

— Хуи на блюде!…

Дело, кстати, происходило не на «Горьковской», которую выполнили в виде летающей тарелки, а жаль.

 

Успение

 

И вот уже загорается красный свет и трогаются машины; и вот отъезжает автобус.

Она семенит. Она улыбается все сильнее. Улыбка застенчивая, и она разгорается.

Бегом-бегом-бегом! Тороплюсь-тороплюсь-тороплюсь!

Бежит.

Что означает эта улыбка?

«Не сердитесь на меня! Смотрите, какая я славная – веселая, толстая, добрая! Вы не можете гневаться на меня всерьез. Бампер не доехал до меня полсантиметра – что с того? Автобус остановился – ничего страшного! Это же я. Вот я бегу. Не сердитесь. Еще секундочка – и жизнь возобновится».

Вот уже тротуар, улыбка счастливая, щеки румяные. Бампер подрагивает. Автобус ждет.

Вот и я!

Успела.

Конечно, найду без сдачи. Минуточку. Не так быстро. В кошелечке двадцать восемь отделений.

Но вот она садится. Дальше прикидываться глупо! И улыбаться незачем. Улыбка стремительно сползает с лица. Маленькие глазки внимательно осматривают салон.

 

По направлению ко Дну

 

Язык мой довел меня до Киева от Петербурга – пришлось поехать.

Я уже довольно давно не ездил в поезде, а если так, чтобы набегало дольше суток, то вообще двадцать лет назад. Ну и впечатления образовались довольно бледные.

«Працюе кондиционер» — ничего он здесь не працюе, а вагон-ресторан отсутствовал как класс, и это оказалось главной бедой.

Подозревая худшее насчет курения, я с интимнейшим видом поманил к себе проводника. Тот мигом стал неимоверно серьезный.

Что вам, мужчина?

Очевидно, он вообразил, будто я попрошу у него как минимум бабу, и он на этом так приподнимется, что больше уже никогда не будет проводником. Но я всего лишь спросил про где покурить, и он разочарованно махнул рукой: везде. Так что я беспрепятственно курил, изучая при этом сразу пять запрещающих надписей и рисунков на разных языках.

Толчок был забит задолго до меня; я нажал кнопку, и он плюнул так, что я едва успел выскочить и привалился к двери, припирая ее спиной, на всякий случай.

А дальше потянулись пейзажи, всегда заставлявшие меня содрогнуться. Я представлял, как под влиянием неясного порыва высаживаюсь в этой ночи, где ну ничего же нет вообще, и вот это будет пиздец.

Но я хотел написать не об этом, а о покойном писателе Диме Горчеве. Дело в том, что я, уезжая, взял с собой его «Жизнь без Карло». И впервые поехал, как выяснилось, тем же маршрутом, каким ездил Дима в деревню. И книжка как раз об этом оказалась. То есть я приезжаю на станцию Дно, а Дима рассказывает мне о раках, которыми там торгуют.

Но это ладно бы! Я еще в городе прочел начало, где Дима выезжает с Витебского вокзала. Еще не абсолютный синхрон. Но вот приходит украинский пограничник, вставляет мой паспорт себе в прибор — и в эту секунду я дохожу до места, где Дима пишет о том же самом.

Тут, наконец, я признал, что — да. Дима, я оценил! Привет, спасибо тебе. Увидимся.

 

Почвенное

 

Дорожные впечатления по дороге из Киева обогащались пейзажами с выделением коня и сохи.

Или плуга?

Соха или плуг? Я никогда не знаю точно.

Короче, именно это самое было у селянина, который вспахивал себе огород. Плугом. И конем. Или сохой. Украинская такая картина. Я впервые такое видел. Ну, никогда я не становился свидетелем землепашества. У дедушки моего имелся в распоряжении лошадь Орлик, но я не знаю, зачем — вроде, дедушка не пахал, а только ездил на нем к бабке моей в соседнее село. А этот селянин трудился под ярким солнцем, и жинка там какая-то рядом шла, и все расцветало, обещая сельское хозяйство.

В общем, я проникся. Я пролетаю мимо, телефон у меня ебошит смсочками, а за окном пашет конь, словно и нет на свете нанотехнологии. Когда поезд приехал в Белоруссию, сразу через границу, я почему-то мигом понял, что коня не будет. Он кончился. И пшеница кончилась. И подсолнухи. Потянулись чистенькие лопухи с лебедой, старательно выметенные и скромно покрашенные.

В России же, в псковской области, вообще угадывалось приближение узловой станции Дно. Нет, ну потом я приехал в Питер, где конь уместен только каменный. Станция Дно осталась там, где ей положено быть.

 

 

Проторенной тропой

 

Уехал в Москву.

И вышел я на Курском вокзале.

Хотите верьте, хотите нет, но первое, что я услышал, было: «Подается электропоезд под посадку до станции Петушки». .

..Почему я приехал на Курский вокзал?

Не потому.

А потому, что поезд шел в Новороссийск. Так вышло. Он шел от Питера до Москвы 10 часов, будучи скорым и никуда не спеша.

Друзья, никогда не пользуйтесь этим поездом! Там было много детей. Я ехал в обществе большой и дружной семьи. Со мной в купе поселились дедушка и бабушка, а за стенкой — их дети с внуками.

Внуков время от времени заносили в купе посмотреть, как спит бабушка. Как спит дедушка. Как спит дядя.

Дядя не спал.

Мне не хватает анилиновых красок, чтобы все это расписать. Ответьте мне: вот те люди, которые берут деткам в поезд пищащего резинового зайца – у них что происходит в голове?

 

 

Шалости смысловой парадигмы

 

 

Поезд на Питер был ночной, так что все стали быстренько стелить койки. Мой сосед, наблюдавший, как я сноровисто заталкиваю подушку в наволочку, похвалил:

— Армейская выучка сразу видна!

Я доброжелательно улыбнулся. Я в армии не служил. Впрочем, сосед был инвалид с палочкой, и каждый казался ему майором Вихрем.

…Утром я стоял в коридоре у окна. Возбужденная женщина спросила у меня чаю. Во мне не было ничего, что выдавало бы принадлежность к российской железной дороге — за исключением езды по ней.

Как мог вменяемый человек спросить у меня чаю? Хотя она, конечно, вменяемой не была.

 

Корнеплоды живут под землей

 

Метрополитен развивается, идет навстречу.

Продавец, который зашел в вагон, мне раньше не попадался. Я говорю в собирательном смысле.

Он продавал универсальный нож и начал прямо в проходе чистить картошку, морковку и капусту. Разбрасывая очистки, он говорил окружающим, что его, конечно же, можно остановить.

Надо признать, что он расшевелил коллективное корнеплодное бессознательное. Торговля пошла бойко.

Даже я попросил капусты, но поезд гремел, и продавец не услышал. Он метался между заказчиками, ни на секунду не теряя из виду своей овощебазы.

 

Считалочка

 

Электричка.

— Билеты, пожалуйста.

— У нас тут инвалид, пенсионер и ветеран!

— Разные билеты, да?

— Нет, это все я одна…

— А! Ну так надо было с этого начинать…

— Но нас едет трое.

— Десять рублей…

Короче, я отчаялся для себя разобраться.

 

Совет да любовь

 

 

В метро был приятно удивлен рекламным плакатом. К пассажирам обращается творожный крем:

 

Встречусь с вафелькой. Порядочность гарантирую.

 

Сержант Пидренко

 

Как вы, друзья, поступаете с незнакомыми предметами, обнаруженными на станциях метро? Не пытаетесь ли самостоятельно их обследовать? Очень вам не советую. Ваше разумение будет сметено ударной волной.

История, услышанная на днях от ненароком выжившего участника.

Итак, недоброй памяти 99-й год, когда президентская кампания стартовала парочкой взрывов. В Питере тоже, естественно, сделалось неспокойно, хотя и зря, однако — полный шухер и все навытяжку.

Станция метро «Балтийская». Вечер.

Молодые люди, он и она. Посреди платформы. Стоят себе, целуются. Или что-то другое. А рядом за ними следит незнакомый предмет, он же – неустановленный пакет. Молодые люди глянули аккуратно – что-то там странное, завернутое в оберточную бумагу, перетянутое бечевкой.

Да хер его знает, что там!

Все же на взводе.

Короче говоря, отправились молодые люди в милицию метро. Вот так вот, взявшись за руки, с васильками в кудрях, с пограничной тревогой в глазах. Такова уж судьба барабанщика, подниматься по эскалатору молодым, поющим бесогоном.

— Там пакет…

— К стене, блядь! Ноги врозь!…

Палками по хребтинам, карманы наружу. Тут вошел некий наряд, возглавленный офицером. Хриплым голосом офицер каркнул с порога:

— Объявляется благодарность сержанту Пидренко за своевременное обнаружение муляжа взрывного устройства. Уложились в пять минут.

— Как Пидренко? – донеслось от стены. – Это же мы нашли!

Ну, они были совсем молодые люди.

— А вы пошли нахуй отсюда! – рявкнул руководитель муляжа.

 

Инициатива

 

День Психического Здоровья вот-вот завершится, а я еще не высказался.

У меня по случаю только что родилась мелкая инициатива.

Еду в маршрутке.

А там повешен развлекательный экран, с которого поступают разные сообщения.

 

О подозрительных личностях сообщите сотрудникам полиции.

 

И нарисован вполне респектабельный силуэт с огромным знаком вопроса.

Мне не то чтобы сильно хотелось разгрузить МВД, но я предлагаю дописать еще один телефон.

 

Опыты мелкого рыцарства

 

Поднимаюсь я эскалатором, а двумя ступеньками выше стоит девушка в джинсах.

И у нее из заднего кармана торчит купюра. Уголок. То ли сто рублей, то ли пятьсот. Ну просто напрашивается на хищение.

Я стою и не знаю, сказать или не сказать.

Надо бы сделать добрый поступок, но как-то неловко. Она решит, что я ее жопу рассматривал. В общем, я пребывал в раздвоенном настроении.

Недавно мне долго втолковывали, что важны не слова, а дела. Ну да! Сейчас вот приедет она домой, к какому-нибудь придурку, и тот начнет лицемерно расхваливать эту жопу в заведомо ложных высказываниях, потому что ничего хорошего там, кроме этой купюры, нет. А так, чтобы бескорыстно защитить, никто не почешется.

Я решил для себя: если пятьсот рублей – скажу. Если сто – промолчу.

Подался вперед, пригнулся. Черт его разберет, сколько там.

Уже, наблюдая мое пристальное внимание, начали на меня коситься разные рядом.

В общем, на самом верху я сказал.

Пусть считает мой интерес искусно закамуфлированным комплиментом.

 

Шрамы на сердце

 

Троллейбус. Дверь в кабину распахнута, вовсю поет радио:

 

Как ты мог, как ты мог поступить со мной так,

Так вот взять, взять и зачеркнуть всю мою жизнь.

Как слепа, как глупа, как нелепа, наивна была я..

 

Напротив меня сидела бабушка лет восьмидесяти. Она шевелила губами, повторяла и с чувством кивала после каждого слова. Я бы сказал, даже с ожесточением. Ничто не проходит, да. Все как вчера.

 

Фобос и Деймос

 

Метро.

Бабушка и внучек, лет не знаю, скольки. Маленький.

Бабушка обстоятельно просвещает его насчет различных религиозных событий. Что-то о Рождестве и так далее.

— А когда будет Страшная Суббота?

— Такой субботы нет..

— Нет, есть!

— Нету такой субботы, нету…

— А Страшная Неделя? Я помню! Говорили, что нельзя телевизор смотреть, потому что неделя Страшная.

— Нет такой недели…

— Нет, есть!

 

Хазарский словарь

 

Едучи в метро, дочура вспомнила о моем обыкновении наблюдать и следить. Тут же и применила: рядом сидел не то китаец, не то кореец – рисовал в блокноте иероглифы и снабжал их русскими подписями.

Дочура заглянула в этот словарик.

Моментальная выборка была следующая: «Ландшафт», «Малярная кисть», «Тоска по родине».

 

Ослепительный миг

 

В питерском метро по вечерам катается исполнитель.

Бродячие музыканты ни для кого не новость; они исполняют половину песни дурными голосами, подыгрывая себе на гитаре или гармошке и стараясь привлечь максимум внимания на остановках, когда поезд не шумит. Потом быстро проходят, собирая мелочь.

Исполнитель не таков.

Он устроился основательно, в границах импровизированной концертной площадки.

Мне впервые удалось рассмотреть его вблизи и понаблюдать; раньше я его видел, но мельком.

Худой, как щепка, и бледный, как Конь Апокалипсиса; в темных очках, черной широкополой шляпе, кожаной куртке; патлы до плеч, на впалых щеках – щетина. Он сидел при двери в углу, где не рекомендуется прислоняться, с гитарой на коленях. Перед ним стоял складной стульчик, на нем – здоровенный проигрыватель. Рядом покоилась расстегнутая сумка для пожертвований, внутри которой красовался некий плакат. Сперва я решил, что там написано об умершем родственнике или надобности в протезах. Но нет. Там стоял плакат с нарисованным солдатом и словами: «Враг хитер, в нем звериная злоба – смотри в оба».

Вращался диск со смесью песен, которым исполнитель с грехом пополам аккомпанировал на гитаре. Играл он так себе. Иногда и вовсе переставал, отвлекаясь на мысли. Но постепенно увлекался. К примеру, песня про Ослепительный Миг ему явно нравилась самому. При первых аккордах с диска он выбросил вверх руку, потом обхватил себя обеими – на словах «за него и держись». Очевидно, он отождествлял себя со сверзившейся звездой.

Вообще, он держался весьма интеллигентно. На остановках он, в отличие от алчных лабухов, приглушал звук, чтобы всем были слышны названия станций. На перегонах, напротив, выворачивал до предела.

— Браво! – крикнул кто-то на выходе.

Гитарист воодушевился и начал, забывшись, негромко подвывать. Впрочем, он скоро опомнился и перестал.

На подъезде к моему Кировскому Заводу он сорвал маску и окончательно перешел на «Юрай Хип».

 

В гостях у сказки

 

В метро торчало приглашение: «Решись улыбнуться дежурному у эскалатора!»

Я в нетерпении поплыл вниз.

В будке томилось нечто, похожее на самую большую собаку из сказки «Огниво». Я немедленно улыбнулся во весь рот, но это не возымело никаких последствий.

 

Но если есть в кармане пачка

 

В пригородном автобусе ехал вылитый Цой.

Правда, он не знал ни одного русского слова – ни даже предлога и союза. Но это в наше время не редкость. Удивительно было то, что он, совершенно не умея выразить, куда ему нужно, был абсолютно счастлив. Юный, подтянутый, с белоснежной улыбкой, при наушниках. В какой-то момент я подумал, что он просто разучился их вынимать и поэтому ничего не слышит.

— Вам докуда? – допытывалась кондукторша.

Путешественник застенчиво и приветливо скалился, пожимал плечами.

— Как же вы будете выходить, если не знаете? – Кондукторша была полна терпеливого сострадания, но и билет ей хотелось продать. – Есть Колтуши, Янино, Разметелево…

Простые русские слова, понятные любому сердцу своим неповторимым звучанием, не находили в пришельце ни малейшего отклика.

— Возьмите с него по максимуму! – весело крикнул какой-то дядя. – Сразу вспомнит!

Кондукторша так и поступила.

Странник принял билет и уставился на него, как на верительные грамоты марсианского посла. Сунул в карман и продолжил смотреть в морозное окно, мечтательно улыбаясь.

В суровые времена его бы сразу и шлепнули как азиатского шпиона.

 

 

Зависть

 

 

Ехал в троллейбусе, видел дедушку. Очень славный.

Я редко кого называю славным.

Старенький совсем, в плаще и берете. Хорошо за семьдесят, а то и за восемьдесят. Улыбка не сходит с лица, прямо-таки приросла. Солнышко светит, греет его, и он улыбается от счастья. Чему улыбаться-то?? уж дело к закату! уже совсем к закату! улыбается.

Пиз-дец.

И мне стало завидно. Я не завистливый человек, но тут позавидовал. Хотя нет. Если ты видишь у кого-то что-то, чего у тебя нет, и хочешь того же, то это не зависть. Зависть это когда хочется, чтобы было наоборот.

 

Всеволожское

 

Ехал по области. Вообще, надо прихватывать камеру, по пути можно много чего поснимать.

 

Умные ландшафтные решения! Лонопарк!

 

Много чего есть. «Санузел в любом месте без строительных работ». В Колтушах встал стояком такой Биг-Бен с боем, что все леди в гости к нам. Наши девки уже распевают в «Березке» напротив. 510 лет местности. Ни хрена еще не было, а она была.

 

Хорошие новости от Сартра

 

Вот есть на свете Рябовское шоссе – и хоть лопни!

 

Замедленное падение

 

В метро развешаны плакаты ректора Вербицкой. С них она учит узбеков, как правильно расставлять ударения, где говорить букву «ё», а какие слова вообще нежелательны.

Я поймал себя на постыдном. Всем нам известны выражения так называемого детского мата. Он касается, главным образом, физиологических отправлений без тени еще пленительной эротики, высшей по Фрейду.

Люди, которых смешат такие слова, обычно застревают на уровне развития второго класса, навсегда; из них вырастают полицейские, продавцы, мелкая администрация и так далее.

Но вдруг я заметил, что сам все чаще пользуюсь этой лексикой. Меня вынуждает кот. Аккуратно с утра, по пробуждении.

Что делать? Он-то и во втором классе не учился. Это же плохо, правда? Я никогда не любил этих слов. Избегал их. Не поддерживал их в разговоре. И вот пожалуйста.

Очевидно, я слишком часто езжу в метро и становлюсь, как того хочет Вербицкая, настоящим петербуржцем.

 

Вербицкая не видела

 

«Жинвалиды» — впервые услышал такое в гортранспорте номер два.

 

 

Доброе слово и кошке приятно

 

Метро. Артист Олейников хвалит прямо с путей проктологию, урологию и гинекологию. Чем ему приглянулась последняя? Стоянова приводил?

 

 

Случай неодолимой причины

 

— А потому что запрещены ваши проездные в нашем автобусе!

 

 

Сложение и вычитание

 

Метро. Юноша и девушка флиртуют. Юноша складывает Кубик Рубика.

Девушка:

— Вы в баскетбол играете?

— Да нет.

— А почему?

— Да как-то не сложилось.

 

 

Сладкий Альцгеймер

 

Метро. Бабушка, вооруженная тортом. Внучка.

Бабушка:

— Я смотрю, у тебя память стала совсем плохая? Как называется самый большой в городе магазин?

 

 

Фрязопочин

 

 

Вчера мне рассказывали про лежачих полицейских — больно много их пораскинулось. Оказалось, что начал все мэр подмосковного не то Фрязино, не то Фрязево – я вечно их путаю, а мэров не знаю вообще.

Верховный фрязожитель распорядился выстроить нечто вроде надолба из асфальта, о который моментально разъебал бампер или подвеску какую-то и запретил. Не знаю, так ли все было. Много рассказов ходит по Руси.

Но в целом идея мне нравится. Вот лежат через каждые десять метров – богатыри, не переедет даже БТР. И получают усиленное зондовое питание за вынужденную сотрясениями диету.

Нет, не хотят у нас оживить резиновую мертвечину. Мог бы подать пример Нургалиев лично, но его же никто не заметит, даже раскрашенного в радужные полосы.

 

 

Замки

 

Сегодня довольно много ездил. Заметил загородный рекламный плакат: СРЕДИ СВОИХ – ОСОБНЯКИ С ПРИВИДЕНИЯМИ.

Урки и толковища, воровские малины? Передел собственности – наверняка.

 

 

Морфология и среда

 

Станция «Адмиралтейская» мне очень понравилась! Вот что значит новая.

Ни тени рекламы, хотя понятно, что все это скоро украсят цитатами из Китса вперемежку с рекламой «Интиминвестлизинга».

Но я вот даже не покатил бумажку.

Я всегда качу вниз бумажку, а тут не стал, дотерпел до урны.

Так и закаляется сталь.

Если в городе все такие богатые, то можно же не капать с пирожка на версаче!

Вот возле моего метро, которое давно оскопили скульптурной группой «Слава труду!», вышло ожидаемое недоразумение. Вообще, население наше все чаще различает себя зоологически. Черного, плотного гостя города какой-то слабо вменяемый славянин назвал бараном, а тот его – козлом. Возник вялый спор насчет морфологии, который к общему неудовольствию разрешился легко и без потерь.

 

По праву на рекламу

 

 

Многие пассажиры, особенно сельские, не читают, что за окном. Написано – и хорошо, тот же забор.

А я читаю.

Вынужденно объезжая область, я продолжаю замечать кое-что придорожное – в основном, плакатной величины.

 

M&M тает во рту, а не в жару.

Это же надо обмозговать и выбрать альтернативное место.

 

Полное собрание низких цен: Дядя Ваня в Ванне. Свисает мочалка. Дяди не видно. Надеюсь, он утонул, по дешевке-то. Антон Павлович , мне кажется, пришел бы в несказанную радость. Из того же полного собрания: Очарованный краник. Вероятно, речь о виагре, отведать которой Лескову не повезло.

 

Подарки для любимых: самовары, тандыры. Вам чего больше хочется?

 

Ну, и в метро добавилось моментально: Дом-2, Даша + Сергей. Чью больше любовь ты хочешь? Я даже не знаю. Даша или Сергей? Хотя в их коллективное мероприятие меня по ряду причин не пустят.

 

 

Вариации на темы

 

Угрожаемые пассажиры! Будьте внимательны при поведении на эскалаторе.

 

 

Кладовая здоровья

 

 

Троллейбус. Едут папа и сын лет восьми.

Сынок:

— Папа! Я хочу жить очень долго! Что для этого нужно сделать?

— Хочешь жить очень долго? – переспросил папа.

— Да!

Папа на какое-то время задумался.

— Делать утром зарядку, — молвил он наконец. – Не пить, не курить и обливаться холодной водой.

— Даже зимой?

— И зимой тоже.

Между тем сутулый папа, упакованный в очки, не производил впечатления атлета. В руках он держал три непоправимо увядшие, абсолютно мертвые розы, которые то и дело осторожно подносил к носу.

 

 

Команда молодости нашей

 

 

Бывшая моя супруга рассказала, как ехала в троллейбусе.

Вручила кондукторше пятьдесят рублей, а та ошиблась со сдачей — дала, как со ста. Ну и в супружнице моей разыгрались фантазии: придется несчастной докладывать денюжку из своей зарплаты.

Только как обратиться к кондукторше, как ее назвать, когда она ушла далеко?

— Бабулька! Вы мне сдачи слишком много дали!

Кондукторша, уже просочившаяся в хвост, проворно обернулась:

— Какая я тебе на хуй бабулька?

 

 

Графика

 

 

В автобусе висит рисунок. Четыре рожи.

«Оплатите проезд!» — рожа улыбается, что не очень понятно. Здесь какая-то болезнь.

«Проезд оплачен» — восторгу рожи нет предела.

«Проезд не оплачен», — рожа в предельной депрессии.

И – внимание! – «В автобусе контролер». Рожа индифферентна. Она спокойна. Почему? На ней написано странное половое удовольствие. Может быть, я додумываю. Прямая линия рта. Серьезность события. Что это?

 

 

Баварсие сосиски с сыром

 

 

О, ей нравилось все.

Кроме.

Ступеньки в автобусе слишком высокие. И вообще масса неудобств.

Села рядом.

Ждала она его, автобуса, ДВА часа. Чтобы доехать до «Полушки», где продают эти же, вкусные…

— Венские, — вздохнул я.

— Нет!

— Телячьи, — я старался свернуть беседу.

— Нет!

Я вздохнул.

— Баварские. С сыром.

— Вот! — возликовала она. – Знаете все, а молчите!

Дверь распахнулась инвалидным скрипом, и она отправилась в «Полушку».

 

 

Cибарит

 

 

Маршрутка.

В соседях у меня гражданин с наружностью – ну, скажем, ближе к якутской. В чем нет ничего особенного.

У него зазвонил телефон.

Как, как он ответил!

— Мдаа?… Я слушаю…

Так, мне кажется, изъясняются завсегдатаи изысканных борделей, хотя это сугубо личное мое мнение; я мало общался с такими людьми – только с одним, говоря откровенно; он был вполне живописен в описаниях; впрочем, боюсь, что бордель его был не изысканный.

— Мдаа? Какая?

Такой тон допустим на диване, в бархатном халате. Или шелковом.

Я напряженно подслушивал.

— 171-я? А, ну так там с балкона хлещет вода на козырек… К понедельнику сделаю, обещаю. В крайнем случае – к среде.

На дворе догорала пятница.

Да, еще на нем была георгиевская ленточка, на сумке то есть, но в этом я тоже ничего такого не вижу.

 

 

Самая нелепая мечта – высота

 

 

Ехал в такси.

Водитель делился пережитым.

Забрал часа в четыре утра трех блядей из ночного клуба.

— Ну, высоченные! Ну, дылды! Одна развалилась на заднем сиденье и положила мне ноги на плечи. Я: «Вы мне обзор загораживаете!» Она: «Да ладно, хуйня, поезжай!»

Так и катил с ногами.

 

Паралимпийское

 

 

В метро приметил микроцефала.

Молодой человек.

Ну очень маленькая голова. И очень большие часы, явно из магазина игрушек: зеленый пластмассовый браслет, фиолетовый корпус, электронные. И еще у него был при себе футбольный мяч.

Интуитивно микроцефал, видимо, чувствовал, что ему чего-то недостает. В какой-то момент он встал, отошел в сторонку и начал устанавливать мяч себе на голову, пытаясь удержать.

 

 

Кардиостимуляция

 

Нищие нынче образованные.

По вагону метро неторопливо вышагивал господин в мятом, но чистом костюме и палочкой, явно необязательной. Он держал ее на весу и слегка помахивал. Нес табличку: «Дефект межпредсердной перегородки и овального отверстия».

Я не успел рассмотреть лицо на предмет цианоза, румянца или еще чего там. Цвет бритого черепа наводил на мысли о хроническом гепатите или циррозе. Интересно, понятен ли ему свой диагноз и что он сам разумеет под овальным отверстием.

Возможно, это бывший ребенок, который возмужал в метро и которого мама носила в свое время с той же табличкой.

 

 

Конец детства

 

 

Метро.

Эскалатор на спуск.

Громкий хлопок. Теракт? Нет.

Два брутальных мужчины провозили воздушный шарик; мимо промчался некто, задел. Шарик лопнул.

Владелец расстроился:

— Куда побежал-то, мудак, пидорас?..

 

 

Акклиматизация

 

 

В маршрутке не повезло мне сесть впереди чудовища.

Оно простудилось.

Оно устроило редкий перформанс. Чудовище кашляло, хрюкало, перхало на весь салон; оно шмыгало, цыкало и чмокало, оно чавкало. Казалось, оно целует себя за то, что хрюкает. Или преобразовалось во щи и само себя хлебает. Ему было вкусно до самозабвения. Еще оно чем-то звенело в паузах – не то пересчитывало мелочь, не то чесало яйца.

Фургон, подобно утке, переваливался через лежачих полицейских, подстегиваемый кашлевыми толчками.

Я рисовал себе скотомогильник. Я видел себя средневековым доктором с клювом и в длинном одеянии, с факелом наготове.

Клянусь, все это сложилось в моей голове, когда я еще не взглянул на него и вообще не знал, что это гость с юга.

Но монстр взялся за телефон. Звериные вокализы сменились осмысленным для него гурбангулы.

Все мы живем во власти стереотипов. Образ сложился. Я встал, пошел к выходу и оглянулся, чтобы подтвердить умозрение. Черта с два. С юга – да, конечно. Однако — респектабельный седой джентльмен в пальто, белой рубашке, при галстуке.

 

 

Принесенные ветром

 

 

Со снегом на город выплеснулось безумие.

Троллейбус.

Ненастье родило дедушку в шапочке. Он приземлился с кем-то рядом.

— Ура, ура, мы с Пятачком! Детское радио смотрели?

— Времени нет, — ответил сосед.

— Пятачок это означает защиту. – Дедушка помолчал. – У метро либералы предлагают деньги, заключить договОр. Это узаконенное воровство! Разве на «вор» может быть ударение?

— Тем не менее так говорят…

— А тогда – «носитель языка»? Я всегда хочу спросить: тяжелый язык? Сколько килограмм?

Дедушка глянул в окно.

— О! Краснопутиловская-четыре! Комиссия по борьбе с коррупцией! Там либералы сидят. Знаете, что они мне сказали, когда пришел? «Докажи!»

Троллейбус остановился, и дедушка вывалился в метель.

…Да и в трамвае было неплохо. Я ехал в унылое место, промзону – Ленгидрометаллохуй, шиномонтаж и так далее.

Когда я вошел, старенький кондуктор досказывал что-то:

— …Маленький такой. Летает – и думаешь: кусается?

Я стал слушать дальше. Кто летал и кусался, я так и не понял.

Кондуктор начал перечислять окрестные улицы:

— Лени Голикова! Зины Портновой! Зоя Космодемьянская! Повесили, окурки тушили… Я был там туристом.

 

Мчатся тучи, вьются тучи, невидимкою луна.

 

 

Салонный лев

 

 

Решительно говорю, что когда снегопад, с кондукторами что-то происходит.

— Садитесь же! Не надо ничего – клянусь, никто ничего не сделает!

Взъерошенный пожилой кондуктор усаживал почтенную даму и денег не брал.

— Садитесь, вам ничего не будет!

Сам он тоже сел – впереди; повернулся к ней, навалился на спинку сиденья. Глаза сияли молодым блеском, вокруг разбегались лучики.

Дама, устрашенная его пылкостью, что-то кудахтала.

Кондуктор всплеснул руками:

— Могу я на старости лет себе позволить? В конце концов – мужик я, блядь, или не мужик?

Я сдался и позволил ему. Меня он вовсе не заметил, и я тоже проехал без билета.

 

 

На пыльных тропинках далеких планет

 

 

Конечно, в маршрутке я сяду не где-нибудь, а впереди тех, кто беседует.

Двое, субботней наружности.

Пересекаем проспект Гагарина.

— Нашли фамилию, бля — назвать! Я всю жизнь мечтал полететь в космос. Ненавижу уёбка.

 

 

Раскол

 

 

В метро субботним утром бушевали страсти.

Двинулся нищий. С палкой. На пути у него оказался долговязый молодой человек с сердитым лицом.

Было шумно, я слышал не все. Молодой человек кричал примерно следующее:

— Не знаю, что сделай – иди, квартиру продай, только не ходи мимо меня, уберись отсюда!

— Так у меня нет квартиры, — объяснял нищий.

— Не знаю, что хочешь делай, только не иди здесь!

Тот, рассыпаясь в язвительных благодарностях, вышел вон. Молодой человек злобно сел.

Тут заговорил мужчина, сидевший напротив:

— Зачем ругаешься? Зачем матом ругаешься?

— Пошел к черту! – сказал молодой человек.

— Гав! Гав! Гав! – понеслось навстречу.

За молодого человека встала горой женщина, сидевшая рядом. Нищий тем временем брел в соседнем вагоне. Ему подавали.

— Тебе денег дать? – крикнул молодой человек.

— Гав! Гав!

Вагон раскололо по шву милосердия. Я сидел на стороне агрессивного гуманизма, но не вмешивался.

 

Фатима

 

Снова видел женщину в маске. Незнакомку.

Маска была, разумеется, медицинская.

Я ее встречаю не в первый раз – то она в троллейбусе, то в метро. Молодая и строгая, на контакт не идет. Жгучие черные очи глядят поверх маски со значением.

Слышал, что существуют добровольческие отряды, завербованные фармацевтами. Эти волонтеры специально ездят в масках, чтобы народ задумался над изгнанием свиного гриппа обратно в свинью и купил арбидол. Но эта всегда одна, других не видно. Маловато на нащ дремучий пролетарский район.

И этот взгляд. Он прожигает дыру. Спускается эскалатором в преисподнюю и рассекает встречных, как лазер. С такими глазами, по-моему, метро взрывают, а не ведут в нем санитарное просвещение.

 

 

Рациональный век

 

 

В метро, в переходе на Техноложке, где никто никогда не торгует, а только стадо спешит озабоченное, стоит одинокая карликовая старушка. Очень, очень маленькая, с клюкой, предельно древняя. И машет бутылкой пива, завернутой в целлофан – по мере сил весело. Завлекает и надеется продать.

Люди спешат и не чувствуют дыхания сказки, но старушка вполне мистическая. Много же сказок, где из леса выходит бабушка или старичок с узелком или свертком каким. Вручают царевичу, третьему сыну или еще какому-нибудь дураку клубочек, пузырек с зельем, другую всякую бытовую гадость из транспортной торговли. Главное – выделить, вникнуть, осознать, остановиться и не упустить.

Бутылка пива с утра, как выразился мой старый товарищ-доктор, это шаг в неизвестность. Я же повторю, что волшебство мелочно и незаметно, потому что сливается с серыми буднями.

Люди проходят мимо и не знают, что они на пороге чудес.

 

 

Проруха

 

 

Люблю смотреть, как маникюр покупает в метро жетончики.

Выгребает их из лоточка – и никак. Они уворачиваются.

Царап! Царап!

Не тут-то было!

Маникюр нервничает. Минутой раньше он был само совершенство, а теперь все наоборот. Уже никто не восхищается, а все стоят, ждут и ненавидят. Кроме меня. Я стою улыбаюсь.

 

Рокки

 

В маршрутку втиснулась дородная дама, на скаку. Успела.

Задыхаясь:

— До площади Тургенева идет?..

— Да, да, очэнь идет!

Ну, все? Речепродукция исчерпана? Нет.

— Ох, хорошо! А то знаю, что идет что-то, а что – не помню! Я до самого дома доеду!

Кому ты это сказала? Кому это надо?

Так я подумал – и ошибся.

— Буду знать! – радовался водитель. – В гости приду!

Намерение было воспринято всерьез.

— Нет, в гости ко мне нельзя. У меня муж ревнивый. Боксер.

Я глянул на даму. Вряд ли там чемпион. Скорее, любитель. Надомник.

Так оно и было. Дама немедленно позвонила боксеру и стала отчитываться. Я понял из монолога, что она ездила на какое-то профессиональное собеседование – для него. Три дня стажировки. Дальше он сможет работать в некотором колл-центре. Ему разрешат позвонить на пробу в качестве экзамена. И будет работать. Потому что он нигде не работает.

Боксер, по-моему, рассердился. Долгая стажировка ему не понравилась.

 

 

Роза ветров

 

 

Метро. «Проспект Ветеранов», конечная.

Стою на платформе, жду. Встреча у меня.

Прибыл поезд, просьба освободить вагоны. Человек практически не стоял на ногах, но подчинился. Освободил.

От нечего делать я наблюдал за его пререканиями с местным железнодорожником. Подошла сферическая дама в форме. Вдвоем они повели гражданина к выходу. Я ждал и от души желал, чтобы полисмен не успел.

Но полисмен уже целеустремленно спешил пружинящим шагом.

Я опечалился. Сейчас гражданину будет плохо.

Полисмен дошел.

Его решение вопроса было ослепительным. Он схватил гражданина и усадил в подоспевший поезд. Вышел довольный, отряхивая руки. Да, кольцо. Юг. Пусть разберутся на севере.

 

Дауншифтинг

 

 

Транспортный торговец не был похож на торговца.

Сперва я не понял, что он вообще торгует чем-то. Он шел по вагону метро, поминутно останавливаясь и что-то небрежно бросая, направо и налево. При этом он говорил, но с ленцой, никуда не спеша, доверительно, с кривой улыбочкой. Глаза были наглые и недобрые.

Дошел до меня и метнул паука. Тот приземлился на схеме линий, где-то в районе Гражданки, и начал перекувыркиваться вниз по красной ветке.

Торговец неспешно, вполголоса рассказывал:

— Паук! Дети сходят с ума.

Пластмассовый паук, выкрашенный в божью коровку, залип.

— Че встал? – зарычал продавец. – Ползи.

И ковырнул пальцем.

Представьте, что этим делом занялся бы, скажем, Буковски или разжалованный Винсент Вега. Вот так он себя и вел.

— Везде ползет, — сосредоточенно продолжил он. – По стене, по зеркалу… Пятьдесят рублей.

Все опустили глаза. Торговец пошел дальше, качая головой и потрясенно приговаривая:

— Ну и ну.

 

Всюду жизнь

 

 

Немного испугался.

Поезд метро храпел.

Это никакая не метафора, иначе незачем было бы писать. Это был классический храп, ровный-ритмичный-протяжный, очень громкий. Я не понял, в одном вагоне или везде.

Специально перед выходом я встал, прошелся. Никто не спал. Людей было мало. Не хочу думать, что это был машинист.

Храпело глобально, отовсюду.

Вышел, когда доехал, с удовольствием, благо было недалеко. От греха подальше – еще повернется на бок во сне этот поезд, или обоссытся.

 

 

Без пролития крови

 

 

Маршрутные чурки поцеловались.

Удар был силен, я подпрыгнул. Вышел. Они тоже вышли и стали блекотать в телефоны, явно не с полицией.

Что бы им, думаю, оторвать?

Я толерантен и против войны. Оторвал им билеты, сколько в руке поместилось.

 

 

Метросексуал

 

 

Слышал, что они есть, но не видел. Выходят разные фильмы – про современные мужские разговоры и действия; книги тоже выходят не знаю, про что, однако полюбоваться живьем не удавалось. Сам-то я покинул большой спорт и вообще сижу тихо.

Но вот нашел кандидата, который, по моим представлениям, вполне годится.

Троллейбус.

Девица, сидит. Над ней нависает молодой человек. Щуплый, бровастый, с височками-бачками, настороженно оглядывается, смотрит внимательно, не мигая; говорит на весь салон, всем слышно. Девица околдована, потому что разговор о косметике. Ее спутник – какой-то дилер, бегает и торгует. Попытаюсь воспроизвести монолог с максимальной точностью.

 

…ну, ты знаешь все это – Ньювейз, Орифлейм, Эйвон и все такое; беру по семьдесят процентов, продаю по сто, восьмого марта можно до ста пятидесяти тысяч заработать. Тайский товар беру за стоху, он дешевый, в Таиланде средняя зарплата на наши деньги десять тысяч рублей – серьезно говорю, обед сто восемьдесят, я с девушкой моей ездил, она у меня кореянка – массаж мне делает, бухгалтером тоже она у меня, и секретарша; на двадцать третье февраля билеты мне подарила на концерт, я давно хотел и думал, что придется за свои бабки, а тут она мне билет – я что, скажу нет, не пойду? пошел, конечно… она готовит все это, ну ты знаешь – морковь по-корейски, офигенно все, я к ней пришел в воскресенье и как начал есть, на шесть кило поправился, был шестьдесят девять, а вернулся домой — семьдесят пять, то есть вот прямо пришел – и ел, ел, ел, и ел, и ел, она суши сделала, так я штук сто съел, все ел и ел. Ну так чего, поехали в офис ко мне – не можешь, да? ну, в кафешку тогда?

 

 

Пепел Клааса

 

 

Маршрутка, привычный двадцатый номер.

Еду. Сзади сидят благоухающие люди, две штуки. Из разговора понимаю, что один работал шофером. Обсуждают игру в морской бой («теперь уже никто не играет – деградация»), дышат парами.

Влетаем на виадук. Справа по борту, далеко под крылом самолета – кладбище.

Отставной шофер ударяется в ностальгию.

— А вот здесь лежит вся моя фамилия… дедушка, бабушка… Я когда на двадцатом маршруте работал – всегда махал…

 

 

Профессор Криминале

 

 

Маршрутка подрулила к остановке, и в ту же секунду хлынул дождь. Окна посеклись каплями.

Я приготовился к выходу.

Пассажир, сидевший спереди – тоже. Он привстал. Это был господин интеллигентнейшей наружности, безнадежный профессор, бородка клинышком, очки в солидной оправе, плетеная шляпа, старомодный зонт.

Ненастье, незадача! Самое время академически пошутить.

— Дождик капал на рыло и на дуло нагана, — изрыгнул он и робко посмотрел на меня в поисках одобрения.

 

Витамины

 

 

Транспортный торговец нарисовался в вагоне метро, вооруженный прогрессивным ножиком и саквояжем с овощами. Еще он был оборудован изогнутым артистическим микрофоном.

Хриплый рев начался такой, будто лесному зверю, оттянувшему пару лет за хулиганку, наступили на яйца кованым каблуком.

— А вот глядим внимательно – капусточка, никаких гемео-мемео, нашинковать ее каждый умеет – правда же? минута – и готова закусочка, я не шучу! когда я в первый раз увидел капусточки стопиисят грамм, я долго стоял и смотрел…

Следом возникла фаллическая морковка. Импровизатор принялся пластать ее пером, как позорного фуцана. Ломти со стружкой летели в саквояж. Я все это видел и описывал раньше, но нынче не удержался, заглянул внутрь. Там уже был сплошной салат. Без пяти минут борщ. Жаль, я сидел, а то бы тоже стоял и смотрел.

 

Веер

 

Веер – вещественное воплощение сексизма.

Еду. Жарко. Она стоит, большая. Ей тоже жарко. Она, как заведенная, разрабатывает себе пронатор и супинатор, гонит на меня свое калахари и лимпопо. Я пропитываюсь.

Ей можно веер, а мне нельзя. Общественные нравы таковы, что веер мне, конечно, не запрещен, но если я с ним зайду, про меня подумают лишнее. Негласный закон постановляет, что я должен мужественно переносить тяготы сопряженные и отстегнутые.

Даже носки снять попробуй только.

 

 

Непринужденное струение нормы

 

 

В троллейбусе подобралась компания по интересам, штуки четыре дамы. Нет, они были скорее сударыни.

Солировала одна, в очках, другие кивали и подпевали. Про молодежь и разрыв времен.

— Вот посюда носят! – первая скрипка чиркнула себя по лонному сочленению. – Посюда! – По животу. – Посюда! – По висячим сосцам, напитанным безнадежностью. – А у нас была нравственность!

Я мысленно отмотал ей лет тридцать. Да, совести не отнимешь. Щадила прохожих. Меня прямо подмывало ее поддержать. Но тут она выдала финальный аккорд, и я простил ее во имя эстетики.

— Никаких памперсов! И порядок.

 

Лебединая песня

 

В троллейбусе состоялась редкая встреча.

Кондукторша действующая сошлась с кондукторшей в отставке, со стажем двадцать пять лет, которая просто ехала и ждала звездного часа. Они поспорили о принципе действия валидатора. Кондукторша-ветеран облегченно вздохнула. Никем не узнанная и не востребованная, она каталась Гарун-аль-Рашидом и караулила момент. Это сильно напомнило сетевые дискуссии дилетантов, имевших неосторожность задеть эксперта.

— Голову надо лечить! – сказала в итоге кондукторша действующая, поставив диагноз, очевидный для стажа противницы.

Троллейбус взорвался.

— Я звонила в Эксплуатационный Отдел! – закричала отставница. – Никто здесь не знает, что он есть! А я знаю!

Мы с ней лишние люди. Я тоже знаю, что у мужчин есть рудиментарная матка, но мне об этом негде вострубить и одержать убедительную победу.

 

Агасфер

 

 

Автобус.

Вошел сказочный старичок с бородой веером. Сел и громко спросил:

— А вы не знаете, этот автобус уже идет по Говорова или по Зайцева?

Салон вскипел. Старичку предъявили версии. Он слушал и благостно кивал. Потом спросил:

— А вы не знаете, этот автобус идет по Говорова или уже по Зайцева?

И без того было жарко, а стало совсем. Старичок продолжал смотреть прямо перед собой и кивать, как будто отбивал такт. Наконец, он задал вопрос:

— А вы не знаете, этот автобус уже идет по Говорова или по Зайцева?

Формулировка не менялась нисколько – разве только «уже» кочевало с Говорова на Зайцева. Интонации, довольное лицо – все сохранялось. Так оно и длилось дальше.

Думаю, он доехал до кольца и ничуть не расстроился. Кольцо было на улице Счастливой.

 

 

Черный тюльпан

 

 

Про день ВДВ я забыл и удивился в маршрутке. За рулем сидел седой человек в голубом берете и полосатой майке.

«А где же мусульмане?» — подумал я.

Ветеран слушал многозначительные песни. Сначала я разобрал: «Не спасут бандитов амулеты, если в бой идут мои друзья». Затем прозвучал Кандагар.

Я начал вспоминать, есть ли по дороге фонтаны. В Петродворец вел другой маршрут.

 

Паутина

 

 

Бывают же славные люди!

Маршрутный джигит зачем-то ударил по тормозам, и приятная дама наступила мне на ногу, выбираясь.

Она всплеснула руками:

— Не пострадали ли вы?..

Она сокрушалась, прижимала руки к груди, недоумевала. Я отвечал, что ничего страшного, но она не успокаивалась.

Я тоже разволновался.

— Да наступите еще! – сказал я наконец, уже готовый на многое большее.

 

 

Слово и дело

 

 

Эскалатор на подъем. Двумя ступеньками выше – дама.

Если на жопе ничего не писать, то я ограничусь беглым взглядом. Ну, а если имеется что почитать, так я, понятно, разожгусь вниманием. У нас читающее метро, а я в нем последнее время вообще самый грамотный.

На жопе было начертано по-английски: «Не трогать».

Предупреждений было много – под коленками, лампасными строками, на голенях, по окружности. «Уходи», «Я тебя ненавижу», «Держись подальше».

Ни одну постороннюю жопу я не изучал так пристально.

Чуть сошли с эскалатора – забежал вперед и оглянулся.

Написанному верить.

 

 

Старообрядец

 

 

Странный случай. Имеются в нашем городе свои партизаны и таежные Лыковы.

Метро. К нему ковыляет дедушка. Сильно неблагополучный, в белой щетине, глаза слезятся, обладает авоськой и палочкой. Передвигается враскоряку.

— Скажите, Христа ради, где здесь метро?

Судя по виду, живет он неподалеку. Приехать недавно в таком состоянии из брянских лесов он не мог.

— Да вот же оно.

— Это?! Я думал, это какой-то дворец!

Так-то оно так, но где ты был, Адам?..

 

 

Не хлебом единым

 

 

В вагон метро вошло убогое существо, вооруженное гитарой. Автор-исполнитель. Пел он, естественно, об ушедшей любви.

Сочувствуя, ему подавали щедро, но бард понял это неправильно и расценил как похвалу.

И стал петь бонусом. О, мечта о высоком! Воистину не хлебом единым.

 

 

Европа Плюс

 

 

В метро всякие новшества.

Из балюстрады торчат портреты граждан города. Не лучших, а именно просто граждан. Первый ползет навстречу: дознаватель ОМВД Василеостровского района. Второй надвигается: дознаватель района Курортного. Да что же это такое? Хоть бы постигла их чума или пассивное скотоложство.

Как будто я не гражданин. Поставили бы меня! Я бы и на улыбку расщедрился. Была бы в городе изюминка.

Дальше – больше: уведомители европейского типа. На платформе. Не самые, думаю, дешевые вещи. Двери открылись – электронное объявление: boarding! Посадка! И как я не догадывался столько лет? Наверное, это для иностранцев. Они не в курсе, в отличие от наших.

Следующим номером: поезд прибудет через 1 минуту 35 секунд. Тут я похолодел. Неужто правда? Ну, не может быть!

Истомился, считал, заглядывал в тоннель. Выдохнул с облегчением. Поезд, конечно, не приехал. Я злорадно посмотрел на табло: ну, что теперь? Обосратушки? Но меня моментально поставили в строй: ожидается прибытие поезда.

 

 

Астральная битва

 

 

Ночь.

Я ехал последним автобусом, с пересадкой. Народу было несколько человек. Неподалеку стоял юноша, а девушка его, вида кроткого и набожного, сидела. С сиденья же самого заднего незнакомый ни мне, ни им юноша номер два упрямо восклицал:

— Молодой человек!

Тот не реагировал.

— Молодой человек!

Скала. Гранит и базальт.

Тогда надоеда встал и подошел. Он объяснил, что трижды к себе не приглашает, и пообещал сломать руку. Вспыхнул приглушенный спор. Первый, с девушкой – назову его Гогом, отвечал резко. Садиться со вторым, Магогом, он отказывался.

Магог садиться тоже больше не стал.

До меня донеслась его веселая реплика:

— Господь все видит!

Но я еще ничего не понял. Я сам пересел, чтобы не мешали читать.

Подъезжая к конечной, я увидел прямо перед нами второй автобус, на который мне пересаживаться. Оба остановились плотно, я выскочил и успел. Гог с девушкой перебежали тоже. Гог даже исхитрился на прощание крикнуть, высунувшись в дверь:

— Все равно моя девушка самая лучшая!

Тогда сподобился заскочить и Магог. Спор незнакомцев возобновился. О ужас! До меня дошло, что это какие-то верующие, разных конфессий. Они завели жаркий религиозный диспут. Доносились слова про правильный путь и прекрасный мир.

Последним, что я услышал, была угроза Магога:

— Я тебе на хуй язык оторву.

Дальше я вышел и финала не видел.

 

 

Оранжевая угроза

 

 

Дочура села в маршрутку, рядом приземлился товарищ, угостившийся в говно.

С великими пререканиями она пересела. Маршрутка катила себе.

Вдруг сзади послышалась какая-то возня. Затем раздался рев:

— Женщины, на пол! Лицом! Выкладывайте телефоны! Это терроризм!

Его пошли успокаивать. Иные крестились.

— Телефоны на стол! – орал он, отмахиваясь.

 

 

Из преисподней

 

 

На эскалаторе приковался взглядом к высокому человеку, плывшему на подъем.

Седые волосы были забраны в хвост. На губах играла полуулыбка. Распахнутые светлые глаза обозревали мир с детским удивлением. Руки засунуты в карманы пальто. Вселенная вселяла в него недоумение, граничившее с восторгом.

Потом меня осенило. Я знал его очень неплохо.

Это он по моей наводке явился на ученый совет кафедры кожных болезней, имея в руке сетку со стеклотарой — пришел получать диагноз чесотки. Это его выгнали за безумие из травмы, куда я положил его с сотрясением — класть не хотели, но я назвал его кровным родственником. Это он пытался позвонить по телефону, щелкая пальцем по голой стене. Он обоссал мой диван четырнадцать лет назад.

Я думал, он умер.

 

Спортивный посев

 

Транспортный торговец липучей мелочью снова нарисовался.

Пока мы не виделись, в его сумке произошла эволюция. Раньше он разбрасывал по вагону метро пауков, а теперь — человеческих акробатов. Олимпийского вида. Торговец отрешенно и небрежно размахивался – шмяк! Спортсмен ненадолго залипал и начинал кувыркаться вниз.

Сеятель задерживался и наблюдал за ним с приоткрытым ртом. Сколько раз бросил – столько и любовался пытливо и напряженно, словно впервые. Пассажиры для сеятеля вообще не существовали.

Если акробат разовьется в богочеловека и супермозг, он и его хуйнет.

Сразу примериваюсь к нам. Быть может, мы выполняем сальто под оцепенелым взором при временном невмешательстве. Глядишь, и купит какой-нибудь дурак.

 

 

Стресс и адаптогены (эпизод первый)

 

 

В метро вошли студенты и загалдели о формулах. Сессия. Молодость!

Я слушал отечески, доброжелательно. У самого такая.

Тут появился транспортный торговец, обогащенный усилителем. Сегодня у него была сумка с податливыми куличами для лепки разнообразных фигур. Они, по его утверждению, снимают стресс и развивают через моторику интеллект.

Студенты забыли о формулах, купили. Тот, что стоял ближе ко мне, начал лепить. Я ожидал увидеть мужской половой орган. Но он вылепил женский и моментально приставил к себе.

 

 

Извозчики

 

 

У станции «Парк Победы» сформировался маршрутный пятачок.

Кольца там нет, но извозчики задерживаются, стоят, набивают себе нутро. Маршрутки самые разные. Пульсирующая очередь. Мощная славянская диаспора без единого южного профи. Подрагивают настеганные фургончики.

Пока сидишь и ждешь, успеваешь подслушать переговоры. Интриги, неведомые простому ездоку! Мужики осатанели, деньги им так и валятся.

— Але, ты чего на второй круг?

— Дима, Дима, увидишь его – скажи, чтоб осадил, сейчас мой рейс…

Подморозило, клубится пар. Механизированные кучера гоняют под «Дубинушку». Никакого шансона.

Едут бок о бок, опускают стекла.

— Слышь? – поравнявшись. – Придержи морячка!

— Как получится!

Лица бесстрастны, однако глаза горят.

 

 

Эхо

 

 

Дочура позвонила, когда я был в пути. Толком поговорить не удалось.

Перезваниваю с эскалатора:

— Я был в метро. Там продавали фонарик.

— Я поняла по голосу, что что-то происходит.

 

 

Дорожный дневник

 

 

Дочура поехала в Новгородскую глубинку автобусом. Затяжным.

Бомбардирует жалобами.

 

  1. Если тут дедок втирает кому-то про возвышенности так громко, что я слышу его через наушники, ушанку и капюшон, его можно попросить говорить потише? Десять человек в автобусе, а это мудило за мной сел ровно.
  2. Надо придумать тест на выявление таких наклонностей и отстреливать при рождении при малейшем сомнении. Не бывать демократии в этой стране, ох, не бывать.
  3. Урод. Он вообще не затыкается. Хуже бабы деревенской.
  4. Энциклопедию проглотил поди, теперь миру знание несет. Знаете ли вы, что самая высокая гора на Валдайской возвышенности около двух тыщ метров? Ну заебись история.
  5. Все к огородам свелось. Пересела.
  6. БЛЯ ЕГО В НАЧАЛЕ АВТОБУСА СЛЫШНО. Пошли ему лучей, у меня кончились.
  7. А впереди яйца едят. Петербург гуляет, епта.

 

Короче, я шлю всем испрошенные лучи. Дедку желаю яиц, а яйцам – дедка.

 

 

Трудовые резервы

 

 

В день открытия Олимпиады я выслушал символический монолог в троллейбусе. Народу не все равно. Народ тянется к спорту.

Друг против друга сидели двое. Оба из Горэлектротранса.

Один негодовал:

— Почему мне не дали грамоту лучшего спортсмена Горэлектротранса? Вот почему, блядь? Она мне, Галя эта говорит: ты не играл в футбол, а Дима играл. Дима, бля на хуй, что он там со своим коленом сыграл? Два раза стукнул по мячику! Ну, не играл я, да! Потому что Дима собрал команду со двора! Я понимаю, если бы собрал команду Горэлектротранса. Раньше это было, сука, а где теперь? У меня (загибает пальцы) на хуй блядь шахматы, теннис и волейбол! Ну, хочешь, говорит, я тебе медаль дам? Иди, говорю, ты знаешь куда? Ты, блядь, за спорт отвечаешь – ну так и отвечай! А то он, блядь, дворовую команду привел!

Его собеседник, абсолютно со всем согласный, был напрочь, редкостно лишен лба.

 

 

Пассионарии

 

 

Я шел от метро. Чуть впереди шагал молодой сын аллаха. Вязаная шапочка, сапожки, курчавая черная борода.

Двигался он обыкновенно. Один. Вдруг, без всякого основания, издал ликующий рык. «Аххххррр», — вырвалось у него, и он перешел на трусцу. Пробежав шагов пять, замедлился и дальше шагал, как обычно.

Я поотстал.

Потом я сел в маршрутку. За рулем сидел примерно такой же. Впереди выгнулся виадук. Колесница взвилась, и тут я понял, какие радости внутреннего полета передавал звук.

 

 

Яблони на Марсе

 

 

Жду автобуса. Маршрут областной.

— Молодой человек!

Обращение неадекватное. Оборачиваюсь — нет, ничего, обоснованное. Вежливый древний дедок в спортивных штанах. Держит рваный пакетик с двумя мандаринами, сует мне ценник:

— Не могли бы вы прочесть, сколько стоят?

— Шестнадцать шестьдесят девять.

— Спасибо.

Кивнул, отошел, сел. Стал есть с кожурой.

Нас ждали сирые областные поля, оживленные шиномонтажем.

 

 

Симулякры

 

 

Дочура:

— Ехала сейчас в троллейбусе. Стоим. Мужик говорит в телефон следующее: «Я стою, я в пробке застрял, не подумал, надо было на метро ехать». Он произнес это одним матом, одними однокоренными словами! Я даже от Карамазовых оторвалась, чтобы послушать настоящую русскую речь!

 

 

Железный жезл

 

 

Троллейбус.

Пожилой пассажир дождался случая и нанес удар. Он расцвел, помолодел, доверительно перевесился через барьерчик и обратился к молодежи, рассевшейся на инвалидных местах:

— Зрение хорошее? Прочтите-ка надпись…

Конечно, седой активист был прав. Бессовестные скоты повставали и потянулись стоять, как положено. Но он не остановился. Соло только начиналось. Истосковавшись по воспитательной работе, он продолжал уже громко и обстоятельно с анализом ситуации, обозначением перспектив и повторением особенно удачных пассажей.

И мне захотелось подключиться. Сказать ему: горькая, горькая ваша доля! Вы скоро умрете. Ваша единственная трибуна – троллейбус. В нем вы царь. Вы президент и главнокомандующий троллейбуса. Я мог бы доверить вам сформировать его кабинет. От вас летит слюна, и это верный признак невостребованной способности к руководству. Власть ваша. Вам ее отдали без единого выстрела. Стригомые стада отводят бараньи очи.

Но тут я понял, что нас станет два президента троллейбуса.

Большая политика не для меня.

 

 

Опыты бытовой теософии

 

 

Откуда, как я мог догадаться, что у старушки не сработает карта?

Но я это знал.

Старушка все-таки выудила ее из сумки. Кондукторша приложила, а я уже знал, что последует. Красный крест. Финита! Вот так.

Он вспыхнул, этот красный крест. Я не особенно удивился.

Встретив свою чудотворность мелочным ликованием, я смилостивился и начал внушать кондукторше не продавать старушке билет. Напрасные мечты, ибо не возгордись и не искушай. А может быть, мне заповедано.

Я часть той силы, что вечно хочет зла и совершает его.

 

 

Ящик Пандоры

 

 

С прибытием гриппа в метро появляются наемники. Это молодые люди с очень серьезным взглядом и в масках. Они строго посматривают на пассажиров и намекают, что самое время задуматься. Купить, например, арбидол. Или хотя бы маску.

Вчера я приземлился рядом с таким. Тщедушный юноша с пластиковыми дырами в мочках ушей. Такого сдует легким сквозняком. Мне было далеко ехать, но ему еще дальше.

Маску он приспустил с носа на рот.

Вынул блокнот и принялся рисовать и писать. Он не делал ни одного лишнего движения – я косился, следил. Трудился столь упоенно, что впору было заподозрить открытие нового противочумного средства. Не останавливался ни на секунду, сидя вроде бы напряженно, но и раздольно. Вот оно. Вот это самое сочетание мне удивительно. Это какой-то особый, ранее мне не известный вид бодрствования. Есть в молодом поколении странное умение ответственно сосредоточиться.

Конечно, я попробовал присмотреться – что он там чертит. Юноша нарисовал аккуратный квадрат, как для морского боя. Внутри было нечто дикое. Не узор, какие чертят от нечего делать, а что-то системное, чуть ли не существо с тщательно заштрихованным фоном. Но нет, не существо. Я не знаю, что.

Нарисовав это дело, он начал писать бессмысленные формулы. Одну за другой. Я не знаток, но даже приблизительно не понял, из какой это области знания. В уравнения вписывались какие-то англоязычные аббревиатуры.

Все это время на нем была маска. Позу он не менял.

Не знаю, какое открытие заставило его пренебречь смертельно опасной эпидемией и ездить в метро.

 

Качели самооценки

 

 

Туда-сюда, туда-сюда. В небеса и преисподнюю.

Подъехала маршрутка. Я сунулся лезть нахрапом и моментально устыдился. Не посмотрел, кто выходит. Молодой человек соскочил и протянул руку. Стала спускаться его спутница, беременная месяце на девятом.

Мои качели чиркнули по Южному полюсу. Нехорошо. Тому ли меня учили?

— Да ну давай же, ёб твою мать!

Молодой человек выдернул ее, как репу из нагретого чернозема. И пошел по тротуару. Она заковыляла за ним утицей.

Качели стремительно взмыли и ощутили дыхание Арктики.

 

Канчо

 

 

Кировский завод, конец рабочего дня. Народ повалил в метро.

У меня на глазах два почтенных рабочих, постарше и помоложе, сыграли в канчо на ступенях станции.

Первым шел старый — заслуженный мастер из черно-белого фильма про восстановление народного хозяйства. Догнал его молодой, развеселый чернявый черт. Оба были довольны.

 

 

Перекрестки миров

 

 

Опасно не только писать, но и читать. От магии не скрыться.

Ехал в метро, читал книжку. В эпизоде рассказывалось о дебиле.

Поворачиваюсь – а он стоит. И смотрит. Юный совсем. С умными глазами. Такое бывает. Его мотало и трепало без всякого повода, как флаг дурдома на ветру. Только ветра не было.

С матэ под пледом все-таки безопаснее.

 

 

Память предков

 

 

На станции «Парк Победы» затеяли ремонт. Срезали красоту и обнажили кирпичную кладку. Я невольно остановился. Потом походил, посмотрел там и тут.

Метро красивое и пока работает, так что на кладку наговаривать незачем. Да, она не похожа на европейскую. Сильное впечатление. Но во-первых, она не напоказ. Во-вторых, просто очень древняя. Станцию «Парк Победы» построили шумеры, если не мастера неолита.

 

 

Контактеры

 

 

По вагону метро шел бодрый пожилой человек, немного похожий на Энтони Хопкинса.

— Книга о гибели Юрия Гагарина! Написана мной. Я летчик-испытатель. В ней также рассказано о моих встречах с НЛО и многом другом.

Рука моя дрогнула. Но мне не хватило цеховой солидарности полезть в карман Да, у меня тоже книжки. По-моему, я видел и НЛО. Но я не летчик.

 

 

Оттепель

 

 

Сегодня похолодало, зато вчера был по-настоящему теплый апрельский день, первый в нынешнем году! Оттаяло многое, и даже отмерзло.

Первый подснежник и даже, не побоюсь этого слова, ландыш нашелся в автобусе.

Гражданин лет пятидесяти, с седой мошонкой спортивного сложения. Он вошел, будучи одет в беговые трусы и майку, а при себе имел обруч.

Вспотел он совсем немного и озирался с детской вопросительностью. Я уважаю спортивных людей. Надо когда-то уже начинать над собой работать, а то я вообще томился в куртке. Дождусь устойчивого тепла, и прокачусь на трамвае в трусах и с гантелями.

 

 

Стресс и адаптогены (эпизод второй)

 

 

Кросскультурные различия подобны зияющей пропасти.

На станции «Нарвская» толпа иностранных гостей, ошалевших полностью, спешно фотографировала серпы и молоты, а также рабочих, воинов и крестьян всеми мыслимыми гаджетами. Откровенно боялись, что мираж сейчас испарится или их свезут на Литейный.

А я любовался совершенно другим.

Вошел транспортный торговец.

— С праздником, с Днем Победы! В этот светлый день вашему вниманию предлагается уникальная игрушка для снятия стресса!

И вынул из сумки эластичный ком, чтобы мять. Расхваливая ком, он ловко лепил дегенеративные рожи, а когда закончил, быстро создал женский половой орган, бросил в сумку и пошел по проходу. Ажиотажного спроса не было. Но капля камень точит.

 

 

Миннезингеры

 

 

Ушел из дома в разных ботинках. Ни разу не блондин и ни разу не высокий, но один ботинок был черный. Второй был вообще кроссовка.

Наверно, на меня смотрели в метро.

Спасибо бродячим артистам, отвлекли население. Вошли в вагон. Нечто новенькое, без инструментов, а просто пять здоровых лбов. Встали и грянули «От улыбки станет всем светлей». Потом пошли с вязаной шапочкой.

Если так пойдет, то скоро начнут кирпич предлагать.

 

 

Бухенвальд

 

 

В патриотическом меду нашлась ложка дегтя. Ложка ехала в троллейбусе.

Она была одета в камуфляж бундесвера с германским флагом на рукаве. В ручке у ложки был дырявый пакет, откуда со стуком вывалилась бутылка колы.

Ложку только что окунули в спирт, и пахло от нее знатно.

— У вас дырка, — заметил вежливый пассажир. – Лучше нести в руках.

Ложка помутнела и зашаталась.

— Имею право! – прохрипела она с акцентом почти немецким. – Jedem das Seine!

Дословно.

 

 

Микроскопия страха

 

 

Сегодня убедился, что страх – сугубо людская реакция и никакая не эмоция, а чистая мысль. В нечеловеческой природе никакого страха нет, а есть реакция самосохранения.

Дело было в маршрутке, неслась она в Ленинградскую область, где не хотят строить дорогу, а хотят строить Триумфальную Арку к юбилею Победы. Летела она через виадук. Дело известное, сводки поступают систематически.

Водитель – на сей раз не конный джигит, а любящий быструю езду славянин – ударил по тормозам так, что швырнуло решительно всех, и что-то посыпалось. Доли секунды ушли у меня на то, чтобы подобраться, сгруппироваться, наскоро оглядеться и сравнить шансы с остальными. Перепуг и прощание с близкими начались, когда экипаж уже снова катил.

Я думаю, с Божьим страхом будет похожая история. Надо будет быстро нырнуть по верному адресу, пока не ЗАСОСАЛО.

 

 

Мотоциклист

 

 

Видел мотоциклиста. Уважаю эту публику, завидую ей.

Вжжжж!… На одном колесе, через испуганную ночь, наперерез умозрительным постапокалиптическим картинам.

Этот был в шлеме и шерстяных перчатках, несмотря на градусов тридцать пять в тени. Такие мелочи ему нипочем. Движение любит выносливых, сильных и смелых.

Он затащил мотоцикл в троллейбус.

По ходу испачкал светлые брюки гражданину, тот окрысился; потом мотоцикл заметила кондукторша, и начался ад.

 

 

Жандарм

 

 

Абсолютная власть развращает абсолютно.

С другой стороны, желателен жестоковыйный пастырь с железным жезлом.

Автобус.

Кондукторша заслоняет выход и грудью препятствует тем, кто не приложил к валидатору карточку.

Но вот один приложил, да к сломанному, а сам не посмотрел и вздумал выйти.

Бросила все, понеслась, догнала.

— Не выпущу! Не уйдете, пока не приложите! Анархия какая!

 

 

Опыты растления

 

 

Автобус.

Мужичок сердечно простился с товарищем и вошел совершенно никакой. Тотальная невменяемость. Удивительная доза в такую жару.

Места поблизости было два, оба на возвышении. Двойные. По женщине справа и слева от прохода. Гражданин захотел взобраться на возвышение к первой женщине, но не сумел.

Тогда он стал бить копытом. Натурально, как цирковой пони. Стоял, и бил, и бил, и твердил, что хочет к женщине. Та была беспощадна и завернула его на соседний холм.

Женщина, которая сидела там, тоже его не пустила.

Он снова принялся бить копытом. Топотал самозабвенно, в степной тоске и не в силах объясниться.

Тут сзади протянулась мохнатая рука восточного человека и пригласила его к себе. Все получилось, и они обрели друг друга.

От женщин весь гомосексуализм.

Бьешь копытом, бьешь, и без толку, а рядом уже приплясывает кто-то альтруистичный.

 

 

Духовные скрепы

 

 

Транспортная история от первой жены.

Едет она в троллейбусе, говорит по мобильнику. Вдруг в спину что-то тычется.

Сзади сидела необъятная бабка. Тыкала она палкой.

— Хватит целоваться! Еще поебитесь!

Речь шла о молодой паре, стоявшей чуть дальше. Она целовалась, но умеренно.

Бабке было не дотянуться до них. Поэтому она ткнула мою бывшую.

— А что? – подхватила кондукторша в ответ на ее немой вопрос. – Они оскорбляют ее религиозные чувства.

Вскоре ревел весь салон. Раздор посеяла бывшая. А сама вышла.

 

 

Маньяк

 

 

Впервые на моей памяти водитель автобуса не взял деньги. Я сунул их в кабину, а он отмахнулся. Он был молод, мрачен, в темных очках и похож на Киборга.

Это был скорбный маршрут без кондуктора, где открывается сначала только передняя дверь, невзирая на дождь, снег, торнадо, апокалипсис и ядерную зиму. Водитель суетится, подставляя то пролетарскую ладонь, то свой сраный датчик. Не дай бог, кто-нибудь выскользнет мимо него.

Но не этот. Этот и двери все сразу открыл. Ему было наплевать.

Я сразу понял, что это враг. Не просто вредитель, а маньяк. Он ненавидит автобус примерно так же, как я ненавидел ординаторскую.

Надо постараться больше к нему не сесть. В следующий раз он направит автобус с моста или разгонится в стенку.

 

 

Люди-братья

 

 

В вагон вошел несчастный заика, хромой и слабоумный. Он продавал Кубик Рубика.

— Ку-куббббик Ру-ру-руббика! – заблеял он. – Ме-ме-ме. Разви-ви-вает гггол-ло-ву!

Ему не верили. На него смотрели косо.

Напрасно. Ну да, он не мог собрать Кубик. Они тоже.

 

 

Китс

 

 

Мне все-таки непонятны заслуги Китса перед нашим метро.

Он везде. И больше никого. Ну, немного Пушкина, черновик. А так повсюду Китс.

Чем оказался созвучен Петербургскому Метрополитену именно Китс?

«Зефиров вздохи».

Оно конечно, зефиры так и прут, и дышат тлетворно.

 

 

Скорость

 

Маршрутка, которая рулит со Ржевки в область, страшнее самолета. Всякий раз крещусь. О нет, там не узбеки.

Узбеки – что! Ну да, услышал сегодня же:

— Охуел? Не на осле едешь!

Дама упала, никто не спорит. Но ведь встала, живая. Осел он и есть осел, трюх-трюх.

А тут степная кобылица, запряженная в тройку. Тут наши.

С буквальным отрывом от земли. Я постоянно жду, что уберет шасси.

 

 

Таргет-группа

 

 

Торговля в электричке отличается от городской. Учитывается сельский спрос.

— Карандаш-пятновыводитель! Выводит все, вплоть до крови! Ржавчину, вино!

 

 

Трамвай-желание

 

 

Давнее.

Электричка. Народ. Все места заняты.

Еду на работу, пасмурное утро. Зима. Все сырые, оттаивают.Через проход сидит тетка в платке, смотрит радостными глазами перед собой. Жует бублик из авоськи. Что-то негромко приговаривает.Потом вздох. Уже громко:

— Переделать бы всех на колбасу.

 

 

Макроэкономика

 

 

Я повез дочке гантели 8 кг суммарно (уже необычно). Сел в троллейбус и думаю: что-то будет. Не может не быть.

И точно. Кондукторша разговорилась с кем-то, и до меня долетела фраза:

— Американцы покупают наши счёты по 600 долларов.

Предоставляю аудитории размышлять, о чем это было. Я почему-то так расстроился, что не стал прислушиваться.

 

 

Зазноба и терем

 

 

Ехал в маршрутке. Радио пело:

«Живет-живет в этом доме горилла, да я никак до него не дойду».

Клянусь. Второй раз я очень внимательно слушал припев. Испытал удовольствие: гораздо честнее новостей.

Но все-таки погуглил, и в доме живет, оказывается, Галина. Ну, тоже ничего.

 

 

Сумчатые

 

Валидаторы с карточками – замечательное изобретение. Не устаю искренне восхищаться изворотливости гения.

Действительно: не нужно ничего доставать, рыться лапой, перебирать. Приложить кошелек – и привет. Едешь в метро. Или даже сумочку приложить.

Но не сумку. Не баул с предметами первой необходимости.

Однако огромная хозяйственная сумка все же прикладывается. Почти чемодан. В ней разное, важное. Валидатор не понимает, чего от него хотят. На нем ерзают и устраиваются поудобнее. Хозяйка вдруг превращается в собственную сумку, экстраполируется и проецируется. И я, к несчастью моему, живо вижу, как сама она точно так же усаживается в самых разных местах и на разные несчастные предметы.

 

 

Образы Бробдингнега

 

 

Видел в метро напротив себя великана.

Не то, чтобы он был такой уж и впрямь великан. Роста высокого, но вполне заурядного. Однако впечатление создавалось его сложением.

Лет двадцати, в футболке и шортах, с дачной поклажей. Блондин. Огорчительно маленькая голова, узкие плечи. Дальше начиналось неуклонное развитие, расширение и, я бы сказал, рывок. В шортах он был вполне уже корма боевого фрегата.

А дальше были ноги. С какого хера, вы спросите, мне пялиться на голые мужские ноги?

Да потому что не видал таких. Это балки, каждая будто бы ростом с меня, растущие от ушей, со ступнями пятидесятого размера. Чудовищные неохватные поршни, но не больные какие-нибудь, а здоровее не придумаешь. На таких расхаживают гигантские роботы и Годзилла.

Рядом сидела его мамаша. Тоже корпулентная, но в пропорциях.

Я ничего не смог с собой поделать. Начал представлять, как она его рожает. Прямо такого.

 

 

Дуэль

 

 

Маршрутка приблизилась очень медленно. Черная иномарка ползла впереди и блокировала ей курс. Оказалось, что эти двое из-за чего-то поссорились. Я понял это не сразу. Зашел, ссыпал монеты, присел и начал ждать, но колесница не трогалась с места.

Тогда я подошел к кабине и увидел, что джигит и славянин-автолюбитель о чем-то яростно спорят.

Вдруг джигит быстро вернулся, схватил считывающее устройство и сунул в карман.

Я забрал свои деньги, вышел и стал любоваться. Беседа была жаркой, но тихой. Славянин нагло улыбался. Опустив взор, я увидел, что джигит превратил считывающее устройство в пистолет и целится им врагу в пах через карман. Тот скосил глаза и заулыбался еще шире. Джигит подступил ближе, грозя непоправимо поразить его свинцом. Оружие грозно выпячивалось, готовое выстрелить. Автолюбитель вынул свое: телефон. И начал набирать номер.

Тогда джигит сообразил, что поединок проигран. Он выхватил устройство и отчаянно замахнулся, но не ударил, а зашагал обратно в автобус. Враг ликовал.

Не скрою, что я болел за джигита. Мне тоже однажды случилось прицелиться в бомбилу пальцем. У меня не было денег. И я оказался удачливее.

 

Новости с фронта

 

 

Троллейбус. Трансляция. Нет, не остановки объявляют.

Военная летопись августа!

Семьсот семидесятый, что ли, год – победа над турками. Девятьсот четырнадцатый – Германия объявила войну.

И дальше тишина. Троллейбус едет себе. Пассажиры сидят ровно.

Я искренне не понимаю, зачем это. Ну ладно, история. Лучше бы троллейбус рассказал, мимо чего мы едем! Решетка красивая у парка. Водочный магазин. Кафе. Почта, часы работы такие-то. Но нет. История у нас обязательно военная.

Могли бы напомнить про какой-нибудь бал в семьсот семидесятом году. Или о крестьянине, который вырастил манго и вспахал без лошади поле.

…И вот уж октябрь. Низы подхватывают с готовностью. Кондукторша проверяет проездной:

— Действителен до двадцать второго! Запомните – когда началась война!

Ну еще бы. Здесь нечего помнить, кроме войны.

 

 

Товары в дорогу

 

 

На вокзале хотел чего-нибудь заглотить и напоролся на щит: «Выпечка с любовью». Была и с капустой, но я не уверен, что их делают порознь.

 

 

Папарацци

 

 

Узнал о любопытном поветрии.

На эскалаторе стоял амбал, а перед ним – девица в юбке колоколом. Амбал украдкой эту юбку приподнял, и метро озарилось вспышками. Он сфотографировал жопу и сбежал, когда понеслись крики.

Оказывается, этому хобби есть объяснение. «В Контакте» существует целая группа, где вывешивают разнообразные жопы, тайком зафиксированные у подруг, близких, знакомых и незнакомых. Подписчиков под сотню тысяч.

— Еще скажи, что такова мужская природа! – взвилась моя наследница.

— Нет! Нет! Мне и в голову не приходило!

Я даже грибы прикрываю папоротником, чтобы не смотрели в корзину. А тут такая добыча.

 

 

Сума и тюрьма

 

 

В вагоне метро обозначилась потрепанная фигура.

— Я бывший поэт и артист! – горестно объявила она.

Дальнейшее скрыл грохот колес.

Человек начал предъявлять доказательства и совать окружающим захватанные, местами затоптанные распечатки. Я потянулся за одной. Он хищно подставил ладонь, но я указал на лист, и поэт разочаровался.

Стихи были скромные, что-то про море и проваленный экзамен.

Поэту подавали. Он взял рублей двести. Я тоже немного дал – мало ли что.

Поэт, возбужденный успехом, взволнованно приговаривал:

— Меня избили хулиганы! Но я буду, я буду бороться!

С поезда он мог собрать тысячу. Мой дневной заработок.

Такие стихи мне, думаю, по плечу, да простят эту дерзость мои литературные смежники.

 

 

Опыты опознания

 

 

Секрет Донцовой и Устиновой прост. Обычное отождествление.

От тридцати до шестидесяти, крашеная, подведенная, с немного напряженным и строгим лицом, в просторном газово-шелковом одеянии; что-нибудь черное с кожаным вроде лосин и широкого пояса, плюс обязательная блестящая составляющая – какой-нибудь металл или камешек.

Ну, и одноименная книжка в руках.

Я таких знаю. Точно такую и рассматривал в метро, сидела напротив. С обложки сошла! Либо Виола Тараканова, либо Люсинда Окорокова.

Обязательна толика снисходительной самокритики: ну да, Тараканова – но все же Виола. Об этом говорится громко, под заливное, на дне рождения главного бухгалтера.

 

 

Горячие новости

 

 

Электричка.

Продавец газет:

— Комсомолка, Аргументы, Эм-Ка!… Вот Пугачиха язык высунула. Она думает, что если много лет, то ей все можно. Тринадцать рублей.

 

 

Седины

 

 

Сегодня — День Пожилого Человека. Хватит печалиться! Надо пользоваться преимуществами. Карамзина назвали стариком в тридцать четыре, так что я уже окутался потусторонним ореолом и знаю тайны.

Поэтому я не против, когда в троллейбусе мне предлагают посидеть. Но нынче это сделала бабушка лет восьмидесяти. Спасибо, что без флирта.

 

 

Призраки

 

 

Иные пассажиры ничем особенным не занимаются. Им достаточно быть.

Скособоченная женщина среднего возраста, похожая на медведицу, в джинсах. Ходит по платформе взад и вперед широкими, быстрыми шагами. После десяти разворачивается и так же спешно идет назад. Лицо загадочно-заинтересованное. С таким же и села вполоборота, будто бы в ожидании праздника. И поехала так.

Пожилой джентльмен в легком не по сезону полосатом костюме и с маленьким саквояжем в руке. Котелок. Подкрученные, пышные седые усы. Неуместен чуть более, чем вообще. Мог бы возглавить гангстерский синдикат или английскую разведку.

Тоже уехал.

Все они уезжают, и больше их нет.

 

 

Всюду жизнь

 

 

Описывая Лондон, Питер Акройд радуется единичным примерам старинного быта, которые кто-то удосужился записать. Может быть, и меня помянут добрым словом! Я тоже запишу.

Потому что везде своя драма.

Пригородный автобус. Кондукторша сидит сзади. Волнуется в телефон:

— И он имеет нахальство заставлять меня работать! Мы вчера сломались. На Ириновском. Ленивая обезьяна даже колеса не посмотрела! Я перенервничала. За ночь-то, спрашиваю, сделаешь? А он мне сегодня: ну, я без тебя съездил! Только ты никому не говори… Тыц-пиздыц! Я не слышала утром, как он звонил! Не слышала!…

 

Оборотень

 

Кинг выписал очередного маньяка – мороженщика. Это не спойлер, личность обозначена сразу. Приветливый молодой человек. Очевидно, поэтому я сейчас начеку.

В троллейбусе № 13 нехороший кондуктор. Тоже молодой человек, лет двадцати пяти, совершенный ботаник с черными кудрями и в очках. Классический математик или айтишник. Те две остановки, которые я ехал, он не умолкал. Его завлекательно-предупредительные речи приличествовали лихому отставнику или говорливой бабуле – оба выжили из ума. Юный математик давал характеристику каждому проездному с указанием сроков действия и повторял по несколько раз; смотрел внимательно и с любовью к работе; шутил: «Прикладывайте смело, током не ударит»; не пропустил никого, называл свой валидатор «волшебной штучкой» — «сейчас я ею проверю».

Диссонанс был настолько силен, что я присмотрелся, не нагружен ли взрывчаткой его жилет.

Мне он оторвал билетик и пожелал, чтобы оказался счастливым. Не оказался.

 

«Я мзду не беру»

 

Ну, как мне не написать про очередного кондуктора?

Сегодняшний был антиподом вчерашнего. Лет сорока, с лицом убийцы. Он отказывался проверять карточки, даже когда совали. Не брал и денег, огрызался. На мои монетки он тоже покосился и не прикоснулся к ним. Сел на место для инвалидов и отвернулся от человека с кривой клюкой.

Либо местный Буковски, либо пятнадцать суток общественных работ.

 

Резюме

 

Вот резюме ко многим и многим пустопорожним разговорам. Давно это было.

Ловит утром моя бывшая жена машину, на работу опаздывает. В школу. Останавливается черная волга, за рулем — колоссальный кабан. Ну, и жена необдуманно продолжает наш утренний разговор: вот, дескать, как выборы — так сразу начинаются диверсии (а были выборы и диверсия).

— Даааааааа!… А вы как думали? Порядка нужно!…

И чем дальше, тем сильнее разогревается:

— В телевизоре!… Жжжжиррррные хари сидят!…

А сам за рулем не совсем помещается.

Тут Ирина решила менять тему. И въехала из огня, да в полымя. Сподобилась коснуться Франции и проблемы расизма, которую там с какого-то бодуна обсудили. Вот, например, негры…

— Это не люди, — (медленно набирая обороты). — Я был в Кении… — (шумное дыхание) — Я был на Берегу Слоновой Кости… (дыхание переходит в свист).

Ирина:

— Вы путешествовали, да?

— По долгу службы.

Тут становится ясно, что рулит гебист — отставной, по всем признакам.

— Там женщина на невольничьем рынке, белая, знаешь, сколько стоит? Кусок мыла!…

Ирина:

— Вот у меня муж тоже негров не любит.

— Да? какой чудесный человек!….

— Нет.

— Почему?

— Потому что в нем двадцать пять процентов еврейской крови.

— Тогда гавно!

Перешли на погоду.

— Погода, блядь!….

Подъезжают к школе. Супружница моя необдуманно решает пошутить.

— Вот! — игриво. — Сейчас пойду к директорше, скажу ей о расценках на белых женщин…

Это было зря.

— Что ты шутишь?! Чего ты шутишь? Бляди, суки!… Эти негры!…Французы, блядь, говенный народ, пидарасы… Русские и негры — одно гавно!… Такие же бляди, не лучше!… А все потому, что одни жиды!… Один Путин человек!… Шуточки, бля нахуй…. Подвез, блядь!…

 

Безоговорочная капитуляция

 

В августе 1990 года мы сели в поезд «Ленинград-Берлин».

Это случилось впервые. Советская власть еще хорохорилась, и все представления о загранице, особенно о Фашистской Германии, были живы. Во всяком случае, в моей маме, которая нас провожала и для которой одна мысль о том, что единственное чадо едет в самый Берлин, в логово, была невыносима. Наверное, ей подсознательно мерещилось заключительное мгновение весны, когда добрый немец Отто падает на мостовую, сраженный пулей. А супругу мою волокут к Мюллеру, которого, между прочим, еще не нашли.

Но первый же немец, какого мы повстречали, опровергал эти мрачные мысли. Это был молодой, довольно грузный и рыхлый субъект, долговязый, в черных мешковатых штанах и черной жилетке, не достававшей до пупа. Он торчал в коридоре, и я попросил у него прикурить от сигары. Или саму сигару, забыл. Сразу, без предисловий, поезд еще не успел тронуться.

Оказалось, нам ехать вместе. Мой немецкий очень и очень плох, но в живой обстановке я быстро припомнил самое важное, и вот мы уже сидим в купе и весело разговариваем.

Немца звали Олаф. В нашей стране он чему-то учился, и правильно делал, потому что на родине этому все равно не научишься. Теперь он ехал на каникулы во Франкфурт-на-Одере и хвастался только что прочитанным романом. Он сдвигал брови, выкатывал глаза и строил губы так, что казалось, будто он вот-вот произнесет либо Штрумпф, либо Пферд. Нечто подобное он и произносил. Роман, пухлая вещь в мягкой обложке, был запланирован к прочтению давно, и Олаф читал его с немецкой педантичностью, добросовестно. В этом романе, как особо указал Олаф (да больше ему ничего и не запомнилось), автор подробно описывал свой первый оргазм.

Олаф попил нашей наливки. Он просто и без церемоний запускал руку в штаны и чесал себе задницу в присутствии дамы.

Когда открылся вагон-ресторан, Олаф сходил туда и вернулся с курочкой. Мы переглянулись, думая о млеке и яйках. Олаф уселся и съел ее так же старательно, как прочитал роман.

На следующий день он так освоился с нами, что уже позволял себе мелкую критику чужих порядков. В Вильнюсе, на стоянке, мы прослышали, что где-то есть пиво и долго бегали по вокзалу, разыскивая это пиво, но так и не нашли. Олаф, когда мы вернулись, осуждающе качал головой и взмахивал руками.

— «Wo ist Bier!» — фыркал он. – «Где Пиво?»

В переводе выходило, что это никакой не Порядок, если кто-то слышит про Пиво и сразу вскидывается: где Пиво?

— Ordnung? — высокомерно и сердито допытывался Олаф. — Это — порядок?

— Ordnung, — улыбался я.

— Das ist nicht Ordnung, — строго отрезал Олаф.

Мы утешили его, сказав что скоро у нас, может быть, все-таки будет Новый Орднунг, он же Порядок, и Bier будет продаваться беспрепятственно.

Потом выяснилось, что этот любитель Орднунга что-то намухлевал с визой и сильно боялся, что его прижмут, но ему повезло. Пограничные собаки плевать хотели на его визу, их интересовал багаж с мозговой косточкой.

В Польше мы купили арбуз и решили показать Олафу настоящий Орднунг. Достали Русскую Водку и пригласили пить. Олаф с удовольствием согласился. Начинал он вполне по-русски: пил до дна, не морщился, не закусывал, не запивал. Но вскоре не выдержал темпа и стал отказываться, да не тут-то было. К утру он представлял собой жалкое зрелище.

— Арбузику, Олаф! — предложил я, орудуя в арбузе ножом.

Обессиленный Олаф свесился с верхней полки:

— О, Мелоне, Мелоне, — зашептал он с вожделением.

Жена моя презрительно подтолкнула к нему арбуз:

— Мелоне, Мелоне… Опохмелоне!…

 

Саспенс

 

Бывшая моя жена стала свидетельницей леденящего триллера и саспенса.

Прокатилась она тут в Финляндию, на пару дней. И поехала обратно. Ночью, автобусом.

А рядом села тетка лет пятидесяти, весьма разговорчивая и, как выяснилось, просветленная.

— Вот вы о мужчинах что думаете? – спрашивает она Ирину.

— Куча говна, — отвечает та.

— А о женщинах?

— Тоже куча говна.

— Нет, так нельзя! – разволновалась соседка, слегка дыша алкоголем. – Давайте я вам расскажу. Со мной общается Бог, и я видела Троицу…

И целый час взахлеб рассказывала в самых возвышенных и трогательных выражениях о том, как видела Бога и Троицу, и о вещах, которые от них узнала. Автобус остановился.

— Ну, я пойду поссу, — сказала соседка, несколько резко меняя стилистику изложения.

Вернулась, порылась в сумке и полчаса молчала, ехала с каменным лицом. Ирина уж не знала, что и думать. А та вдруг ледяным голосом спрашивает: куда могли деться ее пять тысяч евро? Ну, Ирина решила, что сейчас ее будут разводить международные аферисты на предмет опустошения сумки, и доказать ничего не удастся. Тетка, однако, вдруг залилась слезами и стала рассказывать о своем мужике, который хотел ее обчистить, но она-то сбежала раньше и прихватила пять тысяч евро с собой. И вот эти евро пропали

— Я их, вообще, между ног спрятала, — доверительно сообщила она Ирине. – И вот их нет.

— Давайте восстановим события, — предложила Ирина. – Вы на стоянке в сортир ходили?

— Да.

— Ну вот и поссали там на пять тысяч.

 

Суетный мытарь

 

Автобус номер 66 водит жадный и суетливый мудак.

В этом автобусе нет кондуктора, и деньги собирает водитель. Не знаю, почему — наверное, сам водитель и придумал сэкономить на кондукторе. Потому что во всех других автобусах тот есть. Не может быть, чтобы не было соискателей, уж одного-то нетрудно найти.

Останавливает, значит, автобус и открывает переднюю дверь. Народ ругается, толпится, ползет мимо него, а он наблюдает, как зверь из клетки. И мелочь сгребает. А снаружи непривычная к такому обращению публика скачет, напрыгивает на двери.

Потом все двери распахиваются, выскакивают матерые зайцы, терпевшие до последнего. Народ загружается.

Эконономность, похоже, сидит у водителя в генетическом наборе.

Он все-таки переживает за стоящих на улице. Ему хочется интенсифицировать и оптимизировать процесс. Если выпадает замереть у светофора, в десяти шагах от остановки, то он нарушает правила и открывает любимую переднюю дверь. Чтобы быстренько отстреляться, собрать мзду и подкатить к будущим пассажирам уже облегченным. То есть обремененным денежно. А не мариновать их на улице. Совесть, короче говоря, перед светофором просыпается, приоткрывает один глаз.

Сидит, слюнит сдачу с полтинника, алчно придерживает его свободной лапой. Билетов не выдает. Уже не видит других, что проходят мимо, тесня застрявшего клиента. Можно ссыпать ему горсточку мелочи достонством в рупь. Я, бывает, показываю календарик. Его устраивает.

 

Лепрекон

 

На эскалатор, который вверх, спешил Лепрекон.

Бесполое карликовое существо, не только горбатое, но и скособоченное. Но шаркало оно шустро. Оно кротко и потерянно катилось к ступеням, напоминая гибрид Агасфера и Сизифа.

Я не стал бы о нем писать, но Лепрекон был в яркой спецовке, которая распространяла вокруг себя Дао. На ней было начертано: «ОАО СПб ДП “ПУТЬ”».

 

 

Цыганочка с выходом

 

 

Над эскалатором разносилось громкое пение. Нечто наподобие угрожающего цыганского романса, где вместо слов — «на-на-на». Вверх ползла немолодая дама в черном, сильно накрашенная и коварная в стиле вамп. Она улыбалась и щурилась.

Хоть бы Туретт! – подумал я. Сложный и полный эстетики, без обсценных возгласов, редкий.

Но чудес не бывает. Думаю, она просто рехнулась.

 

 

Волк

 

 

Если ехать по Краснопутиловской улице из Московского района в Кировский, то можно видеть огромного надувного волка на крыше магазинчика «Славянский базар».

Волк этот сделан по образу и подобию своего сородича из мультфильма про пса. Волк очень добрый и только что затарился, из лукошка торчит здоровенная любительская колбаса. Он неподвижен, оцепенел, и только ветер колышет свободную правую лапу. Порывами. Лапа ритмично шевелится.

Пассажиры едут мимо, не обращая внимания. Или обращая, благосклонное. Малыши радуются и тычут пальцами. И только я, исключительно я реагирую, как урод. Я смотрю, как гуляет лапа, и выношу вердикт: джексоновские судороги, объемный процесс головного мозга.

 

Добро

 

Редкостная картина.

Троллейбус одышливо пополз по площади мимо такси. Таксист ковырялся в багажнике и что-то протирал. Оглянувшись на троллейбус, он шагнул и быстро протер ему не то окно, не то борт. И проводил оценивающим взглядом.

Невиданный прилив доброты.

Может быть, таксист напился сока «Добрый».

Или наоборот: вытер не троллейбус, а свою тряпку об него.

Мы ничего не знаем.

 

 

Крепкий хозяйственник

 

 

Сидел в метро рядом с гражданином лет сорока. Все у него спорилось. Все время, пока я ехал, он громко и уверенно разговаривал по телефону с мамой. На весь вагон.

— Прости, мама, не тормознул. Да. Сказала бы раньше. Надо вести электричество в туалет, бытовку принимать. А куда денешься? Все у нас будет свое!

Он ритмично жевал, был ровен в интонациях, ноги развел, яйца выставил напоказ. Крепкий хозяйственник.

Мне сильно хотелось его убить. Я все понимаю. Я уже немолодой, четыре года как в очках; ноги не расставляю – мне и так достаточно места. Вести электричество некуда. Мне завидно, вот я и злобствую.

Но почему, черт возьми, его телефон не вырубался и пробивал все туннели на четырех перегонах? Кто мне это объяснит? Где источники и составные части этого богатырства? Да поможет нам теория струн.

Льготы – деньгами, по делам ихним, льготным

За проезд платят все.

В метро бывает забавно.

Голосом ржавой леди:

— Вставляйте! Я вам что говорю? Вставляйте!….

— Чик! Чик-чик-чирик!….

По-птичьему — «никак».

Вообще, в метро меня не далее, как, в связи с необходимостью отныне платить за него, посещали недобрые мысли.

Самая недобрая возникла, когда безымянная бабуля (надо заказать Церетели памятник Безымянной Бабуле), возмущенно орала и пыталась просунуть в щель карточку прямо в футляре.

Нет, я технически тоже очень слабо подкован.

Но должен быть некий предел. Типа Степана Разина — Ординар.

И я бы распорядился для таких случаев установить отдельный, специальный пропускной аппарат, который заглатывает все, что в него засунешь — карточку, футляр, пенсионное удостоверение легиона, паспорт, жетон, пятирублевую монету, палец, тележку с колесиками. Чтобы он даже все это сам втягивал, активно, рвал из рук. Чтобы при первой попытке засунуть футляр пассажира мягко направляли к этому автомату, который был бы всего лишь машиной для резки бумаги или колбасы. И после, на зеленый семафор, такие пассажиры ступали бы на отдельный эскалатор, везущий их ниже других, обычных, уже под платформу, и дальше, и ниже; чтобы угрозы гремели из репродуктора: не бежать и не ставить локти…. тут моя фантазия останавливается в приказном порядке. Укоризненно рефлектирую на предмет неизбежной мизантропии.

 

Песни ушедших времен

 

Когда в электричке запели в очередной раз, я подумал, как быстро мы забываем вещи, без которых прежде не мыслили своего существования. Еще два года тому назад я катался на работу в пригород и всякий раз, приближаясь к Лисьему Носу, изображал засыпание. Мне не удается заснуть в электричке, но я удовлетворялся законным правом на дремоту и усердно ее изображал. И тут в вагон входил кряжистый человек с баяном. В его репертуаре значилось только одно блюдо: песня «Малиновый звон», и сам он был с малиновым лицом; эта песня давно уже сделалась неотъемлемой частью придорожного пейзажа. Малиновый чудозвон пел очень громко, это многим нравилось, ему щедро подавали и говорили «бис», а я бормотал рифму к «бису».

А потом появлялся Валентин. Этот человек существовал исключительно в поездах, он бродил по ним и собирал бутылки, но с какой-то таинственной целью, не на продажу или не только на продажу, потому что брал всякие, даже пластиковые. И пел он тоже не ради денег, потому что никаких денег его пение не стоило, никто ему ничего не давал, он просто кривлялся в дверях, будучи в неизменно приподнятом настроении, и что-то рычал, а мотив угадывался не сразу.

Однажды, когда он был в особенном ударе, Валентин громко сказал, что учился в итальянской школе, и очень медленно, с гримасами и приседаниями, исполнил Мамбу-Италию. Но потом зарыдал и признался, что все наврал.

Как-то раз он явился с найденным на помойке черным зонтом. Этот зонт, весь в рваных дырах, совсем разрушился и свисал с ломаной ручки сплошным полотнищем, подобно развернутому флагу «Веселый Роджер». Оказалось, что это не просто счастливое приобретение, а реквизит, приспособление для драматической импровизации. Валентин, ломаясь и содрогаясь в корчах, затянул песню, из которой все стало ясно. «Главней всего, — пел Валентин, — погода в доме! А все… другое… суета! Лишь я! И ты! А все, что кроме! Легко уладить с помощью зонта!»

И подмигивал, потрясая зонтом.

 

Избирательное внимание

 

Захожу я в метро.

И рядом тетка говорит:

— Одни обезьяны кругом.

«Верно! — подхватываю про себя. — Молодец!»

А потом мне стало стыдно. Оказывается, она смотрела на газетный ларек с обезьянами к Новому Году. Год Обезьяны.

 

Мармеладная участь

 

Слушал маршрутные песни, занимался анализом. Песни не виноваты, им задан размер, а он урезает смысловые галлюцинации. «Жениха хотела, вот и залетела» — это понятно, почему плохая песня: в нее никак не засобачить, например, слово «выскабливание», более уместное в рок-музыке.

А вот про «Уммм, уммм, мне это надо, надо» я вовсе не понимаю и сильно нервничаю: вдруг это что-то мне нужное, поскольку без этого «кружится моя голова» и «мой Мармеладный, я не права»; не права, что не выпила Уммм с утра или не сделала его в структуре утренней гигиены. Правда, в способности Мармеладного быть советчиком я не уверен, потому что фигур с такими кликухами держат под нарами, и никто вокруг не интересуется их мнением, особенно насчет Уммм.. Протыкают ложку гвоздем — и привет, сразу вырисовывается правота Большинства.

 

Путешествуя по городу

 

Ничего особенного, разные мелочи.

— Скажите, это нормальный троллейбус? — обратилась ко мне взволнованная и несколько напряженная дама. И села рядом.

— Нормальный, — я покосился на нее, собираясь спросить: а вы?

— Какой странный троллейбус, — продолжала она, глядя прямо перед собой. — И музыка играет! И не едет никуда!

Странным людям — странные средства передвижения.

Еще я заметил, что люди почему-то не носят шапки. Такие естественные шапки, меховые или полумеховые, почти национальные. В чем дело? Изменился метаболизм, а я опоздал?

Спустился в метро — пожалуйста: многие в шапках. Любопытно.

Потом, опять же в метро, любовался скульптурными группами. Измельчание идеалов с их вырождением — налицо. Например, на станции «Нарвская» я постоянно любуюсь людьми, славящими труд. Они стоят над эскалатором несколькими рядами, а сзади, если кому их мало, еще притаился Ленин, и на самой станции тоже всякое: Сталевар со сталью, Рыбак с рыбой, Мотальщица с мотней.

Зато на станции «Проспект Ветеранов» обосновались какие-то убогие изваяния из дешевого металла, мелкие, немногочисленные. Уже не рабочие, прославляющие труд, а спившаяся интеллигенция. Стоит долговязый ученый в халате, обалдело сверкает очками: прогнулся, выпятил живот и держится за край чего-то, чтобы сохранить равновесие, потому что минуту назад выпил спирт для зачистки электродов.

Еще там откуда-то взялся культовый и знаковый запах дихлофоса. Непонятно.

Потом я стал свидетелем одной Бани. Это страшное сооружение, стоящее в страшном месте. Мне не хватит изобразительных средств. Там испаряются даже самые прочные сталкерские гайки.

 

В осаде

 

Я хочу быть начальником троллейбуса.

А то повсюду тревожно, всякий норовит обидеть.

Сейчас прокатился, так сердце в пятки ушло. Разгорелась борьба за кондукторский престол. На престол, мягкий и чуть теплый, претендовала симпатичная девушка. Она на него села. «Ну! — закричала на нее местная повелительница билетов. — Стоит отойти, как тут же на мое место лезут!»

Девушка уже стояла. «Но я же вам его уступила», — ответила она нервным голосом. «Ну и что! Один сядет, другой сядет, грязный, и будет грязно!»

Вернув и застолбив себе трон властным касанием руки, взбешенная повелительница начала метаться по салону. То справа, то слева слышались сдавленные крики боли. Проездные документы не радовали, но только разъяряли повелительницу. Продажа билета воспринималась как победа над мировым злом, заквашенная на половом удовлетворении неразумного млекопитающего.

Я помню одну такую и даже вставил ее слова в какую-то вещь: «Берите билеты, и вам ничего не будет!»

И на остановке не спастись.

Меня загнал под стеклянный колпак трактор. Он был страшен, он распугал всех. Он летал со скоростью боинга, разбрасывая снег и кружа вокруг хрупкой будки, где я дрожал, следя за его маневрами. Из кабины летела неземная речепродукция с харкотиной пополам.

Будь я начальником троллейбуса, он бы сто раз подумал, не посмел бы пугать.

 

Инь и Ян

 

Инь и Ян встретились в вагоне метро.

Я только не понял, кто из них кто.

Для удобства будем считать, что Ян пошел справа. Это была женщина. Почему я решил обозначить ее как Ян, будет видно из описания Инь. Ян постоял, чинно выдерживая паузу, а после вздохнул и завыл: люди-добрие, поможите пожалуста, нас тут собралось на вокзале всего сорок четыре чижа, царь-царевич, да король-королевич, сапожник, портной и Черт Иваныч с рукой за пазухой.

Едва Ян закруглился с перечислением невезучих соплеменников, как слева нарисовался Инь. Это был герой Бэрроуза: высокий молодой человек с длинными волосами, в очень грязной футболке и гнусных штанах. Молодой человек был при дудочке. Дослушав про незадачливых чижей, обосновавшихся на вокзале, он объявил, что сейчас сыграет для общего удовольствия. Голос у Иня был как у сильно простуженной первоклассницы и, когда Иня посадят, этот голос обязательно поможет ему определиться в тюремный птичник. Либо ему что-то отрезали за неуемную любовь к музыке, да он не унялся, либо уже кто-то из слушателей вогнал ему одну дудочку в горло, но вогнать — не наступить, и он ею поет.

Инь, приплясывая, двинулся по проходу; он весело играл на дудочке. Навстречу ему проталкивался Ян, воплощенное горе. Никакого противоречия: в каждом Ине есть чуточку Яна, и наоборот.

Посреди вагона Ян, наконец, столкнулся с Инем нос к носу.

Это были Лед и Пламень, Пепел и Алмаз. К сожалению, они не слились в космической гармонии; они разошлись. Инь заплясал дальше, а Ян приумолк и мрачно свернул к дверям. Может быть, эта пассажирка не знала чижей и просто продавала ручки, я не разобрался, но тем хуже для нее.

В потемках

Снова метро.

На контроле, кому-то – зычный рык:

— Я не видела, что у вас внутри!!…

…Сижу, читаю Клайва Льюиса, «Пока мы лиц не обрели», про Амура и Психею.

Рядом садится солидный дядя в очках, чтобы лучше видеть. Распахивает газету, заголовок – на весь криминальный лист: «ТРУСЫ-НЕДЕЛЬКА ОТ МЕРТВЫХ МИНЕТЧИЦ».

Я встал и пошел к выходу.

Пока мы лиц не обрели.

Частный случай зеркального заблуждения

Все же от корочек члена СП есть очевидная польза. Дело было так. Это все о доблестях, о подвигах, о славе… да приложится!

В кои веки раз ребенок, когда мы возвращались из школы, пожелал нести ранец. Он же, рюкзак, неимоверно тяжелый! Но ребенок уперся. Хочу. Ну, валяй.

Хорошо.

В вагоне метро над ребенком склонился хмельной дядечка-пассажир таежной выделки и осведомился:

— Девочка, скажи, ты из какой деревни приехала, что рюкзак на спине везешь?

Дочка в это время читала журнал «Принцесса».

По зеркальному недоразумению получалось, что именно о своем деревенском происхождении слегка подзабыл тот ездун. И неправильно отразился в девочке. И во мне.

Дальнейшая беседа происходила между потомственным петербуржцем, как выразился о себе ненавистник рюкзака, и папой девочки. Девочку папа отодвинул в сторонку читать журнал дальше.

Выслушивая от коренного, еще «петровской» пивной закалки петербуржца табуированные слова и словосочетания, папа достал вишневые корочки СП и сказал, что хоть его, папы, дед и пахал землю, но не путал школьного ранца с невыездным котулём, набитым неграмотной картошкой. Потом папа помахал перед носом петербуржца корочками члена СП и пообещал посадить на десять лет без права на самоубийство.

Папа настолько застращал дядечку, что тот – оказалось, нам суждено было выходить на одной станции – спрятался за колонну с изображением металлургических подвигов и ждал там, стоял, следил, пока мы уедем на эскалаторе.

Пропорции бунта

 

Мне тут пришло в голову, что вечно склоняемое отечественное воровство есть тот же самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Только пропорции не всегда сопоставимы. И водопроводный кран роняет каплю, по которой Платон начинает судить о существовании океана.

Вспоминается вот что.

Зима. Скользко. Мне три года. Я в валенках с галошами (между прочим, я всегда предпочитал говорить «галоша», а не «калоша», так как последняя напоминает мне какое-то имя, причем оскорбительное).

Моя бабушка — толстая, неуклюжая, толстошубая, — пихает меня — такого же толстого и толстошубого в переполненный трамвай номер двенадцать. Галоша падает. Немедленно некая бабушка, не моя, бездумно бредущая куда-то мимо остановки, подбирает ее и так же молча, за неимением шеи не поворачивая головы, ковыляет дальше, то есть продолжает путь.

Моя бабушка перестала впихивать меня в трамвай. Трамвай поехал.

— Постойте! — закричала моя бабушка. — Возьмите вторую! Возьмите вторую галошу!

Незнакомая бабушка не обернулась и шла себе, куда хотела, унося галошу в руке.

Снег. Черные деревья, черные птицы, черно-красные галоши. Бессмыслица.

 

Регистрация, она же Божья отметина

 

Все всерьез, никто не шутил.

Жена покупала билет в Москву, на поезд.

И вот стоит перед ней мерзкий, грязный, оборванный человек с лицом мертвеца. Сует в окошечко какое-то драное удостоверение, от руки написанное.

В окошечке:

— Что это вы мне суете? что это такое?… Где ваш паспорт?

Тот начинает бубнить: забыл-потерял-порвал.

Кассирша (вчитывается):

— Как ваша фамилия, не разберу? Измаилов?

Тот терпеливо и смиренно возражает:

— Нет. Измогилов.

 

Опыт утреннего коммуникативного акта

 

Трамвай. Поднабит.

Мне выходить. Я ближусь к двери.

Вокруг — вздохи:

— Аххх! Эхх. — Выкрики.

Рядом:

Хрррррррррррр, кха-кха. Кххххха!!!!… (увлажненно).

— А ты что?

— А я к Васе.

— А-а, ну как он? Я думал, ты к Владе.

— Да я от Влади.

— Ну и че, где он?

— Да у шайбы.

— Ну, да… хе-хе. Дает, да?

— Ну так.

Моя нога медленно, медленно, для меня незаметно, соскальзывает, срывается на ступеньку.

— Уй! Урр.. ты держись, да.

— Да ничего.

— Да едреныть.

Око за око

 

Люди бывают все-таки редкостные скоты. Когда создаешь им условия, думаешь: ну, слава богу, сейчас все будут довольны, атмосфера заблагоухает доброжелательностью, наступят мир и предупредительность. Однако нет. Чем гаже человеку, тем краше человек, тем достойнее он держится. И наоборот: чем лучше ему, тем он пакостнее.

Давеча прокатился я в троллейбусе номер 20. Хоть и старожил я в своих местах, но такого давненько не было. Меня превратили в почти надорванный чебурек. А из других уже даже капало. И никто не возмущался как-то уж слишком особенно. Раздавалось: «уберите руку», «вы на меня легли», «закрой пасть» — и не более. Обычные коммуникативные акты гордого человечества. И даже чувствовалась некая общность судьбы. Единение — принудительное, но легкое, как Божье бремя. По-братски собачились.

Мне, однако, по старой привычке к мрачному мировоззрению, припомнился совершенно противоположный случай. В свое время я и его засунул в одно художественное произведение, потому что мне показалось, что он там к месту, хотя теперь я в этом не уверен.

Короче говоря, дело было лет десять назад. Захожу я в метро. Еду на эскалаторе. Поздний вечер, почти ночь. Народу мало. Кругом чистота, покой и сияние. Умиротворение абсолютное, никакой толкотни, никакой отрыжки в лицо. И мне показалось: вот, стоит только создать людям нормальные условия — и они моментально сделаются людьми, а не свиньями. Вхожу в вагон. Полно свободных мест, сажусь. Раскрываю книжку, начинаю читать. Подъезжаю к следующей станции. Двери еще не разошлись, как вдруг подходит ко мне пассажир, сидевший напротив. Лет тридцати пяти — сорока, очень серьезный, аккуратно одетый. И говорит негромко:

— Когда вы вошли, вы наступили мне на ногу. Теперь я наступлю на вашу.

Сильно наступил и вышел в разверзшийся проем.

Так что я с тех пор никогда не забываю, какая я свинья, в глубинах моей самобытности. Вокруг — никого, простор, фантастика Ивана Ефремова. Новое человечество. И все-то мне мало, и все-то я ноги давлю, как будто девать их некуда. И даже копыт не жалею — ни юных чужих, розовеньких, раздвоенных; ни натруженных лошадиных, тоже чужих. Все давлю. Ни капли скученного троллейбусного братства.

 

Олень

В ожидании поезда снова рассматривал рекламу финской одежды. Новый сезон.

Персонажи по-прежнему не понимают ужаса происходящего.

Зимний лес. В нем установлены камин и чайный столик со стульями. Офисный коллектив оделся в финскую одежду и ничего не замечает вокруг. Одна сотрудница наливает себе молоко из пустого сосуда.

На камине стоят часы. Они показывают пять часов! Но светит солнце. На дворе зима. Я выл бы от страха, попади я в такую историю.

Их обувь не оставляет следов на снегу.

Вышел невозмутимый олень. Теперь стало и вовсе жутко. Возможно, он стажер, но что-то подсказывает мне более зловещее объяснение.

 

Карамелька

 

В автобус погрузились старушки, штук пятнадцать. Я ничего худого не хочу сказать. Жить каждому надо, а ехать — тем более. Деться некуда, и я слушаю. Рассказывает старенькая бабушка двум таким же, очень вдохновенно:

— Все умерли!

Те не верят:

— Неужели все?

— Все, все умерли!

Пауза.

— Катя умерла…

Пауза.

— Вера умерла…

Пауза.

— Юра напился пьяным и с окна выбросился…

— Он с какого был года?

— С тридцать седьмого. А Катя — с сорокового…

— Надо же!

— Тетя Маруся себе все комнаты отписала. К ней потом подселили соседку, но умерла, и все тете Марусе досталось.

Слушаю, мысленно сравниваю со знаменитым блокадным дневником. Ничего не изменилось, никакой разницы.

— А тетю Марусю поселили в дом хроники…

Как это точно. Как правильно.

Хроника, она же жизнь, карамелькой кажется только сослепу. Надо зрить в корень — часа через полтора я в этом сам убедился. Возле метро ходила еще одна старушка, очень похожая на рассказчицу. Она таскала на себе два щита с призывом покупать конфеты, и сама, для наглядности, тоже была одета конфетой.

 

По случаю 2015-го

 

В метро – довольно скрепоносное поздравление с Новым годом и Рождеством. К деткам пришел Дед Мороз. Детки нарисованы в лубочном стиле – смесь чего-то дореволюционного и пятидесятых годов. Простенькие, в носочках-чулочках.

Дедушка Мороз не принес им ни айфонов, ни айподов. Из мешка торчит всякий хлам: грузовики, ракеты, еще что-то. Как бы не деревянное. Из кармана шубы высовывается и вовсе какая-то хуйня: придурковатая птичья голова. Очевидно, это добро уже не влезло в мешок. Или применяется как последний козырь: показывается деткам, когда они плачут без айфона, чтобы стало весело. Или же, наоборот, используется часто, вроде поповского кадила для создания общей радости. Вписано в обязательный репертуар.

Папа и мама уже обменялись подарками. Мама месяце на восьмом. Они отражаются в трюмо, но на картинке их нет.

 

Прогноз

 

Закрытие жетонных автоматов не образумило население. Грядет подорожание с Нового года. Не лень и в очереди постоять падлам!

Ну что же. Теперь в руки дают только два жетона, чем меня и обрадовали.

— Но я хочу три!

— Ну, извините.

Вот из-за этого вся херня и рухнет. Туда и дорога.

 

Гоголь

Автобус. Две пожилые четы, одна — приезжая. Проводится небольшая обзорная экскурсия.

— Вот Западный Скоростной Диаметр! Кольцевой! Построили наконец!

— Интересно, доведет ли он до Москвы?

— Ну нет, до Москвы не доведет. Но куда-нибудь выведет!

Все по-прежнему. Великий отечественный вопрос, доедет ли колесо до Москвы.

 

Совет

Я спустился в метро, доехал до конечной, зашагал по платформе. Передо мной загорелось справочное табло с инструкцией. Я начал читать:

«Если вы слышите, что приближается поезд, то лягте между рельсами и прижмитесь плотнее…»

Сзади послышался гул: поезд уже выезжал из депо.

 

Ричард Хеймер

 

Такси. На приборной доске загорелся вызов: телефон. Он у водителя был там. Я машинально покосился и прочел имя звонившего: Ричард Хеймер.

— Але! Ну типа вот, я завтра перетру, — донеслось из динамика.

— Хорошо, я понял, — нервно произнес водитель. — Я сейчас не могу говорить.

— Извини, что побеспокоил, — уважительно отозвался Ричард Хеймер.

 

Дамское счастье

 

Видел читателей вдумчивых, взыскательных и беспощадных.

Метро. Я сел в уголке. Рядом плюхнулась барышня, напротив — ее подруга. Барышни как барышни, лет двадцати пяти. Одеты не очень опрятно. Люмпенизированы слегка. Легкий налет неопознаваемого безумия — вроде бы заурядные, но что-то не то.

— Дай книжку почитать, — попросила моя соседка.

— Держи, — сказала подруга, вся странно дерганая и с беспокойным взглядом. И протянула зачитанный до дыр, предельной ветхости томик. — Я выдрала страницы, которые мне не понравились. А остальное позачеркивала.

Я хмыкнул на эту скромную шуточку и покосился на текст.

Вся страница была измарана черным маркером. Там не было живого места. Плод напряженнейшей редакторской правки. Но соседка кивнула и погрузилась в изучение немногочисленных выживших слов.

Как ни старался, книжку я не рассмотрел. Что-то глянцевое когда-то, с отвисшим корешком. Мелькнуло девичье лицо на обложке, в печальном сиреневом сумраке. Дамский роман.

 

Назарей

 

В троллейбус сел хиппи. Классический. Грива до плеч, хайратник, лоскутная кофта, рюкзачок с бахромой. И резиновые банные тапочки на босу ногу. Снаружи — снежная каша.

Его осудил и стар, и млад.

— Зачем это надо? — огорчались первые. — С возрастом рассеется!

— Дебил! За Русь! — реготали и фоткали вторые.

А он смиренно молчал, как Иисус Христос. И пошел потом как он же.

Я его не осудил, но сам бы так не сделал. Это же ноги мыть. А у меня тут вот так уж прямо Магдалины нет.

 

Иди на свет

 

Бег до троллейбуса говорит о вере в Добро.

Вот он стоит и не закрывает дверей. И бег начинается медленно, потому что ты не уверовал в прощение до конца и еще не открыл своего сердца. Это скорее не бег, а спортивная ходьба. Но Луч сияет все ярче. Иди на свет! Иди на свет! Бег уже нешуточный, и все быстрее, а вера все крепче. Не убоюсь я зла, идя долиной смертной тени!

За рулем сидет Петр. Он держит врата.

Сомнения, не много ли набилось в салон всякой сволочи, убивают веру. Бег невольно замедляется. И Петр, едва это видит, затворяет доступ и трогается с места.

 

Так надо

 

В переходе метро сидит человек и упоенно выводит на дудке «Священную войну». Вряд ли он хочет что-то сказать. Он просто считает, что песня известная, он ее хорошо знает и ее будет приятно послушать всем.

А если вдруг кому-то не очень приятно, то ничего, не сломается и лишний раз послушает. Потому что вот так. И не иначе.

Я ничего, хотя мне больше нравится «наши жены — ружья заряжены».

 

Семейные связи

 

В маршрутке освободились места.

— Садись скорее к маме! – заволновалась толстая тетка, производя сложную рокировку и обращаясь к маленькому мальчику. – Садись к маме!

Мама посадила сынулю к окну и села сама. Она не поблагодарила.

«Хамло», — подумал я.

Но через секунду изменил мнение. Мама обернулась папой.

Через пять минут я и вовсе перестал понимать, потому что все трое оказались в родстве.

 

Момент истины

 

По полупустому троллейбусу полз ушибленный старец.

Хрипел:

— Какие люди в Голливуде!… А в государстве тоже люди… А кто же мы? Кто же мы? Уууу! Уууу!… – вдруг завыл он, комкая пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью.

 

Простой человек

 

Кто такой простой человек, для которого нужно сделать понятно, удобно и вообще хорошо?

Видел его сейчас. В метро.

Он сидел, куртка и рюкзак лежали рядом. Крепенький дядя средних лет в просторной зеленой рубахе. Он взопрел. Взял рубаху с боков и начал ее взбивать, проветривая себя. Один раз, второй, четвертый.

Спасибо, милый, хотелось сказать ему. Не стесняйся! Тебе, наверно, жарко и в штанах? Ни в чем себе не отказывай. Будь у меня жидкий азот, я бы тебе посодействовал.

 

Читающее метро

 

 

Вслед за городской серией питерских авторов комитет по печати запустил военную. В метро лежат увесистые стопки. Комитет по печати их, как я точно знаю, не читает, ему важно доложить.

Питерские писатели пишут про разную войну, но корешок все равно георгиевский. Какая разница? Пускай война афганская, корешок один. Но я с прискорбием отметил давеча, что у пассажиров метро вообще нет в руках бумажных книг, и этих в том числе. Есть только у меня. Вашингтон Ирвинг.

 

 

Цитадель света

 

 

Троллейбусная кондукторша собирала деньги.

— Вы на маршрутке? – строго спросила она.

— Нет, — испуганно заблеяли в ответ.

— Много денег даете! – негодующе и с упреком сказала кондукторша.

В ее тоне была редкая гордость. Наш троллейбус строг, но справедлив. Это не Америка, где дороже на восемь рублей. Троллейбус – бастион Добра. Не знать об этом стыдно и подозрительно.

 

 

Поэзия и проза

 

 

Ехал в троллейбусе и краем уха слушал житейскую историю. Пожилая кондукторша рассказывала ее своей знакомой о ком-то третьем.

Эта третья познакомилась в интернете. Кавалер был из Великих Лук. Поехала на смотрины. Но не просто! А уже типа все. Уже замуж. И на работе сказала, что все, ухожу! Счастливо, мол, оставаться. Но что-то у них не сложилось. Вернулась она, а место занято. И пошла она по рукам. В таком-то возрасте!

Вот как бывает. Осторожнее, друзья.

 

 

Находка

 

Троллейбус. Кто-то потерял перчатку.

— Чья перчатка? Кто обронил?

— Надо же, в такую теплую погоду – и в перчатках.

— А может быть, это для красоты.

До чего снисходительны народные представления о красоте! Я покосился на перчатку. Это была грязная, мерзкая шерстяная вещь.

Тема понравилась:

— Вот я ходила в поликлинику…

Дальше я слушать не стал. Наметилась бездна.

 

 

Поменяться местами

 

 

В троллейбусе было оживленно и нервно. Выглянуло солнце, весна разлилась, и все оживает. Я наблюдал за кондукторшей. На ее месте я, разумеется, ненавидел бы всех ездоков. И по одной лишь причине: они выйдут, а я останусь. В больнице было иначе. Я любил пациентов. Это они оставались, а я уходил.

 

 

О добрых делах

 

 

Нашел в метро телефон. Созвонился с друзьями хозяина, связался с ним самим, договорились встретиться.

Ко мне метнулся взъерошенный тип. Я пожалел, что не отнес телефон в скупку. Коммуникацию таких людей с миром надо пресекать, а не поощрять.

— Скажите ваше имя, я свечку поставлю! Возьмите хотя бы сто рублей на хлеб!…

 

 

Крымский оселок

 

 

В метро новый бренд — торгуют по вагонам коллекционными монетами про Крым. Десять рублей стоимостью не то в сто, не то в двести. В обращении нет. Уникальная возможность. Редкий шанс.

До чего же подлый у нас народишко! Сколько вижу — хоть бы один купил! Попить да поблевать по случаю землесобирательного торжества — это пожалуйста. А поддержать копейкой — черта с два. Еще и трансляция на эскалаторе: не покупайте ничего с рук.

 

 

Прекрасное далёко

 

 

Стоит вчера моя знакомая на эскалаторе, из театра едет. Разговаривает по телефону. Спектакль обсуждает. Что-то французское. Вдруг тетка впереди, редкозубая сильно, оборачивается:

— Уу, жидовская рожа! Еще и по телефону говорит! Про нас!

Ничем это не кончилось — уточняю, предвидя вопросы типа «а дальше-то что». Почему всем интересно, что дальше? Вот это и дальше.

 

 

Я видел секретные карты

 

В вагон метро вошел старичок, торговавший атласами и картами.

— Для работников МЧС, МВД и ФСБ! Подробнейшие карты города и области! Все дома! Съемка велась с самолета! От самолета не спрячешься…

Чуть не купил. Раз уж не спрячусь, то хоть буду знать, что им известно.

 

 

Безумство храбрых

 

 

Автобус был без кондуктора, но с кондукторским местом. Лежала табличка. И тетя одна села туда, наконец, подобно вороне, которая долго примеривалась к горбушке и прикидывала риск. Оно бы и ладно, но тетя сочла нужным оглядеться и победно объявить:

— Место-то пустует!

Победно, да, но заодно — с испуганной улыбкой. Она совершила дерзость, испытала короткий страх. Она ощутила потребность заручиться поддержкой, а там или грудь в крестах, или голова в кустах.

Государственная машина в лице автобуса стерпела. И тетя угнездилась уже довольная, но время от времени посматривала по сторонам. А вы говорите — марш мира.

 

 

Смерть

 

 

Провел в автобусе полчаса под вопли младенцев. Ну, не совсем уже младенцев. Месяцев по шесть-семь. Ехали две четы. Наконец, родители состыковали их, разместили друг против друга. И малыши завели беседу.

Я взирал на них покровительственно и с одобрением. Пока к диалогу не подключилась растроганная кондукторша. Она закрякала, подхватила.

Так смерть касается черным крылом розовых лепестков и прочих бабочек.

 

 

Химическая женитьба

 

 

Утренний троллейбус пуст. В нем кондуктор. Немолодой дядя в оранжевом жилете, бейсболке, спортивных штанах и черных ботинках. Шнурки на них. Сидит.

Вот кто-то прошел, не предложив денег и не приложив карточку. Мимо него прошел. Кондуктор подбирается. Тревожный взгляд, неуверенность. Сдвигаются брови. Нет ли в этом злонамеренного умысла? Он остается сидеть, но покой потерян.

При этом на пальце у него огромный перстень. Якобы золотой. Якобы с камнем.

Я попробовал подвергнуть это его беспокойство и перстень алхимическому браку. Ничего не вышло. Не сочетаются. То есть отлично сочетаются, но я, как обычно, пугаюсь бездны.

 

Зомби

Видел зомби. В метро.

Какая-то стояла накрашенная белым, с черными стежками на месте рта. Я еще удивился, по какому случаю. Вроде не было ни парада, ни Хэллуина, только Ночь музеев. Насмотревшись кино, чуть не пробил ей череп тут же.

 

На крыльях памяти

Внезапно, в троллейбусе. Полковая музыка: флейты, барабаны. Ликующая трансляция: — 15 февраля — день памяти воинов-интернационалистов! В этот день последняя колонна наших войск покинула Афганистан!

Потом тишина. Едем дальше. На дворе конец мая.

 

Седины

 

Прокатился за город. В поезде рядом сел старичок с пятнистым черепом и патриотической ленточкой. Вскоре он вынул тетрадь и начал писать стихи.

Я ничего не разобрал, кроме дат. Он писал ежедневно. Написал вчера – напишет и завтра. Многое было зачеркнуто и свидетельствовало о правке.

Пришли контролеры.

— Га! – дохнул на меня старичок. – Гребут миллиарды, а экономят копейки!

Пахнуло могилой, то есть мудростью.

Но мудрость воюется до гробовой доски. Ее никогда не бывает достаточно. Старичок устал сочинять стихи и погрузился в книгу. Я покосился на обложку. Некто Бушин. Серия «За Родину! За Победу!»

 

Везде почет

 

Снова место уступили! В метро. Девица!

Я до того ошалел, что даже постучал по башке пальцем. По своей.

Чуть не сказал, что если ей так хочется выразить мне почтение, то существуют другие способы. Я ведь даже в кино могу пригласить.

 

Дыхание бездны

 

Нервничал в маршрутке. Сзади сидел бритоголовый татуированный бугай в темных очках. Все было тихо. Потом прошелестело:

— Который час?

— Половина второго, — ответил я.

— Так, хорошо.

Молчание.

— А число?

— Первое.

— Первое, ясно.

Через минуту татуированная рука простерлась надо мной и задраила окно, несмотря на жару. Затем началась какая-то возня. Я бежал.

Особые приметы

 

В метро не сводил с пассажира глаз.

Черное кепи, в черной оправе очки, черные наушники, черная борода, черная боевого покроя рубашка, черные такие же брюки, черные башмаки, голубые носки.

Приятное лицо научного сотрудника не градообразующей национальности.

Весь татуирован. На кисти: «Слава России», звезда, солнцеворот-свастика.

Ну, проще будет опознать.

 

Обида

 

Человека очень легко задеть.

Я не коротышка, но и не сильно высокий. Зашел в троллейбус, вытянул руку, чтобы взяться за перекладину. А какой-то добросердечный верзила, стоявший рядом, снисходительно передвинул ко мне петельку.

Я процедил слова благодарности, но лучше бы он в этой петельке повис.

 

Культурный обмен

 

С утра пораньше – очередная толпа иностранных гостей на станции метро «Нарвская». Фотографируют, как я уже жаловался, советское наследие – серпы и молоты, звезды, скульптурные изображения рабочих с отбойными молотками, сталеваров, ученых, пионеров и прочей дряни. Позируют на их фоне с палками для селфи. Гогочут.

— What are you laughing at? – бросил я на ходу. – This is my fucking life!

Вышел на Владимирской. Там снова толпа таких же. Обступили схему линий, фотграфируют уже и ее, а экскурсовод им диктует по слогам главную достопримечательность: Нярв-ска-я…

 

 

Крым

 

Зашел в троллейбус.

— Мужчина, что у вас? Пенсия?

Сука, подумал я. Но дальше началось такое национал-предательство, что смягчился.

Какая-то тетка:

— Душно! Должны же быть кондиционеры!

Кондукторша:

— Должны! Да не у нас!

— Нам только Крым.

— А меня туда и не тянет. Там делать нечего.

— Абсолютно нечего.

 

Час нетопыря

 

«Я где-то читал о людях, что спят по ночам; ты можешь смеяться — клянусь, я читал это сам».

Это песня. Все правильно и законно. Никто не скажет, что норма — уныло прожить рабочий или выходной день, а потом лечь спать. Это нормально, это клево — не спать, гулять по крышам, плясать на улицах, дудеть в дуду, ходить колесом! Здорово же. Улыбнитесь, люди! Что с вами стало, куда сбежали чертики из глаз, где ваша молодость?

Все это так. Но я не могу не признать, что пассажиры полуночного метро сильно отличаются от дневных и вызывают некоторый ужас. Это другая публика. Мне не по себе. Я не знаю, чего от нее ожидать.

— Помажьте ему ногу! — орала девица, изнемогая от хохота и показывая на своего спутника, не менее трезвого.

Вагон ревел и хохотал в ответ. Я сжался в углу. Мне было не до Фолкнера, которого я опрометчиво прихватил с собой. Это все равно ночь. Все интимно. Они неуловимо как бы все вместе легли и проказничают.

 

Битва за урожай

 

 

Поднимался давеча утром на эскалаторе, а вниз текла публика, разжившаяся бесплатной газетой «Метро». И все читали передовицу.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Оно струилось и ползло, временами уже прочитанное, так что мне было видно.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Однако набат был не в коня и не в Красную армию. Ни мускул не дрогнул на лицах, ибо хуле. Я тоже скучал.

 

 

Эклектика

 

В ожидании поезда любовался, как обновили станцию. На стенке, мимо которой поезд ездит, сохранилась верхняя часть, намекающая на достижения, граничащие с подвигом. Снопы там, или аксельбанты, или хуй знает, что такое, никогда не понимал, перехваченные лентами. Может, элементы траурных венков. Лепные-литые, величественные такие.

А ниже сделали белый кафель, как в сортире. Сущность эпохи проступает в неожиданных диссонансах.

 

 

Коса на камень

 

В электричке преподнесли полный репертуар – продажу нужных вещей и гармошку. Плюс пожилую соседку справа. Она была егоза. Обращалась с какой-то ересью ко всем вокруг, но не ко мне. Меня она понюхала. Мы потом решили, что была голодная и примеривалась.

А потом пришла контролерша. Проездные документы хранились у егозы в здоровенной сумке, которая покоилась наверху, на багажной полке.

— Куда едете?

— В Зеленогорск! В санаторий!

— Тогда ищите!

— Я поищу. Только вы не уходите.

— Я никуда не уйду. Я здесь!

Контролерша занялась другими делами, а егоза разулась и встала на лавочку. Я хотел снять ей сумку, но та оказалась тяжеленной, и все решили, что не надо, пусть роется так. Опасно балансируя надо мною жопой, егоза нашарила какие-то справки. И так замерла, и поехала дальше вертикально, дожидаясь контролершу, которая ушла уже далеко. И скрылась в тамбуре. Навсегда? Ну вот как я поступил бы? О, нет. Я плохо знаю контролерш. Она вернулась.

— Ну?

— Вот!

— Это не билет! Где билет?

Тут я не выдержал и все-таки снял сумку. Соседка нашла билет.

— Зачем так далеко засунули? – строго спросила кондукторша.

— Так неспроста в санаторий еду!

— Давайте затолкаем сумку под лавочку, — сказал я. – Так удобнее будет.

— А мне это в голову не пришло! Если ногам не помешает…

— Ну, какие у меня ноги…

— А что? Очень хорошие ноги!

После этого наступило молчание. И только в Белоострове соседка громко прошептала:

— Спасибо товарищу Сталину!

Без него она не попала бы в Зеленогорск. Через Белоостров проходила старая государственная граница.

 

 

Несчастная любовь

 

Ехал в одну сторону – сидела молодая пара, он и она. Юноша упоенно читал своей подруге со смартфона Википедию – про панкреатит, про псориаз. Не думаю, что медик, потому что закончил словами: «Короче, типа, все болезни от нервов».

Ехал в обратную – рядом остро запахло спиртным. Солидный дядечка угостился до кирпичного цвета лица. И он был робок. Он изумленно улыбался двум дамам напротив, постарше и помоложе – как бы до немоты потрясенный их ослепительной красотой, словно наткнулся на подосиновик посреди шоссе. И не решался заговорить. Наконец дерзнул:

— Скажите, почему мы так долго едем?

— Наверное, потому что вы живете далеко!

— На Зины Портновой.

— Это следующая!

Дядечка замолчал. Времени у него осталось в обрез. Но он стеснялся. И решил выстрелить из главного калибра напоследок. Что он теряет? Троллейбус начал тормозить, и дядечка с преувеличенным весельем, отчаянно спросил у дам телефончик. И пригласил в гости. И сказал, что они очень красивые. И, уже поднимаясь и получив отказ, заметил, что зря. А выйдя, начал прощально махать рукой.

— Чего он хотел? – спросил одна, когда троллейбус тронулся. Она не расслышала.

— Телефончик хотел.

— Один другого краше!

И дальше эти ведьмы еще долго злословили несчастного, и смеялись, и даже шептали друг дружке на ухо какие-то гадости, чтобы не дай бог не услышал я, потому что я-то трезвый, а у меня солидарно разрывалось внутреннее устройство от сострадания к собрату и безнадежной экзистенциальности.

 

Большаки и проселки

 

Дочура вернулась из деревни. Из Новгородской области.

— Ну, как деревня?

— Ну, она деревня! Прополз какой-то тип на четвереньках, пытаясь что-то до всех донести. Я спрашиваю у шофера: «Надеюсь, он с нами не поедет?»

А он: «Да нет! Это водитель сто пятьдесят седьмого маршрута».

 

 

Опыты дорожной застенчивости

 

В метро чуть не сунулся к незнакомой даме. Не ради чего-нибудь, а из-за невинной юнговской синхронии. Она читала третью часть трилогии, которой я читал вторую. И это не та трилогия, что везде продается и всеми читается. То есть вдвойне необычно.

Да я и не сделал бы ничего, только толкнул бы локтем и показал обложку. Обложку же можно? Но не показал. Дама решила бы, что я не ограничусь обложкой. У нее был серьезный вид, умнее моего. Она уже знала, что будет дальше в этой книжке. А может, и не знала. Может, она ни пса не понимала в написанном. Короче говоря, культурная зажатость победила.

 

 

Олигофрен

 

— У светофора, — сказал я джигиту.

Джигит лихо затормозил в левом ряду, не подъезжая к обочине, и отворил дверь.

— Вот олигофрен, — пробормотал я. – Дегенерат, дебил, — продолжил я, бодро выскакивая и уворачиваясь от бензовоза.

 

 

Бабочка

 

Грибов не было. Зато была бабочка. В электричке. Ее продавали в составе поздравительной открытки.

Это была та самая бабочка, которая порхает в животе.

Рассчитана на сто полетов. Открываешь – и оп! Незабываемо.

Бабочка полетела по вагону.

— Ее можно послать куда угодно! В любой город! На свадьбу, на юбилей. Человек раскроет открытку, и она выпорхнет. Чем туже закрутить резиночку, тем дальше. Учтите, что любой букет даже за две, даже за пять тысяч рублей через год забудется, а эта бабочка – никогда!

Это точно. Если не обнимет кондратий.

 

 

Инсайт

 

 

Сегодня в метро приобрел инсайт. Вошел молодой человек южной наружности, с гармошкой и в трениках. Заиграл через пень-колоду «Бесаме мучо».

Я смотрел свысока. И вдруг подумал, что если вручить мне гармошку, то я и этого не сумею. Исполнился кротости. Нет, я ему ничего не дал.

 

 

Безнадежность

 

В метро, у схода с эскалатора был молодой человек. Он пытался зарядить телефон от какого-то опечатанного щита. Дежурная заколотила кулаком в стекло и погрозила пальцем.

Юноша послушно шагнул на самоходную ступеньку.

— Хуле ж делать, если нелюди в метро работают? Ебать! Ебать! – поехал он наверх.

Дежурная сняла трубку.

 

 

Под грузом лет

 

 

На соплях эти ваши смартфоны. В метро задел у одного, выбил, тот разлетелся на части. Я подобрал, конечно, а уж монтировал хозяин.

— Бывает! — осклабился.

Я неприязненно покосился на него. Что бывает-то, собака? Ты не знаешь, что бывает.

 

 

Монологи

 

 

В троллейбусе второй день подряд слушаю монологи. Вчера была дама. Правда, у нее стояла гарнитура, но все равно возникло гнетущее впечатление. Глядя прямо перед собой, она громко произносила:

— Макароны! Да, макароны! Ну вот они ему нравятся, вкусно ему. Да. Макароны.

Сегодня был пожилой человек уже без гарнитуры. Глядя в окно и сверкая глазами, он без устали повторял:

— Одна остановка, блядь! Одна остановка!

И помогал себе пальцем, показывая, что она одна.

 

 

Дорогу!

 

 

Эскалатор нес меня вниз. Ступенькой ниже вдруг втиснулся корпулентный дядя. Он прибыл сверху и поспешил посторониться.

Мимо нас пробежал человек с асимметричным лицом и в вязаной шапочке. Он бросил на ходу этому дяде:

— Не мозесь бегать – не суйся!

Он шепелявил немножко.

И поскакал дальше вниз. Через ступеньку. Вскоре он начал, удаляясь, размахивать руками. Он двигался все больше вприпрыжку. Затем, не в силах сдержать ликования, начал подскакивать высоко и бить над головою в ладоши, не переставая бежать.

 

 

Отеческие гробы

 

 

Путешествие из Гента в Санкт-Петербург. Разумеется, через Москву.

Гент. Вокзал. Доченька моя хочет сэндвич.

— Пожалуйста, вот с ветчиной и сыром.

— Ох, я вегетарианка. Не ем ветчины.

— Ничего страшного! Сейчас сделаем с сыром.

Полет. Самолет. Аэрофлот. Обед. Мясо и курочка, смесь.

— Нет ли чего вегетарианского?

— Есть с индейкой.

— Но я не могу индейку.

— А вы ее выковыряйте.

Спрашивают: за что я не люблю мое Отечество? Да вот за это, епты.

 

 

Единый этнос

 

 

В Шереметьево потерялся человек по фамилии Безматерных. Трижды звали его по трансляции. И все три раза ожидающая посадки публика разражалась звериным хохотом с биением себя по коленям.

 

 

Воздушные расслоения

 

 

Вообще говоря, у наследницы самые нелестные впечатления о пассажирах рейса Брюссель-Москва. Сплошь полосатые ленты.

— …А где место 20с?

— Пройдите чуть дальше.

— А куда?..

Дама в леопардовом одеянии курила электронную сигарету с клубничным ароматом. В самолете. В сумку. Выдыхала в сумку. Пряталась, как школьница.

На Питер из Шереметьева полетела другая публика. Полосатых лент не было. Встречались жовто-блакитные значки. Все было тихо.

 

 

Пропавший без вести

 

 

Такси. Проезжаем новогоднюю Площадь Мужества. Я:

— Надо же, не поставили Деда Мороза. Он же всегда тут стоял, колоссальный, чудовищный, похожий на колокол.

Таксист лопается от радости:

— На Светлановской площади лежит! Мордой вниз. Ветром повалило.

 

 

На новый круг

 

 

Утро. 1 января. Ну что же, вышло немного сумбурно, но хорошо.

Однако новый год не принес перемен.

Маршрутка. Сильно выпивший мачо в блатной кепочке и с хромосомным дефектом. Обернувшись, глядя в упор на меня при отсутствии иных пассажиров:

— Девчата, с Новым годом!

 

 

Оппозиция

 

Метро, переход на Звенигородскую. Трое. Центровым озабоченно чешет дяденька лет пятидесяти пяти, с глупым лицом и траченный молью. С боков подстраиваются под него, поспешают два внимательных юноши. На дяденьке красный шарф с надписью. Всей не видно, только часть: «коммунистич». На плече этот дяденька несет, как дворницкую лопату, нечто на шесте, завернутое в тряпку. Очевидно, лозунг и призыв. Юноши подобострастно ловят каждое его слово.

— Да, бойкотировать Думу… — внушительно произносит дяденька, довольный их пониманием сложных вещей.

 

 

Скрижаль

 

 

Метро. У двери вагона стоит человек, глядит в летящую ночь. Смотрит пристально. Затем достает фломастер и пишет на стекле: «Не бухай».

 

 

Основы единства

 

 

В маршрутке возле водителя всегда лежит рулон билетов. Я ни разу! ни разу не видел, чтобы кто-нибудь оторвал. Разве что сам я однажды, со злости на что-то.

Почему? Были же раньше кассы. Бросишь пятачок, повернешь колесико, оторвешь билет. Ну да, шастали контролеры. Билет был нужен. Но не будь контролеров, можно было бы и пятачок не бросать. Все потому, что тут живой человек. Никто не хочет причинять ему бессмысленное зло, каковым являются закон и порядок. По умолчанию. Их можно использовать в карательных целях, но не иначе.

И в этом единство не 86%, а 100.

 

 

Секретные материалы

 

 

Еду в такси.

— Расскажите что-нибудь необычное. Я собираю, знаете ли.

— Необычное… необычное… Вот сел человек и говорит: хотите, я прочту ваши мысли? Я: ну давай! Он платит тысячу и выходит у первого светофора. Вот вам необычное!

 

 

Катализ

 

 

Автобус плелся, как на собственные похороны. Но вдруг сбил зеркало у мирно припаркованной маршрутки.

Откуда прыть взялась! Встревоженной птицею сорвался автобус с места. Он помчался со скоростью самолета, боясь не поспеть к зеленому светофору. Долетел до остановки. Выход был в переднюю дверь, чтобы ни одна сука не сбежала, не заплатив. Какое там! Водитель яростно размахивал своим считывающим устройством, как гаишным жезлом – живо, живо, живо, не надо мне ничего!

Остановившись снаружи, я любовался им и мурлыкал «погоню» из «Неуловимых».

 

Ни о чем

 

 

Нервно было в троллейбусе. Нервно. Не за что зацепиться, нечего выделить, некого процитировать и описать. Но нервно.

 

 

Извоз

 

 

Очень, очень важно маршрутке обогнать троллейбус того же номера. Очень это нужно сделать. Снять пенку.

Рогатый тоже не лыком шит и виляет жопой, как может. Но куда ему! Провода – атрибут государственности, свободы маневра нет. Частная инициатива, ликуя, вырывается вперед.

Дикий визг тормозов.

Не знаю, как мы остались живы.

 

Благодарность

 

Автомобиль. На заднем стекле: СПАСИБО ЗА СЫНА!

Кому?… Очевидно, водитель точно не знает, кто отец, и на всякий случай обращается к миру. Я не при чем, но все равно приятно.

 

 

Слоник

 

В автобусе — прекрасная реклама банкротства физлиц. «Покажи кредиторам слоника!» Наглая рожа, довольная, что всех наебала, и рядом слон. Правда, оформление — от 60 т.р.

Так что кому будет зеленый слоник — неизвестно.

 

Не пизди

 

 

Таксист без умолку пиздел обо всем на свете: о линии Маннергейма, планах товарища Сталина, немецких строителях, походах на Алтай.

— Я не хожу в походы, — отреагировал я. – Работаю дома. Я фрилансер. Мне не до походов.

— Фрилансер? В вашем возрасте это подвиг!

— Да? А сколько же вы мне дадите?

Он присмотрелся.

— Ну, шестьдесят. Шестьдесят пять.

Чаевых ему не было. Я выгреб из него все железо.

 

Опыты анахронизма

 

В метро испытал небольшой когнитивный диссонанс.

Среди айфонов и прочих планшетов ехал вполне современного вида, крепкий гражданин лет тридцати пяти. Он стоял и читал «Поднятую целину». Старую такую бежевую книжку, затертую, издания годов 60-х. Одолел уже треть.

 

Крик души

 

«Во избежание получения травм держитесь за поручни».

Не могу больше.

Во избежание события получения травм держитесь за поручни.

Во избежание наступления события получения травм держитесь за поручни.

Во избежание наступления события возникновения получения травм держитесь за поручни.

Во избежание охуения от наступления события возникновения получения травм держитесь за поручни.

 

Ролевые игры

 

Загородный автобус набит битком. Рюкзаки, топоры, ножи. Топор у одного на поясе впоследствии, когда я выходил, чиркнул по мне, едва не лишив первоочередных отличительных особенностей.

Две дамы.

— Я что, вам мешаю?

— Да, мешаете!

— А вы мне — нет!

— А вы мне мешаете!

— А вы мне — нет!

Та, которой не мешали, стала проталкиваться к выходу и на прощанье ударила первую локтем.

— Блядь!

— Сама блядь! Но я не кобель, а сука!

 

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой

 

Приятное. Знакомая едет в поезде, читает моих «Пассажиров». И ржет. Долго едет. И ржет тоже долго.

Соседка напротив не выдерживает:

— Про что это у вас книжка?

— Про вас.

 

Саженец

 

В маршрутке нынче не закрывал рот молодой управленец, будущий хозяин жизни. Он общался с товарищем. Монолог его разносился на весь салон:

— Нет, ну ты понимаешь, здесь перспективы есть, перспективы, карьерный рост, все дела, а там меня не устроили деньги, за 50-60 тысяч я и здесь могу, но тут перспективы, карьерный рост, сейчас уже недалеко, чуток еще подъедем до Авангардной…

И так без умолку.

До Авангардной был не чуток. Это кольцо. Я присмотрелся. Серая троечка, галстук, длинноносые штиблеты. Он тоже ответил взглядом странным, оценивающим и слегка горячечным. Глаза метались.

«Что же ты едешь в маршрутке у Ибрагима?» — подумал я.

И он, по-моему, прочел мои мысли.

 

Конец детства

 

Прислали историю мне в транспортную коллекцию.

Ленинградский вокзал в столице. Киоски. Мельтешение, детвора. В воздухе летает какая-то маленькая хуйня — не то вертолетик, не то человечек. И один старичок говорит своей бабке: «Смотри какой хорошенький, сам летает, сам на руку садится. Ах славный какой, славный, славный! Я тоже хочу, купи мне такого! У меня в детстве такого не было, хоть сейчас поиграю».

В общем, очень трогательно. Вот только бабка пошла ему покупать.

 

 

Сума и тюрьма

 

Спросил у кондукторши, сколько платят. 20-25, говорит. Было больше! Но теперь билеты не берут вообще. Всякое зло аукнется.

 

Новые петербуржцы

 

 

Мусульмане не повели себя жлобски! Везде проезд 40 рублей, 45, а у этих даже не 41. Все те же 40. Пока. Наверно, им хватает. Что там – шаверма, лаваш? Бабу однажды мне предложили такую, что я готов был заплатить, лишь бы сбежать.

Напрасно они бесплатно катают Чудотворцев в георгиевских шалях. Это не их покровители.

 

Поломка гештальта

 

Зашел в троллейбус, приложил карточку, а прибор показал мне зловещий красный крест. Кончилась! Я пожал плечами и притих. Но зря. Через соседнюю дверь за мною зорко следила очень сытого вида кондукторша. Не дождавшись, она со вздохом снялась с продавленного кресла и побрела ко мне.

— Что, не рады меня видеть? – спросила она.

— Да что вы! Напротив, я неописуемо счастлив, — возразил я, вручая ей 50 рублей.

— 10 рублей сдачи, — мрачно нагребла она мелочью.

Гештальт был у нее сломан начисто. Дома плюнет мужу в борщ. А скорее, будет в одиночестве смотреть ток-шоу про запрещенный Правый Сектор. Некоторых надо запрещать, а пассажиров даже карать.

 

Транспортный налог

 

Для проездных карточек с божьими коровками характерно стремление не к небу, а к инфернуму. Очередную нашел под диваном. Так что вчера пришлось давать в автобусе сотню.

Кондуктор был молчалив и учтив. Выкусив у меня 40 рублей, он рассыпал 60 мелочью по полу. Я метнулся собирать.

— Постойте, — молвил он снисходительно. И принялся сам. Дал среди прочего монету в 5 рублей вместо десятки. Через два шага он эти 10 рублей нашел и тайком положил в свою сумку.

Я думаю, он жертва недорасчета, конечно. Ведь обещал Дмитрий Анатольевич всем разово выдать 5000, но где-то ошибся, хотя честно признал, что было трудно решить у доски этот арифметический пример. И дал пенсионеру не 5000, а 4995. 5 пойдут в Пенсионный фонд.

 

Младые тельцы

 

Видел в метро полицейское студенчество. У всех были такие детские пакетики с веревочными ручками — подарочные, знаете, как с куколками и сердечками. Я, как ни силился, прочел только что-то вроде «промежуточный паек». Но самым трогательным был, разумеется, цвет. Камуфляж.

 

Солнечный луч

 

Я сел в маршрутку и спросил, как удобнее добраться до Кронштадтской улицы. Ответили хором и шофер, и сидевший румяный молодой человек.

Юноша уступил мне место. Я непонимающе поблагодарил.

— Скажите ему остановиться на Комсомольской площади! – посоветовал румяный молодой человек. – Он обязательно остановится! А дальше – направо!

— Спасибо. Вы тоже водитель? Здешний?

— Здешний, но нет, — улыбнулся он. – Я стажер.

— Жду не дождусь увидеть вас за рулем, — вежливо отозвался я.

— А вы мне помашите! А я вам помашу! Я буду всех высаживать, где попросят! А с пожилых этих… вообще не стану брать денег!

Мне было нечем ответить. Я вышел.

От площади до нужного и названного ему места пришлось пилить остановки две. Пока без тросточки. Богатырь мог бы посоветовать пересесть.

На всякий случай я проверил карманы.

 

Пароль и отзыв

 

В автобус вошла симпатичная девушка и приложила карточку. Вошла она сзади. Со мною вместе. Я тоже приложил и сел. Кондукторша дислоцировалась в середке.

— Ну-ка, задние заплатили? – грянул бас.

— Мы все заплатили! – весело откликнулась девушка.

— А я щас посмотрю. Вот так!

Оранжевое пятно пришло в движение.

Я не шелохнулся, и меня не тронули.

О, юная невинность, о незапятнанная транспортная чистота!

 

Мистер Поппер

 

Ввязался в небольшую перепалку. Сел в маршрутке рядом с гражданином. Мне:

— Руку-то убери! Глаза разуй!

— Что?

О, это «что». Надо сразу.

— Грязный рукав! Совсем охуел?

Рукав и правда не был стерильно чист.

— Что, по-русски не понимаешь?

— По-аглицки малость…

Что-то древнее засело в том рукаве, чем я только его не тер. Ничего броского. На всякий случай еще поплевал и потер, приник.

— Это ты разуй глаза! Где я тебя испачкал? А ну, покажи? Рукав у тебя замарался, зато душа чистая, скоро отчитаешься!

Мистер Поппер умолк. Надо было ему зарядить, да не привык и не в таком тесном пространстве. И сзади сидел молоденький полицейский, мальчик совсем, без оружия, жалко его, если выйти.

 

Терминатор-6

 

Стрелка движется к ядерному конфликту. Маршрутка в Петергоф.

— Вот одно место, как раз для вас! – крикнул восточный зазывала.

Я полез внутрь.

— Подтолкните его! – пошутил кто-то заждавшийся.

Я проглотил. В кармане у меня лежал гондон, так что я никак не выглядел инвалидом. Заплатил 70 рублей. Через пять минут шофер, Терминатор в темных очках, развернулся ко мне.

— За проезд! – бросил он, следуя встроенной программе будущего. Я промолчал. Он смотрел на меня в упор.

— За проезд! – повторил Терминатор.

— Я заплатил, — ответил я гипнотическим голосом. Это была правда.

— Он заплатил! Заплатил! Мы видели! – закричали вокруг – люди, которых мы не выносим, еще сильнее не любят роботов.

— А, — сказал он и отвернулся.

— Неплохо бы извиниться, — заметил я.

Он не ответил. Этих слов в него не вложили. Гигабайт мозга. Тогда я встал и оторвал ему билет от рулона, который больше никто не трогал. Потом он увидел, как я, высунув язык, записываю в книжечку для ябеды в «Сердитый гражданин»: Бахтадзе Паата Инверович, К-424.

Терминатор высадил меня не там.

— Мы туда не едем, — пролепетал он жалобно.

Он видел, как я накропал жалобу Саре Коннор. Неудачная модель. Ламповая. От прежнего не осталось следа. Вот отобранный в наказание билет. Кстати, 40 рублей почему-то, а не 70.

 

Досмотр

 

В метро вошел чернявый юноша.

— Мужчина, да вы же пьяненький! – метнулся к нему Шарапов. – Пройдите через рамку.

Рамка смолчала.

— Положите рюкзачок сюда, на ленту, — велел Жеглов, и рюкзачок уполз в черную ленточную пасть.

— Какой-то вы взволнованный, — заметил Шарапов. – Вспотели.

— Это от любви! – запальчиво пояснил юноша.

— Разве так любят? То ли дело у нас с Шараповым! – И он многозначительно постучал по тумбе стола. Там глухо звякнуло.

Шарапов зарделся.

— Варя уже давно на Небесах среди ангелов, и ей там хорошо. Ты же не лучше ангела, Шарапов?

Тот покачал фуражкой.

— Ну вот, а я вот точно не хуже. Короче, ничего там нет, — кивнул Жеглов на выползший рюкзачок. – Шампанское, конфеты…

Но у юноши сдали нервы.

— Это от любви к Аллаху и его пророку! – выпалил он. – В бутылке – нитроглицерин, а в конфетах – поражающие элементы!

— Шарапов, посади его в поезд и отправь к соседям на конечную. Я его хорошо знаю. Целый месяц здесь ошивается с букетом хризантем. У Шарафутдинова как раз шампанское кончилось. А если там и правда нитроглицерин – тем лучше. Ты ведь тоже не лучше ангела, Шарапов?

Тот снова мотнул головой.

— Тогда веди его, пока не сверзился на пути, а то нам пистон.

 

Распространяя святость

 

Между прочим: уже высохла кровь и убрали цветы, дымом в метро не пахнет, взрыв отгремел свое.

Сегодня я вошел на станцию с огромным рюкзаком. Внутри могло быть что угодно. Шашек хватило бы, чтобы взорвать весь метрополитен, включая строящийся и проектируемый в белой горячке.

Прошел через рамку. Она что-то вякнула.

Никто, ни одна живая душа из бдительных по долгу не досмотрела меня. Я бы охотно подчинился и книжку бы дал. А рюкзак был страшен. Но святость исходила от меня. И карточка была «Подорожник».

А вот вчера я точно знал в метро, что мой рюкзачок проверят.

На входе было пусто, полдень. За рамками скучал без дела специалист с датчиком. Я нарочно остановился перед рамками. Расстегнул рюкзачок, вынул и нацепил очки, а еще книжку, и заложил пальцем на нужной странице; потом достал карточку «Подорожник» с божьей коровкой — и шагнул.

— Минуточку!

Вжик. Все правильно. Все это могло быть коварной постановкой.

 

На ходу

 

 

Мелкие загадки для праздного и скудного ума.

Метро. Мимо меня быстро проходят две дамы средних лет. Ловлю:

— Я телевизор не включаю с 6 декабря, ну его к дьяволу…

Решение, конечно, отчаянное и похвальное. Но почему она помнит дату? Что случилось 6 декабря? Я даже погуглил — вроде бы все было как обычно. Что-то случилось личное, и от этого жутковато.

 

Душевный апгрейд

 

Видел давеча в метро рекламный щит, призывавший читать книги какого-то писателя. Не в обиду будь тому сказано, мгновенно забыл имя и фамилию. Не знаю такого.

Вполне возможно, что зря! Потому что его труды «облагораживают разум и душу».

Я невольно представил себя. Ну, простите! Какой я писатель, смешно. Но книжки есть. И вот поставят рекламный щит: читайте! Они разум и душу облагораживают! Ей-богу, я дал бы даже фотку. Ну, этот писатель тоже дал, но у меня есть лучше.

 

 

Снова датчики

 

 

Если какое-то дело не задалось с утра, то нужно затихариться и не браться за второе. Но я сам напросился, деваться было некуда. И подтвердил закон. А ведь недобрые знаки были еще по пути.

В троллейбусе засели зловещие старушки. Ругали кондукторшу за датчик.

— Совести нет, нашла, кого проверять!

— Это болезнь!

Знаю-знаю. Такая вот бабушка в коммуналке воровала у маменьки пенку с варенья. Ам, ам, ам. Быстро-пребыстро, как землеройная машина, с плиты. Улучив момент.

 

Надо

 

…Приятно, когда человек любит свою работу. Я про кондукторш. Еще вчера косился на недовольных бабушек, а сегодня сам дивился. Приложил карточку у нее на глазах, зажегся зеленый светофор. Все очевидно. Но нет, тянется своим орудием труда.

— Вы же видели, я только что приложил.

— Все равно надо пощелкать.

Это да. Тут нечего возразить. Это мистицизм.

Еще я нынче чуть не наступил на дрозда, но это к делу не относится. Может, он и не дрозд был.

 

 

 

Полуночный экспресс

 

Ни с того, ни с сего вспомнил общий вагон. Не плацкартный. Уровнем ниже. Ездили в таком? Я прокатился, давно.

Забрался на третью полку, куда никто не хотел. Ночью ввалились новые пассажиры. Снизу неслось ожесточенное и торжествующее:

— Без права лежать! Не имеете права лежать!

— Подвинься!

— Зачем?

— Чтоб козлом не воняло!

Я понял, что шутки кончились. Началась взрослая жизнь. Я впервые ехал сам и далеко.

 

Печное тепло

 

В троллейбусе встретились добрые знакомые: старенький пассажир с палочкой и кондукторша. Разговорились. Видно было, что дружат не только троллейбусом, но и двором.

— Палку пробей! — засмеялся пенсионер.

Кондукторша пожаловалась на сверхурочные и какую-то Таньку. Идиллия наливалась соками, как поздняя груша.

Затем кондукторша приложила свой датчик к сердцу пенсионера. Там лежала карточка. И сняла с него поездку. И пошла дальше.

 

Метель

 

Дочура давеча прокатилась в автобусе, полна впечатлений. Там были кондукторша и еще одна тетенька.

— Это же не ваша карточка! Признайтесь!

Глухая несознанка.

— Ну, скажите, что эта не ваша карточка! У меня тут много информации! Вот я сейчас нажму на кнопку, и карточка заблокируется!

— Моя карточка!

— Документы! Документы покажите!

— Не обязана!

Идиллия продолжалась несколько остановок. Тетенька сдалась и заплатила.Вошел дяденька. Кондукторша шасть к нему:

— Вот у вас есть документы?

Дяденька вынул паспорт и карточку «Подорожник». Кондукторша, торжествующе:

— Вот видите, нормальный человек!

Начался всеобщий шторм. Салон наседал и кричал о правах. Кондукторша отбивалась и выла, как вьюга:

— Поработайте день и поймете!..

 

Вооруженный нимбом

 

В метро меня нынче ни разу не обыскали. Заходил дважды — и ничего. А у меня рюкзачок. Я решил, что какое-то недоразумение. Потоптался рядом, повертелся, чтобы стало видно, что у меня там за плечами. Просто постоял с разинутым ртом. Заглянул в глаза. Ноль внимания. Даже оскорбительно немного. Что же я, уже так заведомо безобиден? И мыслей черных не может быть?

 

Кому война, кому мать родна

 

На проспекте блэкаут, троллейбусы встали.

Джигит превратил маршрутку в птицу-тройку. Алчно сверкая глазами, он искренне ликовал:

— Ай, хорошо! Ай, хорошо!.. Вон он, аварийка… Надо сказать: пусть до вечера чинит! А что? Суббота, пива попить!

 

Этюд

 

В который раз обращаю внимание на то, как люди улыбаются, спеша к автобусу, который их поджидает с открытой дверью. В основном, дамы. Смущенно. Виновато. Бегут мелко. Они малы, а автобус велик. Они ничтожны. Они провинились. А он могуч и воплощает в себе деятельное начало. Они бы с ним застенчиво жили, соображай он хоть в чем-нибудь помимо езды.

 

Дары волхвов

 

В метро сидел, читал. В поле зрения возник государственный флаг. Какой-то человек раздавал флаги даром. Триколор был изготовлен по образу и подобию высочайшего штандарта: с гербом.

Я молча покачал головой. Потом пожалел: тем, кто брал флаг, человек еще дарил Чупа Чупс.

Потом перестал жалеть, потому что понял смысл: сосите.

 

Теория игр

 

Видел в маршрутке субъекта с планшетом, он играл в Рыбалку. Стратегия! Выбирал червяка или какую мормышку, после этого — рыбу, которую будет ловить. Что-то еще настраивал. Потом забрасывал в озеро удочку и ждал.

Я не знал, как к нему отнестись. Можно было решить, что у него одна извилина, червяком и проделанная. А можно было посочувствовать: ну, хоть так развеется на природе занятой человек.

Я бы добавил в стратегию другие рыболовецкие элементы. Спиртные напитки, влияющие на улов; Рыбнадзор, динамит, лесной пожар, утопленников.

 

Стрела времени

 

В метро сегодня коммивояжер продавал православные календари на 10 лет вперед. С 2017 по 2026. От четырех разных святых. По 30 рублей.  30 рублей — и десять лет да пребудет с тобой благодать.

Я бы взял, будь там один святой. А с четверыми глаза разбежались. Как бы не прогадать. Кто эффективнее — Ксения Петербургская или Матрона Московская?

 

Снова обидно

 

Не хотят меня обыскивать в метро. Ехал туда — вез в рюкзаке две банки грибов. Нарочно остановился возле дознавателя, Ноль внимания. Тогда я гмыкнул и показал на рюкзак. И даже качнулся всем корпусом. Неизвестно же, что в этих банках! Без толку.

Ехал обратно — вез гантели. Прямо мечтал, чтобы допросили. А я бы принялся объяснять, зачем они мне. Как я мечтаю их применить. И снова оскорбительное невнимание. Как будто во мне не может быть ничего страшного.

 

Ахиллесова пята

 

На входе в метро с меня сдуло кепку. И поволокло, поволокло вверх по ступеням! И я, когда за нею бросился, смущенно улыбался.

Я. Улыбался смущенно. О, как мы слабы, как малодушны!

 

Профессиональные вредности

 

Дочура ехала в автобусе, рядом сидел сошедший с ума учитель английского языка. Он всех учил.

— Вот поручень, это handrail!

Вошла беременная.

— This is a pregnant woman!

Дочура тоже преподает английский. Визжала в трубку:

— Я не хочу тоже так! Не хочу спятить!..

 

Пике

 

Замечательно прокатился в маршруточке. Недоумеваю, почему жив. Шумахер изначально проявлял некоторое нетерпение и чуть не расколошматил мерс. Но потом ему перекрыла дорогу фура, которой руководил еще больший мудак, и пришлось постоять. Когда препятствие отползло, пилот совсем ошалел. Он заложил такой вираж, что сидячие пассажиры полетели в проход. Дальше был виадук, и я закрыл глаза.

 

Прим. переводчика

 

Видел в метро рекламу медицинских «расследований». Изображен молодой человек в наряде Холмса. Этого мало. Ниже поясняется: «В образе Шерлока Холмса представлен заведующий урологическим отделением».

 

Я люблю тебя до слез

 

Ехали вчера за автомобилем с надписью на заднем стекле: «Спасибо, любимая, за второго сына!» Без запятых. Зато с колясочкой.

Кому это? Нам? Или любимая ехала следом? С ответом на стекле лобовом: «Любимый, нет слов, как я спасибо за двух сынов»? Что-то я ни разу ничего подобного не встречал.

Думаю, любимая тут не при чем. Семязаготовитель гордится потенцией и оповещает мир. Любимая еще с ним хлебнет. Во всех смыслах. И развивая: я бы сделал бегущую строку. Или вообще экран. Выводил бы на стекло подвиги водителя, было бы кино, стрим такой, для всех, кто плетется в конце.

 

Опыты разжигания

 

В троллейбусе скандал. У тети не считывалась карточка. У всех считывалась, а у нее – нет.

— Не буду я ничего платить! У меня двадцать восемь поездок! Я только что оплатила!

Кондуктор, добрый седой дядечка, вразумлял ее:

— Мне все равно, платите вы или нет…

— Я ничего вам не буду платить!

— Мне ничего и не надо. Вы будете платить контролеру…

— Никому я не буду платить! Пойдемте в метро! Пойдемте, проверим!

— Я на работе…

— Пойдемте в метро!

Типа за угол.

«Правда на правду, вера на икону!»

Они  начали затихать. Я решил добавить масла в огонь.

— Может, вы свою карточку сами пивом залили.

Что началось! Я довольно улыбался. Больше ничего говорить не требовалось, хватило до кольца.

 

Николай

 

Сегодня много катались, играло Дорожное Радио. Меня до основания потрясла песня: «Николай, Николай, Николай,  не смогу разлюбить  твой лалилалай».

 

Зерцало юности

 

В маршрутке слушал серьезный разговор двоих молодых людей.

— Она молодец, приличная баба, держит марку. Хорошо, что я не стал ее за жопу мацать. Ну то есть, конечно, помацал…

 

Нейминг

 

Развеселили тут. У нас же теперь цивилизация, в метро — английский язык. И есть станция Удельная, где Удельный парк, а в вагонах на этот случай предусмотрено электронное уведомление. Знаете, как назван парк в переводе? Specific.

 

Бумага

 

Сейчас редко увидишь в метро человека, читающего что-то бумажное. Тем интереснее.

Вчера напротив сидел дядя с пухлой газетой. Я так и не понял, с какой. Ко мне была обращена страница с обращением Патриарха. Но дядя читал другую. Ну прямо не знаю, как любопытно мне стало. Я буквально ерзал, желая, чтобы дядя ее перевернул.
И дождался. Дядя стал читать Патриарха. А ко мне развернулась большая статья «Под властью нелюдей». Там было много лиц, которых я не узнал.

 

Брызги шампанского

 

В метро – предновогоднее настроение. Эти елки, мандарины, бенгальские огни и гирлянды! Предчувствие чуда.

Эскалатор на спуск, две школьницы. Эскалатор на подъем, два школьника. Один вдруг поворачивается и кричит девице со встречного:

— Пошла на хуй!

Она:

— Ты что, охуел?

Все мирно и весело едут дальше, вверх и вниз, возвращаются к прерванным разговорам.

…В вагоне кашлял сидячий дядечка в вязаной шапочке и трениках. Он разинул пасть, вывалил язык в предвосхищении рвоты, вытаращил глаза. Прикрываться было бессмысленно, он и не стал. Оглушительно, протяжно:

— Хррррр….кхяяяяяяяя….

В проход и дальше. Между ног стоял пакет с надписью «Несем чистоту».

 

 

Мизантропический Постскриптум

 

Я ничего не имею против поцелуев на эскалаторе – здесь тебе и молодость, и романтика. Но только не надо это делать со свистом и чавканьем, от которых не слышно рекламу волшебных болюсов Хуато.

Но это я уже брюзжу, завидую молодым.

 

© 2003-2017-till death do us part