Опыты уведомления

В ходе судебного следствия установлено… — сказал судья и глянул поверх очков.

В ходе судебного следствия было действительно установлено много всего. После совместного распития бытовых напитков гражданин Шарко долго бил гражданку Поклонскую арматурным прутом. Потом лег с нею полежать. Гражданка Поклонская просила не делать этого, но Шарко лежал. Потом Шарко встал и продолжил бить Поклонскую всем, что попалось ему под руку. Свои действия он охарактеризовал как «спиртосодержащий эффект». После этого Шарко, утомившись, какое-то время снова лежал, но уже один. Гражданка Поклонская тоже лежала по причинам, установить которые достоверно не удалось. Шарко всеми богами клялся, что она была еще жива, потому что называла его то солнышком, то гнидой. Найдя в себе силы подняться, Шарко пошел за ножом…

В зале стояла почтительная тишина. В солнечных лучах плавала пыль, наэлектризованная многими годами людских страданий. Шарко стоял в клетке и лениво пожевывал не то какую-то пищу, не то свою щеку. Возможно, он просто припоминал пикантный вкус гражданки Поклонской.

— Шарко нанес Поклонской девяносто четыре ранения…

Слова судьи падали вроде бы тяжело, но почему-то не достигали пола и лопались где-то в ногах, растекаясь томным и вязким туманом, как будто в воздухе растворялись и растекались пудовые гири. У прокурора было каменное лицо, а адвокат смотрел на судью с выражением сытого обожания. Где-то всхлипывали дальние родственники Поклонской. Дядя Шарко постарел на тридцать лет. Было ему семьдесят пять.

Судья разворачивал ужасную картину. Нанеся Поклонской ранения, Шарко полежал с ней еще, а потом частично съел. В последнем слове он напирал на естественный отбор, о котором, судя по паузам, услышал только недавно от адвоката. Но суть уловил правильно, потому что уточнил: «Иначе она бы меня сама». Он дополнительно оправдался тем, что они с Поклонской не ели несколько дней, и он осуществил за ее счет свое выживание. Шарко пожарил Поклонскую и немного сварил, но уплести сумел только малую часть, потому что устал питаться и пошел лежать с тем, что от нее осталось.

Дядя Шарко на глазах уменьшался в размерах. Кому-то стало дурно: заседание затянулось, и в зале было очень душно. Шарко буравил судью внимательным взором, не переставая жевать.

— Именем… и в соответствии со статьями… путем частичного сложения…

Адвокат построил защиту на ножевом ранении в пах, которое сам Шарко получил от Поклонской днем раньше. У обоих, как он указал, было трудное детство и полная лишений зрелость. Кроме того, у Шарко имелась инвалидность после давней травмы черепа, полученной при попытке трудоустройства.

— Назначить гражданину Шарко…

Все перестали дышать.

— Уведомление.

Шарко перестал жевать. Он непонимающе посмотрел на адвоката. Тот сделал большие глаза, пожал плечами, быстро развел руками и сдвинул брови: ничего. Еще не конец. Еще подадим апелляцию. Еще будем бороться, опротестуем и добьемся нового слушанья. Но Шарко замотал головой.

— Как это? – громко спросил он из-за решетки. – Почему? За что уведомление-то?

Его вопросы слились со скороговоркой судьи:

— Приговор вступает в силу сразу после оглашения. Судебное заседание объявляется закрытым.

Ударил молоток, и зал взорвался.

— Так тебе и надо, сволочь! – крикнул сквозь слезы троюродный брат Поклонской. – Спасибо, товарищ судья!

— Петя, Петя, — бормотал дядя, топчась на месте.

Шарко вцепился в решетку, и полицейские бросились его отрывать. Он держался молодцом, понадобились усилия четверых.

— Надо же, как поздоровел на баланде, — пропыхтел один. – Прямо Геркулес!

— За что мне уведомление?! – снова завыл Шарко и дальше вращал глазами, пока не уперся взглядом в проклятого адвоката. – Вы мне обещали! За что взяли деньги?

Обливаясь потом, тот проталкивался к выходу. Прокурор, поджав губы, собирал бумаги. У него был предельно довольный вид.

Шарко поволокли из зала.

— Петя, — побрел за ним дядя.

— Гад! – прокричали вдогонку родственники Поклонской. – Душегуб! Теперь узнаешь! Отведаешь, попробуешь!

Шарко истошно завыл уже в коридоре, засучил ногами, стал упираться. Силы, конечно, были неравные. Его втащили в фургон с зарешеченными окнами, захлопнули дверь. Стены были толстые, но крики и звуки ударов все равно просочились. Дядя сел на лавочку и уставился перед собой. На то, что он умер, обратили внимание только через восемь часов.

Фургон между тем укатил в новостройки, где долго петлял, пока не остановился перед сравнительно старой многоэтажкой. Шарко успел замолчать. Теперь он жадно и с ужасом прислушивался к окружающим звукам. И, поскольку все его чувства были обострены и заработали в правильном направлении, он быстро и хорошо все понял. Снаружи текла обычная жизнь. Случайный прохожий не нашел бы в ней ничего особенного, но Шарко осознал, что случайных прохожих здесь не бывает. Под видом домохозяек, автолюбителей, пенсионеров, местных забулдыг и дворовой шпаны скрывались специально обученные личности. Даже дети были ведомственные и дали в свое время подписку. Некоторые и вовсе ненастоящие, то есть роботы или куклы. И дом тоже был заселен людьми со званиями и допуском.

Шарко выпихнули наружу.

— А ну идем, — сказал ему прапорщик, которому самому было не по себе.

Все полицейские надели маски-чулки.

— Не заглушай мотор, — сказали водителю. – Может, у него сразу настроение и возникнет.

Тот молча перекрестился.

Поднялись на четвертый этаж. Шарко начало бить мелкой и крупной дрожью.

— Мужики, — сказал он. – Не надо уведомления, мужики. Я лучше сам в петлю.

Его подтащили к двери. Конвой дружно выдохнул и позвонил. Шарко закрыл глаза.

Им открыл невзрачный человечек в прокуренном фланелевом халате. На лбу сидели очки. Изо рта торчала папироса с залихватски смятой гильзой. Если бы Шарко мог обратить на что-то внимание, он бы заметил, что полицейские, хоть и в масках, отводят и опускают глаза.

— Да не бойтесь, — добродушно сказал хозяин. – Глазами меня не уведомить. Мне нужен как минимум портрет. Проходите, не разувайтесь.

Шарко ввели в гостиную и усадили на стул. Сопровождающие придержали его за плечи, а один даже за голову. Командир отряда положил перед хозяином папку с выдержками из уголовного дела и фотографиями. Человечек уронил очки на нос, подсел к столу и начал читать, время от времени быстро поглядывая на Шарко. Тот находился в полной прострации.

— Ну, все, — сказал хозяин через полчаса. – Я уведомился. Я вас знаю.

Зубы клацали у Шарко.

— Разрешите идти? – спросил командир.

— Да, ступайте, — рассеянно отозвался человечек и включил телевизор.

— Гражданина оставить вам?

— Не надо, пусть пока идет.

— Куда-то конкретно?

— Нет, пусть куда хочет. Я попозже подумаю.

Он поставил в журнале закорючку, и конвой повел Шарко к выходу. Тот обмяк, снова пришлось волочить.

Снаружи его прислонили к стене и начали грузиться в фургон.

— Мужики, — одними губами выговорил Шарко. – Что теперь будет-то?

Конвой зловеще расхохотался и заперся. Двигатель взревел, и машина покатила прочь. Дети, галдевшие в песочнице, не обращали на одинокого Шарко никакого внимания. Пробежала собака. Проковыляла подслеповатая бабка с хозяйственной сумкой.

Шарко, шатаясь, пошел незнамо куда.

Человечек спрятал очки в футляр, налил себе чаю. Прочитанное и просмотренное варилось у него в голове, перемежаясь яркими вспышками – наружностью Шарко. Он нахмурился: вот оно, подступает. Что-то быстро. Спешить не годилось, и он заставил себя отрешиться от мелкого быта ради достойных формулировок.

Он много кого знал. Но не всех. О некоторых его уведомляли. О существовании большинства он не подозревал, и это его раздражало.

 

© сентябрь 2015

Наверх