Опята

роман-зеркало для массового чтения

(отредактированный и исправленный вариантсовпадения с реальными и вымышленными фигурами и ситуациями, помимо общеизвестных, случайны. В романе неоднократно используется поэзия Владимира Маяковского, относящаяся к советскому периоду.

 

КНИГА ПЕРВАЯ

 

 

МНОГОЧЛЕНЫ С ЗЕМЛЯНИЧНОЙ ПОЛЯНЫ

 

…Ты не один!

 

Ю. Шевчук

 

Чего мы только не обрящем,

Когда не ищем ничего.

 

В. Пугач

 

 

Не пылит дорога,

Не дрожат листы.

Сколько же у бога

Вот таких, как ты?

 

Гнусен, как ехидна,

И цена — пятак.

Все равно не стыдно,

Даже если так.

 

В. Пугач

 

 

Пролог о замечательном аппетите

 

 

Официант подошел к метрдотелю скользящей и быстрой походкой. Приблизившись к телу и будучи допущен, он выстрелил взглядом в удаленный столик, заставленный яствами.

— В чем же дело? — равнодушно спросил мэтр.

— У клиента жор, — донес на посетителя официант.

— В самом деле? С чего ты решил? И слава Богу, в конце концов.

— Пойдите и полюбуйтесь сами. Он заказал два первых блюда, горячее — рыбу, мясо и птицу; шашлык из осетрины; салат оливье, две порции; закуску — нарезочку, икру, грибной паштет. Котлеты по-киевски. Селедку под шубой. Суфле. Винегрет. Полулитровый графин водки, литр минеральной воды. Соусы и приправы. Мороженое, полкило. Фирменный торт.

Речь официанта тоже казалась фирменной, ибо здесь человека красило место.

Метрдотель, старомодно одетый по всей форме, вооружился моноклем и присмотрелся.

— Он один? — поинтересовался он недоверчиво.

— Пока что один. И все сжирает сам, персонально. Ложку — сюда, вилку — туда. Хлоп одну рюмку, хлоп другую. Хлоп четвертую. И запивает из бокала. Объедки сбрасывает в противуположный прибор, который был пуст. Извел полсолонки и перечницу. Одной горчицы и хрена смолотил ужасно сколько, с белым-то хлебом. А хлеба — каравай.

— Ну, пошли, — согласился покровитель.

По пути он все пристальнее изучал едока:

— Вроде худенький мужичок. М-да. Видок затрапезный. Ты рассчитал его?

— В том-то все и дело, что нет.

— Гамлет! (это было паспортное имя официанта). Ты видишь, во что он одет?

— Не по уровню заведения, каюсь и казнюсь. Не из места ли заключения, прямо к нам?

— Тогда какого же черта ты приволок ему столько еды?

— Простите, господин Бургомистров, доверчивый я… сельская молодежь… Если он из места заключения, то деньги у него, возможно, имеются…

Метрдотеля, господина Бургомистрова, за глаза называли бургомистром Гамбургера, что близ Шикльгрубера.

Оба остановились у столика и напряженно уставились на мужчину, который жадно уписывал, беря то от одного блюда, то от другого. Клиент был одет в поношенный костюм с полосатым и неуловимо волосатым галстуком. Штиблет не разглядеть, хотя и притоптывает. Крупные залысины, острый нос не без бородавки с волосом, истертый ворот рубашки. Питается неопрятно, пьет от души. И на душе этой — праздник. Неприятное положение. Что, если на душе — грех, и смертный? Грех неплатежеспособности?

— Все в порядке, почтеннейший? — осведомился метрдотель.

— Лучше не придумаешь, — сказал тот с набитым ртом.

— А вы что-то придумали?

— По правде говоря, ничего. Мне лучше думается под музыку, а во время еды приходят не мысли, но аппетит. Отменная рыба, господа повара!

Метрдотеля перекорежило. На нем же монокль! — тот сразу и вывалился. Никто и никогда не принимал Бургомистрова за повара.

— Изволите рассчитаться сейчас же или когда?

— Когда — что?

— Рассчитаться….

— А, вы о деньгах, — клиент посмотрел на дешевенькие часы, отстававшие на полчаса. — Через десять минут вас устроит?

— Гамлет, выпиши почтенному гостю счет. Вполне устроит. Простите за вторжение в процесс, но, сами понимаете, что всех встречают…

— По одежке, — подхватил посетитель. — А провожают…

Гамлет расплылся в подобострастной улыбке.

— По счетам, — изрек он елейно.

Едок, в свою очередь, внимательно присмотрелся к явлению персонала.

«Нет, это не булгаковские знатоки ресторанных забав, — пришел он к выводу. — Иначе бы нас давно смело подчистую».

— По осени, — пошутил он.

— По осени считают, — подсказал ему Гамлет.

— Совершенно верно. Курят и цыплят. Я желаю еще курятины, принесите.

Метрдотель тем временем следил за стрелками личных, карманных часов.

— Сверим время? — предложил он сидящему.

Ответа не последовало.

Метрдотель поднял глаза. Отвечать было некому; сиденье пустовало, стол — разорен. Молчал и Гамлет — искал, наверное, ответ на вечный вопрос.

 

 

Глава первая

 

БОТАНИЧЕСКАЯ МИСТИКА

 

 

1. Прикладная ботаника

 

Артур Амбигуус-младший не вышел к гостям: его никто не пригласил, да и не то, что не пригласил — ему даже запретили к ним выходить с полуоторванными, распухшими ушами. Не больно-то он и рвался.

Перед приходом гостей — людей скромных и простодушных — состоялась жестокая семейная сцена подросткового воспитания.

Артурова мать Анюта, когда супруг ее, по странному капризу — тоже Артур, врач-нарколог, явился с приема домой, немедленно рассказала ему о поступке Артура-Амбигууса-младшего.

Сей поступок показался наркологу ужасным вдвойне: сынуля его, будущий химик и фармацевт, а то и доктор наук, производитель антидотов и рвотов, поедал с такими же, как пища, уродливыми товарищами заведомо поганые и несъедобные грибы, желая вызвать у себя галлюцинации. На какой-то поляне, уподобляясь свинье с ее желудями… он подрывал семейное древо, семейный генеалогический дуб, достойный гордости и славы..

— У нас же квота! — орал ему малый Артур, раздираемый за уши надвое храпящими рысаками. Так делали и делают в старину… — Я, батя, квоту отстегиваю…

Здесь он до первой крови прикусил язык, понимая, что сейчас сболтнет нечто лишнее. А выражаясь точнее, уже сболтнул.

— Это на что же «у вас там квота»? — задал вопрос папаша-лекарь, отлично знавший, как на него ответить. Он всего лишь нуждался в признаниях и мольбах о прощении. В нем пробудилась от многолетней спячки безжалостная святая инквизиция, странным образом перемешавшаяся с показными процессами сталинской эпохи. Уши попались первыми; не было ни карцера, ни испанского сапога.

— У них там рвота, а не квота, — вмешалась Анюта. — Его полчаса рвало какой-то дрянью.

Отец захрипел: казалось, что это хрипят взмыленные отцовские кони-ладони-огони.

— Какие же тебе, гаденышу, понадобились галлюцинации?

Выяснилось, что все равно, какие. Хотелось увидеть себя жуком, цветком и птицей колибри; многоразовым кораблем из летучей Голландии, где можно все; мечталось раскрасить автобус и поезд спреем, а мир весь усыпать блестками, побольше; запустить воздушные шары и прыгнуть с вышки: всеми частями тела по очереди, которые тоже обернутся воздушными шарами помельче, и лопнут, рассыпавшись в конфетти…

Хотелось нарисовать на стенке гриб, уже приобретший оттенок государственного символа. Зонтичного вида, с пластинами вместо спиц, а не так, как малюют безмозглые лестничные хулиганы.

Хотелось всех обнять, и уснуть, и вылететь в форточку, как Питер Пэн, чтобы кормить будильниками крокодила, уже надкусившего капитана Крюка. И надкусить сам крюк. И крокодила, и форточку, и будильник. И вообще — либо к звездам, через тернии — говорят, что из него тоже, из терна, гонят что-то полезное и вкусное, — либо в пропасти, ибо здесь обитают убогие разумом, предельный отстой! Лучше в пропасти, там артефакты и подземелья.

Все это выкрикивалось беспорядочно, сквозь подростковые слезы, исполненные горькой обиды. Да что там — сама обида сочилась сукровицей, отчасти фармацевтическая по составу.

— Ты мне про квоту подробненько рассказывай, — заливался Артур Амбигуус-старший. — Неужели ты съел все двадцать пять?

— Чего двадцать пять? — ужаснулась Анюта, судорожно и без нужды вытирая руки о передник: фартук для передка, потому что она пекла и готовила в ожидании гостей. — Кусочков?

— Грибов, — мрачно и злобно отрезал муж. — У них и рэкет есть грибной, настоящая бандитская бригада. Грибная мафия с капо ди капо тутти!.. Засядут в кустах и ждут грибников. Дань собирают… Он думает, отец не в курсе! Папаша — отстойный лох! Его бы доить — и достаточно!.. Доить и долбить!.. И добить!..

Анюта, любившая профессиональные откровения мужа-Артура, всякий раз, когда слышала нечто подобное, удивлялась и охала.

— Неужто нельзя их скосить, поганки эти? Вытравить их чем-нибудь, как сорняки?… Вытоптать?

— Твоими-то ножищами — конечно… нельзя, — пробормотал тот и выпустил из побелевших пальцев отбагровевшие сыновьи уши. Потом размахнулся и влепил наследнику наркологической службы, будущему фармацевту и химику, такую затрещину, что тот пролетел в свою детскую, как птица, опалившая перья и совсем не похожая на колибри. Скорее, на подстреленную муху.

Итак, этот юный наследник был бит, его выбранили.

В детской он заперся, скорбно глядя на глобус и карту двух полушарий (проклятому папаше случалось цинично и вслух призадуматься: каких, в понимании его сына — мозговых или радикально других, не менее телесных). Иногда эти сомнения сопровождались рукоприкладством. Сейчас, например — так, что подрагивали оконные рамы, не говоря уж о стеклах.

 

 

2. Прибытие, ничем не омраченное

 

Вскоре, заканчиваясь, начался трезвон — хорошее слово, которое означает не только звонки в прихожей, но и состояние психики, — один за другим появлялись милые и покамест умеренно трезвые гости, приглашенные по случаю уикенда.

Артуру Амбигуусу-старшему очень нравилось это слово; он причислял себя к классу чуть выше среднего, хотя и напрасно, ибо не имел ни машины, ни дачи, ни даже достойных упоминания сбережений. А всех своих гостей он загодя причислил к рангу пониже, хотя пожаловали все те же, надоевшие неизменные лица: окулист Извлекунов, сосед по лестнице Гастрыч (вот бы такое отчество, да нашему недавнему — впрочем, раз мы только что соизволили приступить к делу, будущему — метрдотелю; но это, по настоятельному утверждению носителя, была фамилия; нарочно рылись в святцах, искали имечко, не нашли); супруги Кушаньевы, детские врачи; терапевт Краснобрызжая, лечившая колбасно-сосудистые заболевания; Оранская: экзальтированная подруга жены со студенческих лет, а также друзья детства самого Артура Амбигууса-старшего: Крышин и Ключевой, всегда ходившие парно, а иногда и копытно, приглашенные по не вполне понятной причине. Детей не взяли, детям было бы скучно. У Крышина и Ключевого детей и не завелось.

Хозяин уже разгуливал по столовой в накрахмаленной рубашке и позвякивал ножом о бокалы двух разных калибров: малого — выпить, и большого — запить.

Так он выражал свое благожелательное нетерпение.

Анюта занималась последними приготовлениями: румянила щеки, наращивала ресницы, приводила в порядок сборки и складки. Она то и дело подергивала себя за гранатовые бусы, прикидывая, насколько удачно те сочетаются с давнишним подарком мужа, тоненькой золотой цепочкой. Сменила сережки на клипсы, потом одумалась и сделала, как было раньше. А пальцы с остро заточенными ногтями погрузила в разноцветные блестки: спешила, пускай прилипнут.

Из столовой послышались восхищенные возгласы: каждый прибывший не упускал несчастного случая похвалить недавний ремонт, который удался не во всем и не везде.

— Обои, — со знанием дела говорил Кушаньев. — Все дело в обоях.

— Да нет, в портьерах, — назло возражала ему жена.

— Портьеры — в спальне, — пошутил, как всегда, окулист Извлекунов: маленький, упругий, чернявый, похожий на извлеченное из-под века инородное тело. Таким он и был — особенно когда напивался: соринкой в глазу. Однако покамест был настроен доброжелательно.

— Кропили квартиру? — озабоченно вмешалась Оранская: маленькая, неопределенного возраста сухопарая дама в очках, работавшая в обществе «Знание». И там она занимала свое, от века ей назначенное место, ибо все знала о демонах, заговорах, наговорах и приговорах, да в придачу прочла десять томов Карлоса Кастанеды, после которых полностью сошла с незатейливого ума: одолела все книги Лазарева «Диагностика кармы», среди них были даже ненаписанные — до поры, а также Малахова, Мулдашева и Блаватской.

Амбигуус недвусмысленно удивился:

— Зачем?

— После ремонта всеми рекомендуется пригласить священника и совершить над квартирой обряд, — Оранская поджала губы. — Иначе в новом и чистом месте может поселиться неведомое и незваное. Кроме того, у меня есть знакомый и надежный человек, который ходит с рамкой…

— Какой он ходит? — провокационно подмигнул Извлекунов.

— Носит рамку, — ровным, натянутым тоном отозвалась Оранская. — Возможно, — она обратилась к хозяевам, вставшим навытяжку, — у вас неправильно расставлена мебель, особенно супружеская постель.

— И что же случится? — испугалась Анюта.

— Энергетически неправильно расставлена… — гнула свое приятельница, будто не слыша. — Возможны несчастья… Есть и знакомый с лозой и слезой; где дрогнет лоза, там капнет слеза…

Но тут Ключевой и Крышин переглянулись, кивнули, ударили в ладоши:

— Мы тоже знакомы с Лозой и всегда плачем, когда слушаем его песни… Но не пора ли нам, господа… закусить и оценить хлебо и сольство наших хозяев? Томительное созерцание, — они указали глазами на стол. — Нам бы подкрепиться с дороги.

— А кто там плачет? — спросила добрая и толстая терапевт Краснобрызжая, усаживаясь на специально приготовленные два стула. Она была невообразимо, болезненно полна. В ее кабинет провели даже специальный шнур, потому что иначе она не могла завести руку за спину, запрокинуться и добраться до кнопки вызова больных. Ее называли настоящей участковой, ибо на нее приходился огромный участок пространства, росший прямо пропорционально съеденному.

— Отпрыск, — отмахнулся Артур Амбигуус. — Скотина. Не слушайте, накладывайте себе салат. Берите шпротики. Урод он и есть урод, — добавил хозяин, покосившись на запертую комнату. — У нас же семья. А какая песня без баяна?

— Слушайте анекдот! — Гастрыч весело закатал рукава. — Приходит, значит, мужик домой неожиданно. А баба его хахалю своему…

Была в нем какая-то обволакивающая мандалообразная камбалообразность, привлекавшая женщин.

 

 

3. Секрет

 

Сильно подвыпившая Оранская сняла туфлю и начала бить каблуком по столу — приподняв, правда, скатерть и подложив салфетку, где мгновенно образовалась рваная рана. Казалось, ей хочется либо начать, либо закончить ядерную войну.

— Послушайте, что я вам скажу, — сказала она. — Мальчик находится в стадии поиска. Мальчик ищет потустороннего, космического опыта. И я читала, что некоторые галлюциногенные грибы помогают людям прийти в нормальное людское состояние, при котором разрушаются барьеры, размываются границы, и все запредельное становится зримым, доступным… Вы зря наказали Артурчика.

Миновал всего час, но уже через десять минут все были основательно навеселе.

— А где же малец? — бодро поинтересовался Ключевой, хотя сей вопрос обсуждался уже не менее десяти раз.

— Размышляет о вечном, — сердито сказал Амбигуус. — Абстрагируется. Чай, не мальчик.

Ключевой думал иначе.

— Отчего же не мальчик, — вступились за грибника педиатры. — Ему еще нет и восемнадцати, он обычный ребенок. Хотя бы чисто формально. Вам известна теория Пиаже?

— Зато он пакостит конкретно, — пробурчал папа мальчика.

— Мне известна теория М и Ж, — парировал, поддерживая товарища, Извлекунов, вынимая себя из-под настольной скатерти, как инородный предмет из-под века: ловко и профессионально. — Где тут у вас, господа хорошие, удобства? Перепланировку не делали?— Он словно излизнулся и вытек наружу.

— Где всегда, — Амбигуус положил себе всякого маринада. Но вдруг Анюта Амбигуус посмотрела на удалявшегося Извлекунова с неожиданным испугом.

— Артур, — прошептала она. — Мы же совершенно забыли…

— О чем ты, лапочка? — Амбигуус вынул волос и употребил некогда рыжий рыжик. Волос он положил на край тарелки для показа жене.

— Он пошел в туалет. Мы опять забыли, что там…

Старший Артур Амбигуус откинулся в хозяйском кресле. Действительно, они упустили из виду нечто важное. Вся незадача заключалась в том, что они не могли позволить себе даже малого подобия евроремонта. И делали по-простому. Поэтому поголовное восхищение сразу же показалось ему, Артуру, неискренним и дежурным. Но, может быть, гости еще и не отстрелялись. В кабинете, куда направился Извлекунов, употребивший чересчур много жидкости переменного градуса, творилась вещь немыслимая, невыносимая в приличном доме потомственного интеллигента, женатого на простой потомственной бабе.

Все произошло после того, как поменяли сантехнику. Анюте не нравился ее унитаз, он казался ей ветхозаветным, но не допотопным, ибо только грозил нечистым потопом; он никак не соответствовал не только международным нормам, но даже тому, что ей приходилось видеть в облагороженных вокзальных уборных. Салатная зелень, небесная синева, розовые мечты — все это были расцветки, которых она желала, и унитаз заменили вместе с бачком.

«Мамочка! — хрипло позвал ее слесарь, который принес в бесполой шапочке цемент и сильно шатался. — Мамочка!»

Его швыряло от стены к стене с периодическим выбросом в удобство.

Анюта принесла валидол, потому что решила, что слесарю плохо после вчерашнего, однако ему было благодатно после сегодняшнего.

«Мамочка, попрощайся с горшком!» — пригласил он и выдрал сосуд из каменистого пола, на поверку оказавшегося отчасти земляным. Новый горшок, цвета встреч и прощаний, установили — по причине неровности пола — на небольшом возвышении, и вышел как будто бы скромного вида трон. Из-за бугристости основы плитка легла средненько, и новое вместилище отходов — а, будучи купленным, и доходов — осталось окруженным тонкой полоской землицы. Она напоминала не то бесполезный для укрепления крепости вал, не то ров, не то прихотливый узор. Это была настоящая, очень старая земля, которая почему-то встречалась даже под половицами четвертого этажа.

«Старые перекрытия, мамочка», — улыбнулся слесарь, годившийся ей в непутевые и неблагодарные сыновья.

Земля плодоносит, это общеизвестный факт. Специально там, разумеется, никто ничего не сеял. Но нечто поселилось самостоятельно: не слишком разумное и вечное, но достаточно постоянное: позднее, по чистой случайности занимаясь уборкой, Анюта обнаружила позади трона три длинных, абсолютно белых пластинчатых гриба на хилых ножках. В их смертоносных качествах сомневаться не приходилось.

Анюта Амбигуус дождалась Артура-старшего и не без гордого ликования указала ему на рассадник отравы. Она намекала на скаредность супруга, не давшего денег для нормального обустройства удобства.

Амбигуус, помнится, тогда испытал уже давно забытый приступ сильнейшей тошноты, так как алкогольное прошлое навсегда лишило его рвотного рефлекса. Дрожащими руками он отмотал половину бумажного рулона, выдрал грибы и, даже не пытаясь их рассмотреть, отправил по назначению в фановую преисподнюю. Потом принялся удобрять нейтральную полосу, которая вдруг перешла к врагу. В его распоряжении были йод, стиральные порошки, перекись водорода, какая-то другая бытовая химия, оставшаяся после ремонта, растворители и пятновыводители — не было пустяка: грибовыводителей, а некоторые споры, как рассказывают знающие люди, пересекают даже космическое пространство с целью создания великих цивилизаций. Возможно, росту грибов способствовало само назначение места, да личные качества тех, кто туда приходил. Короче говоря, не прошло и двух недель, как грибы заколосились вторично.

Это напоминало историю Гастрыча, которую тот в притчевой манере очень любил рассказывать окружающим.

«Я был стойким цветком, проросшим сквозь щебенку между шпалами. Над этим лютиком-одуванчиком, а то и маргариткой-колокольчиком, грохочут поезда. Иной жизни цветок не знает. За железнодорожным полотном — его свободные, сочные собратья; он же кичится и довольствуется своей судьбой. Он закаленный! Он мутант. Он крепчает, а те — гниют! Семена разлетаются прочь, вхолостую. Насекомые — редкие гости. Он пропитан металлами из нижних строк таблицы Менделеева, а также их соединениями. Зато его не рвут в букеты, не кусают коровы. У всякого существования — свои личные язвы. Таким уж мне выпало родиться, такая моя судьба».

«Может быть, это шампиньоны? — Амбигуус взялся за подбородок. — Растут же они во дворе целыми выводками».

«Желаешь отведать?» — и Анюта, сожалея о временами неизбежном слабоумии даже такого ученого человека, как ее муж, обвила ему шею руками.

«Залепить пленкой, — решился Артур. — Закрасить, зашпаклевать».

Но он был врач, а не столяр, и не плотник; к хозяйственным работам не привычный и до них не охотник, он все делал абы как: тут не докрасил, там не доклеил, а растения, желавшие жить, шли напролом, лезли, перли и, мало того, множились.

Надо же было случиться такому, что сегодня про них, как назло, совершенно забыли. Впрочем, это понятно. Гости — событие радостное, а все радостное привычно вытесняет из нашего сознания обыденные тяготы.

Тяготы же сделались именно что обыденными. Да и не было их вовсе: кому помешают грибы, если откинуть стульчак или вообще развернуться спиной?

Теперь Артур Амбигуус-старший страдал, гадая, не трогал ли грибов его пытливый отпрыск. С него станется. Ведь это, не иначе, были бледные поганки, гарантированная смерть — бледнее некуда. Конь блед.

 

 

4. Дознание дилетантов и специалистов

 

— В сортир никому не треба? — безжалостно спросил Извлекунов, на ходу вытирая руки обеденной салфеткой, зачем-то взятую с собой — вероятно, готовил на роль носового платка: надо же вымыть руки, а полотенца специально ему не показали. Перед выходом он потрепал писсуар по щечкам и погладил сиденье по рожкам. — Договариваемся так. Берем корзинки, ножики; обуваемся по-болотному, намазываемся отравой для комаров — и за дело! Сезон клещей уже позади. До сезона дождей еще далеко… Хотя здесь, в создавшейся обстановке, я никак не могу исключить…

— Что такое он говорит? — не поняла удивленная Краснобрызжая, доедавшая вторую добавку борща.

— Все шутит, — хором догадались Крышин и Ключевой.

— Нашел-таки, — покачал головой сильно захмелевший и по-соседски посвященный в проблему Гастрыч. У Гастрыча была замечательная способность: посвящаться в беды, события и проблемы, не касавшиеся его ни в малейшей мере; при этом рассказчик все излагал, будто бы это он сам горел желанием излить свою бессмертную душу неизвестно во что. Между тем резервуар внушал сомнения.

— Да у них в сортире грибы растут! — воскликнул Извлекунов, предчувствуя, что все сейчас набросятся на него, ибо своим приходом и предложением он оборвал застольную песню про барабан, который был плох, и барабанщика, который был Бог. «Погиб наш юный барабанщик, но песня его не умрет…» Или как-то иначе они пели. «Барабань! Барабан!..»

Но никто не огорчился.

— Опята! — подхватил Крышин. — Решили, что пень, и облепили. Во, дурные! Снаружи растут или изнутри? Может быть, ты с коноплей перепутал?

— «Если у тебя в квартире, — радостно запел Ключевой старую песню неизвестного автора. — Конопля растет в сортире… То нетрудно подсчитать: могут дать — двадцать пять!»

— «Могут дать! Двадцать пять! Совершеннно веееееееерно…», — продолжил Крышин. Эту песню зачастую распевали еще не сидевшие, но уже близкие к первой ходке юнцы — правда, о планах посадки не догадывавшиеся.

Чета Амбигуусов смекнула, что если не признаться во всем и не перейти Рубикон и Перикоп хотя бы в подобии контратаки, то дело кончится не как с безбашенным барабанщиком, которого смертельно ранили в барабан, но гораздо хуже.

— Пойдемте, посмотрите все, — старший Артур Амбигуус отшвырнул салфетку и шумно встал. — Ремонтники, распоследние суки, оставили узкую земляную прослойку. Мы глядим — и действительно! Удивительно! И ничто их не берет!.. Листья дуба упали с ясеня…

Целая процессия, замыкаемая неповоротливой Краснобрызжей, потянулась в отхожее место. Все поочередно убедились, что Извлекунов не солгал. Он, окулист, обладал отменным зрением и рассмотрел даже самые маленькие грибочки, совсем еще крохи, каких и травить-то совестно.

— Мы и на флоте самых мелких, новорожденных тараканов не трогали, — признался почему-то Кушаньев. — Пускай, думали, побегает, падла. И без того жизнь собачья. И вообще — какое удовольствие?

Оранская прислонилась к стене, держа бокал с отыгравшим шампанским.

— Я еще раз повторяю: надо все окропить, — твердила она. — В грибах… Они. Союзники. В них страшная сила. Можно изготовить свою собственную копию, если правильно съесть.

— Зачем же вам копия? — осведомилась тучная Краснобрызжая, которой с избытком хватало нажористого одиночества. Она была плохим терапевтом: не понимала людей и все мерила по себе. Она всем советовала хорошо кушать.

Оранская отпила из бокала и закатила глаза:

— Чтобы обмануть Бога. После смерти Бог отправляет копию в Ад или, если тот облагородился, утучнился, воспарил, нахватался разных сведений — пожирает и прилагает к себе. А настоящий воин странствует по мирам, какие вам и не снились… Приходите к нам на лекцию. Будут слайды. Например: зачем умерших зашивали в шкуры? Чтобы провести Того, Кто поедает нажитый рассудок. Со зверя — какой спрос?

— Шкеты какие, — попенял воинам Гастрыч. — Господа Бога надувать, как, извиняюсь, кобылу. А то он не разберется.

У Гастрыча всегда имелось оригинальное мнение по любому поводу. Однажды он подал в газету бесплатное объявление: «Вмещу мир, недорого».

— Вам хватит, — бесцеремонный и бесконечно шутливый Извлекунов вдруг взял от Оранской бокал за ножку как истинный профессионал, у которого, сколько бы он ни выпил, перестают дрожать руки во время ответственной операции.

Между тем Гастрыч-сосед нагнулся и осторожно сорвал один гриб. Гастрыч работал шофером грузовика; он, замечательный сосед, был крупный, хозяйственный мужчина, исключительно домовитый. Вот у него, в отличие от Амбигууса, все ладилось и спорилось — и тебе полочки с уголками, и кафель, и пол умел циклевать, хотя жил безнадежным холостяком. Были, однако, и некоторые другие, тоже очень удобные, приспособления, каких не найдешь у заурядного мещанина даже во дворянстве, но про них речь пойдет впереди. Правда, ему самому недоступны были спасительные познания Артура Амбигууса-старшего, которому случалось изгонять из Гастрыча то однодневный, то, если повезет, многодневный запой. Амбигуус ставил ему капельницы за половину номинальной стоимости, по-соседски. Жил Гастрыч, повторимся, один. «Буду водить к себе, пока могу», — говаривал он.

Гастрыч размял гриб в натруженных пальцах, растер, понюхал.

Кушаньевы брезгливо отвернулись.

— Слышишь, сосед, — сказал Гастрыч, который и в грибах разбирался не хуже, чем в коробке передач, хотя есть люди, считающие, что это — телевизор. — А ведь у тебя совсем не бледная поганка. Это у тебя не пойми что выросло. Может, сынка твоего кликнем? Не ими ли он промышляет?

Гастрыч говорил наполовину как доктор, открывший новую болезнь, а наполовину — как следователь.

— У нас тут уже созрел тост, — воспротивились Крышин и Ключевой, друзья детства Амбигууса-старшего и давно готовые подружиться с Амбигуусом-младшим. — Пойдемте за стол. Что мы тут столпились вокруг горшка? Подумаешь, природа… Мы дождались от нее милости, ну и спасибо ей. Все, на что она годится…

— Да, пойдемте, — обрадовалась Анюта. — Я повторю горячее, там еще много осталось. Гастрыч, брось эту мерзость и вымой руки.

Никто не хотел возражать.

В столовой старший Артур Амбигуус сел и мрачно уставился на комнату сына. Из-за плотно запертой двери доносился бессмысленный негритянский рэп.

Не выдержав и разве что поддержав, но не прочувствовав печенью тост, остроумно сплетенный Крышиным, он встал и отправился к своему младшему Артуру. Войдя, притворил за собой дверь.

Тот, памятуя об ушах, немедленно убавил звук и отложил полный кляссер с международными лизучими марками, которыми утешался.

— Слышишь, Артур Артурыч, — отец, когда под впечатлением должности выпивал, всегда размножал себя, обращаясь к сыну по имени-отчеству. — Говори правду, не то хуже будет. Ты грибы из сортира ел?

— Из сортира? — глазенки Амбигууса-младшего вытаращились. Он ждал обвинений в мелком гангстерстве, тунеядстве, но только не в этом. — О чем ты толкуешь, батя?

Батя сверлил его взглядом. Нет, этот олух не замечал вокруг себя решительно ничего. Весьма вероятно, что он не кривит душой и не имеет понятия об отхожих грибах.

— В сортире выросли грибы, — предупредил он как можно строже. — Все пересчитаны. Если я недосчитаюсь хоть одного… Впрочем, они смертельно ядовитые, — Амбигуус, будто ему было безразлично, пожал плечами. — Я недосчитаюсь тебя. Ты поймаешь такую галлюцинацию… гальюнную, вот уж каламбур… что назад уже не вернешься. А будешь звать и просить: мама! папа! Уже с того света! Паря над собой, неподвижным и холодеющим! Лежащим на реанимационном столе, с катетером в письке! А папа — обычный нарколог! Папа не каждого вытащит с того света! Даже единоутробного (в этом старший Амбигуус запутался) сына! Ты понял меня?

— Понял, понял, — кивал запуганный отрок.

— И чтобы ни слова не говорил своим дружкам, отродью, по которому плачут все тюрьмы сразу… Канальям, дебилам, мордоворотам…, — и он почти целиком перечислил химический факультет, временами сбиваясь и включая в перечень собственных, подзабытых однокурсников.

— Батяня, я никому, честное слово…

— Ну, добре.

Больше прочего Артура Амбигууса-старшего успокоило то, что сын не выказывал никаких признаков опасного отравления. Это внушало доверие и осторожный оптимизм.

 

 

5. Горящие моторы и трубы

 

Время шло. Краснобрызжая, переполненная борщом, удалилась первой. Она уже побрызгивала свеклой. За ней последовали Кушаньевы, выпив, резвившиеся, как дети, которых они лечили. Он вырывал шарфик у нее, а она у него: Карл и Клара не крали, они затеяли веселую возню с кларнетом и кораллами, но это уже потом, без лишних глаз. Товарищи школьной поры, Крышин и Ключевой, покуда гости расходились, прилегли полежать. В активном — даже нежелательно активном состоянии — оставались окулист Извлекунов, Гастрыч и сам старший Артур Амбигуус, да еще, понятное дело, Анюта-жена, уже убравшая со стола все лишнее и грязное, оставив только чайные приборы и недоеденный торт.

— Чего-то не хватает, — заметил, помолчав, Гастрыч.

— Ребенку понятно, чего, — мгновенно подхватил окулист.

— У нас, к сожалению, пусто… — пробормотал Амбигуус. — А у ребенка другие понятия. Ему не хватает другого…

— Так скинемся! — недоуменно ответил сосед. — Потом, у меня еще что-то там оставалось, но это на утро, на крайний случай… Когда хоть немного еще постою…. нннна краю-у-у-у-у….. но именно, что немного…

— Гастрыч! — Артур Амбигуус, перевоплощаясь в нарколога, формально погрозил ему пальцем. Неизбежного не избегнешь.

— Да ладно тебе, — отмахнулся тот. — Баба твоя визжать не станет.

— При гостях она, конечно, потерпит, — сказал Артур, оглядываясь в сторону кухни и натыкаясь на грозящий кулак Анюты. Но кулак грозил не особенно строго, потому что кому же и вытрезвлять потом Гастрыча, как не кормильцу? Доход, радение о семейной казне…

— Как-нибудь выдержит и переживет. — Он полез за пазуху и вынул бумажник. — К сожалению, доходы наши…

Извлекунов, согласный на складчину, извлекал между тем какие-то деньги — тоже не очень большие.

— Так, — Гастрыч начал считать. — Ваши, мои… плюс у меня на совершенно пожарный случай. Короче, рекогносцировочка: ждите меня — я скоренько сгоняю на угол, в круглосуточный, да загляну к себе…

— Без вас там добавлю своего ядовитого… — продолжил Артур Амбигуус ядовито.

Сосед прикинулся глухим.

— Одна нога здесь, другая там, — посоветовал окулист. — Потому что еще двое заснули на диванчике в спальне. В обнимку, как щенята. Тут остается развести ногами! — захохотал он. — Хотя нет, я пойду с вами. — Он почему-то перестал доверять Гастрычу. — Не возражаете? У тебя, коллега, занятные товарищи школьных времен. Ты, часом, не частную школу кончал, Артур? Какой-нибудь Итон? Сугубо для мальчиков? Но им тоже захочется, если проснутся…

— Вот сами и купят, — отрубил нежелательное «если» Гастрыч, уже готовый отправиться в привычное путешествие и ощущая в себе острое желание проверить карманы у спящих.

— Правильно, — согласился нарколог Артур. — Без работы меня не оставят. Иди.

Гастрыч, почему-то на цыпочках — не иначе, боялся-таки хозяйских жен — прокрался в прихожую и вышел. Извлекунов засеменил следом. Сию секунду возникла Анюта.

— Артур, — она молвила укоризненно, но не вполне, ибо из нее пока тоже не выветрился хмель, да согревало грядущее доходное дело.

— Все путем, — муж выставил ей ладони, которые бывали — когда ладони, а когда и кулаки.

 

 

6. Астральные приготовления

 

…Вернулись нескоро.

— В вашем подвальчике такая толпа, — преувеличенно негодовал Извлекунов. — Пьяные юнцы, размалеванные, с серьгами в ушах, с кольцами в ноздрях, с девками и бутылками в… короче, все до единого — мои клиенты… С такими зубами, сплошь гнилыми…

— Ты же окулист, — напомнил ему Амбигуус.

— Да? Ну и наплевать, в мечтах я всегда был стоматологом. И родился уже с зубами… И фамилия, можно сказать, цеховая…

— Смотря, что за цех, — усмехнулся хозяин. — Я извлеку из широких штанин…

С этого момента знаменитый поэт припомнился и наново засел у него в памяти, что будет не однажды явствовать из дальнейшего.

— В такое время там вечно не протолкнуться, — сообщила Анюта Амбигуус про подвальчик, и можно было лишь удивляться уже ее-то, необъяснимой, осведомленности. Потому что как раз в подобные часы порядочным домохозяйкам не полагалось туда спускаться.

— В конечном разрезе, вот, — Извлекунов поставил на пятнистую к тому времени скатерть первое, второе и третье.

Ровно с тем, чтобы через полтора — по половине на емкость — часа все закончилось снова.

Лицо у Гастрыча после того, чего он хлебнул у себя на квартире, превратилось в застывшую карнавальную маску, но в ней сохранялось что-то неуловимое, мешавшее установить, задержать и запереть сказочного персонажа, который никак не поддавался идентификации.

Остаток отравы он захватил с собой.

Глубокая ночь продолжала, однако, стоять.

Это странное, сомнительное пойло допили мелкими рюмками для мелких глотков. Гастрыч уверял, что все это подействует как Огромный Секрет для маленькой такой компании, намекая на специфическую, личного сочинения, добавку.

Из спальни доносился храп друзей-одноклассников. Младший Амбигуус тоже крепко спал и видел цветные сны с привкусом кислой капусты. Ему снились марки с изображением далеких стран, однако погашенные кислотными рожицами. От впечатлений минувшего дня сохранилось то, что у посерьезневших рожиц отсутствовали уши.

Все прочие восседали молча и созерцали опустевший стол.

— Мы не можем отважиться, — первой сказала Оранская заплетающимся языком. И поправила очки. Только что она говорила обратное. Речь шла о доселе немыслимом.

За несколько часов до того Гастрыч обыденным голосом предложил:

— А давайте мы этих грибов наварим…

Засыпавшего Амбигууса-младшего, чьи уши уже обрели мир и спокойствие, призвали и учинили допрос. Но тот, как уже известно, клятвенно отрекся и вторично побожился, что употребляет в себя только проверенные снадобья и вообще равнодушен к наркотикам. Он даже борется с ними, переводя многочисленных приятелей на поганки и помогая им слезать с более опасных веществ.

— За такую сознательность я тебя, безусловно, похвалю, — обронил отец, которому события представлялись теперь не в таком черном цвете. Ему примерещилось вдруг, что с такими наклонностями сын двинется по его стопам, из химии в наркологию — что, если вдуматься, звучало двусмысленно: такая уж фамилия. Сам-то он прибыл туда совсем иным путем, о котором не часто распространялся, но весьма, весьма заурядным.

Оранская очнулась от грез. Из-за внутреннего кипения стекла ее очков запотели.

Она неожиданно разглядела в грибах нечто, заслуживающее внимания.

— А между прочим, в этих низких организмах может скрываться великая Вселенская Суть, — она продолжила уже начатую тему, теперь постепенно высматривая себе в грибах органических союзников для всемогущества и ясновидения. — И если изготовить отвар… декохт или тинктуру…

— Лучше пожарить с лучком, — невинно возразила Анюта Амбигуус.

— У вас, обратите внимание, пустые стопки, — этот ответный удар Оранской долетел ниже пояса. — Вы же врачи! — обратилась она к Извлекунову с Амбигуусом. — Уж не дадите нам помереть, спасете каким-нибудь снадобьем. Чему-то же вас там учили…

«Там» она изрекла донельзя презрительно.

— Извлекать великую Вселенскую Суть, — сумрачно согласился Извлекунов. — Зубную боль.

— Опыт! Опыт — сын ошибок трудных…

— Трудный… — неуверенно поправил ее Артур Амбигуус. — Трудный… ребенок.

— Может быть, Артурика разбудить? — Анюту развезло-таки, и она уже ничего не соображала. — Он же умеет варить грибы…

— Грибы варить умеют все, — сказал старший Амбигуус. — Любой присутствующий с удовольствием подтвердит, что у тебя это неплохо получается. Недурственны также соленья и маринады…

— Главное — варить их подольше, — прикидывал Гастрыч.

— Подольше не хотелось бы, — помрачнел изнывавший от жажды напитков Извлекунов. Оранская вдруг, принципиально позабыв о спорах и сомнениях, удерживавших ее от пробы и от гроба, согласилась с ним:

— Может выкипеть самая сила, как витамин С из капусты, и тогда никаких двойников у нас не получится. Космос подчиняется законам энтропии, хотя это только наш космос…

— Ну, вас, сударыня, и повело, — отметил Гастрыч, как ему показалось, по-гусарски, и неожиданно, с отчаянностью, захотел послать ко всем чертям Анюту, схватить ножик и… отбить горлышко у внезапно воображенной бутылки шампанского; потом сграбастать Оранскую и отпраздновать труса, то есть кризис среднего возраста. — Победительница вампиров и посетительница сортиров… или наоборот…

Артур Амбигуус недвусмысленно посмотрел на распаренную Анюту. Оранская восседала, заведя глаза и совершая пальцами червеобразные движения.

— К чему нам ваш двойник, дамочка? — теперь уже насупился Гастрыч. — Нам добавить надо внутрь себе, и вся любовь. И можем добавить тебе внутрь тоже, если справимся. Вы тут без умолку о Боге толковали, да о космосе, а я, например, Господа Бога нашего уважаю и в обиду не дам! Ишь, кого удумали объегорить!..

Гастрыч шарахнул по столу, и все подпрыгнуло.

 

 

7. Капище

 

— Вы неразвиты, — отмахнулась Оранская. — Вы ничего не смыслите в грибах — особенно в их волшебстве.

— А вы смыслите? — Извлекунов задал встречный и унизительный вопрос. — Тех, что в сортире выросли, никто и не признал. Или сразу помрем, или помучаемся, как выражаются в кино.

— Но что, если это — знак, откровение, особое явление: вот где искать Истину! — Экстаз нарастал. — Хотя в таких местах откровенничают не самые светлые силы… — Экстаз приугас, но не выветрился бесследно.

— В общем, кончай базар, — Артур Амбигуус-старший и не заметил, как оборотистый Гастрыч постепенно захватил инициативу, готовый выпить и съесть что угодно — лишь бы переиначить свое опостылевшее сознание. Артур как нарколог прекрасно понимал, откуда это берется, вплоть до желания съесть гуталин и выпить бензин, и большинство своих пациентов направлял лечиться к психотерапевту, оттуда уже никто не возвращался иначе, как в состоянии глубокой алкогольной комы. Почти никто не возвращался. Из комы — тем более, лишь изредка, для скорейшего низвержения в новую.

Все встали из-за стола и, осторожно ступая, чтобы не разбудить счастливого сновидца Артура-младшего, путешествовавшего по изображениям экзотических стран на марках с кислотными помарками, приблизились к санитарно-гигиенической поляне, возбуждавшей всеобщий интерес.

Грибы торчали себе.

Их было несколько, пять или шесть, не считая выдранного и уничтоженного Гастрычем ради предварительного и поверхностного знакомства. Они выглядели отвратительными и казались уже не полностью белыми, но с гибельным сероватым оттенком. «Все, что гибелью грозит… таит… необъяснимое блаженство», — напомнил Гастрыч с небольшими погрешностями и купюрами. Они выросли в доме, не выходя за порог презираемой теплицы, в атмосфере без солнца, которая никак не могла по-хорошему сказаться на сути — о чем бы им не вещала сумасшедшая Оранская. И, будь у них аура, ей бы не позавидовала никакая другая аура.

— Дрянной у тебя выключатель, — на ходу бросил Гастрыч. — Поменял бы.

Хозяин промолчал. Он, признаться, недолюбливал соседа за умение починить кран и переменить лампочку. Однако Артур Амбигуус решил смолчать — мол, и этот работает хорошо. Мало ли что — дело предстояло рискованное, на Оранскую он мог полагаться только в мечтах, и то в ином смысле, а тут нужно было косвенно, без касаний, положиться на прочное и надежное рабочее плечо. Выражаясь точнее — чутье. Как часто бывает, что в нас перемешиваются и заменяют друг дружку разные органы и процессы — например, обоняние и плечи.

— Тащи сюда кастрюлю, — распорядился Гастрыч и сел на пол, раскинув ноги по бокам от вместилища переработанного комбикорма. Он обращался именно к этому предмету, но за кастрюлей устремилась Анюта.

Артур Амбигуус переминался с ноги на ногу.

— В этом сортире действительно… вечно перегорает лампочка и что-то журчит… хрипит и стонет…

— Вот видите! — взметнулась Оранская.

— Особенно, если слить, — добавил окулист.

Сказав так, Извлекунов привалился к косяку и молча следил за событиями.

— Если выйдет приличная вещь, — рассказывал Гастрыч, — мы ее на продажу пустим. Будем бодяжить… хотя бы тем же лесным отваром.

Оранская взялась за виски:

— Помилосердствуйте! Двойники получатся неполноценные. Практически призраки… или уроды, чудовища…

— Ну, и эти сгодятся на что-нибудь. Когда понадобится, может, удержат чего в руках — скажем, свечку — или хоть просто поприсутствуют. Для массовости…

Анюта с готовностью вручила Гастрычу огромную темно-зеленую кастрюлю для варки варенья.

— Побольше не нашла? — усмехнулся тот. — У тебя там, часом, полевая кухня нигде не ржавеет без дела? Вот бы и применение: покормил роту — и на тебе: две роты! Раздвоение. Да это я так, — махнул лапищей Гастрыч. — Шучу. В гробу я видал этих двойников. Ничего такого не будет, разве приглючится. Лишь бы по мозгам врезало… От, знаете, мне врезало раз по мозгам!

Извлекунов не выдержал:

— И не раз. Тут литров пять. Все собираетесь сварить и выпить?

— А мы что, куда-то торопимся? Если ты спешишь — пожалуйста! Извлекай сыроежку и жри. Давай, выдирай! Дойдешь как-нибудь… куда-нибудь… космонавт. А мы будем степенно чаевничать. Такой напиток пьется чайным прибором, — с легкими погрешностями в грамматике рассуждал Гастрыч. — Мы его по чашечкам разольем. Поварешкой. Кто хочет — подсластит, кто нет — посолит… поперчит…

Артур Амбигуус-старший не без профессиональной гадливости взирал на грибы.

— Их бы помыть для начала, — высказался и он. — Это ж моя земля, как-никак. Знаешь, сколько я в нее вложил?

Он распахнул дверцы встроенного шкафа, и все увидели там прорву банок с растворителями, лаками и антисептиками.

— Никакой твоей земли нет, — возразил Гастрыч. — Квартира твоя, а земля не твоя. Закона еще нету такого, чтобы все тут твое было. И эти грибы, землицей рожденные — наше общее достояние. Может быть, это клад? Нам причитается двадцать пять прОцентов…

Он сгреб все грибное семейство в горсть, напоминавшую ковш; выдернул вместе с несерьезной, сочащейся прохладным потом грибницей и швырнул в подставленную кастрюлю.

— Надо было ножом, — спохватившись, сказал Извлекунов, и тут события могли закончиться, не начавшись, ибо стал неожиданно разгораться извечный спор о предпочтительном собирании грибов: срезать их или вырывать, не щадя корней? Но спора не вышло, потому что Гастрыч пожал плечами и просто ответил:

— Поздно уже. Фаусту хотелось остановить мгновенье. Мы, прогрессивные люди, повелительно приказываем: мгновение, раздвинься!

Поэтому события принялись развиваться в согласии с выполненным велением судьбы. С добычей обошлись по всем правилам слабо усвоенного кулинарного искусства.

Грибы промыли в нескольких водах; очистили от землистых наслоений и даже начали трезветь, увлекшись общим трудом. Том Сойер красил забор, работа кипела. Выстроилась очередь. Одна лишь Оранская сидела, забившись в угол дивана, погрузившись в ладошку огромным — тоже, отчасти, подосиновым — лбом и внутренне приготовившись к путешествию в неведомое.

— Грибы надо варить минут двадцать, — сказала Анюта Амбигуус.

— Ну, этим и двадцати часов будет мало, — не согласился Извлекунов. — Иначе из вас потом придется вычерпывать их ложками, как выразился граф Монте-Кристо по поводу мышьяка.

— Как закипят, так и выключим, — подытожил Гастрыч.

В Артуре Амбигуусе созрело желание язвительного сарказма. Он, не вдаваясь в причины оного, воспылал неприязнью к соучастникам:

— Зажечь огоньку? Извольте, сию секундочку… милостивый государь, — он думал этим обращением унизить Гастрыча, так как тот и мечтать не смел, чтобы его хотя бы раз в жизни обозвали государем, но Гастрыч почитал себя пусть и не всегда милостивым, но государем — запросто, а потому кивнул по-соседски: — Давай, зажигай.

И стал наблюдать, как Артур семикратно хлопает себя по карманам в поисках утраченных спичек: их там быть не могло, потому что старший Амбигуус видел в спичках низкий, пролетарский предмет и всегда пользовался зажигалкой.

Не найдя же спичек и воспользовавшись зажигалкой, он мигом обжегся, тщетно воспламеняя плиту. Гастрычу это надоело, он отобрал зажигалку и крутанул колесико каменистой подушечкой своего пальца.

Конфорка вспыхнула.

На глаза соседу попался большой кипятильник; он и его опустил для космического ускорения, исчисляющегося в жэ.

 

 

8. Двойственность натуры

 

— Плинтуса у тебя плохо положены, сосед, — озабоченно молвил Гастрыч, не забывая следить за кастрюлей.

Артур Амбигуус сжал кулаки. Ночь изрядно затягивалась. Дамы зевали; Извлекунов тоже готов был прикорнуть где-нибудь, откуда его можно было бы легко и просто извлечь на завтрашний вечерний прием.

— It was a hard day’s night, — пробормотал он сокрушенно.

— Понимает! — насмешливо кивнул в его сторону Гастрыч. — Все, братья и сестры! Кипит! Не суйся, током получишь, — он оттолкнул Артура-нарколога, потянувшегося за кипятильником непрофессионально, как почудилось Гастрычу. — Все сделаем сами, оближете пальчики. Есть у вас чем облизать? А развести? Морсик какой-нибудь или сок?

— Грибной отвар? Морсом? — ужаснулась Анюта Амбигуус.

— Славная ты соседушка, — Гастрыч достаточно панибратски похлопал ее ниже спины. — Что, не держишь?

Хозяин вдруг понял, что Гастрыч зондирует почву для будущих приватных встреч.

— Тогда намешаем варенья какого-нибудь и разболтаем. Готовь чашечки.

Анюта уже беспрекословно повиновалась ему, как будто Артур Амбигуус улетучился из ее жизни заодно с грибным паром.

Артур же следовал за простенькой мыслью соседа: в их квартире не держат безалкогольных напитков. Это хорошо. Потому что пить нужно каждому.

«Завтра же набью холодильник соками, — решил Амбигуус, в котором все отчаяннее и быстрее тараторил токсиколог-таракан. — Фруктовыми, овощными, ягодными — без разницы. В пику соседу. В осиновый кол».

Одновременно Амбигуус подумал: а не послать ли ему к черту нарождающуюся голубятню? Летите, голуби, несите народам мира наш минет. Чего он не видел в Анюте такого, что невозможно одолжить соседу, вроде точилки или пилы?

Но, спокойствия ради, он начал воображать себе холодильник, под завязку набитый не только соками, но и молоком, ряженкой, кефиром… и чем-то еще, мутным, в полулитровых банках со съемными просто так и завинчивающимися крышками. Видение сделало шаг назад, а действительность — два шага вперед. Не успел он и глазом моргнуть, как все уже сидели вкруг стола, и перед каждым стояла цветастая чайная чашка с дымящимся бульоном-декоктом. Одна была без хозяина, дымилась сиротливо — он сам и был ее хозяином.

— Семеро одного не ждут, — предупредил Гастрыч.

— Где ты насчитал семерых? — огрызнулся Артур и занял свое место.

— Это я так, балую и шуткую, — сосед склонился над блюдцем, в которое слил напиток, и начал дуть. Затем по-купечески принял его на пальцы.

— Вздрогнули? — сказал он со вздохом.

— В неизведанное… — прошептала Оранская.

— Ну, это вряд ли, — буркнул Амбигуус. Нет ничего неизведанного в его биографии. Городской токсикологический центр он изведал особливо неплохо — и с изнанки, и с фасада. Прокатятся вместе: медики приемного покоя загудят от восторга.

— А я вот храбрая, — невыразительно объявила Анюта Амбигуус и сделала крупный глоток из чашки, опередив даже Гастрыча.

Тот прямо оторопел, так и держа свое блюдце.

— Ну, мать, ты отчаянная, — молвил он не без уважения. — Я же для потехи затеял… не пить же это, в самом деле. Но раз так складывается серьезное дело… — Он шумно высосал блюдце.

— Вы большой юморист, — Извлекунов пригубил и попытался разобраться во вкусовой гамме, начавшей отдавать у него в ушах звуковой. — Варенье чувствуется, а больше ничего. Ну и сортиром отдает, разумеется, свинарником… Чай, батенька, найдутся здесь мужчины и не трусливее вас, пусть и меньших масштабов.

— Ты, глазастик, не чмокай, а допивай, — строго распорядился Гастрыч. — Почитай, вместе на дело ходили.

— О да, — кивнул глазастик, еще недавно — окулист. — И пили на брудершафт.

Содержание яда в его интонациях утроилось — вероятно, под действием яда грибного.

— Нет, не успели еще, — сосед огорчился всерьез. — Давай-ка, брат, исправим ситуацию…

Не успел Извлекунов опомниться, как их локти переплелись, и он уже допивал из чашки Гастрыча. Гастрыч хлюпал, приканчивая бульон окулиста.

— Только без… — окулист отпрянул. — Пускай лучше эти, которые прикорнули, которым природой жестоко назначено.

Извлекунов намекал на спавших Крышина и Ключевого. Но это его не спасло, он не сумел уклониться от медвежьих объятий Гастрыча и почувствовал, что его по-медвежьи целуют. Отвечать не хотелось, он лишь похлопывал по взопревшей спине: ну будет, будет. То есть, не будет, ничего и ни за что с ним не будет. А Гастрыч, как в сказке про обыкновенное чудо, превратится из медведя в принца голубых кровей. И кровь понудит его пренебрегать принцессами, он примется назойливо искать встречи с охотником…

— А со мной? — взревел Гастрыч и сгреб окулиста в охапку.

— Постой…те, — воспротивился глазастик, видя желание побратима повторить обряд. И вдруг онемел. К нему тянулся, на него намеревался вывалиться совершенно другой Гастрыч. Прежний офтальмолог с сертификатом о высшей категории, уже сделавшись ему братом благодаря брудершафту, сместился куда-то в сторону и с не меньшим удивлением таращился на тушу, образовавшуюся под боком: те же брюки, те же подтяжки.

Оказалось, правда, что пожелавший брататься не имеет в виду Извлекунова. Извлекунов оглянулся и будто заглянул в зеркало-его-свет: рядом сидел такой же, как он, глазастик, в смятенных чувствах, захваченный немотой.

Извлекунов, с которым уже поцеловались, обвел взором стол.

Вокруг, теснясь по двое на одном стуле, сидели пары ошеломленных близнецов; особенно неприятным оказалось раздвоение Оранской, ибо ее экстатические вопли удвоились.

— О, — кричали-орали одинаковые оранские дамы, воздевая руки к люстре. — О, я вижу Тебя.

Кого именно им повезло созерцать, никто до конца не понял. И постарался не расспрашивать, дабы не узнать и не хватить лишнего.

Что до Артура Амбигууса-отца, то ему по старой привычке показалось, будто у него заурядно и спьяну двоится в глазах. Он взялся их протирать и понял, что дело неладно, лишь ощутив такие же толчки локтями от своего дубликата. Тот тоже натирал себе глазные яблоки до спелой красноты. Покуда все эти события разворачивались во времени да пространстве, за окном что-то дрогнуло, знаменуя приближение утра.

 

 

9. После бала

 

Дверь, ведшая — вернее, преграждавшая путь — в спальню, распахнулась, и на пороге возникли счастливые Крышин и Ключевой. Они были похожи друг на друга и без напитка; высокие, пышущие здоровьем блондины. Оба нехорошо выспались.

Приумножение общества им стало заметно не сразу.

— А вы все сидите! — поразился Крышин. — А нас вот сморило. Знаете, бывает так: пашешь, пашешь…

— Да всем тут известно, как и что вы пашете, и что за борона, — раздраженно бросил Артур Амбигуус, но вот который из двоих, осталось загадкой. — Уже старые кони, а все в борозду норовите, чтоб не портилась. Не заросла бурьяном?

Одна из Оранских сорвалась с места, бросилась в коридор одеваться, но ее силой вернули назад.

— Сиди себе тихо, — приказал Гастрыч: похоже было, что первичный. Второй тем временем увлекся брудершафтом с вторичным окулистом.

— Вообще никто отсюда не выйдет, — распорядился сосед.

Анюта Амбигуус взялась за сердце, ей сделалось дурно. Вторая Анюта побежала к аптечке за валидолом и нашатырем. И, возвращаясь, растаяла на полпути: коробочка с лекарствами грохнулась на пол, и ртутный шарик, выпавший из градусника, уже куда-то весело покатился, как матросское яблочко.

Извлекунов открыл, что от него отвязались.

Сосед Амбигууса пропал, будто и не являлся.

Пустота, обернувшаяся было вторым Гастрычем, лезла с поцелуями к пустоте, недавно бывшей вторым Извлекуновым.

Оранская потеряла сознание, оставшись в своем исходном одиночестве. Во всяком случае, именно это она попыталась изобразить.

Крышин и Ключевой продолжали стоять, не понимая происходящего.

— Что-то случилось? — осторожно спросил Ключевой. — Куда это разбежались гости? Или у нас мельтешит в глазах?

— По домам разошлись, — скучающим тоном отозвался Гастрыч, похотливо рассматривая Анюту в упор: та пробуждалась к жизни безо всяких лекарств. — Приглючилось.

«Добрая баба», — соображал про себя Гастрыч, одновременно, взяв под руку и выводя в подсознание Оранскую.

Извлекунов заглянул себе в чашку, где увидел кольцо розоватого осадка. Наползли воспоминания младенчества: розовое пластмассовое кольцо, которое ему совали грызть, как собаке.

— Зима недолго злится, — молвил он неуверенно и не к месту. — Весна в окно стучится… и гонит… со двора….

На этих словах у него заклацали зубы, которые он некогда мечтал извлекать. Может быть, с самого детства, у приятелей по песочнице, имея готовый набор своих и считая, что тем — не положено.

В следующий миг все оглядывались и осторожно пощипывали друг друга: не задержался ли здесь кто потусторонний? Не призрак ли рядышком ковыряет в зубах?

Нет, все были самые обыкновенные: не выспавшиеся, пылавшие перегаром, с декоктом в оранжевой кастрюле, из которой торчала длинная разливательная ложка.

— А по-моему, все на месте, — засомневался Крышин и пригладил клок волос, отлежавшийся на подушке и теперь непристойно вставший. В черепе неприятно кольнуло. — Колбасно-сосудистой врачихи нет, педиатров нет, а остальные сидят. Но тут же только что галдела пропасть народу…

— В глазах, казалось, расплываетесь, — поддержал его Ключевой, садясь к столу и подыскивая себе закуску. Закуски не нашлось, и у него надолго испортилось настроение.

— Вам приснилось, — улыбнулась единичная и единоличная Анюта Амбигуус. Это выглядело обворожительно, но друзей ее мужа никогда не обвораживали женщины.

— Вам повезло, — зловеще поправила ее Оранская.

Гастрыч неторопливо поднялся и прошел в кухню. Там он постоял, глядя на оставшийся отвар, наличествующий в изрядном количестве. Интересно, как долго он сохраняет свои свойства? Сколько надо выпить, чтобы двойник прожил подольше? И можно ли выпить столько, что обратного слияния с оригиналом, равно как и обособленного разложения, уже не произойдет? Есть ли управа на этих приживал? Нужен химик. Им позарез нужен химик. И при этом — специалист по грибам.

— Малец, — пробормотал сосед. — Талантливый, мерзавец. Мы без него не обойдемся. Мало ли, что учится плохо. Зато он учится тому, что пригодится в жизни.

Вопросов было много, но прежде всего надо сграбастать компанию в мозолистый кулак, оседлать, нацепить узду, застращать и привлечь к земледелию, сотрудничеству и молчанию. И начинать с огородничества. Придется поставить в сортире обогреватель, не курить на толчке и наглухо забить вытяжку. А потом уже думать о переходе с оседлого образа жизни на кочевой.

— Да, — молвил он, — возвращаясь. — Занятный был опыт. Даже хочется повторить.

— А что же это за опыт? — воскликнули проснувшиеся, все больше жалея, что тратили время не на правое дело.

— Не говорите им! — взвизгнула Оранская, постоянно хватая себя то за очки, то за кончик носа. — Это тайна для крохотной группы избранных и посвященных!

— А нас, позвольте заметить, никто и ни во что не посвящал, — подал голос Извлекунов. Теперь он крутил чашку, просунув палец в ручку-колечко.

Гастрыч, и прежде бывалая личность, теперь побывал двумя бывалыми личностями, после чего сила внушения в нем укрепилась и стала железобетонной. Не без предварительной гибкости — как доктор пропишет.

«Небось, и не служил никто, — подумал он презрительно. — Нет, педиатр был моряком. Крыса с побережья! Правда, они все равно ушли. Но грибы они видели… Они их видели…»

— Ошибаетесь, дамочка, — Гастрыч испустил вздох, полный фальшивого сожаления. — И ты, глазастик, ошибаешься. Придется привлечь к делу всех, кто видел хоть каплю происходившего. Всех свидетелей Яговы. Иначе — кончать. Потому что просматриваю я в данном мероприятии, дорогие соседушки, — он обращался ко всем, хотя соседствовал только, к ее несчастью, с семьей Амбигуусов, — серьезный бизнес. И мнится мне, что выпадет нам козырная масть, и наладится у нас пресерьезное дело. Только бизнес этот волчий, господа хорошие, а потому могут выпасть и казенный дом, и даже очень, очень дальняя дорога с билетом в один конец, то есть на… простите, тут женщины.

Повисло тяжкое молчание.

— Ну, вы как знаете, а я откланяюсь, — Извлекунов стал застегивать, где было расстегнуто. — Хорошо, как говорится, в гостях, а дома гораздо лучше…

— Сидеть, — негромко приказал Гастрыч, и окулист моментально сел обратно.

— Я и то, и я сё, я же и поросё, — заявил он запальчиво. — Мне на работу нужно. Вечером.

 

 

10. Целина

 

— Перво-наперво, — объявил Гастрыч, — надо расширить посевные площади.

— Что вы имеете в виду? — насторожился старший Амбигуус.

— Простейшие вещи. Сколько у вашего семейства земли? Надела?

— Что — надела? — встрепенулась и Анюта.

Гастрыч махнул на нее татуировкой серьезного ранга.

— Я про земельный надел говорю. У вас посевная площадь — узенькая полоска вокруг горшка, бесконечно более важного для вас, городских. А ведь я из крестьян. У меня до сих пор во рту держится привкус парного молока, — взвинчивая себя, Гастрыч делался поэтичнее. Есенин покуда несся к финишу первым, но в спину ему дышали, и Гастрыч настигал — не иначе, как для проникающего брудершафта.

Не спрашивая хозяйского разрешения, он прошагал в сортир, ковырнул носком плитку. Носок заменял Гастрычу тапок, а порой и ботинок. Бывало, что Гастрыч начинал сомневаться, есть ли на нем носок.

— Все на соплях, — пробормотал он. Плитка подалась, открылось каменное покрытие. — Ох ты бога в душу мать! — рассвирепел сосед, еще недавно отстаивавший Создателя. — Еще и это снимать придется! Ну, всем миром навалимся. — Он посмотрел на сиротливую, но таящую в себе начатки грибов, полосочку земли вокруг унитаза. — Землица! — благостно всхлипнул Гастрыч, становясь на колени. — И к чему нас раскулачивали? Вот же она, кормилица наша! Прозябает в отхожем месте!

Он солировал, окружающие безмолвствовали, сраженные утренним ужасом.

— Еще и юрист понадобится, — присочинял Гастрыч. — Как там с этими законами о землице? Можно ли ею частно владеть? Или частично частно? Ведь мы же государственно… Теплицу устроить, парник? Для подножного корма? Дерьмократы, бестолочи…

— Слушайте, — сказал Крышин ласкательным тоном. — Мы с товарищем совершенно не в курсе. Мы видели, что здесь что-то выросло, какие-то растения. И все. Грибы, мхи, лишайники, папоротники, плауны — нам все равно. Можно нам удалиться и навсегда забыть об этих поганках?

— Нет, нельзя, вы останетесь, — запретили ему жестяным голосом-барабаном.

«Барабан был плох, барабанщик — Бог», — вспомнилось всем: роковой момент вмешательства окулиста.

— Ну, так мы сами уйдем, — Ключевой выпятил грудь колесом.

— Давайте, попробуйте, — не стал возражать Гастрыч. — А я тогда тоже уйду, в ментуру. Про сынка ихнего расскажу с его наркотой.

Анюта взялась по привычке за грудь, но за правую, а не там, где колотится и стучит. Правая вдруг стала набухать, восхищенная силой угрозы Гастрыча.

— И про вас расскажу, — продолжал сыпать планами Гастрыч. — Пусть вас посадят. За мужеложество. Статью, по-моему, еще не отменили. Во всяком случае, если было насилие. А насилие было, я скажу. Я вызовусь свидетелем насилия. Скажу, что видел все, что было и чего не было. И про тебя, нарколог, настрочу жалобу, как ты водку трескаешь заместо санитарного просвещения. А к тебе, — он повернулся к Извлекунову, — приду лечить зрение. Ты его полечишь, а мы потом предъявим претензии.

— Ко мне не бывает претензий, — прошептал окулист. — Какие ко мне могут быть претензии… Мне вручали переходящее знамя…

— И боевое. Переползающее. На красный свет, и потому багровое. Накатаю в горздрав, что нахамил мне, — с готовностью отозвался Гастрыч. — Назвал свиньей и уродом, отказался показывать таблицу с матерными буквами, не выписал рецепт, оставил кабинет на полчаса, а меня не выставил… И пьяный был. Я найду, что написать, — пообещал сосед. — Я матерый писатель. Я столько бумаг написал, что ко мне теперь прикоснуться боятся — и военком, и участковый, и санинспектор… Да, кстати, — он ударил себя по многоопытному лбу и снова взялся за семью Амбигуусов в другом ее поколении, но уже с иного конца. — Сынку-то вашему армия светит, небось. Авось, уже подготовились? Справками запаслись липовыми, выписками? Так я вас выведу на чистую воду… На небось и авось не рассчитывайте. Приедут с браслетами, да с собаками; запрут под замок с учебником химии для начальной школы…. А там все про сознательный патриотизм, президента — ни одной формулы!

— Да успокойтесь вы, Гастрыч, — Артур Амбигуус не без труда взял себя в руки, от волнения позабывши про добрососедское «ты». — Делайте, что хотите. Желаете пол в сортире поднять? Даю вам на это свое согласие. И сам помогу, ломиком. И все мы дадим честное благородное слово помалкивать и не мешать. Еще неизвестно, вырастет ли у вас что.

— У нас. Вырастим, — сосед немного успокоился. — И яровые тебе заколосятся, и озимые охнут. И чтобы все пили! Отвар чтобы пили! Нам подопытный материал нужен.

— В этом неведомом довольно неприятно, — попыталась уклониться от эксперимента Оранская, зная заранее, что на ее слова просто и беззастенчиво не обратят внимания. Так и случилось

Артур Амбигуус посмотрел на часы. Время пролетело незаметно, и было уже восемь утра. Середина лета, светает быстро, но ему показалось, что мрак царил вечно.

— Кстати: вот еще что, — не унимался Гастрыч. — Будите вашего охламона. Пускай попробует и скажет, на что похоже. Он же у вас химией занимается? Незаменимая фигура. Мы подключим его к делу, я его постоянно вижу, где лесополоса. Может, имеет смысл перемешать его грибы с нашими… Отвар должен иметься в наличии постоянно. Во-первых, двойники дохнут. Во-вторых, у нас же образуется заготконтора. Рэкет, говорите, на поляне? Квоты? Ничего. Я покажу им, какой бывает рэкет. Лично хлебну и покажу. Нам это понадобится для оптимального согласования спроса и предложения.

— И что же потом? — осведомился Крышин, мигом успокоившийся при упоминании уголовной статьи про насильное мужеложество, по поводу которой, ассоциируя, припомнил кино «Забытая мелодия для флейты» и перескочил на волшебную, видимо, флейту Моцарта и откровенно садистскую флейту-позвоночник Маяковского в узком, извращенном понимании флейты. — Зачем вам все это надо?

— Ну, это мы решим. Может быть, откроем какое-нибудь бюро услуг. Приходит к нам человек, заказывает двойника, и тот отправляется по делам…

— По каким же делам? — тихо спросил старший Артур Амбигуус.

— Русским же языком говорю — по своим. По хозяйским, — поправил себя Гастрыч. — Он не станет ходить по нашим делам. Наши дела — обеспечить ему отправку. Прибыл, убыл, печать. Липовая. Умозрительная. Каинова.

— А вдруг у него такие дела, что его самого пора кончать, а не раздваивать? — еще тише вопрошал Артур Амбигуус, желая скорее добиться полнейшей ясности.

— Но это же его дела, — передернул плечами Гастрыч, и будто прошла волна. — Бюро не собирается в них соваться. У нас будет самовывоз — вернее, самовыход. По делам. И все. «Из дома вышел человек, — помните Данилу Хармса? — С веревкой и мешком. И в дальний путь, и в дальний путь отправился пешком».

Извлекунов, желая чуть приподняться в мнении Гастрыча после недавних угроз, проявил интерес к деталям:

— И сколько же времени они останутся двойниками? Надо точно определить дозу: на час, на два… Узнать, возможен ли нежелательный физиологический распад в многолюдном месте…

— Вот — разумные слова не мальчика, но мужа, — сосед не помнил обид. — Правда, нужен именно мальчик. С этим мы и будем разбираться. Пока что, — обратился он к Анюте, — ступай-ка и, сладенькая, обзванивай вчерашних. Чтобы наличествовали тут в полном сборе, — он посмотрел на командирские часы, — находились за нашим столом к десяти ноль-ноль и не трепались покуда. Под страхом выедания их соловьиных языков.

— У них же у всех работа, — простонал Амбигуус.

— Сапожники без сапог, — поразился Гастрыч. — Больняк себе не выпишут. Скажи, что предприятие важное, с ароматами склепа. Что в их интересах. Что сапоги привезли китайские или тушенку. И мы сразу же организуем большой совет. Хотя к чему нам большой? Маленький…

Он огляделся по сторонам.

— Лупа есть? — спросил он у хозяина.

— Вроде, была, — тот отправился на поиски.

— Глазник — и без лупы, — недоуменно хмыкнул Гастрыч.

— Это я глазник, — безнадежно напомнил Извлекунов, весь выпотрошенный и помятый. — Он нарколог.

— Тем более нужна. Чертей рассматривать. Классифицировать.

Амбигуус проник в комнату сына, зная, что у того лупа есть точно: надо же марки разглядывать, а не только лизать.

— Батя, доброе утро, — потянулся младший Артур и настороженно сел в постели. Уши побаливали.

— Доброе, говоришь? — недобро отозвался отец, забирая исполинскую лупу. — Тогда поднимайся и пошли. У нас начинается большая коммерция. Ты нам понадобишься как консультант.

— Я? — Артур Амбигуус хлопал заспанными глазами. Веки щелкали, когда смыкались и размыкались. Во рту у него пересохло, пробивало на хавчик.

— Сказано же тебе. Пойдем, позавтракаешь…

 

 

11. Гау-ди-гамус игитур

 

Амбигуус-младший, выйдя из детской, с немалым удивлением обнаружил вчерашних гостей.

— Ну, вы и гудеть, — похвалил он собравшихся, забыв поздороваться. — Одна всего спит.

Действительно: Оранская крепко спала в дивном диванном углу, утомившись от разговоров и пререканий со звездами и грибами.

— Ты, парень, вчерашние грибы помнишь? — осведомился Гастрыч, зависая над неумытым поросенком Амбигуусом-младшим. — Да не дрожи, пока не стремак, я не про поляну твою дурацкую спрашиваю. Ты там станешь царем и директором. Я тебе толкую про сортирные грибы.

— Помню, — пробормотал тот.

— Вот тебе лупа, — Гастрыч бесцеремонно отобрал у Артура-старшего лупу и вручил младшему. — Тех, что ты видел, там больше нет. Иди и внимательно посмотри по периметру, не пробиваются ли где новые. Такие маленькие, белые точки. Их надо беречь, как зеницу ока. Иди и смотри.

— Я повешу такой плакат у себя в кабинете, — съязвил Извлекунов, прислушиваясь к взволнованной телефонной болтовне хозяйки.

— Отлить сначала можно? — мрачно спросил тинейджер, перетаптываясь.

— Можно даже мимо писнуть, — позволил Гастрыч, уминая давно выжившую из ума булку. Горе от ума. — Пожалуй, и нужно. Там ведь, в моче, всего полно, до черта питательного — мочевина, фосфаты, белок, сахар, оксалаты, бактерии… Я подозреваю, что именно так они и зарождались, эти грибочки. Как жизнь на планете. В сочетании с прочими факторами. — Его речь пополнилась новым ученым словом. Вообще, она обогащалась не сама по себе; цитаты, выражения и термины вспоминались, когда требовала ситуация, или вдруг, являясь крылатыми, налетали откуда-то стаей ворон. Сидя в камере, Гастрыч пересекался с беззащитными, оступившимися учеными в разнообразных аспектах пересечения, и нахватался не только заразы, но и лексики.

Младший Амбигуус пошел, куда собирался. Вернувшись, он столкнулся с мамой.

— Всем позвонила, — та возбужденно отчитывалась перед Гастрычем, уже негласным командиром и командармом. — У Краснобрызжей поднимется давление, а у Кушаньевых заболеет ребенок.

— Хлопотунья ты наша! Держи пирожок! — похвалил ее сосед. Одновременно он вытянул руки и мертвой хваткой вцепился в Крышина и Ключевого, с которых всего услышанного было достаточно, и они на цыпочках пробирались к выходу. Призрак суда над принудительным мужеложеством бродил, но, хоть и был понадежнее призрака коммунизма, реальность казалась страшнее. — Я же предупредил, — с укором молвил Гастрыч, обращаясь к школьным блондинам, и так, подвывернув, сжал им предплечья, что оба партнера, обладатели схваченных рук, слабо взвыли и присели в полуприсеве.

Младший Амбигуус решил дождаться, когда взрослые все объяснят ему сами. Нынче он в институт не пойдет, это дело виделось ясным.

— Мам, мне бы пожрать чего, — попросил сын, ибо его после марок и прочей отравы все так, сильнее и сильнее, пробивало на хавчик.

— Пожри, сынок, — с готовностью согласился вместо мамы сосед. — Видишь на кухне большую кастрюлю? Зацепи себе полстакана и выпей. Да в холодильнике пошарь, закусить.

Артур Амбигуус не без сомнения воззрился на бульон, похожий на тот, что остается после пельменей. Там плавали какие-то волокна.

— А это обязательно? Что это за варево?

— Без этого вообще никак. Ни крошки не получишь. И — в угол, на битый кирпич с каменной солью.

— Ну, добро, — младший Амбигуус был славен беспощадностью к себе и товарищам. Он мог употребить любой незнакомый продукт, хотя бы и в химической лаборатории.

— Полстакана! — напомнил отец. — Больше не пей, оставь.

— Да, — сын задержался на пороге, — совсем забыл. Белые точки там есть. Штук восемь. Похожи на грибные шляпки.

Гастрыч ликующе ударил в ладоши.

— Так победим! — проревел он ленинским броневиком. — Это они и есть! Ты иди, иди, завтракай.

Юноша выполнил в точности все, как ему было велено. Вытер губы ладонью, предварительно сплюнув мелкую брызгу.

— Супчик какой-то, — откомментировал он. — Стравить охота.

— Варенье забыла поставить, — всплеснула руками мать.

Амбигуус-младший подошел к холодильнику, отворил дверцу.

— Угу, — сказал он разочарованно. — Ну и хрена тут пожрать? Сыр уже с плесенью, — к стыду родителей, он взялся перечислять. — Масло пожелтело. Как охра, желтое. Яйца четыре штуки, воняют… сметана недельная… подвинься… вообще какая-то пакость, давно протухшая… это у меня не отравишься, а у вас — за милую душу, милые родичи… подвинься, тебе говорят! — он, наконец, обратил внимание на стоявшего рядом, тоже активно интересовавшегося содержимым рефрижератора.

Обратив такое внимание, он попятился и уперся в кухонный стол поясницей. Заведя руку за спину, студент стал нащупывать нож. Он увидел себя самого, Амбигууса-младшего, сильно проголодавшегося и не очень удивленного своим присутствием здесь, среди прочих Амбигуусов, да и гости его не смущали.

— Кто это? — прошептал первый.

— Где? — оглянулся второй.

— Я про тебя говорю, — уточнил Артур. — Откуда ты взялся? Ты брат мне?

— Брат, — заверил его двойник и выбрал, наконец, старинную сметану. Взял ложку, доел и тут же бросился на плантацию. Изнутри донесся щелчок: Амбигуус номер два заперся. То ли сметана была действительно несвежей, то ли пищеварительная система скопировалась не полностью, неудовлетворительно, но продукт не усвоился.

В дверь позвонили педиатры Кушаньевы.

— Очень кстати, — встретил их хозяин. — Наш ребенок остро заболел.

— Мы ничего не понимаем, — пожаловалась та, что была Кушаньева и которой суждено было сыграть важную роль в дальнейшем развитии событий.

— Сейчас поймете.

Артур Амбигуус-старший повел их к уборной и постучал в дверь.

Ответа не последовало.

— Ты живой? — крикнул Гастрыч, вставший позади.

Тишина.

— Ломай дверь, — приказал сосед, и сам же сломал ее ударом мамонтовой ноги. Внутри было пусто, но речь шла о самом помещении, чего нельзя было сказать о сосуде.

— Даже воду не слил, — укоризненно хмыкнул сосед, под настроение приветствовавший гигиену. — Да, полстакана — только соседку напугать. Иные нужны масштабы, иные пропорции и концентрации…

 

 

12. Первое прощание

 

Все, кроме Оранской, забывшейся тревожным и ненадежным сном, расселись в столовой за опостылевшей скатертью. Оранская, судя по медленным движениям глаз под веками, пребывала в фазе поверхностного сна, а то и вовсе не спала, а что-то там себе соображала, и это был наихудший вариант. Не исключено, что она просто прислушивалась к разговору.

— Золотая жила, — констатировал Гастрыч, вздымая брежневские брови. Он окинул присутствующих таким взглядом, как будто только что совершил важное открытие, о котором никто не подозревал. И не только совершил, но даже успел реализовать его на практике без спросу — например, Манхэттенский проект по взрыву первой атомной бомбы.

— Эльдорадо, — подсказал окулист Извлекунов, немало напуганный недавними угрозами этого страшного, как постепенно выяснялось, человека.

— Рано радуешься, — вздохнул сосед, не понявший слова, которого не знал, и решивший, что глазастик, осознавший свое место, заговорил о себе в третьем лице. Первая половина слова его не смутила. Какое-то Эльдо, очевидное чмо, обрадовалось. Мало ли, какие бывают кликухи. Но это ему на руку, он их подтянет, и вместе они подвинут всех жаб.

Амбигуус-младший ел яичницу.

— Это будет покруче наших, — нахваливал он с набитым ртом. — И главное, мне понравилось: сразу к холодильнику. Так и поперся. Он скопировал мой отходняк.

— Есть надо всякому, — назидательно молвила мать, и Краснобрызжая согласно кивнула. И она, и супруги Кушаньевы уже прибыли; их вкратце посвятили в ночные события, и Гастрыч, перейдя в безопасный режим, застращал их щадящим манером. Огромное Краснобрызжее тело было просто пропитано ужасом за свою сохранность; теловладелица поклялась молчать и помогать деньгами, продуктами, связями и лекарствами — в общем, всем, что сумела нажить. Она не смела вообразить своего удвоения.

Кушаньевы, пока не раздвоились сами и не переругались по поводу одного тонкого педиатрического вопроса, не поверили. Зато теперь они сидели с побитым видом и страшно жалели, что связались с Амбигуусами.

— Никогда не следует мешать общественное с личным, — шепнул жене Кушаньев. — Работа работой, а быт — он у каждого свой. Нечего по гостям шляться; тем более — к малознакомым людям.

— Ты вспомни, как торопился, — негромко прошипела та. — Как прихорашивался пыль пускать… Как у тебя не ладилось с галстуком. Как ты орал на меня из-за сраного воротничка… Как покушать спешил, ненасытная фамилия…

— Зачем брала? — злобно спросил Кушаньев. — Оставалась бы Питьевой…

Ссора тлела; после повышенных доз двойники не отличались от прототипов и, похоже, не собирались исчезать.

— Будем поднимать целину. Эх, напрасно выкинул брошюрку, а теперь — где надыбаешь… Дайте мне лист бумаги, — потребовал Гастрыч, и ему дали, даже с карандашом и резинкой. — Сначала собьем всю тамошнюю плитку, это на две минуты хлопот. Потом придется долбить каменное покрытие. Эта работа потяжелее, сугубо мужская. Я принесу лом, и вы, ребята… — Он обратил сверкающие глаза к одноклассникам, столь неосторожно скомпрометировавшим себя. Крышин и Ключевой подались вперед, готовые выполнить любое распоряжение — как и положено их братии в камерах общего и строгого режима. — Будете долбить. И если добавите к этому слову «ся», то вам небо свернется, как свиток с божественными начертаниями.

— Соседи снизу поднимут шум, — предупредила Анюта Амбигуус.

— Тогда мы устроим им шум настоящий, — Гастрыч говорил пренебрежительно, хотя сам по малейшему поводу лупил кулачищами в стену так, что ничего игрушечного в тех звуках не проступало. — Я пригоню компрессор, протяну отбойник, и мы поглядим, а они послушают…

Все успокоились, начиная ощущать себя за стеной из красного кирпича и на дороге — из желтого, но тут пробудилась любительница Карлоса Кастанеды.

— Все вы, — она, не здороваясь, поочередно ткнула пальцем в каждого, — все до единого — прокляты.

— Доброе утро, — слегка поклонился Амбигуус-отец.

— Здрасте, — вторил ему сын, вычищая тарелку хлебом.

А мать промолчала.

— Почему же это я проклята? — оскорбилась Краснобрызжая и пошла ветчинными пятнами, маскируясь под деликатесные сорта колбасы.

— Вы разбудили нечто, дремавшее впотьмах…

— Задремавшее в сортире, — уточнил Гастрыч. — Потом, там лампочка на шнуре. Почему впотьмах? Шнур прочный, можно даже удавиться. Я серьезно говорю! Пойдемте, вы сами подергаете… Здесь вам не Лавкрафт! Здесь вам — Лав унд Крафт!

Оранская, оправляя и одергивая все, на себя надетое, включая очки, которые, напротив, вдавливала с недюжинной силой в маленькую переносицу, продолжила бенефис, но уже в стихотворной форме.

Указующий и обличающий перст ее с сапфировым перстнем переходил с одного сотрапезника на другого.

— И если в машине, летящей на вас, сломаются тормоза… И если буйно помешанный вам выколет вилкой глаза… И если на вас нападет гюрза — я буду за!..

— Буза! — добродушно кивнул в ее сторону окулист.

— Обуза, — уточнил Гастрыч. Артур Амбигуус согласился с ним внутренне, понимая, что скоро весь город только и будет, что судить и рядить об их пахотных землях. В нем просыпался кулак-мироед. Но Гастрычу это стало понятно гораздо раньше.

— Я покидаю вас, — объявила Оранская, забирая сумочку. — Не останусь с вами долее ни секунды.

— Да и мне пора, — засобирался сосед, подавая всем прочим знак сидеть на месте и не провожать гостей. Амбигуусам Гастрыч уже виделся родным человеком, чуть ли не членом семьи, так что они даже удивились его словам о надобности куда-то уйти.

Он вышел следом за Оранской, и с той поры о той не было никаких известий.

 

 

Глава вторая

 

ЭКСПАНСИЯ

 

 

 

13. Посевная страда

 

Первый блин всегда проходит комом. Иногда — выходит. Но всегда получается, пусть даже самый уродливый и неблагодарный Колобок. У земледельцев, однако, все спорилось, и ком, если и был, проскочил на-ура, не хуже клецки.

Гастрыч сдержал пролетарское слово и пригнал компрессор.

В паузах между раздроблением каменного покрытия, когда Гастрыч прикуривал, ибо успевал, увлеченный, напустить в папиросу слюней, младший Артур Амбигуус прикладывал давно зажившее ухо к полу и шептал:

— Я слышу, как они режутся… Как зубы — на волю… Им тесно там.

— Плохо, что земля мешается с каменной крошкой, — озабоченно почесался Гастрыч. — Но ладно. Как поет этот повар, «и скалу пробивает зеленый росток».

В дверь звонили.

Гастрыч, с отбойным молотком наперевес, шел разбираться с претензиями.

Тогда чета Амбигуусов заглядывала в уборную и видела, что удобства бесповоротно превратились в неудобства. Гигиеническое место потеряло всякую связь с санитарией. Было и другое несовершенство:

— Чего самим-то трудиться, — придумал окулист, у которого еще не наступила очередная смена. — Пускай двойники поработают.

— Надо экономить декохт, — на старинный манер, применяя интимное «х», с неудовольствием сказал на это Гастрыч. Но все же попробовали: каков ты работник, да плотник. Двойники работали за двоих, но недолго. В суматохе не доглядели, и декохту отведали собака, кошка и попугай. Близнецы незамедлительно загадили все вокруг и вновь обособились в одиночестве до растворения.

— А мы их не повыбьем железом? — забеспокоилась Анюта, уже готовая ради Гастрыча варить грибной отвар бельевыми баками и тазами.

— Ты посмотри, как я аккуратненько все умею, я же снимаю самый верхний слой, — и Гастрыч, триумфально вернувшийся с площадки, где всех убедил, что молоток лупит камень для их же собственного блага, наклонил инструмент и чуть ли не положил его на пол; бронебойная часть вгрызалась в каменную плоть под острейшим углом, косо, как будто снимала стружку, и этот процесс наводил Анюту на мысли иного рода, когда возможно так же, с особым подходцем, уместно применять инструменты тех же параметров, но более нежного качества. В изобретательности Амбигууса она давно разочаровалась, так как тому удалось изобрести для нее лишь непутевого сына-студента, тогда как далекое прошлое, в сиреневом платье, с сиреневым букетом, растаяло в сиреневом же тумане, да на сиреневом бульваре, и все уж забылось, и возникала нужда в новых пахарях и паханах; Артур же Амбигуус старший никогда не был ни вторым, ни первым.

Медленно, но верно, обнажалась земля.

— Позови этих дуриков, — приказал Гастрыч Артуру-младшему и поставил молоток в угол, к венику и совку. — Ну, бати твоего дружков. Если опять лижутся, прибей их там, как влюбленных насекомых. Нехай берут себе сито и просеивают пашню.

Крышин и Ключевой, никогда не имевшие пристанища для постыдных утех, теперь уже наотрез отказывались покидать квартиру Амбигуусов. Их привлекали к мелким хозяйственным работам и не давали пить отвар, побаиваясь группового секса. Правда, последнее было обещано им в качестве квартальной премии за верную службу и гробовое молчание. Говоря о последнем, Гастрыч в мыслях надеялся высказаться буквально.

Младший Артур Амбигуус не терял времени даром. Он побывал на лесополосе, простецки перекурил там с дежурным рэкетиром, который продрог и хотел, но не получил ни горячего, ни горячительного.

— Наезды были? — деловито спросил Артур, благо его уже давно назначили грибным бригадиром.

— Не, — зевнул праздношатающийся страж. — Так, являлись какие-то. Тут же погост недалеко. Встанут, все в белом, ага, и стоят, чего-то ждут. Манны небесной, — ухмыльнулся он. — Потом все огни, огни, кресты пылающие… Скоро уж мне сменяться… Я по ним смеха ради шмальнул, так они завертелись юлой.

— И дальше что?

— Да ничего. Повращаются — и снова стоят. Потом куда-то уходят. Ты как — по делу перетереть или просто?

— Ну, я же деловой. Конечно, по делу. Просто тебе будет у прокурора. Хочу поднабрать грибков, самую малость.

— Чего это вдруг — «малость»? — удивился тот. — Себе, что ли?

— Ну да. Трясет меня чего-то с утра пораньше.

— С чего бы? Звеньевому-то?

— А хрен его знает. Знаешь, сколько всего было? Узнаешь — вздрогнешь…

Рэкетир посмотрел на Амбигууса с уважением.

— Хорошо, когда башка варит… Сам себе удовольствие, сам себе антидот. Что, да против чего — ладно, шагай, не задерживаю начальство.

Артур, однако, отстегнул ему, сколько условились с главарями на сходке, и зашагал к полянке. Он знал одну, не особо известную; держал ее для себя, про запас. Иначе все выкосят, натуралисты. Обогнув большую, общественную лужайку, он поднырнул под осинник; прошел, пригнувшись, вдоль засохшей канавы, потом взял резко левее, раздвинул кусты и встал на четвереньки. Вот же они, дорогие и милые его сердцу. Желанные пуще всех благ. Ему, Артуру Амбигуусу, после этих лесных даров даже телки по барабану. Даже «Раммштайн». Даже эфедрон летучих гусар. Даже экстази.

Он, между прочим, двинул пару партий одному ди-джею, но тот впоследствии отказался брать, потому что люди на его сатанинских сборищах стали валиться с ног. Еще даже требовал деньги вернуть, но Амбигуус послал его за деньгами на крышу.

На крыше лишних денег не бывает, сказала крыша, а вот ди-джеям там делать нечего.

Они падают с крыш, как звезды, и кружатся в полете, как диски.

Артур достал пакет и набрал, рыча: «Раммм….шшшштааайннн!… Рамммм…. Шшшшштттааайн!..», ровно столько, сколько, по его предварительному расчету, требовалось для опыта. Он никогда не жадничал и не любил, когда из природы изымают лишнее. Вот из сортира — это дело святое, не говоря о социуме.

Возвращался кружным путем, но всяко старался переместиться так, чтобы на выходе не миновать караульщика. Он показал рэкетиру мешочек, охранник кивнул.

Дома Артур разделил собранные грибы на несколько кучек, неодинаковых по размеру. Отвар, уже перелитый в колбу, слабо грелся на малохольной спиртовке. Младший Амбигуус задумался. Он вышел к отцу, разбудил, пошептался с ним, и взял на всякий случай из потомственно научного, застекленного шкафа два тома по химическому анализу: количественному и качественному. Младший Артур Амбигуус двигался методом проб и ошибок, не имея достаточного опыта, один лишь талант, Божий дар, и не надеясь на отцовскую помощь.

«Какого он, кстати, рожна хранит у себя такие книги? — подумал сын. — Ему-то они на что? Лекции готовить для алкашей? В сизом уголке? В нормальных странах все путем: вошел в приемную к частнику, а там тебе и дипломы, и грамоты, и ксивы разные на стенах висят обязательно, чтобы сразу было понятно: не фраер какой с горы. А на столе обязательно — семейная фотография с собакой. Что-то он не припомнит, чтобы у отца на рабочем столе в наркологическом диспансере стояла такая фотография, где и мама, и он, и остальная живность».

«Перед медсестрами неудобно, — Амбигуус-младший хмыкнул, и прозвучало это в его деятельном сознании крайне презрительно. — Можно ведь повернуть оборотной стороной семейной медали. Когда момент наступает. Когда скрипит и поет холодный кожаный диван».

 

 

14. Умное деланье

 

Артур Амбигуус-младший перебивался с двойки на тройку, да иногда присаживался на кол, зато обладал волшебной, чудодейственной интуицией, нюхом лисы, да лисы не простой, а какой-то, не иначе, японской, из оборотней. Умевшей воспринимать Фудзияму во всей ее самобытной мистике. Пропорции давались ему на глазок, и неизменно верно, как в играх отшельника. Он, в сущности, не нуждался в этих отцовских томах. И взял-то их для солидности-важности, из уважения к ролевым играм в кабинет алхимика — пусть нынче в детской будет кабинет алхимика. Из почитания науки средневековья опишем этот процесс подробнее.

Итак, в ролевом кабинете алхимика он расстелил газету, рассыпал на ней повыкопанные грибы, вооружился пинцетом и начал делить их на кучки: побольше, поменьше и так себе. Он смахивал на Паниковского, погруженного в распределение награбленного. Кое-что Артур оставил про запас.

Было рано, было очень рано, как написал в свое время опять же Есенин, так и не настигнутый марафонистым Гастрычем в гостиницах Англетер, Астория и Кристалл-Палас, и студенту Артуру Амбигуусу очень нравились эти стихи; итак, докончим: «понял я, что надо по грибы». Он воздевал палец и читал их, многозначительно задерживаясь на каждом слове и даже слоге. «Понял! Я! Что надо!..» Человек знал, о чем пишет и для какой аудитории. Дзен ощущался в каждом слоге…

Артур — не Есенин — собирал их с утра. Вернувшись, застал всех спящими: предки валялись в отрубе, Крышин и Ключевой… Артур не захотел присматриваться, отвернулся и молодо-зелено сплюнул. Прочих пока не было, они расползлись по домам, которые представлялись студенту животными норами. Мелкий Амбигуус заглянул в кастрюлю: пуста. «Его сердце сразу остановилось, его сердце сразу за-мер-ло», но тут он увидел отвар, перелитый в банку, градуированную специальным маркером. Капитализм есть учет и контроль. Амбигуус еще не привык к этому новшеству. Уровень жидкости стоял на четвертой отметке, если считать сверху, а против трех вышестоящих — проставлены росписи: во столько-то часов-минут-попытка секунды брал-отливал себе Гастрыч — посылал двойника двумя этажами ниже, морду набить одному скандалисту, а сам обезопасился кучей свидетелей. Алиби, почитай, лежало в кармане. Да нет, оно там только лежит, не надо шарить по чужим карманам лапой, почитай на роже. Да битый и не посмеет заявить. Во столько-то отливал Извлекунов — похоже, этот элементарно подсел, и цели его неясны. Последней собиралась брать мама: уговаривала компаньонов подарить ей немножечко для рагу, потому что у нее закончились сухие кубики, а она любила эксперименты с примитивными специями. «Это ничего, если призраки покушают», — внушала она, но ей припомнили сынка и зверей, не дали. Мама перечеркнулась, вместо нее расписался сам Амбигуус-младший. То, что он взял, теперь и кипело в колбе.

Отныне слово «отливать» обогатилось новым значением, перестав быть непристойным. Вернее, оно очистилось от прицепившегося.

Вообще, по наивности он рассчитывал завладеть всем запасом — со временем. Нечего размениваться на дежурное мордобитие и самодостаточный кайф удвоения. Не говоря о каком-то рагу. Продукт бесценен и должен находиться под контролем знающего человека.

Дело мастера боялось: оно булькало, оно выходило узенькой струечкой пара.

Делатель снял колбу с огня, разлил декохт по другим, пронумерованным. В каждую бросил по щепотке поганок, пометив, куда и сколько. Засек время. Вернулся в кухню, отлил из банки еще одну добрую порцию, поставил отметку: Артур Артурович Амбигуус, для научного опыта.

На всякий случай он развернул фолианты, якобы прислушиваясь к их нудным советам, которые ни для кого не секрет. Секрет — другое! Вот он, секрет: студент преотлично знал и сам: сюда он бросил ровно столько, сколько подсказывал черт, уютно устроившийся в серной ушной раковине. Черт сей очень любил навещать Артура Амбигууса, старшего и младшего, считая серу лечебной грязью. Сюда — тоже правильно, а вот с номером третьим, похоже, переборщил. И неизвестно, во что может вылиться подобная передозировка — понятное дело, в горло, но кто получится? Двойник или нечто иное, с атрибутами чудовища? Или грибы, воспитанные на воле, отданные на откуп ветрам и дождям, перебьют отвар напрочь — ну, тогда он добавит из банки еще и впредь уж не ошибется.

Разумеется, он предварительно смолол все поганки в электрической мясорубке.

«Нужен вакуумный насос, — Артур задумался. — Или он отсос? Напрягу Гастрыча, такой мужик достанет все, что треба, хотя бы компрессор, да на память засос поставит. Любому. — И уже про вакуумные методы: — Это же выйдет чистая вытяжка… фитюля». Такие он — сам не любитель — вытягивал из маковых головок в кафедральной лаборатории.

Он закрепил первую колбу, где лесных поганок было меньше всего, обратно на спиртовке. И распахнул форточку, потому что воздух отяжелел и рядом начало проступать что-то готовое к воплощению.

«Можно и нюхать!» — младший Амбигуус пришел в восторг. ЛСД отдыхает. Одновременно он услышал, как отпирается дверь: прибыл неутомимый Гастрыч. Его теперь называли главным агрономом и выдали запасные ключи, чтобы появлялся, когда захочет. Тот договорился с Анютой и захотел появиться очень быстро и пораньше.

Анюта Амбигуус уже выбралась из-под одеяла и направилась в душ.

— Химичишь? — сосед заглянул в лабораторию алхимика. — Гарри Поттер… Пошли в сортир, поглядим, как там и чего.

Амбигуус послушно пошел за Гастрычем. Проходя мимо ванной, Гастрыч — он умел — оттопырил правое ухо и прислушался: шум воды. Все в порядке.

В сортире он долго созерцал перепаханный пол. И так залюбовался, что даже очень тихонечко затянул «Полюшко-поле».

— Хорошо просеяли, стервецы, — похвалил он Крышина и Ключевого. — Поливали?

Студент пожал плечами.

— Давай польем, — Гастрыч расстегнул штаны и начал последовательно орошать пашню могучей струей. — А горшок вообще заколотим. Зачем он теперь? Бумагу — в ведро. Вот он, биотуалет будущего!

— Не, не надо, — попросил Амбигуус. — Все-таки, не всякий же раз…

— Ладно, — смилостивился тот. — Я пошутил. Достаточно ирригации. Я там удобрения особого принес целый мешок, потом раскидаем. Пойду помою руки, — сказал он, намыливаясь в ванную. — Ты не ходи туда, я их долго мою и думаю всегда, когда умываюсь, мне опасно мешать. Самые умные мысли приходят в голову почему-то под краном. Под самой струей.

Артур решил не останавливать Гастрыча. Мама моется. Ну и что? Из ванной доносилось бормотание, и Артур Амбигуус разобрал уговоры Гастрыча: «Как домочься тебя? томным шепотом? конским топотом?…»

 

 

15. Оранжерея

 

Гастрыч мыл руки около получаса.

— Ну, — изрек он бодро, выходя на божий свет, — идем в прихожую. Поможешь мешок дотащить.

Он, конечно, шутил, ибо сложения Артур Амбигуус-младший был хилого и числился в презираемой касте очкариков — некогда числился. Теперь, став поганкиным бригадиром, он приподнялся в среде обитания — «среде равных», как принято выражаться в ученой западной литературе.

В коридоре, при дверях, стоймя стоял большой, толстый пакет, перехваченный сверху веревкой, как пук волос — затрапезной лентой для украшения дебелой, глупой бабы. Он был донельзя похож на рулон рубероида.

Амбигуус прислушался: ему послышалось, что в ванной плеснуло.

— Чего ты? — по-щучьи осклабился Гастрыч.

— Да так, пришла в голову одна мысль, — отговорился тот, мгновенно узнав босоногое мамино детство. Ишь ты, мамаша, бес тебе в ребро. Или ты копия?

Он чуть возбудился, подумав, как здорово оттрахать свой собственный дубль. Вскоре все случайно узнали, что Крышин и Ключевой уже пробовали, остались очень довольны. Двойники вели себя достаточно самостоятельно, но в главном покорялись воле прототипа. Конечно, желательно приукрасить такую копию парой женских черточек…

— Что за удобрение? — серьезно и вдумчиво поинтересовался студент.

— Гостья ваша, свежего помола и посола.

Младший Амбигуус не вдруг догадался, что речь идет о болтливой, заоблачной Оранской. Он поволок мешок волоком; могучий Гастрыч отстранил его локтем, взвалил поклажу на плечо и снес к оранжерее.

— Эх, не сообразили, — он ударил себя по лбу. — Надо было сперва посолить, а уж потом поливать.

— Ничего, мы разбудим родителей, — отозвался Артур Амбигуус, давая понять Гастрычу, что обо всем догадался, но никому не проговорится.

От порога до унитаза был проложен узкий деревянный настил, чтобы все-таки не все удобрения попадали на пашню.

— Кот уже порылся, — отметил Гастрыч, присматриваясь к следам и различая их без всякой лупы, подобно опытному следопыту из числа коренных обитателей Южной Америки.

Они развязали мешок, полный мелкого рыжего порошка и вкраплений, чуть побольше размером. Очень тяжелый, сущее мучение для Дона Хуана.

— Подай совок, — распорядился сосед.

Он зачерпнул из мешка и начал сеять вокруг себя космическое разумное и вечное.

— Больно много в ней было разнообразного волшебного дерьма, — объяснял по ходу работы трудолюбивый Гастрыч. — Мистика, а не женщина. Инопланетянка. Гиперборейка. Я хочу сказать, что у нас завязалась гиперборьба.

Амбигуус младший смотрел на вкрапления и думал, что они напоминают ему сухой собачий корм. Еще ему пришло в голову, что он отныне не в состоянии достаточно эффективно управлять процессом, так как Оранской не было в его формулах и замыслах. С обычными удобрениями — например, мочевиной — все было более или менее понятно.

— Одежонку спалил, — буднично приговаривал Гастрыч, будто стоял у плиты и жарил яичницу. — Царевна-лягушка…

Звучало так, как если бы он позавтракал куриной кожицей.

От их активной деятельности квартира постепенно просыпалась.

…К вечеру собрались в полном составе и устроили вечер двойников. Краснобрызжей, сдавшейся после долгих уговоров, понадобились уже не два, а четыре стула.

Пьяный Гастрыч подрался с двойником Крышина.

— Я хочу ежедневного праздника Военно-Морской Сабли, — орал сосед. — Песен с нею и танцев с папахами.

— Последнее можно устроить, — сострил — как ему показалось, удачно, — Крышин. — У нас есть специальный клуб для пожилых и разбитых сердец.

— Инфаркту мне хочешь?! — взревел Гастрыч, подымаясь на дыбы. — У меня не сердце — у меня там атомный реактор.

Крышин не убоялся, потому что был двойником, готовым вот-вот исчезнуть.

— Надеюсь, четвертый энергоблок в порядке?

Гастрыч замахнулся, но хам растворился в послеобеденном воздухе, отчасти повысив радиационный фон.

— Он говорил о четвертой камере сердца, — успокоил соседа старший Амбигуус. — Видимо, намекал на четвертый желудочек.

— Пусть поменьше о камерах треплется, — пробурчал Гастрыч. — Небось, ни одной ходки за плечами. Только лежка…

— А как там наши посевы? — игривым и потому отвратительным ввиду ее сложения голосом спросила Краснобрызжая, желая погасить конфликт.

Конфликт угас быстро. Оранжерея интересовала всех. За ужином-обедом употребляли отвар малого калибра, с утра приготовленный младшим Артуром Амбигуусом. И все убедились, что призраки закалились: стали сильнее физически, да и духом покрепче; сохранялись дольше, вели себя нахальнее, когда позволяли, но зато выказывали усиленную волю к повиновению. Их растущая наглость не распространялась на прототипов, ибо те подсознательно представлялись им богами.

— Завтра мы вместе пойдем на твою поляну, — шепнул студенту Гастрыч. — Надо собрать всё. Понимаешь? Всё. Что не сварим, то засушим. Заморозим, спечем, спрессуем в брикеты — неважно.

— Пушку прихватите, — посоветовал младший Артур.

— Я им армию выставлю, — успокоил его сосед. — Поставлю раком, и всех заставлю вкалывать, а после порву. Они будут грелками, а я — Тузиком.

…На первый взгляд пашня казалась прежней. Принесли лупу, но и та не помогла — то ли мелкий помол, то ли шариковые зародыши.

— А микроскопа у тебя нет? — раздраженно спросил Гастрыч. — Не упустить бы спорообразование.

— Завтра будет, — пообещал Артур Амбигуус-старший. — Я возьму на работе. У нас некого микроскопировать.

— Не надо спешить с такими вещами, — вмешался Извлекунов. — Небось, валяется в загашнике какое-нибудь старье, с колотыми-битыми линзами. Коли смотреть не на что. Я сам принесу микроскоп, — оповестил он собрание. — Это будет настоящая вещь. И предметные стекла, и красители — что угодно. При желании сумеем и блоху подковать, и гонококка.

— Гонококка без мелкоскопа можно, — заметил Гастрыч, в очередной раз обнаруживая знакомство с отечественной классикой. Он сделал это уважительным употреблением слова «мелкоскоп».

Кушаньева, работавшая в лаборатории при детской поликлинике, взяла щепоть землицы, высыпала на ладонь и стала водить насобачившимся носом.

— Пахнет грибами, — заявила она с твердой уверенностью. — Как в лесу, знаете? На рассвете, на исходе августа… или июня…

— Поэтично, с этим не поспоришь. Вы анализами занимаетесь? — уточнил Извлекунов.

— В основном, да. А что такое?

— Да нет, ничего смертельного. Погибло обоняние. Тут пахнет так, что скоро и взаправду ментов позовут: решат, что кто-нибудь умер и разлагается…

— И что же вы так ментов боитесь? — поразился Гастрыч. — Ну, приедут. Ну, не найдут они тела. И уберутся восвояси.

— Какого тела? — старший Амбигуус вдруг насторожился.

— Убиенного, мертвого, — спокойно ответил тот. — Нет его, и не было. Все сидят и чинно ужинают. В чем дело, товарищи? У нас плохо пахнет? Так и у вас не лучше. Побывал я однажды в одном дому, запомнилось на всю жизню…

Ключевой сидел на корточках, ковыряясь в земле.

— Вот! — неожиданно воскликнул он, выколупывая круглый шарик, бесспорный гриб. — И вот! И вот!

Грянули аплодисменты.

— Перезимуем, — уверенно пошутил Гастрыч.

А Краснобрызжая, стоявшая посреди настила и качаясь, как бычок, подпрыгнула от радости, да так, что переломила его, досточку, напополам. Агния Барто явно поторопилась с концовкой.

 

 

16. Тридцать три богатыря и Батька грибной

 

Все повторялось: и раннее утро, сулящее день, неизвестно еще какой; и запах грибов, и пение невидимых птиц. Наверное, это были малиновки, снегири, вороны, кукушки и дятлы. Младший Амбигуус абсолютно не разбирался в птицах. Все было впервые и вновь. «Ты помнишь, как все начиналось», — тихонько напевал себе под нос агрессивно настроенный Гастрыч.

«А жаль, — прикидывал Артур Амбигуус. — Если в грибах столько полезного, то сколько же в птицах?» И обругал себя лодырем, а то и совсем непечатно.

Гастрыч устроился рядышком, на пригорке, одетый в тельняшку с закатанными рукавами. Руки у него сливались с тельняшкой, покрытые темно-синими татуировками. В траве лежала плотно закупоренная бутыль с отваром третьего уровня: туда молодой Артур добавил самую концентрированную лесную порцию. Поперек Гастрыча лежал лом.

— Амуниция тоже удваивается, но не всякая, — рассуждал Гастрыч вслух. — Одежда иногда удваивается, а вот я еще нож положил в карман, и сотню рублей — так черта с два. Очень рассчитываю на лом.

— Так попробовал бы….

Они с соседом давно перешли на «ты» без ритуального брудершафта.

— Продукт экономил, — крякнул тот.

— Досадно, — кивнул меньшой Амбигуус. — Иначе бы мы просто напечатали денег и зажили, как люди. Скупили бы этот лес на корню. Сколько здесь псилоцибинов-галлюциногенов!

— Люди, — повторил Гастрыч. — Ты разве видел людей? Э, какие твои годы… Людей… их, знаешь ли, пожалуй, и нет на земле.

Из ближайшего малинника коротко посвистели.

— Шагайте сюда, — позвал Артур Амбигуус.

— А мы и шагаем, — ветви раздвинулись, и в наркотический мир, не заселенный лесом, протиснулся бритый череп руководителя грибной группировки. Он был одет в кожу сразу на щуплое, голое, примитивно разрисованное, тело. Череп был татуирован боровиком. — Ты разве нам указ? Ты у нас масть держишь? Святая борзота!..

Следом за предводителем из безобидного, казалось, малинника, где ясными летними днями трогательные дочки-матери собирали в бидоны ягодки, потянулся головной состав: цельный питон из рядовых звеньевых и ударных фрагментов. Вчерашнего дежурного не было, он отгуливал заслуженный выходной. И нынешнего не было: он отлучился по просьбе Гастрыча. При виде Гастрыча, уточним. Предельно уточним: после попытки конфликта с Гастрычем.

Всего насчиталось человек двадцать, вооруженных цепями и железными прутьями. Старшой, который в кожанке, поигрывал кувалдой.

Он слегка удивился тому, что не заметил еще одного: Гастрыча-близнеца, оказывается, прятавшегося до поры в траве, но теперь перешедшего из положения вольного лежа в положение напряженного сидя.

— Кто такие? — презрительно спросил старшой, временно прекращая маховые движения инструментом.

— Братья мы, — поведал Гастрыч, с ударением на Я, тогда как новый, отпив из бутыли у предыдущего, уже вставал из травы. — Жалудошные. И я среди них главный гриб Мухомор. Грибницу показать? Со шляпкой? Вы засохнете и на червей изойдете, потому как вы пососиновики, шелуха, отрава!..

Содрогаясь, лесные контролеры наблюдали, как из высоких и сочных трав нарождаются, поднимаются и разминаются новые и новые Гастрычи. Это было похоже на падение шашечек домино, заснятое на пленку и запущенное наоборот. Параллельно куковала кукушка. Среди кукушкиных и подступающих крокодиловых слез лесной старшина ощутил себя Лизой Бричкиной, подсчитывающей кукушкины позывные и пересчитывающей фашистский десант. Гастрычи, по нарастающей, завели тихую песню:

 

— Рано-рано, на рассвете, просыпаются утята,

И гусята, и опята, и нормальные ребята,

Даже десять негритята,

Даже правильные пацаны — и те просыпаются!..

 

Жуткий хор наливался силой, пока не грянуло:

 

— Единица — вздор, единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!

Кто ее услышит? Только жена!

Да и то, если не на базаре, а близко!..

 

Самый первый Гастрыч удовлетворенно отметил, что лом-таки удваивается — как и знакомство с советской поэзией периода ломки. Он очень любил Маяковского и полагал, что тот застрелился из-за сущего пустяка — сифилиса.

«Простая вещь, — подумал он. — Не составляет труда».

Гастрыч возопил изо мхов и трав:

— А вот пострадать! — такая, кажется, звучала идея? Вы обязаны знать об этом, ибо наверняка читали учебник «Родная речь». После ремня и зуботычин, естественно. Страдание — закон, оно всегда возьмет свое. Ему положено уступать, а я не уступал, зазнавался, роскошествовал, просвещался. Хорошо ли страдание? Оно есть удар судьбы. Но честь и подлость — что это: держать удар и не держать удар? И смиренна ли честь? И если ты держишь удар, то нет ли в этом гордыни и дерзновения?

— Давайте перетрем, — предложил Артур Амбигуус-младший, зарядившийся богатырской дерзостью.

— Ну, давай, — нехотя согласился бритый.

— Железки сначала бросьте, — распорядился Гастрыч.

Последовала недолгая пауза, и следом тишину нарушили грубый звон и звяк.

— Поляна наша, — заявил Артур Амбигуус, снял очки и положил их в нагрудный карман. Этим он, немного знакомый с языком жестов, показывал, что в упор не видит собеседника. — Эта и все остальные тоже.

— Встретим кого — пойдете на удобрение, — хором сказали Гастрычи.

— Добрее вы, правда, не станете, — пошутил Артур над общим корнем.

Предводитель, носивший кличку Доля, побагровел.

— Глядите, не подавитесь, — молвил он, рассматривая вражье войско исподлобья. — Кусок не по горлу покажется.

Гастрыч сделал шаг вперед и толкнул Долю ломом в голую грудь. Тот опрокинулся.

— Как раз по горлу и откушу. На уровне анатомии, от яблочка. От Адама сожру. Обыщите их, — велел Гастрыч братьЯм из ларца.

Гастрычи, передвигаясь неспешно, окружили бригаду и занялись изъятием ножей и огнестрельного оружия, переделанного из газового.

— Бабки тоже заберите, — велел им пращур. — Оставьте на электричку, пивко… Тут до города две остановки. Законник — он всюду, если случай благоприятствует, законник.

— А сыроежки брать можно? — спросил один, самый отважный, рэкетир.

— Нельзя, — ответил неизвестно который Гастрыч, и врезал герою по шее так, что любопытного стервеца парализовало — на его счастье, временно, но с двухгодичным нарушением мочеизвержения. И словоизвержения, естественно, тоже.

— У нас ничего нельзя брать, — подчеркнул Амбигуус-младший. — Даже шишек. Даже чернику. Даже подорожник не думайте рвать, чтобы к ранам прикладывать, а раны у вас появятся… Не обдувать одуванчики. Не прикармливать белок. Не пулять по воронам. Не стреляйте в белых лебедей. Не ссать в муравейники. Вообще не быть. Вам ясно? До вас дошло?

— Пока все понятно, — не без достоинства ответил Доля, растирая грудь, где разливался багровый синяк. — Поймут ли вышестоящие…

— Это наша забота, — Гастрыч посмотрел на часы. Двойникам оставалось прожить еще от силы полчаса. Времени хватало. — Внимайте далее. Обойдете все вокруг, соберете грибы и сложите здесь, к полудню. Братки мои побродят вокруг, последят — неприметно. Потом приедет транспорт, заберет. — Он скопом перекрестил всю нечестную компанию: — Да хранит вас господь, если вы приведете еще братву, или если, неровен час, прикатит кто-нибудь на модной машине. Мы обеспечим такой учет и контроль, когда заметим хоть один ствол… когда нам померещится хоть один калач… то в этом разрезе тем, кто сейчас над вами высоко, лежать под вами будет глубоко. Да и не будет никто лежать, ветром разнесет и оплодотворит… всю эту красоту, — Гастрыч мечтательно обвел рукой окрестности: голубые дали, погибший колхоз, саму лесополосу и кирпичный завод, располагавшийся неподалеку.

Доля порылся в тощих затылочных складках.

— Все равно разговаривать придется, — теперь он говорил почти жалобно. — Конечно, не со мной.

Артур продиктовал ему номер:

— Вот сюда пусть названивают. Поговорить мы всегда с удовольствием.

Время дублеров истекало.

— Разойтись! — рявкнул Гастрыч. — По полянам! Складайте в куртки, штаны спортивные ваши, в кеды, за щеки. Один уговор — не глотать. Засеку сразу и выколочу наружу, ломом. В ту же лунку, где росло. Гольф получится, соображаете? И чтобы к полудню здесь было столько сырья, что приличному пацану не стыдно будет подъехать в заготконтору.

Побежденные бросились врассыпную. Они уже скрылись, когда Гастрычи стали заваливаться и таять. Иные прилагались к прародителю и вливались в него.

— Слушай, а они не испортятся? — вдруг убоялся Гастрыч. — Я имею в виду грибы.

— Я достану вакуумную сосалку, — пообещал Артур. — Сделаем выжимку. Пара опытов с консервацией и замораживанием — я думаю, и впрямь перезимуем. Или, может быть, ты достанешь? У тебя связей побольше… А то понаделаем леденцов-бонбонов, сосучих.

— Самых разных, — Гастрыч имел в виду вакуум. — У меня он давно стоит без дела. Оно ртом да руками приятнее… — На сей раз осталось неясно, о чем он. — Ты правильный пацан, — ощерился натуральный Гастрыч, оставшийся в одиночестве, и потрепал Амбигууса по плечу. Тот вдруг опасливо припомнил: «Минуй нас барская любовь».

 

 

17. Дорога к цвету и свету

 

Вечером дублей не делали, пили чай.

— Давайте я буду ваше лекарство пациентам рекомендовать, на приемах, — предложила Краснобрызжая. — У нас все терапевты чем-нибудь приторговывают. Зарплата-то маленькая. В апреле прибавили — а как все подорожало? И свет, и хлеб! И за квартиру! И проезд! И мы продаем — морскую соль, витамины…

— И у вас в коридоре будет вдвое больше больных, — отозвался на ее дурацкое предложение Извлекунов. — И потом — от какой болезни это будет лекарством? При поносе — поможет?

Краснобрызжая сконфуженно умолкла.

— Сколько билетиков берете, когда катаетесь на карусели? — измывался глазастик.

Идея Кушаньевых звучала приличнее:

— Можно предлагать в семьи, где только один ребенок…

— И тот дебил, — не преминул вставить Извлекунов. — Эти копируются без всяких пищевых добавок.

— Конечно, когда продукты станут достаточно стойкими, — сказали Кушаньевы, словно не слыша его.

— Достаточно — это сколько? — спросил Ключевой. — Два года проживет? Пять? Потом похоронят братика? Выдолбят ладью, отпоют, споют…

— Мы просто предложили, — оскорбленно поежилась Кушаньева.

— Мысль хорошая, — поддержал ее Гастрыч, и все Амбигуусы — папа, мама и сын — поддержали тоже. — Дайте срок, и мы ее воплотим…

— А по мне, так плохая, — не унимался окулист.

— Вас что — сегодня сглазили? — осведомился Гастрыч. — Тебя то есть, братан, извини, тебя. Опасная у тебя профессия. Так вот кто-нибудь поглядит…

— Не меня — вас, — Извлекунов указал на дверь ванной комнаты, где в самой ванне хранились грибы, собранные рэкетирами Доли к полудню. Гастрыч лично приехал за добычей на грузовике, хотя для поганок такая большая машина и не понадобилась. Но в кузове якобы спрятались-залегли остальные Гастрычи. — Вам предстоят серьезные разборки. Вы собираетесь выйти на высокий коммерческий уровень и нуждаетесь в человеке, способном улаживать и организовывать такого рода дела.

— В тебе, что ли? — расхохотался сосед.

— Нет, не во мне, — старательно сдерживая бешенство, сказал окулист. — Но у меня есть такой человек. Ему разрезали глазное яблоко, а я зашил. Он благодарен и обязан мне по гроб жизни.

— Какое все-таки интересное выражение: гроб жизни, — Амбигуус-старший дунул в чай. — Весьма занятный оборот. Почему он вошел в обращение? Колыбель смерти — это я еще понимаю. Красный Петроград, например.

— Потому что крышка всем, как ни крути, — буркнул Гастрыч. Он вперился угрюмым взором в окулиста. Сам-то сосед добился победы на местности, успешно испытав собственную модель. Единственным неудобством было то, что отпочковывалось по одному двойнику за раз — нет, чтобы сразу сделалось много гастрычей. Ннна…караул!.. Рота или полк. Смирно! Не ссыте, ребята, вольно! Вольнее некуда! Но в остальном придраться было не к чему, а победителей не судят, но и судить-то не за что! И нате, пожалуйста — этот капризный субъект с узкой специализацией в поросячьих и жабьих буркалах, снова чем-то недоволен. Добивается верховодства, желая подмять коллектив под себя — не сам, так через награбленные связи, через взаимные переглядывания с пациентами, среди которых, конечно, ему могли попадаться люди не маленькие…

Однако на сей момент неприятный Гастрычу Извлекунов был прав. Те связи, которыми располагал он сам, были не последнего сорта, но людей, способных дать делу задуманный легитимный ход и поставить его на широкую ногу, у него не было.

Анюта подала пирог с грибами — покуда с обычными.

— Об оптовых поставках мне нужно договариваться уже сейчас, — сосед отхлебнул из чайной кружки. — Ниша пустует, и тянуть с этим делом нельзя. Вспомните про атомную бомбу. Едва не прозевали. И если бы не наши герои… «Подвиг разведчика» помните? Не просто так снимался, на потеху толпе… Да и бюро можно открыть хоть завтра.

— Я переговорю с этим человеком, — с большим снисхождением кивнул окулист.

— Я его знаю? — заинтересовался Амбигуус-отец.

— Нет, по твоей части он держится молодцом.

— Жаль, — сокрушенно вздохнул старший Артур. — Хоть нарочно их спаивай.

— Почему бы и нет? — пожал плечами окулист. — Я, правда, не применительно к этому случаю. Но мне знаком уролог, активно задействующий триппер… Водит нужных людей по кабакам, снимает им верных дам стремительного упадка… Создает клиентуру, впаривает антибиотики, сочувственно припадает к окулярам…

— Хороши пироги, — похвалил хозяйку Гастрыч и стрельнул глазами, намекая на ванную.

— А ко мне все старушки бредут, — пожаловалась Краснобрызжая. — И работницы ткацкой фабрики. Я им водоросли продаю…

— Какие водоросли? — встрепенулся Гастрыч. — Что, еще и водорослями можно? А камышом? Голышом, с малышом?

— Нет-нет, — участковый терапевт испуганно подпрыгнула на своих двух стульях, которые как бы срастались под нею, словно тоже прихлебывали какое-то сильнодействующее средство. — Пищевая добавочка…

— Мы отошли от темы, — напомнил Извлекунов. — Деловому человеку понадобится эффектная демонстрация. Желательно тоже на местности, в реальной жизни, при посторонних и не заинтересованных, а, скорее, наоборот, очевидцах. Чтобы уловить все нюансы и оттенки возможного применения и последствий. Так сказать, мелкое преступление без наказания. Помните, с какой чепухи начинал инженер Гарин? Опыты начинают с крыс… как театр — с вешалки.

Тут нашелся Амбигуус-младший:

— Назначьте встречу в ресторане! — воскликнул он. — Большой человек посидит в сторонке. А двойник на халяву нажрется и бесследно растает.

— Это, молодой человек, неплохая мысль, — задумчиво произнес окулист. — Он постоянно обедает в одном частном кафе, которое и рестораном-то оскорбить совестно. И если воспользоваться обеденным часом… бизнес-ланчем…

— Ну, и по рукам тогда, — отрезал Гастрыч, преображая украденный замысел в собственную инициативу. — Договаривайтесь о месте и времени. Мне понравилось ходить на стрелки.

— Нет, — усмехнулся Извлекунов. — На вас… на тебя ему и смотреть-то будет тошно. Мы попросим… Господин Кушаньев, как вы насчет того, чтобы покушать?

Жена педиатра пихнула того локтем:

— Соглашайся, — шепнула она. — Дома готовить не придется.

— Дура, — шепотом отозвался тот. — Это же будет мой дублер. — Громко же он ответил: — Я всегда согласен поучаствовать и помочь — тем более что до сих пор моя лепта была весьма и весьма скромной.

— Отлично, — обрадовался Извлекунов, — я сейчас же свяжусь и договорюсь.

Чернявый и неприятный коротышка, он еще ярче выглядел так, точно его самого достали пинцетом из какого-то непотребного места. Он ощущал, что его превосходство над Гастрычем начинает приобретать офтальмологически зримые очертания.

Не зная, чем возразить, Гастрыч пробормотал:

— Пошли в огород, посмотрим, как там делишки.

Огород был всеобщим любимцем; его называли то пашней, то грядочкой, и даже знаменитой Земляничной Поляной в честь фильма Бергмана, который когда-то смотрели Крышин и Ключевой, но ничего не помнили, кроме какой-то лошади: она почему-то их отвлекала и мешала целоваться в заднем ряду маленького кинотеатра, что на окраине. К тому же, то один, то второй постоянно становился на колени, спиной к экрану.

…Перед входом пришлось надеть ватно-марлевые повязки: запах становился нестерпимым и уголовно наказуемым.

Грибы росли, как на дрожжах. Щедро удобренные, они уже отчетливо белели круглыми шариками шляп, целиком занимая посевную площадь.

 

 

18. Пищевой полигон

 

В тот самый день и час, когда Гамлет и метрдотель потрясенно стояли над опустевшим стулом и настольными объедками, зал не был пуст.

За лучшим столиком, подальше от эстрады, но так, чтобы все вокруг было видно, сидел не большой, а удивительно невзрачный, сказочный человечек: весь скрюченный — скрюченные ручки, скрюченные ножки, да и дорожка, по которой он имел обыкновение ходить, была кривой — как и глаз, упомянутый Извлекуновым.

Потому что Извлекунов не зашил, как похвалялся, глазное яблоко, а вынул его напрочь, да и то не сам. Он просто помогал, то есть ассистировал во время сложной операции по извлечению пули, по странной случайности попавшей в тот самый глаз и засевшей неглубоко, не затронув важные нервные центры. Пуля была уже на излете, потому что специально нанятый снайпер целился издалека. Параллельно — но уже в другом месте — шла вторая операция: отловленному второразрядному снайперу, прикованному к трубе парового отопления, старательно зашивали естественные отверстия тела

Человечек был одноглазый и носил повязку, но пока, не зная оранжереи, не ватно-марлевую, а лишь бархатистую черную, да на глазнице.

«Кореш ему знатно зашил», — усмехнулся Гастрыч, расположившийся за соседним столиком. Он ел салат и запивал его Абсолютом. Пиршество оплатил человечек, для которого эти деньги были плевыми. Вообще, он напоминал паучка. Многие могущественные люди, если успевают дожить, превращаются в таких вот с виду нумизматов-библиофилов.

«Мне всегда казалось, что Человек-Паук выглядит немного иначе», — в душе насмехался Гастрыч. Он, как обычно, подозревал подвох, и впоследствии не ошибся. Амбигуус-младший, сидевший напротив, тоже считал, что Спайдермен — это что-то другое.

Здоровым глазом человечек, науськиваемый Извлекуновым, внимательно наблюдал за представлением, устроенным свежеизготовленным двойником Кушаньева.

— Я пока не улавливаю сути, — ровным голосом заметил могущественный соглядатай.

— Сейчас уловите, — клятвенно заверил его окулист.

Человечек положил себе в неожиданно широко разверзшийся рот маринованный грибок.

— Замечательные грибки, рекомендую.

— Грибки? — при этом слове доктор Извлекунов ужаснулся, решив, что собеседнику давно все известно, и он тянет время, после чего — из тех или иных соображений — прикроет их лавочку, еще не столь широко разгулявшуюся, как уголовный рот.

Но вот испарился Кушаньев, и человечек отложил вилку. Он промокнул салфеткой рот и переглянулся с окулистом.

Полюбовавшись скандалом без жертвы, он знаком подозвал ошеломленного метрдотеля.

— Я все оплачу, — сказал он. — Если вы с Гамлетом развяжете языки, то превратитесь в дорожные покрытия. У нас в городе идет большая работа… И дураки объединяются с дорогами посредством катка, гудрона, мазута… ну, ты меня понял, быть тебе или не быть.

Метрдотель прижал руки к сердцу: не вопрос!

Человечек повернулся к Извлекунову.

— Разговор состоится, — постановил он и встал. Хромая, благо снайпер стрелял дважды, он двинулся к выходу. При этом кривой человечек не без приятной грации опирался, как и положено, на баснословную антикварную трость.

 

 

19. Куккабуррас

 

Маленький, невзрачный, хромой и одноглазый человечек; вообще малоподвижный инвалид, счастливая жертва, уклонившаяся от многих покушений, носил фамилию Куккабуррас. Никто, конечно, не знал, была ли эта фамилия подлинная, выбрал ли он ее себе сам, или ему ее где-то назначили без всякого согласия и спроса — существуют же в мире такие места, где имена изменяются по злостному или доброжелательному, но неизменно чуждому произволу. Человечек предпочитал инициалы Л. М., которые тоже, возможно, выбрал себе сам в благодарность и честь известной табачной марки, хотя ему и указывали уже в среде «его равных», что курить такую дешевку — западло. Эл-Эм настаивал на своем, и спорщики отступали. «Лазарь Милорадович — чем это вас не устраивает? — спрашивал у них Куккабуррас. — Купеческого смысла, замеса и замысла человек».

А потому случалось, что изредка к нему обращались и так.

Длинный белый автомобиль, ожидавший Л. М. перед входом в ресторан, распахнул двери. Неразговорчивые с детства молодые люди пропустили сначала шефа, а потом уже остальных, предварительно заставив поднять руки и ощупав одежду. Щупали Гастрыча, чернявого Извлекунова, своим засаленным видом портившего ослепительный белый автомобиль, и обоих Артуров Амбигуусов, старшего и младшего.

Младший Амбигуус, пока не изготовил себе достойную копию, окончательно забросил учебу; отец состряпал ему справку из наркологического диспансера — гадость, понятно, а все-таки вещь: документ.

— Философия всего этого дела, дорогие мои, — вдруг заговорил Куккабуррас, — стоило лимузину тронуться с места. — Общая философия бизнеса — на чем она будет строиться? Вот что всегда и везде интересует меня в первую очередь.

Здесь отличился Амбигуус-старший, за свою богатую практику наслушавшийся многих разных параноидных исповедей:

— Суть — проста: народ бежит от действительности, желает галлюцинаций и мечтает о полноте самовыражения.

— Но — в жизни? — поднял палец Спайдермен. — К полноте самовыражения — в жизни? Иначе, зачем вам ко мне обращаться с исчезновениями, да еще исчезновениями из ресторана?

— Да уж не на том свете, — саркастически усмехнулся Гастрыч, сидевший на одном из передних сидений. Сидений было столько, что сиди, сколько хочешь, и всякое каким-то бесом оказывалось передним.

— Вот потому вы и пришли ко мне, — Куккабуррас довольно погладил бархатистую тряпочку на глазу. Ни с того, ни с сего, он с непонятной обидой растолковал: — Это чрезвычайно редкая разновидность бархата, им можно прочищать все — уши, мониторы, телеэкраны…

Своими словами он напомнил Амбигуусу-младшему вымыть уши, разбудил задремавшего черта, и тот, прислушавшись, посулил Куккабуррасу веселую житуху.

— А у нас — чрезвычайно редкая разновидность химических соединений, — вот предмет, внимание к которому вернул ему Гастрыч, ибо мавр по фамилии Извлекунов свое дело сделал и волен, обязан был уползать в ему приличествующую тараканью щель-нишу, нищую щель.

— Ах, разумеется, — Эл-Эм закурил, как всем почудилось, сам себя, потому что мгновенно окутался дымом Эл-Эм. — Ваш препарат. Между прочим, позвольте спросить: где сейчас находится ваш циркач, так ловко нагревший ресторан? В багажнике? Исключено. Мои люди весьма наблюдательны.

— Он сидит у нас дома, — молвил Амбигуус-старший. — Со своею женою. Он вообще никуда не выходил, и там подтвердят…

— Братья?

— Во грибе, — согласился Гастрыч.

— Вы все увидите, почтеннейший Куккабуррас, — Извлекунов примкнул к беседе, видя, что инициатива заново уплывает в руки Гастрыча. Но он поторопился, потому что в доме Амбигуусов Эл-Эм увидел нечто весьма для себя нежелательное.

Квартирная дверь была распахнута настежь, на лестнице топталась дворничиха и заглядывала внутрь. Там, внутри, расхаживал участковый уполномоченный. Оказалось, что негодяй, которого Гастрыч уже единожды поучил уму-разуму, не угомонился и настучал на трупный запах, ядом якобы расстилающийся из-под двери и отравляющим туманом ползущий по лестнице.

Дверь в сортир была распахнута.

Анюта Амбигуус, Кушаньев, Крышин-Ключевой и Краснобрызжая бестолково оправдывались, тыча растопыренными пальцами в поляну, окружившую санитарную емкость снежным налетом, напоминавшим свежую проказу не из детских забав, а из курса инфекционных болезней.

— Это грибки, шампиньоны, — втолковывала Анюта.

— Здравия желаю, — Гастрыч переступил через порог. — Здоров, участковый! С чем пожаловал?

Куккабуррас скрючился совершенно. Его мудреное имя, хотя и не числилось сейчас в ориентировках, уже не однажды звучало в милицейских кругах. Но взгляд участкового скользнул, скорее, не по нему, а по трости, прикидывая, потянет ли та на оружие.

— Пахнет у вас тут, граждане, — мрачно сказал участковый. — И запах знакомый. Хозяин пришел?

— Хозяин я, — Артур Амбигуус-старший выдвинулся вперед. — Вы посмотрели бы лучше, гражданин участковый, что в лоджиях делается, у милых моих соседей. «Мы купили пианино» — это пустяки. И свиней-то выращивают, и гусей. Недавно лошадь заржала, я лично слышал. В три часа ночи. И цокала. И покрывала коня. А вы придираетесь к безобидным грибам… Всяк по-своему кормится.

— Я все-таки хотел бы задержаться и осмотреть помещение на предмет упокойника, — не соглашался и упорствовал участковый. — Выйдут неприятности, если вы помешаете мне это сделать, хотя, конечно, я пока еще не располагаю ордером.

— Какой слог для сотрудника милиции, — восхитился Гастрыч. — Университет миллионов?

— Да ради бога, — всплеснула руками Анюта, и сразу поверилось, что она не прячет скелеты в шкафы. — Смотрите, сколько угодно, Аверьян Севастьяныч.

Тот недоверчиво втянул воздух столь глубоко, что не сдержался, и общая атмосфера ухудшилась, но ненамного.

— Я посижу в лимузине, — шепнул Куккабуррас, разворачиваясь на трости, но мощная лапа Гастрыча легла ему на плечо.

— Обождите, — ласково прошелестел Гастрыч. — Ничего страшного не происходит, вам ничто не грозит. Вас не тронут, вы им не интересны.

Эл-Эм остановился, готовый, однако, бежать и, по причине скрюченности, петлять по первому же сигналу.

Крышин и Ключевой откровенно любовались немолодым, но неизбежно умудренным до изношенности участковым.

— Кобура лишняя, — шепнул Крышин, и Ключевой согласно кивнул, размышляя о платоновской любви к сединам. За нею следовала уже любовь к абстрактной идее, но с этими вещами у него пока не было связи: досократовский возраст.

Аверьян Севастьяныч проследовал в спальню, где действительно пораспахивал шкафы, заглянул под кровать, поискал кровавые пятна. Очень внимательно исследовал ванну, рассчитывая найти там зарубки от мясницкого тесака. Надолго задержался в лаборатории Амбигууса-младшего.

— Студент второго курса химического факультета, — немедленно отрапортовал сообразительный Артур-младший и сунул участковому просроченный студенческий билет.

Аверьян Севастьяныч взял пальцем какого-то порошка, лизнул и скривился, увидев, что это не героин и не кокаин. Это был кокаин, просто Амбигуус еще не успел довести его до ума.

— Много вас здесь, — изрек участковый уже не без жалобы в голосе.

Анюта Амблигуус вынесла ему стакан с ломтиком красного перчика.

— Эх!.. — Тот, наконец, снял фуражку и присел к столу. — Шампиньоны, говорите. А как же СЭС? Вы имеете разрешение?

— Вопрос двух часов, — Гастрыч поднял обе руки. — Возможно, трех.

— Это же не запрещено? — улыбнулся нарколог Амбигуус.

— Добро, — Аверьян Севастьяныч выпил стакан, прощально и ловко хрустнув перчиком.

Слово не воробей, к тому же оно материально. Сказав «добро», участковый подобрел на глазах.

— Ну, хорошо, — он встал и надел фуражку, прихватил папку. — Я вижу, что ничего разлагающегося у вас тут нет. Конечно, огород не предусмотрен…

Обнаглевший Гастрыч, напрочь забывший, с кем он имеет дело, пощелкал пальцами в сторону короля преступного мира. Куккабуррас, как припрятанного туза, шулерски вытянул стодолларовую купюру. По мере своего перемещения от короля к милиционеру, купюра магическим образом, незаметным даже для дающей шулерской руки, сменилась и превратилась в тысячерублевку, которую Гастрыч почтительно вложил Севастьянычу в нагрудный карман. Он побоялся, что Севастьяныча поразит сумма, и тот решит, что дающему есть, что скрывать.

— Ну, я пойду, — откозырял полностью удовлетворенный участковый, которому даже отшибло разум и нюх. Он больше не чувствовал никакого неприятного запаха. — А вашему соседу я передам…

— Не надо, — придержал его Гастрыч, лучась недавно изреченным добром. Он отражал его, произнесенное. — Мы сами с ним побеседуем, дружелюбно и по-соседски, как полагается цивилизованным людям…

Участковый вышел на лестничную площадку и шуганул дворничиху.

— Делом займись! — рявкнул он. — Гляди, сколько свинства кругом! — А Гастрычу посоветовал: — Вы все-таки, именно что цивилизованно, постарайтесь, чтобы никаких от него не было заявлений… о членовредительстве, оскорблении действием и словом….

— Не тревожьтесь, — Гастрыч деликатно подталкивал участкового в спину. — Никаких заявлений не будет вообще. Он славный малый, если разобраться, и у меня к нему найден особый подход.

 

 

20. Фильтрованный базар

 

— Почему вы без телохранителей? — осведомился окулист, усаживая Куккабурраса в самое мягкое и удобное кресло.

— Они в лимузине, я велел им остаться, — проворчал Эл-Эм. — Случись со мной что, и дом бы попросту взлетел на воздух. Да оно же и лучше вышло? — он вдруг улыбнулся простецкой, давно позабытой улыбкой. — Явись мы всем кагалом…

Анюта Амбигуус, бессмысленно хлопоча, воображала себе взлетание дома, о котором догадалась и сама, случись какая-нибудь неприятность.

— Добрая месть, но слабое утешение, — заметил Извлекунов. — Впрочем, вы, как обычно, поступили мудро. Вами водила ваша прославленная интуиция, и она подсказала, что эти громилы здесь будут лишними…

— Мной не водят, — огрызнулся авторитет. — Водят знаешь, чем? И по чему?

Окулист сник.

— Откуда ему знать, — ухмыльнулся Гастрыч.

— Да, да! — подхватили Крышин и Ключевой. Гастрыч склонился над ухом Куккабурраса и что-то шепнул.

— Выставьте отсюда петушню, — приказал Эл-Эм. — И не подпускайте близко, чтобы порядочному человеку не оскоромиться.

— Ясно? — обратился к одноклассникам Гастрыч, по-рачьи выпучивая глаза. Те испарились не хуже собственных копий. Правда, Амбигуус-младший, направлявшийся в гостиную, успел расслышать, как они бормочут какую-то чушь о пещерной половой дискриминации.

Куккабуррас устроился поудобнее и закурился, если припомнить название сигарет. К сожалению, неудобно ему бывало в любом положении, и оставалось удивляться, как это он ухитряется вести себя по-барски непринужденно в разного развязного рода общественных местах — например, в ресторанах.

— Итак, — Эл-Эм снова принялся за свое, — я стал свидетелем фокуса. Субъект, иллюзионист, нагревший ресторан на солидную сумму, сидит себе дома и попивает чаек-кофеек. Это брат-близнец? Однояйцевый? Или его хорошенько загримировали?

— Насчет яиц я ручаюсь, — начал Гастрыч, слегка удивленный, но его перебил хозяин:

— Близнец — здесь вы правы, господин Куккабуррас…

— Ах, да, я и забыл, — гость протянул руку с массивным квадратным перстнем, который все, сразу же догадавшись, чего от них ждут, поцеловали. — Вот, замечательно. Выходит, близнец, и фокус — в исчезновении…

— И да, и нет, — сказал нарколог. — Видите ли, это временный близнец, неустойчивый.

— Психический, что ли? — удивился Куккабуррас.

— Не в этом смысле. Он существует от силы несколько часов, но за этот период способен натворить любых дел, какие велят. Мы научились контролировать относительную стабильность двойника… но этот двойник далеко не вечен.

— Вы пытаетесь меня убедить, будто умеете изготавливать двойников на заказ, да еще и с управляемой продолжительностью жизни.

— Именно так, — прохрипел Гастрыч.

— Я вам не верю, — ответил Куккабуррас, и с него мигом слетела напускная невзрачность: глаза разожглись, морщины разгладились, а стан — разогнулся.

— Вам придется, — пожал плечами студент. — Вы можете убедиться в этом на себе, прямо сейчас. Держите и пейте до дна.

Он протянул авторитету специально приобретенный для столь важной персоны бокал, изготовленный в форме рога изобилия, чтобы его нельзя было поставить на стол недопитым. Хрустальный и не очень дорогой.

— Я начинаю подозревать, что вы задумали меня отравить, — улыбнулся Эл-Эм. — Куда ты меня привел, волчара? — поинтересовался он, уже по-новому изучая окулиста. Извлекунов побледнел.

— Смотрите, я наливаю себе из того же графина, — Амбигуус-младший наполнил первую попавшуюся чашечку. — Смотрите, я пью. Теперь ждите.

Через несколько секунд ошеломленный Куккабуррас пронаблюдал раздвоение юного химика. Стараясь ничем не выказать постыдного ошеломления, он задал вопрос:

— И сколько же он проживет?

— Кто? — не понял Амбигуус-близнец. И тут же частично пропал, как будто не появлялся, а частично — слился со своим оригиналом.

— По-разному бывает, мы же вам и говорим, — напомнил о себе Гастрыч.

Куккабуррас задумался.

— Пусть хозяйка выпить принесет, — потребовал он, что означало сдачу позиций. Амбигуус-старший выскочил в коридор, крича: «Анюта! Анюта!»

— А память? А опыт? — уже настойчиво допытывался гость. — Навыки? Они тоже дублируются?

— С изъянами и выпадениями, если говорить об отдельных и не о всех конкретных способностях. Но устная речь, письмо, знакомства — все сохраняется. И хорошо усвоенные, впитанные навыки — тоже. Однако самое главное — они слушаются родителей. Если копировать снайпера — вы получите снайпера той же квалификации. Если велосипедиста…

— К чертям велосипедиста, — сказал Куккабуррас. — К снайперу на прицел…

Вбежала Анюта с графином, стопками и легкой закуской.

— Угощайтесь! — восхитилась она.

— Сделайте мне одного, — распорядился Куккабуррас. — Пятиминутного.

— Такого и приготовили, — младший Артур вторично протянул ему рог. — Выпейте и пообщайтесь. Мой первенец посмел толкаться возле холодильника, не понимая, кто рядом, но больше такого не повторялось. Мы можем выйти, если речь пойдет о секретных материях.

— Да черт с вами, сидите, — отмахнулся бизнесмен. Он выпил стопку, зажевал веточкой зелени, после чего решительно опустошил хрустальный рог. — Ну, смотрите, — пригрозил Куккабуррас удвоенным голосом: прижавшись вплотную к первому, недоверчиво скрючивался второй.

Молчание длилось секунд пятнадцать.

— Ты знаешь меня? — спросил Куккабуррас-первый у неожиданного соседа.

— В натуре, — кивнул двойник.

— Назови мои любимые сигареты.

— Мои любимые сигареты. Эл-Эм.

— Последняя сделка?

— Лесозаготовки в Брянской области.

— Какого цвета мой лимузин?

— Белого, брат, — отозвался тот. — Я что-то не возьму в толк: ты опер, хули? Чего ты меня допрашиваешь? На какие ты меня колешь дела?

— Больно строптивый и разговорчивый, — отметил Куккабуррас. — А посулили иначе. Поди, ударься головой о стенку.

Эл-Эм номер два выкарабкался из кресла, пошел к стене и с размаху треснулся лбом. Первый же обратил внимание, что близнец тоже с тростью и бог его знает, с чем еще, если учесть оснащение самого Куккабурраса.

Прототип взялся за голову.

— Даже во мне отдалось, — пожаловался он.

— Недоработка, — согласился Амбигуус-младший. — Больше никогда не отдастся.

Извлекунов ерзал, переполняясь восторгом от того, что его профессионально-прозорливый замысел удался во всей красе. Исключительно успешная миссия.

— И все это выжато из грибов? — недоуменно пробормотал настоящий Эл-Эм.

— Только не я! — жизнерадостно возразил ему близнец и пропал вместе с тростью. Пять минут истекли.

 

 

21. Если копнуть

 

Мафиози погрузился в глубокие размышления. Всем остальным его мысли были понятны: как бы разжиться секретом и не заплатить за него ни гроша. Это были смешные, простительные надежды.

— Кстати, — очнулся, наконец, Куккабуррас. — Мент не ошибся. В квартире действительно пахнет падалью. Вы где-то спрятали тело.

— Оно пошло на подкормку, — объяснил ему Гастрыч. — Это же особенные грибы. Они требуют особенного ухода, специального рациона. Методом проб и ошибок мы установили, что человеческий порошок им очень по вкусу.

— Так можно договориться! — встрепенулся тот. — И очень выгодно. Этого добра у меня всегда достаточно. Мы даже сами всех измельчим и доставим. А вы нам за это будете поставлять напиток.

— Это крайне любезно с вашей стороны, — заявил, поклонившись, Амбигуус-старший. — Но с удобрением мы справимся и сами.

С чего он так решил? Нарколог готов был поклясться, что никогда еще прежде ему не приходили в голову подобные криминально-агрономические мысли.

— С вами можно вести разговор, — Эл-Эм налил себе новую стопку. — Чего же вам нужно от меня?

— Мы хотим открыть бюро под вывеской «Алиби», — ответил Гастрыч.

— Нет, такое название не годится, — встрял Извлекунов. — Оно бросается в глаза — это я говорю вам как специалист по глазам; оно навлекает ненужные подозрения. Лучше будет что-нибудь попроще, понейтральнее, но — завлекательное.

— Я уже знаю, — сказал студент. — «Агентство, или бюро универсальных услуг». Всякая шушера уйдет восвояси ни с чем, а деловые люди быстро смекнут, что к чему.

— Это разумно, — одобрил Куккабуррас. — Я берусь оповестить деловых людей. Хотя такие рекомендации мне могут аукнуться.

— Нам нужны соответствующие визы, разрешения, справки, регистрация и, разумеется, помещения, посевные площади, пахотные земли. Желательно, чтобы это вплеталось в сеть общественных туалетов. В этих местах накапливается особенная аура.

— Так мы же в таком сегодня откушали! — расхохотался Эл-Эм. — Вы разве не помните? Там прежде был сортир, его переделали сперва под шалман-распивочную, а после накопления фондов сделали ресторан. Мне, разумеется, впадлу закусывать у параши, пускай даже бывшей, но я — один из совладельцев этого заведения, так что волей-неволей… простительно. Поставлю свечку Николаю Чудотворцу и отмолю грех.

Гастрыч притворно всплеснул руками:

— Так это мы вас нагрели! Простите великодушно…

Куккабуррас нахмурился и обиделся:

— Вы можете поселить туда всех своих двойников и набивать им утробы, сколько понадобится. Мой бизнес как-нибудь выдержит такой катаклизм. Вот Гамлет не выдержит, — Эл-Эм сменил гнев на милость и улыбнулся краешком рта. — Хорошо. Считайте, что точка у вас будет, даже несколько. Если возникнут проблемы с сырьем-удобрением — обращайтесь и спрашивайте, проблем не возникнет. Но наша-то в чем корысть? Нахрена попу гармонь?

— Вы же будете получать декокт, — удивился Амбигуус-старший. — Он же — декохт. Отвар. Дозированный поминутно, посекундно, посуточно. Вы сможете отправлять ваших людей на любые задания, в то время как сами эти люди будут предаваться прилюдным утехам в саунах, барах и казино. Идеальное алиби.

— Ну да, ну да… Совсем разжиреют, потеряют сноровку, — хмуро ответил Эл-Эм. — Ну, ничего. — Я буду устраивать им специальные сборы, семинары и тренинги, чтобы не потеряли форму. Расширю спортивную базу… А то надублируете растяп, которые еще и раствориться не успеют, как их сцапают. Послушные, говорите? Вот языки-то и пораспустят.

— Послушные — Вам. Вы прикажете — они и не распустят, — убедительно молвил Гастрыч. «Ты не встанешь — он не взлетит», — процитировал он ни к селу, ни к городу «Двести десять шагов по планете» Роберта Рождественского. — Для них первое слово главнее второго. Первое слово сказал Ленин, а второе — Гитлер… Первое слово съела корова… Ну, со временем мы насобачимся печатать их вообще без языков.

— Хорошо, тогда наше слово — купеческое, несъедобное, — важно сказал Куккабуррас и начал вставать. Извлекунов и Гастрыч метнулись к нему, чтобы поддержать за локти. — Вы бы хоть попрыскали тут чем — одеколоном, что ли, — посоветовал тот на прощание.

 

 

Глава третья

 

ДАВНЫМ ДАВНО

 

 

22. Давно

 

Корысть была не очевидна, вопрос был задан неспроста.

«Зачем я должен платить им за отвар, когда могу просто взять его?» — мрачно размышлял Куккабуррас по дороге домой. Гориллоиды, хранившие его искривленное тело, сидели безмолвно и только сияли зелеными, таксистскими огоньками глаз, словно придуманные чучела для детского аттракциона, вроде «Пещеры ужасов и неожиданностей». «Мы свободны, — предупреждали таксисты. — Присаживайтесь. Больно не будет».

«Затем, что ты не знаешь, как его делать», — Артур Амбигуус-младший раздумывал о том же, и мысли их каким-то образом соприкасались в эфире и сообщались друг дружке.

«А ты мне расскажешь, — отзывался Куккабуррас. — Ты же догадываешься, что мне рассказывают все и про все, когда мне этого хочется».

Свечение глаз гориллоидов, ловивших куцые обрывки этих неизбежных телепатических переговоров, усиливалось. По совместительству они работали у шефа сотрудниками, которые побуждали к разговорчивости молчаливых упрямцев.

«Я расскажу, — немедленно согласился собеседник. — Но только сначала я все расскажу Давно…»

Куккабуррас помрачнел еще гуще, став похожим на ящера, которому приставили вилы к горлу, предварительно подсунув зубья под защитные пластины панцирной чешуи. «Давно» не было словом, обозначавшим время свершения какого-то важного события — убийства, грабежа, зачатия, разборки, отсидки. «Давно» было кличкой, погонялом, и говорило, скорее, о любимом действии Давно: давить, да так, что из раздавленного получалась рифма… Такое разъяснение обычно вызывало всеобщий смех — по ситуации. Эл-Эм поморщился. Когда и как этот молокосос узнал про Давно?

Ответ прилетел сам собой, соловьем из никогдашнего лета: «Я не знаю Давно. Но с этим Давно чалился Гастрыч…»

Куккабуррас сделал знак, повелевая налить себе коньяку.

Гориллоид исполнил его порочное желание, одновременно без спроса включив музыку Малера — не громко и не тихо, а так, чтобы лучше думалось. Малер, Вагнер, Шопен, Шнитке и Таривердиев были любимыми композиторами Эл-Эм, и все они, в неузнаваемом виде, томились в его сотовом телефоне, прислуживая музыкой.

«Да, там сидел этот фраер, и фраер, на счету которого не одна ходка. Этот мог запросто познакомиться с Давно. Если Давно узнает, и мы еще пуще пересечемся в интересах, начнется война. Надо, чтобы Давно узнал позже. Самым последним. Надо, чтобы Давно не стало вообще!» — осенило Куккабурраса.

Идея универсальных услуг привлекала его все активнее.

В конце концов, все точки будут его, Куккабурраса. Он будет осведомлен в расположении и планировке лабораторий; все документы останутся у него на руках. Он будет числиться генеральным директором через подставное лицо — да хоть бы и через собственную копию. Правда, ему придется заплатить за Давно… с чего он взял? Ничего не придется платить!

Куккабуррас изобразил новый знак.

— Дай мне Давно, — приказал он гориллоиду.

Обезьяньими, напрочь не приспособленными для сотовой связи пальцами, гориллоид защелкал по кнопкам. Дождавшись ответа Давно, протянул Куккабуррасу трубку.

— Приветствую тебя, брат, — произнес Куккабуррас малоприятным скрежещущим голосом. Он выбрал относительно нейтральный тон, дабы Давно не заподозрил ни опасность, ни еще более опасную в устах Эл-Эм’а любезность.

— Капитан Флинт! — послышалось обрадованное Давно. Куккабурраса прямо-таки перекосило сверх мыслимого: он ненавидел, когда этим пакостным погонялом намекали на его одноглазие. Он сразу забывал и о славных мужах, Нельсоне и Кутузове, которыми его утешали льстивые прихлебатели и проститутки. Мрачные мысли сопряглись с окулистом, симпатии к которому тоже мигом поубавилось: авторитет, страдая циклотимией, вообще тяготел к довольно частым переменам настроения. «Капитану Флинту» он предпочел бы простого «Пирата». Хотя и эту братию не жаловал — там попугаи, а от таких недалеко и до петухов… Давно между тем продолжал: — Ты как, при делах? Давай повидаемся, заруливай ко мне, я только что мангал поставил, в бассейне у меня резвятся золотые рыбки, охочие для фигур твоих пропорций… и форм… Я словно чувствовал, когда заказывал….

«Точно знает!» — мелькнуло в голове Куккабурраса.

— Девочки не брезгают бандажами и протезами?

— Девочки не побрезгают даже многоразовыми бандажами и протезами, уже давно, — заверил его Давно. — Эти вещи милее им апельсинов и абрикосов. Это бананы-кокосы для них, как поется, апельсиновый рай. Просто блестящие девочки! Давай, не отказывайся, будешь первым!

— Первым? — насторожился Эл-Эм. — У вас там сходняк?

— Первым рыбок отведаешь! — расхохотался Давно. — Рыбки! Трески! Хек — и готово!

Куккабуррас думал недолго.

— Буду, брат, жди, за мною стол. Спасибо за приглашение.

— Мы едем к Давно, — распорядился он, и лимузин свернул на полуслове.

Направляясь к заклятому врагу и сопернику, Куккабуррас прикидывал, о каких мелких и незначительных конфликтах ему следует повести разговор с хозяином. Ведь не просто же в гости он едет, рыбок шлифовать! А может быть, Давно давным-давно собрался сделать ему серьезную предъяву? «Но тогда он позвонил бы мне сам», — вполне справедливо рассудил Куккабуррас.

«Ты будешь первым клиентом агентства, Давно», — нежданная радость заполнила сердце Эл-Эм’а, все сердечные камеры — даже в сердце построены камеры, случалось пофилософствовать авторитету. В этой аналогии он солидаризовался с Гастрычем. Камеры с перегородками. Дефект которых не спасает, но убивает и перекачивает бабло тюремным лепилам, в бездонные карманы их неопрятных халатов.

Давно отдыхал у себя на загородной вилле. Курилась банька, она же сауна; голубел — порою, иносказательно — бассейн; в надзаборной колючей проволоке, уложенной аккуратными кольцами, гудел электрический ток сверхъестественного напряжения.

Сам Давно раскинулся за столиком на берегу. Он не ходил в обычные поликлиники, но если бы пришел и попал к Краснобрызжей, им наверняка не хватило бы места в маленьком кабинетике. Давно являл собой гору мяса, вернее — фарша, некогда бывшего мясом с настоящими жилами, но золотые рыбки с напитками и закусками делали свое коварное дело. Теперь Давно страдал небольшой одышкой, подагрой, легким венерическим заболеванием и непомерно раздутым самомнением. Он не сумел сдержать улыбки при виде Куккабурраса, выползавшего из лимузина, ослепительно-белый цвет которого безуспешно компенсировал уродство тела и черноту души.

Давно приветственно помахал рукой.

— Поспешай, дарагой, — крикнул он, нарочито имитируя кавказский акцент, чтобы лишний раз напомнить гостю: с кавказцами у пришельца тоже имеются серьезные нелады. Да и в роду его давно был кавказец.

Куккабуррас, гордо увязая в песке, орудовал тростью. На этот раз телохранители покинули машину и вышли. Они взялись прогуливаться по травке, под сенью крон, присматривая белок, ежей и другую живность, способную доставить под кресло нежданного гостя взрывоопасный материал. В бассейне могли находиться специально обученные дельфины…

 

…Дома, в квартире Амбигуусов, задумчивый Гастрыч признался наркологу:

— Посмотрел я на твоего Куккабурраса…

Он нарочно ничего не сказал об Извлекунове, который пусть и брат брудершафта, и окулист, и свой человек, а все же — ничтожество.

— Моего, — напомнил окулист.

— Это он про тебя так может выразиться, а ты даже не пробуй, — посоветовал Гастрыч. — И вот что я тебе открою… мутный он человечек. Зато вот я знавал одного Давно…

Артур Амбигуус и сын терпеливо ждали.

— Знавал давно — кого? — не выдержал паузы старший.

— Нам можно выходить? — крикнули из своей спальни Крышин и Ключевой.

— Да вылезайте уже, — гадливо позволил им Гастрыч, думая, что от этой парочки давно пора избавиться. Толку решительно никакого, а удобрения кончаются. — Давно, — он вновь обратился к Амбигуусам, — это такая кликуха. Под нею шикует прешикарнейший человек… Так вышло, что мы познакомились… сошлись немного.

Гастрыч не уточнил, где именно.

Окулист, не имевший криминальных связей помимо Куккабурраса, смекнул, что и здесь он останется в дураках.

«Настучу на всех и на каждого, — подумал он злобно; под влиянием момента — необдуманно. — Плевать на прошлое, отмоюсь. Чуть что пойдет не по-моему — настучу».

 

 

23. Давно минувшее

 

— Были и мы рысаками, милый Флинт, — Давно насильно втиснул Куккабурраса в плетеное кресло, для того неудобное. Он откровенно издевался, так как его если не по-, то со-дельник никогда не числился среди рысаков и в некоторых крайних случаях принимал виагру. — Скакунами! Особенно ты выделялся… Смотри, смотри, синхронное плавание! Не слабже тебе, брат, чем на Олимпиаде. Иди — окунись, освежись, порезвись! Я вижу, ты прямо взмок… смотри, сопреешь… опрелости, детский крем, грибок…

Узловатые пальцы Куккабурраса пробежались по трости, гадая, что выбрать: бритву, шило, однозарядное огнестрельное оружие, удавку, которые все там притихли и спрятались, а то и просто вывинтить саблю за набалдашник. Но взял себя в руки при слове «грибок».

— Ешь, пей, брат Флинт, — Давно широким жестом окинул стол, и вправду богатый внаглую.

— Спасибо тебе, любезнейший, и уже Давно, — отреагировал Куккабуррас и выбрал грушу.

— Что ты взял? Что ты такое взял? Ты коньяк пей, водку пей! Погода хорошая!

— Я взял грушу. Это полезный, питательный, дозволенный плод. Иногда застревает в глотке, но лишь на Господних путях, неисповедимых, Давно…

Действительно: солнце палило в полную силу. И жарило, не разбирая ступеней криминальных иерархий. Но самому Давно недавно это сезонное неудобство стало в сладость — после того, как в косметическом салоне ему откачали полцентнера жира. А то он вообще не умел появиться ни на людях, ни на солнце, ни в тени.

Глядя в красное, хамское рыло Давно, Куккабуррас вежливо отказался от горячительных напитков.

— Я лучше освежусь, — он улыбнулся и взял себе бутылку нарзана.

— Вах, какой недобрый гость! — Давно покачал головой. — Сначала — еда, потом уже — серьезный базар. Так у нас принято, брателло Флинт.

— Да что в нем серьезного, — пренебрежительно молвил тот, выказывая неуважение: мол, не специально пожаловал, а так, проезжал мимо и завернул на огонек. — Пустяки. Такие мелкие, что даже неудобно заводить разговор.

Тут ему пришла в голову блестящая мысль:

— Послушай, Давно, — сказал Куккабуррас и решительно вонзил трость в песок. Мирная и хищная жизнь глубинных, никчемных обитателей песков оборвалась моментально, здесь и сейчас.

— Я слушаю, — разнеженным эхом ответил хозяин. — Я слушаю покуда плеск волн. И веселые крики рыбочек-цыпочек. Пока что я не слышу ничего другого, достойного внимания, не говоря уж об интересе.

— Ты владеешь двумя платными сортирами на окраине, — приступил к делу Эл-Эм. — Уступи мне их по-братски.

— Ты, наконец, занялся надежным сортирным бизнесом, — похвалил его свинообразный Давно и залпом выпил добрую половину фужера; в фужер был налит крепкий и сладкий ликер. По-буржуйски закусил ананасом и рябчиковым крылом. — Зачем тебе сортиры, Эл-Эм? К тому же ты помнишь…

— Да-да, — поспешно согласился Куккабуррас. — У нас возникли досадные разногласия из-за пары дерьмовых бензоколонок. Какой-то Лук? Какой-то Ойл? Жареный лук. Я готов на обмен, любезный брат. К чему ругаться братским душам?

Давно отставил бокал и внимательно уставился на гостя. С чем он пожаловал? Ищет конкретного мира? С чего бы вдруг? На кой-такой ляд ему сдались сортиры, еще и не перестроенные под рюмочные? Или это всего лишь прикрытие, обманный ход, усыпляющий бдительность?

Спеша закрепить сказанное, Куккабуррас вымолвил дополнительно:

— И вот еще что — мне помнится, мы немного повздорили насчет игрового павильона. Я готов уступить его. В качестве, если тебе будет угодно, дружеского жеста. Хозяйничай там, Давно.

Это он вымолвил зря. Давно смекнул, что затевается нечто серьезное, превосходящее прибылью все сортиры и павильоны, вместе взятые.

— Так сразу решить не могу, дарагой, — он начал поигрывать двузубой рыбной вилкой. Зубы делались на заказ из мамонтова бивня; Давно еще шутил: хорошо бы, мол, из маментового, чтобы всех их, ментов, под лед, в тундру, и драть потом клыки тысячелетней выдержки. — Здесь надо подумать. Вопрос непростой, он не решается так вот, с наскоку, с кондачка. В бизнесе участвуют и другие люди. Ты думаешь, Давно владеет земным шаром? — с усмешкой спросил Давно, ибо в его понимании земной шар давно свелся к предметам торга, тогда как самим-то шаром он давно владел, но другим, не земным. — Я должен перетереть с людьми.

— Перетирай, но не затягивай, — кивнул Эл-Эм, пытаясь подняться. Давно не двинулся с места, чтобы ему помочь. — Уже уходишь? Зачем? А как же рыбки? банька? баиньки с рыбками в баньке?

Он не успел продолжить и модернизировать слово «баиньки», чтобы оно лучше отражало процесс: недоставало еще одной буквы, самой первой, гласной. Куккабуррас брел к машине, а гориллоиды спешили к нему навстречу, молча проклиная песок.

— Созвонимся, — бросил через плечо Эл-Эм.

— Обязательно, брат, — крикнул ему в спину Давно, чуть-чуть растерянный. Может быть, он упустил случай пойти на весьма своевременную мировую? И так уже положили много людей возле этого павильона. А теперь еще и сортиры попадут под нешуточный артиллерийский обстрел. Подобный визит — дело серьезное, вопреки усыпляющим речам гостя.

Надвинув солнцезащитные очки, он следил, как авторитет загружается в салон лимузина.

«Ладно, — решил про себя Давно. — Ему важнее, чем мне, коли сам приехал, а если так, то он еще раз придет. Или пришлет кого».

Давно был прав на три четверти. Куккабуррас, во-первых, вернулся сам, а во-вторых, прислал кого.

Прошло полчаса с той минуты, когда лимузин, мягко шурша и рассеивая вкруг себя белизну, умчался к воротам и выехал на шоссе, когда из ближайшей рощи вышла скрюченная фигура, довольно бодро и все бодрее шагавшая вниз по склону. Она спускалась к пляжу, где так и стоял питательный стол, за которым Давно разбирался с шампанским и виски. Давно любил смешивать самые разные напитки — даже больше любил, чем закусывать.

Невзрачный, кривой, да одноглазый человек спускался удивительно быстро и выпрямлялся при спуске в полный, хотя и невысокий рост; на сей раз он обходился без трости, но в нем и так нетрудно было признать Куккабурраса. И охрана его признала. Эл-Эм шел один. Поэтому она не стала крутить визитеру ноги и руки, а лишь напряглась, а самый ближний к Давно охранник что-то сказал. Давно, прощаясь воздушными и водными поцелуями с рыбками, развернулся вместе с креслом.

«Вот теперь он идет потолковать о настоящем деле», — удовлетворенно заметил про себя Давно. И опять не ошибся. Куккабуррас, приблизившись на двадцать шагов, достал «беретту» и всадил из нее в Давно целых две пули, по одной на правый и левый глаз.

Еще в лимузине Куккабуррас принял из фляжки, где было на донышке, но как раз хватало для надежного раздвоения: подарок Артура Амбигууса-старшего. На трость не хватило, она была слишком хитро устроена. Человек — он же проще!

Давно опрокинулся, не покидая кресла и наподдав ногой стол. Рыбки обрели голоса и завизжали. Охрана выпростала из-под пиджаков огнестрельные органы и превратила Куккабурраса в решето.

— Хозяин! Хозяин! — рыдал над убитым Давно какой-то человек, тоже довольно полный, красивый и в милицейской рубашке, наезжавшей на узенькие плавки.

Из-под повязки вытекал временно восстановленный глаз Куккабурраса.

Вилла выпустила из бронированных дверей личного врача; тот симулировал спешку, хотя и так видел, что положение безнадежно. Давно общаясь с Давно, он видел много безнадежных положений, и даже сделался специалистом в этой области, но подобных дипломов и сертификатов в горздраве, к сожалению, не выписывают, а новый хозяин платил за такие консультации очень щедро.

Обычно он выносил вердикт: «Смерть от контрольного выстрела в голову». На глазок, без анализов и рентгена, причем не ошибался никогда.

Охранники и прислуга, сняв, у кого были, головные уборы, обступили бездыханного Давно. Затем гуськом перешли к Куккабуррасу, которого, как верно гласит пословица, могила исправила и распрямила: стройный, помолодевший, испещренный помидорными пятнами, словно оскоромившийся в провинциальном театре актер, он лежал, крепко сжимая беретту.

Начальник службы безопасности Давно не сдержался и плюнул на вражеский труп. Тот — не иначе, как от плевка — вдруг начал таять и исчезать на глазах. Начальник успел зафиксировать время, но сейчас он об этом не думал: огорошенный и не знающий, что происходит, он беспомощно наблюдал, как тает Эл-Эм. Вскоре Куккабуррас растаял, как мороженое, и только «беретта» осталась, напоминая палочку, сохранившуюся от эскимо. Она даже сохранила свои боевые качества — правда, немного сбился прицел.

В тот момент, когда разворачивались все эти безжалостные события, белый лимузин торчал возле пункта дорожного патрулирования вот уже полчаса. Подручные Куккабарруса пререкались с милицией, и даже сам их хозяин вышел на свет, опираясь на трость. Пустая фляжка лежала на заднем сиденье, рядом с початой, плоской бутылочкой коньяка. Алиби становилось обеспеченным, да кем — самими органами правоохраны. Куккабаррус затеял скандал, и пригласили, вынув рацию, высокое начальство — для верности.

— «Беретту» — на пальцы, — распорядился начальник безопасности Давно. Он поимел в виду самое беззащитное на данный момент: дактилоскопию.

 

 

24. Крольчатник в закромах с удобрением

 

Пока суд да дело, семейство Амбигуусов разрасталось. Живучесть двойников, благодаря стараниям Артура Амбигууса-младшего, неуклонно укреплялась. Кроме того, он изобрел способ удваивать — пусть не до полного совершенства — некоторые документы, ибо людей без документов не существует, они не люди, и они задуманы сложнее. А все, для людей обязательное, подлежало удвоению, и документы — в первую очередь.

Сложнее оказалось с едой, так как возникли определенные проблемы. Холодильник постоянно торчал пустым, в нем вечно пасся то Гастрыч Второй, поселявшийся у Амбигуусов на целые дни и следивший за ходом опытов, то сами Амбигуусы, старшие и младшие, то Анюты. На дупликатуре Анюты настоял лично Гастрыч — по всей вероятности, настоящий, но вскоре к Амбигуусу-младшему притащился второй и тоже потребовал себе такой дупликатуры, а третий захотел двух, но остальных Артур-меньшой немного недорабатывал, им не хотелось Анют.

— Зачем это все? — недоумевал нарколог.

— Скоро поймете, — загадочно отвечал сосед, сильно рассчитывавший на поручения от Давно. Поэтому известие о гибели последнего повергло его в нешуточную скорбь. А после вызвало приступ черной ярости, и он, догадавшись, в чем дело, взял, да истребил, в конце концов, осточертевших до колик школьных гостей и товарищей Амбигууса, тоже надумавших размножаться, что твои хомяки. По глупости озвучили свое решение за ужином. До сих пор они это делали вхолостую, по старинке, и Гастрыч прихлопнул их, как склеившихся мух — на костную муку и без мук. «Старая мельница, все перемелется», — напевал он после, намекая, видимо, на какое-то устройство, которое держал дома для подобных работ.

— Удобрять пора, — объяснил он хрипло, когда к нему приступили с претензиями, хотя уже успели торжественно снять с поднятой целины свой первый урожай: обмазывались землицей за неимением нефти, устроили, как нефтяники, танцы и каждый — по священнодействию на свой вкус.

— Да и место для них самое подходящее. Твой мафиозник молчит, — накинулся он на Извлекунова. — Что прикажешь делать? Может быть, предложишь себя на гранулы? Кат-сан?

Окулист — почему-то на католический лад — перекрестился.

Донельзя огорченный кончиной Давно, Гастрыч метался по комнатам, круша ненужное и прочное. Какие колоссальные надежды он возлагал на Давно!

— Президенту продам, — он предавался бредовым мечтам. — Президентам нужны двойники, дублеры и прочие полномочные представители.

Кроме того, попутно, Гастрыч заглядывался на толстую и глупую, совершенно бесполезную и отупевшую от декохта (декохт иногда оказывал разнообразное действие в смысле моральных устоев и разума) Краснобрызжую. Сколько мяса пропадает впустую!

— Звони своему авторитету! — и он вновь приступал к окулисту. — Почему он заглох, куда делся? Неувязки? Хотите все под себя огрести? Не надейтесь! Огребете по самые уши!.. — Волнуясь, Гастрыч путал «огрести» с похожими «загрести» и «подгрести», то есть подмять и подобрать, то есть отнять.

Скандал разрешил, но в то же время осложнил, участковый Аверьян Севастьяныч, явившийся с повторной проверкой.

— Теперь другие на вас жалуются, — заявил он разгневанно и помахал папкой с жалобами. — И что-то много вас, — вдруг опешил он. — Близнецы, что ли? Документики!

Документы показались подслеповатому участковому в порядке, и младший Артур Амбигуус облегченно вздохнул.

Участковый потянул носом, и Анюта Первая поспешила за приветственным стаканом, заранее думая о прощальном.

— Как в прозекторской, ей-богу, — казалось, он сию секунду взорвется. — Придется, похоже, заставить вас вытоптать это приусадебное хозяйство! Этот вонючий огород! И еще одно дельце: от любителей физического общества «Гей-Люссак» поступил запрос насчет местопребывания граждан Крышина и Ключевого. В последний раз их, якобы, видели здесь — то есть, они звонили и говорили, будто находятся здесь. Вы случайно не знаете, куда они подевались?

Аверьян Севастьяныч выпил стакан, однако не угомонился.

— То же самое относится к гражданке Оранской, — завел он о старом деле, уже забытом и похороненном. От повторного подношения отказался и потянулся за папкой, отложенной на время оздоровления.

Извлекунов, преодолев естественную неприязнь, уединился с Гастрычем.

— Послушай, — сказал он. — Не время собачиться. Время вешать собак, и время снимать сук… Время румянца и время багрянца…

Гастрыч, лишенный моральных и вообще всяких принципов, затих и начал слушать недавнего неприятеля.

— Мафиозной крыши мало, — сокрушенно сказал окулист, как будто всю жизнь не соринки вынимал, а раздавал плюхи, да засылал маслины. — Требуется ментовская.

— Этого, что ли, хочешь напоить? — Гастрыч кивнул в сторону плантации, где только что завязался новый урожай, и где бушевали страсти.

— Ну, а почему нет? Завербуем. Он быстро прикинет, что надо к носу и уразумеет выгоду.

Внутренность Гастрыча активно протестовала. Он не хотел дружить с милицией, такая дружба означала для него ссучиться. Но раз уж и вправду настало время снимать сук…

— Надо его подготовить, — молвил он неуверенно. — Действительно, народу расплодилось. И лишних — тоже туда, в компост… Слониху эту, врачиху… что отплясывала лихо…

— Нечего готовить, разговоры разговаривать, — яростно зашипел Извлекунов. — Цеди ему стакан, покажем опыт.

— Хотите фокус, Аверьян Севастьяныч? — спросил окулист, приближаясь к галдевшему обществу, глядевшему в самую оранжерею.

Участковый растерялся.

— Что за чушь? Вы здесь вообще посторонний. Почему вы опять в квартире?

Вместо ответа Извлекунов протянул милиционеру мутную кружку.

— Да вы никак сговорились меня споить? Нет, милые граждане, угощение всегда хорошо, когда от души, а тут уже взятка…

— Не взятка, — благодушно надвинулся Гастрыч. — Фокус, который вам все объяснит.

— Отрава? — отшатнулся участковый.

— Нет, — Извлекунов сделал маленький глоток: совсем крохотный, чтобы не раздвоиться или умножиться на какую-нибудь мелкую деталь: бровь, зуб, яичко. — Открытие. Смело глотайте, вы не на бандитской малине…

— Бывают минуты, когда я в этом сомневаюсь, — в голосе Севастьяныча прорезались интонации середины минувшего века. Он взял кружку, понюхал, попробовал на вкус, пожал плечами и выпил.

— Дальше что? — спросил он презрительно, однако — по какой-то причине — дуэтом.

Гастрыч пожалел, что дублеры не вечны. Хорошо было бы навсегда заменить участкового его послушным и сговорчивым двойником.

Аверьян Севастьяныч внезапно заметил, что милиции рядом с отхожим местом прибавилось. Он прищурился и начал медленно опускаться на корточки, постепенно опознавая личность. Второй участковый топтался без дела и заинтересованно рассматривал настил, стульчак, пашню — короче все, что вмещал его еще небогатый и не вполне пробудившийся полицейский разум.

— Что это? — прошептал Севастьяныч и потянулся, конечно же, к кобуре. — Кто это?

Как черт из колбочки (так, в общем-то, и было на деле), возник Артур Амбигуус-младший; который по счету — не разобрать, но вечно готовый все разъяснить на пальцах.

— Это великое открытие, товарищ милиционер, — заявил он с пафосом. — Причем того сорта, что просто обязано находиться под охраной милиции.

Таким ловким маневром он разом снял стружку и с Гастрыча, и с окулиста, желавших объявить себя единоправными устроителями законного прикрытия.

— Не тревожьтесь, — сказал Артур Амбигуус. Анюта Бессчетная отвела руку милиции от кобуры и сунула взамен валидол. — Сейчас его не станет.

Налюбовавшись поляной, двойник вздохнул и пропал, не оставив от себя ничего, кроме тягостных воспоминаний.

— Глюки, — пробормотал участковый, продолжая сидеть уже на полу. — Наркотики изготавливаете, — добавил он в надежде на отрицание.

— Нет, не глюки, — тут нарколог встал на защиту сына. — Желаете повторить? Пощупать сукно? Выстрелить из табельного оружия? Проверить зубные пломбы?

Аверьян Севастьяныч, не в пример многим, был человеком весьма деловым, смекалистым, оборотистым и прижимистым, но мягковатым и сговорчивым. Он ничего не понял.

— Я в доле, — только и сказал он.

Извлекунов и Гастрыч, в восторге от того, что все идет, как задумано, толкнули друг друга локтями в бока.

— А если нет? — спросили неважно уже которые Амбигуусы, младшие и старшие.

— Тогда мы посевную прикроем, — жестко сказал участковый, вставая с пола, — а материалы конфискуем в закрома родины.

— Тогда мы напишем признательные показания, что на вашем участке, по сути, относящемся частью сортирной именно к закромам нашей родины, о которых та ничего не знает, при вашем участии, с вашего ведома были убиты и съедены три человека.

Аверьян Севастьяныча прошиб холодный пот.

— То есть как это? — спросил он ошеломленно.

— Да запросто, — окулист потянулся к нему и носовым платком взял опорожненную кружку. — И пальчики, и осадок. Удобрения, милостивый государь.

Извлекунов не требовал никаких дополнительных удобрений, но Аверьян Севастьяныч, вероятно, понял его неправильно и благодарно удобрил молодую грибную поросль: его троекратно вырвало.

— Поэтому вопрос о размерах вашей доли будет решаться особо, — продолжил за окулиста Гастрыч.— Но будет, и вы можете совершенно не беспокоиться на этот счет. Вообще, открывается масса возможностей. На вашем участке не будет никаких «висяков». Умершие бомжи, десятилетней давности захоронения неизвестно кого и неизвестно кем сделанные — все это пойдет в дело. Если, конечно, какая-то сволочь не догадается позвонить до того, как вы обнаружите тело… И вообще, — он указал на следы рвоты, — возвращается пес на свою блевотину, как говорится в Писании… Благодарю за сельскохозяйственное содействие.

Участковый, сколько умел, задумался.

Он читал детективы, где жертвы растворялись в кислоте, закатывались под асфальт и заливались бетоном. Но он никогда не встречался с убийствами посредством земледелия.

— Раз уж заговорили о Писании. Каин был земледельцем, — очень своевременно напомнил Амбигуус-младший-второй. — Господь не принял его даров и проклял. А убивать не велел. Веками гадали: почему? Но теперь-то все становится на свои места…

Участковый, равнодушный к этой оперативной информации, собрал свои бумаги.

— Так значит, — подытожил он дрожащим голосом, — пропавшие без вести и объявленные в розыск граждане Оранская, Крышин и Ключевой пребывают здесь? — он ткнул пальцем в место, на которое из пословицы возвращается пес.

— И очень надежно, — дружным хором ответили ему Гастрычи, окулисты-Извлекуновы, Амбигуусы старшие, Амбигуусы младшие, да парочка Анют. — Их не вычислить даже анализом ДНК.

— Если не ошибаюсь, присутствовали и другие? — голос Аверьяна Севастьяныча задрожал еще явственнее.

— Ты не тревожься, служивый, — какой-то Гастрыч положил ему на плечо руку, внушающую мир и спокойствие. — Твое дело галочки ставить. И крышевать нас от организованной преступности, которую мы тут, совсем ненароком, задели. Ты слышал про такое Давно?

— Давно? — не понял участковый, сошка мелкая. — Что — давно?

— Существо такое было, называло себя Давном, — пояснил тот. — Уже давно не называет.

Аверьян Севастьяныч понял, о ком идет речь, и дело вновь обошлось бесхитростным валидолом.

— Тут я пас, — откровенно признался милиционер. — Это очень высокий уровень. Вам следует связаться с моим руководством.

— Обязательно, — успокоил его Извлекунов. — Мы свяжемся с ним. Поздравляем вас с заслуженным членством в Агентстве.

— Сталина оживим, — шепнул Гастрыч.

Это окончательно решило дело.

Хотя Севастьяныч хотел было откреститься от многоруких объятий, но в уши ему со всех сторон пополз вкрадчивый гимн:

 

— Единица — вздор! Единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!

Кто его услышит? Только жена!

Да и то, если не на базаре, а близко!..

 

25. АУУ

 

Агентство (все решили, что «агентство» звучит солиднее «бюро», вдобавок ассоциирующееся с мебелью и ритуальными услугами) Универсальных Услуг — АУУ (ищи-свищи) открылось поздним летом.

Краснобрызжую и Кушаньевых переманили с прежних мест консультантами-врачами, положив им высокие оклады; всем троим немедленно предоставили отпуск, и Кушаньевы моментально покатили на юг.

— Помоги, — прохрипел Гастрыч, обращаясь к Извлекунову. Оба они были настоящие, двойники надоели всем, даже Анюте и даже Анюте в глазах и ощущениях Гастрыча. Иногда их, впрочем, возрождали, безгласных Анют. — Помоги затащить… экая туша…

Краснобрызжая, обрадованная отпуском, встречала его вовсе не так, как рассчитывала. Мешок образовался громадный и грозил вот-вот лопнуть по шву.

— Как бы младую поросль не забила, — застонал окулист, помогая рукам и впиваясь в поклажу зубами, волоча ее к двери волоком. — Наше младое, незнакомое племя… Ты поосторожнее, — сказал он Гастрычу. — Не видишь разве — красные брызги на упаковке.

— У нас участковый в кармане, — беспечно отреагировал тот.

На общем — не совсем, конечно, общем — собрании решили, что Агентство обойдется без медицинских работников.

— Для тебя сделаем исключение, — радостно засмеялся не то Амбигуус-старший, не то Гастрыч при виде испуга на лице Извлекунова: тот уже не различал окружающих, путался в них, пугался всех. — И для меня, — добавил оратор, так что окулист понял, что речь сейчас держит все-таки врач, нарколог.

Теперь сосед втолковывал Извлекунову, созерцавшему гору костной муки высотою в полтора метра:

— Ты не жалей ее.

Окулист думал, что, может быть, они с Краснобрызжей, все же брызнувшей красным, заканчивали один институт, спали под одной ветошкой… нет, этого не было.

— Она жалостливая была, — рассуждал Гастрыч. — Такой их удел. Из таких только соки и тянут. А если насыпать туда тебя, все сдохнет… Ну, нынче гриб пойдет косяком, в активный рост. Урожайный година.

— Косяком, говоришь? — переспросил окулист. — Может быть, его и курить можно?

— Отчего бы и нет? — оживился тот. — Надо мальца порасспрашивать, он разбирается.

Он мгновенно представил себе мультипликационный паровоз с огромным косяком вместо трубы, из которой валом валит криминальный дым, а паровоз медленно тащится по проселочной дороге в напрасных поисках узловой станции «Кальян», а мелькают только «Колян» и «Толян». В то же время ему кажется, что он мчится со скоростью «Красной стрелы», пропитанной соком анчара.

Малец же, которым назвали младшего Амбигууса, не собирался продолжать учебу и, как в бессмертной книге, отправил на праздник дублера. Пусть вкалывает, нечисть. Забегая вперед, откроем, что двойник успешно сдал сессию, на что профессор сдвинул очки и встревоженно молвил:

— Артур Амбигуус, я просто перестаю вас узнавать.

— Так я за ум взялся, — простецки ответил феномен раздвоения.

…Гастрыч обдумывал внезапное и выгодное предложение напарника.

— Куккабуррас, разумеется, имеет выходы на правильных людей. Он связан с наркобаронами, или сам наркобарон. Я его так себе знаю, — признался Гастрыч. — Мы чалились больше с Давно, там не про всякое спросишь…

Дверной колокольчик, сменивший звонок, требовательно тенькнул. Квартиру опрыскали духами и дезодорантами; в оранжерее постелили клеенку, скрывая грибы; прикупили декоративных цветов, избавились от животных, отведя тем чулан, где кошка, собака и попугай подолгу лаялись между собой. Время от времени им грозили откровенным и замысловатым убийством с элементами серийности.

— Первый клиент, — прошептал Извлекунов. — А хозяина нет.

— Не беда, — Гастрыч захлопнул дверь уборной. — Назовешься ассистентом. Я быстро умоюсь и что-нибудь наброшу на себя, представлюсь совладельцем. Выйду к нему, как… как…

— Ниро Вульф, — подсказал окулист.

— Как он, — кивнул замечательный сосед. — А ты будешь Арчи Гудвин.

Странно, однако, то был действительно их первый, не считая Эл-Эм’а, посторонний клиент, явившийся по рекламе из метро: мужчина лет сорока, в строгом костюме, с дешевым дипломатом из ненастоящего крокодила; сильно лысый, в очках, оправа — толщиной с железную нитку. Строгое лицо, бескровные губы поджаты, глазки бегают, ножки перетаптываются.

— У вас оказывают универсальные слуги, если я правильно понял, — полувопросительно обратился визитер к окулисту.

— О да, — тот засиял майским жуком. — На любой вкус. Входите, прошу вас. Присаживайтесь в гостиной. Не смущайтесь простотой обстановки, это маскировочная необходимость. Вас раздражает запах? Но я же вам объясняю: услуги универсальные… Сейчас подойдет компетентное лицо, компаньон. Я ему ассистирую — так, знаете ли, по мелочи: поднять, убрать, достать, извлечь…

Окулист против воли хихикнул.

Посетитель осторожно присел на край старинного стула красного дерева, оставшегося еще от прабабушки Амбигууса — не то старшего, не то младшего.

В это мгновение ввалился Гастрыч, еле протиснувшийся в хозяйский парадный пиджак; на толстой шее болтался крапчатый галстук-дистрофик; верхнюю пуговицу накрахмаленной рубашки пришлось расстегнуть. Подрасстегнуты были и брюки, но Гастрыч прикрыл их какой-то жилеткой, подозрительно напоминавшей элемент женской одежды и задушевно трещавшей по швам, будто лопались где-то мыльные пузыри. Ему было душно и радостно.

— Здравствуйте! — вскричал компаньон, протягивая мокрую руку.

Клиент, слегка напуганный его громовым голосом, приподнялся и пожал намозоленные мясоразделочными орудиями пальцы.

— Не представляюсь, — тут Гастрыч шепнул. — Из соображений вы сами понимаете, каких…

— Да-да, — не стал возражать посетитель. — У вас, насколько я разобрался в объявлении, своего рода частное сыскное бюро…

«Не сыск, а поставки», — подумал Гастрыч. Но спорить не стал.

— Конечно, — ответил он бодро. — Найдем, кого угодно.

«А не найдем, продублируем по фотографии… нет, не умеем пока… — или самого заказчика, на прокорм» — такой была его новая мысль, устремившаяся к гениальности, как какой-нибудь икс — к бесконечности.

— Искать не надо, — клиент зарделся. — Я хочу, чтобы вы последили за моей женой. Из машины, с фотоаппаратом. Где она бывает, с кем встречается…

— Понятно, — сочувственно молвил сыщик. — Имеются подозрения? Они возникли?

— Вы попали в самую точку, — разволновался тот. — Конкретных не имеется. Но абстрактные возникли.

— Фотография, — приказал Гастрыч, тоже взволнованный. — Круг знакомств. Места пребывания. Место работы.

— Она домохозяйка, — ответил клиент, с некоторой гордостью за свою способность содержать жену-домохозяйку.

«Жомохозяйка», — подумал испорченный сыщик. Каждому сыщику — сыщиково: виски, кокаин, орхидеи, кесарево сечение…

— Последим, — пообещал ему Гастрыч. — Сколько будем следить? День? Два? Неделю?

— Можно ознакомиться с прейскурантом? — спросил ревнивец.

Извлекунов прикусил язык, хотя тот не был в деле, и окулист помалкивал. «Об этом мы не подумали, — сказал он себе. — А ведь банальнейший случай для сыскного агентства. Девяносто процентов таких».

— У нас нет прейскурантов, — вежливо отказал Гастрыч. — Это напоминает меню. Мы стараемся обходиться минимальным количеством документов. — Он придвинул калькулятор, наколошматил цифру. — Это получается неделя в у. е., — Компаньон ни о чем не подозревавшего Амбигууса подтолкнул машинку так, чтобы посетитель увидел цифру.

Тот задумался.

— Три дня, — решился он наконец.

— Задаточек попрошу, — участливо предложил Гастрыч и украдкой добил к буквам у. е. непечатное слово, соорудив глагол. Ему вспомнилось давнее: касса букв и слогов. — Полуторадневный.

Клиент, все усерднее кивая, полез за бумажником. Сыщик пересчитал деньги, небрежно швырнул их в стол.

— Это все? — осведомился пришедший.

— А чего же еще? — изумился Извлекунов с дивана. — В наилучшем раскладе.

Заказчик растерянно, словно о чем-то вспоминая, встал и шагнул к двери.

— А фотография? — вдруг спохватился он. — А все остальное?

— Вот! — сыщик поднял палец, блестяще выходя из положения. — Вы действительно рассеянны. За вашей женой нужен глаз да глаз, это я говорю вам авансом, то есть бесплатно. Я ждал этого вопроса-напоминания.

Получив снимок и все остальное, он смахнул их, не глядя, в тот же ящик, куда и купюры.

— Теперь вам и впрямь пора удалиться, — молвил он, читая непечатное слово, поднимаясь из-за стола и зависая над ним по-медвежьи. — Сейчас сюда пожалуют лица, не любящие случайных свидетелей, даже простых прохожих.

От этих его слов клиента сдуло, как ветром, а сыщики обменялись рукопожатием и, подумав, осмелились на подлинный брудершафт.

 

 

26. Кража

 

Поезд мчался на юг.

Педиатры Кушаньевы лежали в римско-католической позе: он — на верхней полке, она — на нижней. При свете ночника Кушаньева быстро строчила в тетрадку, куда по врачебной привычке вложила листок фиолетовой копировальной бумаги.

Справа на верхней — да и на нижней полке — храпели соседи, отведавшие римско-католического обеда. Когда лежат лежа и, начиная изнемогать, вызывают у себя рвоту и начинают принимать пищу заново, вызывая рвоту у окружающих. Педиатр Кушаньев смотрел на них ласково, как на младенцев, у которых все зубы режутся одновременно. Ему хотелось греметь инструментами и жужжать сверлышком.

Потом Кушаньев, опытный диагност, обратил внимание на досаждавший ему ночник.

— Что ты пишешь? — спросил он у жены как можно тише, боясь разбудить с трудом уснувших соседей.

— Все, — ответила та, и муж распознал в ответе уклончивую язвительность: признак несомненного буйства и мятежа.

— Что значит — все? — супруг повысил голос.

— Про всех, — уточнила та. — Про хозяев, которые нас принимали и оплетали криминальной сетью. Про грибы. Про эту гориллу в тельняшке. Про недоросля-шизофреника. Про имперские амбиции. Про сортир, куда с лукошком ходят… осталось прикрыть кленовым листом… еловой лапочкой…

— Но зачем? — прошептал Кушаньев. — Зачем тебе это?

— Затем, что это донос, — обыденным тоном ответила та. — Идиот! Ты понимаешь, во что нас втягивают?

Сухопарые, вечно недоедавшие, озабоченные любовью к человечеству супруги воззрились друг на друга, словно коты, не поделившие территорию.

— Они нас убьют! — взвился супруг.

— Меня удивляет, почему они до сих пор этого не сделали, — прошипела жена. — Где Оранская? Где Крышин? Ключевой? Судьба Тамары Умаровны меня тоже волнует…

Так звали Краснобрызжую.

— Небось, она вкалывает на своем участке, — осторожно предположил Кушаньев. — Уехала с отпускными на дачу.

— На своем ли? — прошелестела Кушаньева. — И в какой форме?

Она что-то чувствовала. Описаны случаи, когда близкие люди, находясь далеко друг от друга, наблюдали одни и те же пожары и прочие зрелища.

Муж замолчал, и поза его сделалась полностью католической, похоронного свойства. Прежде он лежал на животе, чем допускал вероятность хотя бы астрального лицевого контакта с нижележащей женой. Теперь он перевернулся на спину, переведя контакт в затылочно-ягодичный, и сложил руки поверх одеял, как будто готовился принять в них свечу и выслушать «Аве, Мария» с переходом в «Реквием».

Поезд разгонялся все живее, летя мимо сосенок, но сила мысли не знает преград и зацепила недоступного Амбигууса-старшего.

— Мы зря их отпустили, — поделился он с Извлекуновым. Вообще, за последнее время Амбигуусы с окулистом значительно и заметно переменились в моральных воззрениях.

— И я о том, — Гастрыч помешивал ложечкой кофе. Час был поздний, но не такой, как в поезде, увлекавшем педиатров к пальмам и морю, куда пробивался и никак не мог пробиться вооруженный отряд Руслана Гелаева.

— Вернутся же они, — возразил Аверьян Севастьяныч, который, пойманный на крючок, прихлебывал рядышком пиво. Он был одет в цивильное, но перепоясался кобурой с пистолетом, и пистолет был на сей раз — а это не часто происходило при дублировании — вполне реален и заряжен полной обоймой. Севастьяныч успел ознакомиться с прежними подвигами Гастрыча и полагал, что это фигура зловещая и непредсказуемая, напрасно освобожденная за примерное поведение. На Амбигуусов участковый не нашел ничего. Сынка-недоумка разок или два задержали в каком-то клубе за ношение в кармане таблетки экстази, но и только. Супруга была безупречна. Извлекунов был тоже чист, но вел себя так, будто уже убил много людей.

— Знамо дело, — солидно и веско ответствовал Гастрыч. — Вот вернутся — тогда и решим.

Севастьяныч поскреб свой прожилковатый нос и автоматически сделал зарубку в памяти — совсем безболезненную, потому что мозг, если не трогать болевых центров, не болит, а память даже доступна для неполноценного протезирования.

Гастрыч действительно не до конца владел ситуацией. Его могучий разум не сумел предвидеть, а его могучая, но не всемогущая лапа не смогла придержать купейных соседей, искусно притворявшихся римскими патрициями. Стоило супругам заснуть, как нижний сосед сел и запрокинул голову. Она очутилась прямо между носками его напарника, свесившимися сверху. Пахнуло родным: камера, пересылка, обезьянник, параша.

Оба устремили свои взгляды на чемодан, сдуру поставленный отпускниками возле окна. Все нормальные люди закладывают багаж в специальный ящик, чтобы тот, багаж, хотя бы не мешался в пути, придавленный путешествующей тушей.

Аккуратная Кушаньева, прежде чем дописать последние строки и погасить свет, положила туда дневник и заперла на ключик.

Дневник нисколько не интересовал притворно объевшихся пассажиров, хотя оба вкушали по-настоящему.

Мнимые спящие неслышно встали. Одеваться не требовалось: лежали в одежде, что повсеместно принято прощать нетрезвым субъектам. Оставалось обуться в штиблеты, не смевшие скрипеть и выдрессированные так, что боялись любого сучка. Случись им провиниться шорохом, их отбивали наподобие котлет, используя специальную разделочно-отбивочную доску, хранимую не только для вразумления стремной обуви.

Нижний, не делая ни шага и продолжая сидеть, протянул руку и бесшумно подтащил к себе вожделенный чемодан. К тому мгновению супруги перевернулись на восточный манер: спали на животах, и если на их телах хранились какие-то деньги — а злоумышленники не сомневались в этом, — то добраться до них не было возможности.

Впрочем, патриции слыли и были шушерой мелкой, неспособной на фартовые большие дела. Они ограничились чемоданом. Дневник прихватили чисто автоматически.

 

27. Заказы, наказы и приказы

 

Доставили Куккабурраса; щуплый авторитет, напоминавший искореженное дерево познания добра и зла, но добра усохшего, а зла расцветшего куриной слепотой, угнездился в кресле; ему подали напитки. Поскольку к упомянутому дереву привили, начитавшись Тимирязева и Мичурина, веточку с древа жизни, он все еще жил и даже побывал на похоронах Давно, а потому отказался от предложенного стакана декокта. Грибной отвар напоминал об опасности. Кожа на лице у Эл-Эм’а еще долго горела после многочисленных соболезнующих прикосновений, колючих и гладких — разных.

«Твоих рук дело, собака, — прошептала одна участливая щека. — На рукоятке остались твои пальцы».

Это была щека начальника службы безопасности Давно — лица достаточно высокого ранга, чтобы воспользоваться скорбным правом дотронуться до Куккабурраса.

Давно выписал себе этого субъекта из самой что ни на есть Новой Зеландии, коренного маорийца — отчасти из любви к экзотике, потому что такого ни у кого больше не было; во всяком случае — давно; отчасти — из-за отменных рекомендаций Интерпола, с которым Давно давным и давно был на дружелюбной ноге: местами и временами. Или, вернее выразиться, на местах и в моменты, когда было выгоднее не трогать его. Очень скоро маориец по имени Билланжи совершенно обрусел, говорил без акцента, и только прическу носил довольно диковинную, ибо кому-то втихомолку поклонялся. У него был заперт в секретном ларчике небольшой божок. А в остальном Билланжи был милейшим, обаятельным человеком.

Ходили слухи, будто он — переиначенная женщина, что в юго-восточных краях встречается очень часто и выглядит столь убедительно, что ничего не удается понять ни при зачатии, ни при родах. К тому же никто не знал, мужское у него имя — Билланжи, или женское.

«Фильтруй базар, — шепнул Куккабуррас. — Выходит так, что пока твоего начальника потрошили, меня доили гаишники».

«Тебя? От козла молока захотели? С чего бы им вдруг тебя подоить, да и вообще останавливать? Тебя любая ментовская сука узнаёт за сто верст! Ну, я с этим алиби разберусь, Эл-Эм, я пока не ослеп, я видел, как ты стрелял, и буду копать, пока не закопаю тебя метров на пять, в твою поганую землю, поближе к отхожим местам. И откуда бы тебе вдруг знать, в котором часу потрошили моего начальника?».

Последняя угроза оказалась роковой. Куккабуррас, едва услышал про отхожее место, сразу вспомнил, куда можно с тем же успехом пристроить самого Билланжи; он закашлялся, пытаясь подавить победную улыбку.

«Пока дорогой, пока», — прощался Куккабуррас, уже извлекая из памяти Извлекунова и новоприобретенную банду грибоваров, нашедшую способ управляемого раздвоения личности. В сортире возможен поистине всяческий гений! Как при натуживании, так и при наружной отделке. Те, естественно, не явились на похороны — тем более что шел дождь, хотя мафиозные кланы, в том числе лесные и грибные, пришли и развернули траурные зонты, как смешные знамена. Или как детские зонтики для недетских развлечений.

— …Делаю первый официальный заказ, — объявил Куккабуррас.

— Первый уже имеется, — Гастрыч кашлянул в кулак.

Куккабуррас хотел было поразиться и выразить гнев, но тут же смекнул: все идет, как по нотам. Агентство создано, а стало быть, обязано приносить пользу под видом клиентов. И выговорил Гастрычу за другое:

— Вы что, похоронили слона?

Аромат стоял неизречимый.

— Почти, — сказал Извлекунов, все еще чувствовавший ломоту в мышцах после физкультуры с мешком.

— Не мое дело, впрочем, — отступился Эл-Эм. — Делаю в этом замесе второй заказ.

Он достал конверт и подал его, поколебавшись, не хозяину квартиры и номинальному шефу агентства, а Гастрычу лично. В конверте оказалась фотография полноватого красавца-мужчины в расцвете лет, сил и с немыслимой прической.

— Это Билланжи, — авторитет сразу перешел к делу. — Начальник службы безопасности Давно, покойного. Он сует инородный нос не в свое дело, а у меня с детства — ксенофобия. Чрезвычайно опасный тип. Советую быть с ним настороже.

— Ликвидировать? — уточнил Артур Амбигуус-старший.

— Ну, это оптимальная разновидность бдительности. И чем быстрее, тем лучше. У него остались отпечатки пальцев с пистолета, из которого стрелял мой двойник. За что я плачу вам деньги? Когда вы научитесь подделывать настоящее оружие, растворяющееся после дела, а не только ксивы и мою злополучную трость, да и то не всякий раз? Знаете, сколько их у меня накопилось?

Это было сказано не без задней мысли: путем приумножения запасов и арсеналов, Куккабуррас надеялся стать первым на рынке оружия.

— Всему свое время, — отозвался нахальный мальчишка, болтавшийся рядом.

— В том числе и пасть разевать, — неблагодарный Эл-Эм, уже вытянувший из мальчишки немало секретов, сделал знак телохранителю, и тот от души заехал студенту кулаком в рот. — Зубы, небось, еще молочные, не кручинься. Вырастут новые.

— Ни фига уже не вырастут, — сказал Амбигуус-младший, входя целехоньким. — Это мой дублер хамит, мое alter ego. А я почтителен и вежлив.

— Тьфу, — плюнул Куккабуррас, позабывший, что в хате плевать не положено. Но это была и не хата в его понимании.

Гастрыч прохаживался, сожалея о сыщицкой трубке, которой у него не было отродясь.

— А как же быть с первым заданием? — осведомился он подобострастно.

Мозг преступного мира насупился, как и положено мыслящему бульону-солярису.

— Что это за внезапное задание?

— Элементарное. Проследить за одной давалкой и доложить мужику.

— Ну и следите. Отправьте суточных дублеров, объясните им, как пользоваться фотоаппаратом и звукозаписывающей техникой. Деньги лишними не бывают. А с этой фигурой, — Куккабуррас ткнул пальцем в красивую фотографию, — разделайтесь поскорее, в первую очередь, и дублеров приготовьте посообразительнее. И хорошо бы — дуплеров. Ваша задача не только снести ему башку, но и вызволить мой пистолет. Он именной, между прочим, — авторитетный голос дрогнул от жалости к утраченному времени и вещи. — На сходке вручили, после большого мочилова… памятная мясня… — Потом он и вовсе разоткровенничался: — Двойники причиняют мне душевную боль, должен сознаться. У меня был… есть брат-близнец, но с ним наши дорожки разошлись. Не знаю теперь, признал бы он меня, такого…

 

 

27. Ничего святого для инквизиции

 

Билланжи, одетый в футболку и шорты, хотя в подвале было очень холодно, прохаживался перед железным, привинченным к полу стулом, где восседал Аверьян Севастьяныч. Контакты Куккабурраса были прослежены и зафиксированы, и первым среди них числился небезызвестный дом семейства Амбигуусов. Эмиссары Билланжи обратили внимание на то, что милиционер, субъект продажнейшего вида, зачастил в интересовавшую их квартиру. Несколько раз шпионы видели, как он о чем-то договаривался с самим Эл-Эм’ом.

— Брать сучару, — приказал Билланжи.

У Билланжи имелись высокие покровители в форме органов правоохраны. Поэтому выяснить, чьи же все-таки пальчики оставлены на «беретте», не составило для него никакого труда. Теперь предстояло разобраться, как этой сволочи удалось одновременно находиться в двух местах. Маориец, по правде признать, уже обо всем догадался самостоятельно, опираясь на поступающие сведения, но ему требовались подробности, а главное — технология. Мальцом он, бывало, не раз и не два, и даже не три засиживался в новозеландском ночном при костре и впитывал сказочные истории стариков-колдунов, специалистов по заварке местного специфического чифира. Иногда ему становилось забавно: кого же они пасли в те ночные часы? Коз? Коров? Божьих коровок? Он не помнил. Возможно, что никого, — лишь его одного, нарочно, узнав о его высоком предназначении. Его просвещали если и по-зеландски, но зело по-хуански, то есть откровенно по-мексикански.

Аверьян Севастьяныч обычнейшим образом истекал кровью. Она собиралась в эмалированный таз, установленный под стулом.

Билланжи, поигрывая каменным, доисторическим ножом, расхаживал вкруг него. Тогда как участковому за всю его трудовую жизнь не привелось произвести ни единого выстрела, даже предупредительного в воздух, даже контрольного в голову. Прохаживаясь, Билланжи читал участковому анатомическую лекцию.

— Организм человека, — поучительно и назидательно откровенничал он, — состоит, главным образом, из воды. Приблизительно на девяносто процентов. Вы можете вообразить? Вы не растекаетесь по мостовой лишь благодаря каким-то дешевым десяти процентам сухого исподнего, которое держит вас на плаву.

Севастьяныч, ужасаясь своей судьбе, всхлипывал. Он не знал Билланжи, не знал Давно и старался держаться подальше от такого рода людей.

— В том же организме, — наставительно продолжал начальник службы незадачливой охраны, — содержится около пяти литров крови. Из вас уже вытекло, по самым примерным подсчетам, около полулитра. Это немного больше, чем сдают в пунктах ее переливания, и вам придется плотно покушать, чтобы восстановился гемоглобин, но ничего страшного еще не произошло, — успокоил Билланжи Севастьяныча. — Когда мы с вами сообща и обдуманно сольем около литра, положение ухудшится. А больница для сотрудников МВД находится далеко отсюда, и вам туда не добраться по многим причинам. Поэтому я жду признаний и показаний. Сверх того — откровений.

Он хищно подскочил к Севастьянычу и сделал еще один надрез, на левом плече.

— Итак? Кто убил моего начальника? Почему? Каким образом это произошло?

— Куккабуррас, — расплакался участковый. — Это колдуны. Они пьют грибной отвар и раз…раздвояются…

Стены подземелья плакали и отвечали эхом, увлажненные чистой водой.

— Это понятно даже постовому, — пожал накачанными плечами Билланжи. — В моем племени… — Истязатель вздохнул, растроганный воспоминаниями. — Мне надо знать, за что был убит Давно? Синтез их зелья. Их ближайшие планы. Расположение плантаций. Крышу. Сколько их? Кто они такие? Они — обычные ублюдки, жильцы, не привлекались… Так? Но так ли?

— Крыша — я, — простонал Аверьян Севастьяныч.— Они — да, обычные квв…вартиросъемщики… граждане….

— Ты — крыша? — Билланжи не выдержал и сел, давясь от хохота. — Ты — соломенная крыша! Ты помнишь сказку о трех поросятах? Сейчас тебе вдует Волк… и крышу тебе снесет. Если ты не врешь, то дело значительно облегчается. Ты будешь работать на меня?

— Буду, — моментально ответил тот и даже прекратил плакать.

Билланжи подскочил вновь и нанес ему еще несколько нагрудных, крестообразных разрезов.

— Ты будешь на меня работать?

— Я буду! Буду! Буду! — с Аверьяном Севастьянычем началась истерика, и страх перед каким-то начальством, Гастрычем, Куккабуррасом и тюрьмой показался ему мелким и недостойным переживанием.

Билланжи молчал и раздувал ноздри. Он впитывал Севастьяныча, решая, достаточно ли тот напуган, чтобы сдержать данное слово.

«Достаточно, — решил наконец Билланжи. — Мы достанем этого химика для своих нужд и забав». Он отошел к стене и занялся селекторной связью.

— Спускайтесь, — распорядился он этим актом. — Бинты, антисептики, перевязка. Когда закончите — выводите на свежий воздух. Накройте подобающий случаю и уровню стол. Двести пятьдесят граммов мне, обычного. Этому — посмотрим по обстоятельствам. Приготовьте на всякий случай успокоительное — реланиум там, рогипнол, я не знаю… Хотя… нет, никакого успокоительного не надо. Подключите аппаратуру. Перемените ему белье. Обращаться сдержанно и сохранять дистанцию: это наш новый сотрудник, желторотый и необстрелянный, непроверенный новичок. Никакой болтовни, никаких откровений, у него испытательный срок. Отбой.

 

 

Глава четвертая

 

Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ

 

 

28. Агрессия

 

— А чем мы сегодня займемся? — с любопытством спросил Гастрыч у младшего Амбигууса-настоящего. Они давно уже как будто поменялись ролями Карлсона и Малыша. Иногда бывало, что Малыш принимал Карлсона за обыкновенный глюк. И все, кто остался, вообще привязались друг к дружке, сроднились.

Нарколог-истинный, к примеру, вернувшись домой пораньше, заставал двух Анют в постели. Они лежали и сравнивали достоинства его и Гастрыча номер четыре. Сравнение выходило не в пользу истинной, осиянной небесами, любви Артура и Анюты, но Артур вдруг явственно ощущал, что ему такая разница до лампочки. «Привет, куртизанки!» — приветствовал он их с порога. Те от неожиданности и на всякий случай прятались под одеяло с головой неизвестного нумера Гастрыча, которая высовывалась и храпела, свешиваясь с подушки.

Под влиянием коллективного дела примерно в такой же манере изменялся окулист, уже не такой капризный, вредный и мелочный.

Противоречия разрешались легко и безболезненно.

— Сегодня мы пойдем к тебе, — объявил Амбигуус-младший. — Нам понадобится твой бомжара.

Якобы они уже отправили дублеров следить за несчастной женщиной, чей недоверчивый муж дал им три дня на разоблачение адюльтера.

— Не будет адюльтера — мы ему сделаем, — простодушно рассуждал Гастрыч. — Займемся сами. Дескать, готова улечься с первым встречным. А мы и будем первыми встречными. Главное — понять: чего хочет клиент? Он хочет развестись, потому что она желает развестись первая. И наложить лапу на его денежки да квартиру. Я сразу догадался… по глазенкам. Извлек из них кое-что, не хуже нашего спеца.

Гастрычу было приятно пригласить к себе человека, пусть даже не слишком приятного, вроде юного Амбигууса.

— Что должен делать человек прежде всего? — спрашивал как бы себя Гастрыч на пороге квартиры. — Карл Маркс утверждает, будто открыл простой закон: есть, пить и одеваться. Но можно же и не раздеваться!

В том, что Гастрыч любил засыпать в одежде, где застигнет его судьба, он видел творческое развитие погибающей теории. Его зерно, отрицание отрицания.

Дома у Гастрыча, хоть и бывало пусто, но случалось и густо, и было на что взглянуть.

Во-первых, гигантская мясорубка. Пресс. Вакуумный отсос-насос, все-таки раздобытый на кафедре организации здравоохранения при одном институте. Стол со стальным покрытием; стальная ванная комната, где душ и шланг смывают все следы. Грубые плотницкие инструменты и деликатные — хирургические. А в прочем — запустение и гнилостное брожение: чан с брагой, топчан без постельных принадлежностей, парочка табуреток, шкаф, письменный стол — в свое время, зеленого сукна. Полочки с уголками, которым так завидовал Артур Амбигуус-старший — странный он все же бывает, мой батя, подумал Артур. Совершенно неподходящий нам стиль. Настоящая лампочка Ильича, зажженная в полости простерилизованного тела, но никак не квартира для уютного и налаженного быта. К кухонной батарее был прикован наручниками знаменитый местный бомж, по прозвищу Биосила.

С ним получилось так: семья Амбигуусов, сильно, как на дрожжах, распухавшая — пусть временно — требовала еды и денег; двойников, а заодно и окрестных бродяг отловили, застращали и подключили к сдаче бутылок, баночной тары, цветного лома и макулатуры — короче говоря, всего, к чему они привыкли, но весь доход изымался и поступал в Семью, которая уже писалась в уме с заглавной буквы.

Бомжи возмутились и обратились уже к собственной, помоечной мафии, которая была не чета грибному Доле, но и с этими недоумками Гастрычи справились без большого труда. Главам помоек объявили, что все их точки, как и лесополоса, отныне переходят в нигде не оформленное, но частное владение. Вышло убедительно.

Гастрычи выходили из-за мусорных баков по одному, вновь уподобляясь племянникам дядьки-Черномора и бравым сынам батьки-Мухомора. Декокту хватило как раз на тридцать трех богатырей. Хор наливался и катился, как молодильное яблочко по волшебному блюдечку:

 

— Единица — вздор! Единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!

Кто его услышит? Только жена!

Да и то, если не на базаре, а близко!

 

Батька грибной поманил Биосилу пальцем. И врезал по ушам с такой душевностью, что разом сбил и спесь, и авторитет, и остатки сознания. И пыль стряхнул, как это делают шпагами храбрые вакуумные атосы-портосы.

На вырученные деньги семейство кормилось; пристегнутый к батарее наручниками Биосила подробно поведал обо всех точках сбора и сбыта.

Он и сейчас был пристегнут так, чтобы ни до чего не дотянуться — в особенности, до чана с брагой. И представлял собой неприглядное существо, одетое в одежду самого общего наименования и пользования, плюс вязаную шапочку. Биосила исхудал своим землисто-бугристым лицом на гастрычевых харчах, зачастую достававшихся ему из вещей, недоеденных попугаем Амбигуусов. У него был обычай при малейшей опасности сворачиваться ежом-клубочком, защищая лицо и живот; и все, кто ходил под ним или под него, спьяну, делали то же самое. Авторитет! Тогда удары не причиняли вреда их внутренним лицам и внешним органам. Зато лицам внешним и органам внутренним ничто уже не могло повредить.

— Помойки да леса уже наши, — радовался Гастрыч. — Погоди, парень, твой папаша еще в депутаты выдвинется. Хотя бы в муниципальные. Укрепится во власти… хорошо!

— Зачем же тебе бомжара? — поинтересовался сосед, отпирая — или же, по-привычке, отмыкая — собственную дверь.

Перед этим зашли к Амбигуусам и захватили здоровый бидон с отваром.

Студент внушительно протер очки, надел, интригующим взором заинтриговал Гастрыча.

— Как ты, сосед, раздваиваешься? — спросил он. — Без проблем?

— Да будто бы из баньки выходишь.

— Вот, — наставительно поднял палец Амбигуус-младший. — А почему?

— А почему, в самом деле? — задумался Гастрыч, входя в прихожую и слыша журчащий мат Биосилы.

— Потому что тебе ничего не мешает, — объяснил малец. — Одежка не стесняет; она даже подключается к процессу. Удваиваются отдельные аксессуары… Ну, а что произойдет, если удвоению помешать? Воспрепятствовать? Как в корпусе атомной бомбы? Спеленать, связать, заковать, закутать, как египетского фараона?

— Ага! — воскликнул Гастрыч.— Вот в чем штуковина! Для науки мы это немедленно выясним. А то сидит, переводит продукты без прибыли птичьему корму…

Они вступили в кухню и застыли, широко расставив ноги и скрестив на груди руки. Биосила, в свою очередь, широко раскинул ноги в луже собственного сочинения, а руки его от нехватки сил не участвовали в произвольных движениях.

— Сейчас откармливать тебя будем, — улыбнулся Гастрыч и почесал себе под тельником брюхо.

Глава помоек слегка оживился; веки дрогнули, приоткрылся рот.

— У меня есть здоровенная воронка, — похвастался Гастрыч. — И зонд, предлиннющая кишка.

— Мы постепенно закачаем, — задумчиво молвил Амбигуус. — Неплохо бы заснять на видео…

— А мы заснимем! — Гастрыч, показывая, что у него налажено все, как у людей, побежал куда-то за видеокамерой, которую, как утверждал, он то ли нашел, то ли купил за бесценок с рук в уплату за отказ дать закурить. И всегда брал с собой. Он обожал утреннюю передачу «Сам себе режиссер», да все никак не решался послать отснятое.

Биосила очнулся от грез и пристально следил за приуготовлениями. Гастрыч приволок скотч, используемый для упаковки почтовых отправлений, бинты, резиновые жгуты, тесную зимнюю шапку, кирзовые сапоги, пару валенок и колодки.

— Зачем это все? — хрипло спросил Биосила.

— Для чистоты научного опыта, — отозвался Гастрыч и пригрозил поверженному врагу мясницким ножом. — Заодно прибарахлишься — зима на носу. — Порылся кое-где, нашарил грязную воронку колоссального диаметра; выволок перевязанный проволочкой шланг. При помощи этого инструмента он обычно бодяжил тот или иной напиток. «Вот про воронку, — любил вспоминать молодость Гастрыч. — Она ведь для утюга. Для времен утюга. Ты помнишь, как на живот ставили утюги? Не помнишь, еще не дорос… Так вот: моему утюгу завидовали все российские тюремные музеи. Огромный!!! Каток. А воронка, известное дело, положена утюгу соответственная. Ее тогда не конфисковали — решили, что безобидная…или просто не поняли, для чего она.»

— Очень питательный бульон, — рассказывал он по ходу дела, словно лектор с малиновыми корочками. Аудитория собралась небольшая, но внимала ему всеми порами организма. — Одна беда — на вкус не ахти. Самостоятельно не откормишься. Поэтому нам придется тебя немножечко обездвижить и покормить с ложечки, как мама в детстве… помнишь маму? нет? ну, еще бы.

— Клизма, что ли? — Биосила вспотел покойницким потом.

— Ну и мамочка, — сокрушенно покачал головой Гастрыч. — Такую и позабыть не стыдно. Но ты, — добавил он строго, — не забывай мать. Всегда помни о матери. Мать — это для вора святое.

Такие представления он вынес из-за забора, надстроенного колючей проволокой. Амбигуус немного смутился. Он не считал себя вором, а в мамах с некоторых пор начал путаться.

— Сейчас мы посмотрим, что будет, — приговаривал Гастрыч.

Они старательно спеленали Биосилу, протолкнули ему в дальний конец пищевода длинное горло воронки.

— Ты держишь, я титрую-дозирую, — скомандовал младший Артур Амбигуус.

Держатель помоек забился, предчувствуя близкий конец.

Артур принял в руки тяжелую банку и, активно следя своим острым третьим «глазком», начал переливать содержимое в начальника хлама — владельца фабрик, заводов и пароходов. Дело шло к осени, но Гастрыч беззаботно напевал: «Весна какая выдалась, какие дни наста-а-али!.. Конечно, ты обиделась; конечно, мы расстааааались…»

 

 

29. Билланжи

 

Вечером, отведя под дублеров детскую лабораторию, сотрудники Агентства Универсальных Услуг собрались за чаем.

В традицию у них вместо «Аминь» вошло троекратное громовое «АУУ!!!».

Все чаще, с топотом и биением кулаками, громыхал гимн:

 

— Единица — вздор! Единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!

Кто его услышит? Только жена!

Да и то, если не на базаре, а близко!

 

Иногда «базар» заменяли на «сортир» или «оранжерею». После чего приступали к трапезе — когда к обычной, а когда и копировальной.

— Итак, — объявил Артур Амбигуус-старший, — подведем некоторые итоги. У нас в активе три акции; две из них успешно выполнены — одна, к сожалению, без нашего ведома. Помимо этого реализован важный эксперимент практического характера; взяты под контроль леса, свалки и частично — правоохранительные органы в количестве одной вялой штуки. Расширены пахотные угодья, в аренду взято много точек общественного прохоже-отхожего пользования. Третье же поручение представляет собой известную трудность, сопряженную со смертельной опасностью, — глава семьи кивнул на фотографию Билланжи, возлежавшую в самом центре стола на блюде, словно специально созданном для отрубленных голов — для дам, наподобие Саломеи. Недоставало танцев. Правда, сам Билланжи мало чем походил на Иоанна Крестителя. Хотя и сказал бы, успей он только, что следом за ним идет еще один, сильнейший.

— Этот нехороший человек был начальником безопасности при моей крыше, Давно, — озлобленно хрюкнул Гастрыч. Это оставило неприятное впечатление. Все сразу припомнили ему подобострастие, выказанное, когда Эл-Эм подавал заявку. — И Куккабуррас лишил меня этой крыши, за что ему рано или поздно придется ответить перед законом природы. Сперва я хотел отказать Куккабуррасу. На кого тянешь, хотел я ему возразить. Но в самую последнюю минуту передумал… Мы построим общую крышу для общего дома… К тому же мы нашли управу и на него… не далее, как сегодня. И не только на него.

Тут все участники чаепития возбудились и попросили рассказывать побыстрее, да повнятнее. Гастрыч передал слово молодому Артуру.

— Тут и рассказывать нечего, — скромно сказал Артур Амбигуус-младший. — Как отпочковываются двойники? Наружу, вовне, если внешние препятствия минимальны — вроде простой одежды. Зато, стоит нам добавить в раствор реагент, нейтрализующий безразличие к лишнему, неживому… поплотнее упаковать подопытного субъекта, то последний почкуется внутрь себя, со всеми причиндалами. Ему мешает одежда. Причем многократно, пока последний, самый внутренний двойник еще может выпить из врученного кубка, тоже сжимающегося. Получается своеобразная матрешка, спора-фараон. Очень плотный, как башня из черного дерева, и — как живой. Возможно, что самый глубинный еще и жив, и надо проткнуть фигуру шампуром или пробить из дробовика, но его не берет никакое оружие. Похоже, он дубеет от внутреннего переполнения собой настолько, что даже не разлагается. Прессуется абсолютно все, вплоть до микробов и вирусов. У них сплющиваются клеточные мембраны, как у носителя… во всяком случае, если говорить о микроорганизмах. Лично я не очень верю, что он жив. На всякий случай, мы положили его в морозильник, у Гастрыча есть…

До Анюты, наконец, дошло:

— Кого?

— Да того, — махнул рукой сын. — Главного над помойками. Неформального главного, конечно. Формальному еще нужно звонить, да стоит ли?

— Батюшки! — всплеснула руками Анюта. — Живую душу, да в камень!

— А в сортире у тебя что — кошачий наполнитель? — ядовито спросил Извлекунов. — Кто у тебя там поспевает, в цветнике, рассаднике заразы? Не души ли там усопшие мучаются? Есть такая теория, что и грибы не без души…

— Это все, Анюта, теперь мертвые души, — успокоил ее, как мог, Гастрыч. — Они не живые. Что им до камня?

— Грибовничать будем? — деловито поттер-в-ладоши младший Амбигуус.

— Погоди, — строго остановил его Амбигуус-старший. — Мы еще не закончили. Нам пока неизвестно, как киллер-дубликат выполнил свое первое задание. К сожалению, у нас пока нет устройства для микроскопического, пошагового слежения…

— Закажем Куккабуррасу, — удивился Извлекунов. — Его же проблема. Вот и скажем, что надо…

— И действительно надо…— поддакнул ему Гастрыч.

Тут раздался звонок, и явился Аверьян Севастьяныч. Участковый смотрелся помятым, подавленным и просто печальным.

— Стаканчик, Севастьяныч, — встрепенулась Анюта Амбигуус.

Реакция была неожиданной:

— Нет, благодарю, я уже успел, — тот через силу улыбнулся, и запаха от него не исходило. — Ну, как тут у вас дела…

Он замер на полуслове, узрев фотографию Билланжи на блюде.

Гастрыч, наученный тюрьмой, остро вгляделся в участкового. «Нас обскакали, подумал он. — Ну и ладушки, мы пока обсуждаем всякие мелочи».

Однако он подал знак остальным: держать носы по ветру, пасти — на замках, а уши — по звериному, на макушках, а не прижатыми к щекам-вискам. Хотя бы оттопыренными. По крайней мере, приникшими к земле.

«Отклячьте уши», — показал он.

— Заказ, — доложил Гастрыч, вставая и подчеркивая единственность заказа, — был выполнен превосходно. Нам удалось немедленно доказать клиенту, что его жена изменяет ему с первым попавшимся встречным. Этим встречным была, разумется, моя копия. И мне приятно, что копия не утратила присущих мне навыков. Визг и стоны неслись из окна на всю улицу, я велел клону открыть окно…

Зазвонил телефон, Гастрыч снял трубку.

— Куккабуррас, — ответили с другого конца.

— Ваша проблема как раз решается, — вежливо, но твердо молвил Гастрыч, чтобы милиционер не догадался, с кем он разговаривает.

Собеседник помолчал.

— Вас слушают? — спросил он после долгого размышления.

— Да! — радостно выдохнул Гастрыч.

— Вы нуждаетесь в дополнительных устройствах во избежание неожиданных проблем подобного рода?

— Совершенно верно, — согласился тот.

— Хорошо, я подумаю. А вы постарайтесь эффективно решить вопрос. Я перезвоню через десять минут.

Гастрыч все понял и подмигнул Анюте на хитрый манер: между ними давно и как-то сама собой сложилась сложная система зашифрованного общения, причем этот навык полностью восстанавливался во всех Анютах.

Анюта провела Севастьяныча к столу, налила чаю, исподтишка добавив туда нечто лишнее, предназначенное для создания долговременных копий.

Сосед кивнул.

— Хорошо, — продолжил он. — Так вот: мы позвонили клиенту и дали послушать крики. В принципе, сделанное уже устраивало его, но мы люди добросовестные, и второй дублер сумел подобраться к окну и сделать снимки…

Гастрыч высыпал снимки, совершенно затмив ими прекрасного Билланжи. Казалось, что того одолели любители группового секса, и этим решили проблему — правда, символически. Анюта покраснела и отвернулась.

Аверьян Севастьяныч раздвоился.

Гастрыч помнил, который был настоящим, и ударил его кистенем по затылку. Тот упал, и окулист поволок его к плантации.

— Нет-нет, к дверям, — раздраженно возразил Гастрыч. — Мне же придется тащить его на переработку.

Анюта заплакала.

— Иди и заменись на дубля, — приказал старший Амбигууус.

Та послушно удалилась в лабораторию, откуда сразу же вышла вторая, точно такая же. Она села за стол и положила себе, улыбаясь, рыбу и винегрет.

— Много жрут, — пробормотал нарколог.

— Какие-никакие, а люди, — развел руками сын.

Телефон зазвонил снова.

— Куккабуррас, — изрек он, как будто говорил о себе или о самом явлении звонка. — Наблюдатель еще у вас?

— У нас, но уже в ином качестве, — сказал Гастрыч. — Наблюдает и верен нам до гроба.

— Вероломный, — пошутил Эл-Эм. — Итак? Что вы предприняли?

Гастрыч передал трубку младшему Артуру Амбигуусу.

— Пока мы начали с некоторых реакций новейшего образца.

Чувствовалось, что Куккабуррас предпочел бы незамедлительную стрельбу со взрывами.

— Зачем они? — спросил он сдержанно.

— Мы скуем вашего Билланжи. Обождите секунду, — и он обратился к милицейскому дублю, послушно выставившего свое деревенское лицо. Вылитый Анискин в исполнении продублированного Жарова. — Скажите, пожалуйста, ваш начальник Билланжи, — Артур вытянул фотографию из-под кипы постельных и коверных снимков, — не предлагал своим сослуживцам… ну, скажем, похитить меня?

— Такие разговоры шли, я понимал их, — кивнул скопированный, догадываясь, очевидно, что с ним самим не все в порядке.

— Ну и все нормалек тогда, — Артур-младший вернулся к томившемуся в ожидании Куккабуррасу. — Они, как и следовало ожидать, намереваются меня похитить и выпытать рецепт декокта. Потом устроить вам райскую жизнь. Я жду этого похищения с нетерпением…

Тем временем Амбигуус-нарколог выпытывал у довольного Гастрыча:

— Признайся, ты ведь не дубля послал к этой бабе?

— Ясное дело, — осклабился тот. — Дурак я, что ли? Еще запорет все дело. Первое. Плохая примета.

— А ты не запорешь?

— Я еще как запорол. Весь район слушал.

— Мы потеряли клиента, — вздохнул нарколог.

— Нет, приобрели. Клиент думает последить за женой. Та честна и безупречна. Гастрыч посылает к ней обворожительного дубля. За что он больше заплатит исполнителю — за истину или за ложь? За хорошо выполненную работу. И это будет для нас наилучшей рекламой.

На самом деле все обстояло несколько иным образом, но торопиться некуда, и все будет рассказано в положенное время.

 

 

30. АУУ отдается эхом

 

Билланжи, оставшись за главного и по наказу семьи покойного Давно, затеял сходку, или, как принято выражаться в известных, но большей частью неизвестных, кругах, толковище. Разница есть, но вникать в нее нет времени и смысла. Такое решение он принял после того, как Аверьян Севастьяныч явился к нему с докладом. АУУ восстановило против себя все городские криминальные структуры, захватывая под контроль целые отрасли и плодя киллеров — последних, правда, чаще лишь угрожали наплодить. Складывалось впечатление о прибытии в город Ревизора с наисекретнейшим предписанием, который не стал задерживаться в гнусных гостиницах ради инспекции тараканов и клопов, а сразу же принялся устанавливать собственные порядки.

На сей раз Агентство Универсальных Услуг, что говорится, лопухнулось, а также лажанулось. Оно прислало копию, которая в своих повадках весьма и весьма отличалась от того деморализованного, но после обласканного, Крота, засланного Билланжи. Копия с мученическим терпением перенесла обычный, не страшнее прошлого, допрос. Рассказала о каких-то нелепых событиях, вообще несла чушь, так что начальнику охраны сразу стало понятно: Крота больше нет, участкового замочили и прислали своего, с аналогичной — шпионской — миссией.

Чтобы убедиться в этом, Билланжи лично выстрелил милиционеру в ухо.

Тот упал и исчез довольно быстро, Билланжи даже не успел допить мартини. Тогда-то он и решил, что есть резон пригласить коллег, недавно принявших участие в похоронах Давно.

«На девять дней, — сказал себе Билланжи. — То есть, на девятый».

Он чтил традиции государства, в котором орудовал, но иногда путался в тонкостях словоупотребления.

Между тем, помимо глобальных уголовных, к его намерению имелись и мелкие бытовые основания, о которых Председатель Временного Правительства империи Давно, как стал именовать себя Билланжи, не имел внятного представления, хотя кое-чего и наслушался еще от живого Севастьяныча, успевшего провести самостоятельное расследование.

 

***

 

…Двойники, понаделанные с основного костяка, вконец распоясались. Они жрали все больше, устраивали адюльтеры неизвестно, с кем — то ли с подлинниками, то ли с себе подобными. Анюты уже не стеснялись жаловаться на импотенцию Артура Амбигууса-старшего прямо за чаепитием, и тому приходилось отнекиваться: вы, дескать, девчонки, нарвались на дубликат, а я был на работе, где проявил себя хоть куда. К таким заявлениям относились с естественными подозрениями.

Но вот Амбигууса-старшего уволили-таки с работы, потому что туда заявился его двойник, вусмерть напоенный подлинным Гастрычем, и подал пациентам плохой пример быта.

Многие двойники попадали в милицию за мелкое хулиганство, наподобие ресторанного; если они не успевали исчезнуть, то выручать их приходилось действующей модели Аверьяна Севастьяныча. При попытках дать более серьезным прегрешениям следственный ход выставлялись неопровержимые алиби, о которые разбивались кипы свидетельских показаний. Судить было некого.

Хамили и отказывались платить в общественном транспорте, предъявляя взамен тающих документов проездные аргументы и факты, разваливающиеся на глазах.

Двойники Гастрыча вламывались в квартиры и египетскими казнями грозили каждому, кто посмеет составить бумагу о трупной вони, заполонившей весь дом.

Агентство уже не нуждалось в посторонних жертвах; копии, еще не успевшие раствориться, превращались в прекрасные удобрения. «По закону сродства», — объяснял Гастрыч, сам себя не до конца понимая. Он слышал однажды, как это сказал Артур Амбигуус-младший; эти слова почему-то запомнились, запали в душу и периодически повторялись.

Денег, в связи с расширением производства, постоянно не хватало, а студент так и не удосужился придумать способ понадежнее их подделывать.

Оправдываясь, расстрига-студент бормотал: «Они же самое живое, деньги-то».

Многие двойники, помимо прочего, страдали легким недомыслием и выдумывали себе идиотские развлечения. Они занимались изуверством: имея доступ к декокту, пили его сами, но ухитрялись остановиться в развитии на онтогенетических стадиях рыб и рептилий, рождаясь ими, да выпускаясь в речку и лесополосу. Любому известно, что человеческий зародыш проходит через стадии предшествующих видов: червяка, крокодила, порося. Амбигуус-младший в конце концов отрегулировал процесс синтеза, умело дозировал напиток желаемым образом, а самоуправство запретил и вообще закрыл двойникам доступ к отвару.

Усиливался разврат. Возникли Полканы, то есть полукланы клонов, как называли их квартирные посвященные: снова недоработки биохимии, в результате которых образовывались только нижние или только верхние половины существа, в зависимости от фиксации прародителя на оральной или анальной стадии по Фрейду. Вполне живые и отчего-то заносчивые, эти создания устраивали между собой петушиные бои за мировое господство. Анюты бешено аплодировали гладиаторам, а после на Арену выходил главный противник, чаще всего — истинный Гастрыч, который и превращал их в сырье.

Иногда возникали ссоры; скопированные Анюты называли урожденного Артура Амбигууса Халтуром Неподвигусом, но чаще всего выяснялось, что Анюта Амбигуус как раз настоящая, тогда как ее партнеры — неудачные копии.

Ревели песню, скандировали ее:

 

— Единица — вздор! Единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!..

 

Пашни с оранжереями и теплицами множились, урожай созревал исправно: мелкий Артур приказал сеять не только специфические, сортирные поганки, но и те, что уже отмирали в лесу по причине наступающих холодов.

Все это требовало охраны, расходов, транспорта, тогда как Куккабуррас проявлял все большее недовольство, ибо главная мишень-заказ, Билланжи, не только оставался живым, но и прикончил шпиона. Эл-Эм опасался, что у копии успели выведать важные секреты, однако удалось заверить его всем скопом в невозможности такого поворота событий.

Но вот прозвонил очередной звонок: пришел клиент.

Довольно вальяжный, как с ходу отметил Гастрыч, мужчина; одетый с иголочки и с иголочками в глазах. Он ничего не стал говорить, а просто выставил кейс с половиной гонорара, швырнул фотографию, деревянным голосом охарактеризовал заказ — не снимая ни перчаток, ни шляпы.

— Хорошо, — удивился Гастрыч и выполнил просьбу тем же вечером.

Утром ему доставили новый кейс, где лежала вторая половина гонорара, да еще какой-то подарок: что-то тикающее — наверное, будильник. Гастрыч, когда служил, успел поработать сапером и разминировал чемодан, а клиенту послал записку с уведомлением, что он будет следующим в очереди.

Приехал мерседес; принесли цветы, фрукты, женщин, напитки.

Вальяжный мужчина сосал ботинки Гастрыча и клялся впредь никогда не делать подобных гадостей.

— Делайте, — Гастрыч, напротив, нисколько не возражал. — Я и не думал, что это так приятно: ботинки.

Следующий заказ умножил состояние Амбигуусов, прибавив к нему сто тысяч долларов. Гастрыч пересчитывал лично, слюнявя пальцы, покуда Анюта потчевала гостя чаем — до поры, если все будет в порядке, не грибным. Ибо на примере несчастного участкового было видно, что младший Артур Амбигуус постепенно совершенствовался и научился готовить микроскопические, но концентрированные дозы, которые можно было подмешивать в напитки, если пьющий не желал пить отвар в естестве декокта, в натуре. Лепить из них леденцы, петушков на палочке и прочие конфекты.

Власти задержали заказчика и заковали в кандалы, но очень скоро выпустили на волю, ибо через трое суток подтвердилось его непробиваемое алиби. Его видели многие люди, человек триста, на приеме в каком-то африканском посольстве, где он сыпал шутками и песком, флиртовал, выкидывал коленца и всячески запоминался окружающим, в том числе и особенно — самому послу, на почве и на предмет неизжитого каннибализма.

В стеклотаре, макулатуре и ломе цветных металлов уже не было надобности, но Гастрыч по-прежнему держал эти виды промысла под неусыпным контролем, собирал дань, посылал двойников на разборки и стрелки — все это, конечно, по договоренности с шефом, бывшим наркологом, совершенно осатаневшим из-за своего увольнения по статье.

— Ладно, — приговаривал он, — мы еще поглядим, кто просиживает чужие штаны не в своих санях, слегка лоснящихся…

Он намекал на свое руководство, которое грибовары вскорости заменили в полном составе, посадив туда людей прочных, но все же недолговечных; с определенного момента их никогда не бывало на месте, и этому не слишком удивлялись, зная такие повадки за начальством вообще.

Но все же в итоге встревожились, связались с милицией.

Стало ясно, что в городе происходит некая чертовщина, и завели абстрактное дело. А наркологическая служба надолго осталась оголенной и обезглавленной, что немало вредило государству и его семейным ячейкам.

Что касается Куккабурраса, то этот становился все настойчивее.

Он позвонил и назначил прогулку: выезд на полигоны и мелкие местности, общий контроль, обсуждение дальнейших планов. Всем, однако, было понятно, что за этим кроется его невыполненный заказ: Билланжи оставался неуязвим и недосягаем; в то же время Билланжи копал под Эл-Эм’а, и у того уже появились мелкие неприятности.

Когда с утречка пораньше кортеж приготовился двинуться в путь, Билланжи был рядом. Он прятался в кустах, смотрел в бинокль, передавал его дублеру в погонах, чтобы хоть чем-то занять, и коротко спрашивал, кто есть кто. Копию Севастьяныча Билланжи приковал к себе наручниками.

Копия выдала всех, включая Анюту, стоявшую на пороге и махавшую лимузинам платочком.

— Хороша, — облизнулся Билланжи и отстегнул информатора. Свернул Севастьянычу шею, выбрался из кустов и направился за Анютой в подъезд. Ему хотелось побыть настоящим мужчиной прежде, чем встречаться с городскими авторитетами. Узнай он (узнал), что преследует копию, иметь дело с которой было как-то не по-мужски, его бы вырвало. Настоящая Анюта уехала с остальными. А ему досталось нечто вроде резиновой куклы из секс-шопа, но то был секрет. И потому его все-таки вырвало, только впоследствии. Он успел добежать до сортира и внес пусть и вражескую, но лепту, в общую пакость.

Тем временем в кустарнике растворялся Севастьяныч. Никто так никогда и не узнал, о чем и кому именно сей паникер от природы успел настучать, будучи агентом общего пользования, решительно всем: и криминальным, и правоохранительным структурам высокого уровня, на котором его постукивание, то бишь информацию, представляющую оперативный интерес, расслышали, конечно, не сразу. А различив комариный писк, для начала проверили психиатрическую картотеку. Пси-файлы, как говорится. Псы. После проверки поводили носами, предчувствуя угрозу для государственной и международной безопасности.

 

 

31. Выездная инспекция

 

…Бессознательно подражая губернатору, Куккабуррас нацепил строительную каску и всем своим спутникам посоветовал сделать то же, не забывая о бронежилетах, налокотниках и наколенниках. Он сожалел, что не позаботился о специальной обуви с выкидными лезвиями и хоккейных вратарских масках.

— Я задохнусь, — стонала Анюта, упаковываясь в жилет. — Это ужасно.

— Подо мной же не задохлась, — во всеуслышанье возразил Гастрыч, и семейство Амбигуусов благоразумно смолчало.

Если намечается серьезное дело, то что же — делить из-за этого жен? Стреляться? Засорять Черную Речку?

Эта реакция родственников понравилась Куккабуррасу.

«Может, и выйдет из ребят толк», — подумал он отечески. Но тут же разбойник вспомнил о Билланжи, угрозах, обещанном толковище и вновь помрачнел.

Первый сортир, арендованный у Эл-Эм’а, находился на самой городской окраине, где в нем не было большой нужды. Она там, конечно, справлялась, но редко и вяло. Урожай был жиденький. Сортир переделали под парник, рядом высились куккабуррасовы часовые. Нижние половины лиц у них были замотаны платками, шарфами, косынками и портяночной тканью редкого пользования.

Артур-Амбигуус-младший, надвинув шапочку по самые брови, угрюмо копнул землю. Куккабуррас понял и вынул телефон:

— Отныне все отходы производства вывозить на первую базу. Охрану усилить. Удобрения не хватает. Добавить вышек, сторожевых собак. Поумерьтесь в шашлыках.

— Славно, босс, — воодушевился студент и едва не похлопал авторитета по плечу, но вовремя одумался.

— На базу два, — бросил Эл-Эм шоферу, закуриваясь.

В итоге объехали довольно много арендных участков; кое-где дела шли неважнецки, зато возле некоторых отхожих мест, особенно при виде родных лесных грибочков, Артур Амбигуус-младший падал на колени, благоговейно вдыхал почвенный аромат и порывался целовать землю, но истинная Анюта, как заботливая мать, удерживала его, побаиваясь кишечного расстройства. Там были настоящие, ему приятные оранжереи, и он делал все для замены в них первого «е» на «и», чтобы они разжирели…

Извлекунов, кутаясь в шарф, спросил:

— А что местные жители? Как отзываются, о чем судачат?

— Что мне до них? — презрительно передернулся Эл-Эм. — Мусор…

Он стал закипать:

— Мне что же — затеять опрос обществености? Собрать ветеранов-подтиранов?

— Не стоит, — успокоил его старший Амбигуус. — Не будем поднимать лишнего шума. А то еще решат, что здесь захоронили радиоактивные гробы.

Инспекция продолжилась.

Под слезливым и тяжким небом Куккабуррас то распекал одного прораба, то поощрял другого.

— По-моему, производство растет, — полувопросительно заметили Амбигуусы.

— Растет, — недовольно признал Эл-Эм, скрючиваясь до невероятной конфигурации. — А толку?

— Но как же? Ваши конкуренты мертвы; у вас и ваших помощников — железные алиби. Уголовные дела разваливаются на глазах, — эти сведения Извлекунов получил от очередного Аверьяна Севастьяныча. — Подражая неприятелям.

— Билланжи! — рявкнул Куккабуррас, зная, что гонитель и преследователь не простит ему ни Давно, ни отобранных у того мест общего пользования. — Когда не станет Билланжи… тогда… тогда вы займете законное, высокое место в нашей иерархии.

— Мне вашу иерархию впору смолоть, — проворчал Гастрыч. — Во-от такой гриб вырастет! — он показал будущий гриб руками, как делают рыбаки, похваляясь пойманной рыбой или играя в каравай-каравай, кого хочешь убирай.

— Вы получите миллион, — прохрипел авторитет.

— Мы уже набрали миллион, — сказал старший Артур. — Думаем — не переехать ли?

— А наша первая оранжерея? — всполошился Гастрыч. — Это же памятник! Мемориал! Эталон! Точка отсчета!.. А моя производственная лаборатория? Под самым боком?

— Да мы шутим! — со всем бесстыдством Анюта обняла Гастрыча за красную шею.

— Чего же вам надо?

— Мы толком еще не решили, — отозвался бывший нарколог. — Надо почаевничать и погрибовничать. Решение, вероятно, родится само собой.

— Надеюсь, не даун, — пробормотал Куккабуррас. Он чувствовал, что фраера матереют и все крепче прибирают его к рукам, но выхода не находил. Да только Артур Амбигуус-старший услышал эти слова.

— Мы ведем свою фамилию от названия древнего мозгового ядра. Оно переводится как двойное… Это древний и славный род, не чета вашему, — он стал наступать на Куккабурраса, и тот испуганно — под строгим взглядом Гастрыча — съежился. — Мы не производим даунов…

— Производите, — послышалось сзади.

 

 

32. О производстве даунов

 

— Стоять и не дергаться, — услышала Анюта, как раз собираясь вставить ключ в замочную скважину. Будучи копией, она не увидела в этом распоряжении ничего страшного. Она частенько слыхала такое от любвеобильного Гастрыча. Аналогии между ключом и замочными скважинами тоже ей были превосходно известны.

— Входи в квартиру, — велел тот же голос.

— А я что делаю? — удивилась Анюта Вторая.

Билланжи втолкнул ее в прихожую.

— Кто есть в доме? — спросил он резко.

Анюта завороженно взирала на него. «Какой красавец мужчина», — думала она своим медленно растворяющимся мозгом.

— Ты оглохла? Я повторяю: в доме есть кто-нибудь?

— Только мы. Все уехали с этим, кривым.

— Куда?

— Не знаю. Думаю, сортиры осматривать.

— Покажи мне свой.

Продублированная Анюта повиновалась. Билланжи зажал нос платком и долго созерцал огород.

«Да, прозевали», — упрекнул он себя.

— Иди в спальню, — сказал он мнимой хозяйке. — Становись, как привыкла.

— Я по-всякому привыкла, — игриво призналась Анюта.

— Это хорошо, пригодится. А я не по-всякому. Можешь не раздеваться. Просто становись на карачки.

— «Даже платье не помялось», — радостно пропела странная хозяйка.

«У нее, видать, не все дома, — решил Билланжи, расстегиваясь. — Вот и не взяли с собой, оставили дома. Пользуют убогую хором. А вдруг…»

Он представил себе соитие Куккабурраса и Анюты, от чего едва не застегнулся назад.

«Нет, — вспомнил он. — Этого давно приучили к петухам. Кстати, Давно и приучил. Неблагодарная сука!»

Он ошибался, как показало дальнейшее.

Билланжи взялся за дело, стоившее ему недюжинных сил, ибо дублеры, согласно классике, практически ненасытны.

— Мастерица, — похвалил хозяйку начальник охраны и увидел, как та бледнеет на глазах, теряя сексуальные формы и очертания. Здесь-то позыв на рвоту и бросил его к оранжерее для оросительного мероприятия. До него наконец дошло.

Потом он принялся крушить квартиру, не оставляя в живых ничего. Картины, посуда, мебель, заживо съеденные домашние животные и растения, техника — ничто не укрылось от карающей десницы Билланжи, закованной в специальную многофункциональную перчатку.

Билланжи задержался лишь в детской лаборатории. Он внимательно пролистал записи Амбигууса-младшего, но ничего в них не понял: это были давно заброшенные студенческие лекции по обществоведению. Других же записей не было видно, так как Артур, напомним, предпочитал запоминать и прикидывать на третий глазок, не у каждого приоткрытый. Но Билланжи не побрезговал и теми крохами, которые нашел.

Начальник безопасности Давно расколотил сосуды и приборы, так и не сумев в них разобраться; все стеклось в огромную вонючую лужу, полную битого стекла.

«Надо было прихватить для анализа», — обругал себя громила. Но слизывать и даже попросту собрать с пола в баночку он не осмелился. Потом он оправдывался перед собой стерильностью опыта. Мало ли, что за баночка.

Оранжерею он трогать не стал. Это место, вполне возможно, еще пригодится.

Пошарил по ящикам, наткнулся на любовную переписку Анюты с Анютой, а потому вторично побежал в оранжерею, быстрее лани. Перед красивыми, но помутившимися глазами маячил образ исчезающей, так и не удовлетворенной, домохозяйки.

«Семя сохранил», — подумал Билланжи, трепеща при одной только мысли о мирах и сферах, где могли очутиться его благородные сперматозоиды. Куда вкатился его Троянский конь, набитый всадниками с благородными южнополушарными жалами.

Он опустился на колени, чтобы внимательно исследовать пол. Так и есть: мельчайшие брызги крови, бурые пятнышки. Здесь режут и рубят в капусту. Это не просто Куккабуррас, здесь дело серьезнее.

Биланжи удовлетворенно засопел: он-то боялся, что сгустил краски и давеча наговорил лишнего, посеял ненужную панику. Ничего подобного — как бы не вышло, что он приуменьшил масштабы происходящего.

…Экстренное собрание криминальной общины, состоявшееся накануне, прошло достаточно мирно — во всяком случае, не так, как мнилось Билланжи в его озабоченных фантазиях.. Пьяная пальба в ночное небо по завершении, рвота, распутство на международный лад — и все это, в совокупности, прямо в бассейне с на все согласными рыбками гуппи, выписанными из надежного, хлорированного аквариума.

Начиналось, однако, не без тревожного напряжения.

Пришел Доля. Не пришел Биосила.

Явился знаменитый авторитет по кличке Зазор: поджарый вор, известный волшебным умением проникать в любые щели. Прибыли Магога и Гога, заправлявшие половиной городских казино. Обозначился даже сам серый и неприметный Кардинал, называемый так именно за серость и скрытность: он был поставщиком наемных убийц, и его бизнес пострадал больше прочих. По его приказу, в Агентство Универсальных Услуг метнули три мины и выстрелили по нему из гранатомета, но это не принесло ничего, кроме немедленного косметического ремонта. На улицу сразу гуськом выбежали одинаковые, как близнецы-братья, здоровяки в тельняшках, догнали всех стрелков и передушили на месте — так рассказывал специальный очевидец, посаженный на березу. Что стало со стрелявшими после, осталось тайной: их уволокли в дом, и больше они оттуда не выходили.

Приехал Богородец, покровитель лохотронщиков, интеллигентный господин с гривой лошадиных волос, собранных в пучок. Прикатило много бритых и кожаных: их дела шли неважно, их группировки — судя по всему, благодаря неоднократным заявкам Куккабурраса — обезглавливались, а рядовые члены расползались кто куда; в основном, к нему же в отряды. Поголовно жаловались на оборзевших грибников: «Все гребут под себя, как грибы. Лишнее вякнешь — и нет человека».

Прилетели даже столичные наркодилеры в ранге баронов: весть о волшебном снадобье дошла и до них. Объяснялось это простой предысторией: вагонное ворье, поживившееся чемоданом Кушаньевых, не нашло в нем ничего, заслуживающего внимания, за исключением дневника.

Дневник уселись читать на поляне, по иронии судьбы — грибной и земляничной одновременно. Земляники уж не было, зато грибы попадались.

— Во нахавались-то колес, такое писать, — поразился первый.

Второй отнесся к делу серьезнее.

— Складно пишет, — заметил он. — Под колесами так не получится. Что, если правда?

— Ну, тогда покажем братве, — не стал спорить первый.

И они сделали это крайне вовремя, ибо киллеры уже начали ныть, что остаются без работы, и угрожали тренироваться на своих работодателях — просто так, бесплатно, чтобы не утратить навыки.

— Их контора пойдет под нас, — заявили наркобароны с порога и помахали чемоданами, битком набитые купюрами. — Начальство называет это дело перспективным начинанием. А когда оно в состоянии так выразиться, то игра и впрямь стоит свеч.

— Под вас или не под вас — это еще вопрос, — Билланжи лично обнес дорогих гостей напитками, включил патефон, имитируя дачную атмосферу далеких тридцатых годов двадцатого века.

— Да, — пискнул Доля, отчаянно тосковавший по своей лесополосе. Помимо грибов, имелся у Доли другой резон, нагонявший тоску на многих: он промышлял шантажом, фотографируя многочисленных маньяков, которые в той самой лесополосе переставали быть человекообразными существами, расправлялись со своими бессловесными жертвами. Некоторые фотографии попадали на страницы роскошных изданий финской полиграфической выделки, которые рассматривали да почитывали заголовки такие же маньяки. На Долю цыкнули, он занимал очень низкую ступень в иерархии олигархов.

— Я бы вам не советовал так вот, с наскока, форсировать события и выставлять собственные условия, — вмешался Кардинал, и его мнение сильно подействовало на залетных аристократов, ибо так или иначе дело с ним приходилось иметь чуть ли не каждому. Он занимался общим урководством. Безработные киллеры вселяли тревогу. — Если я правильно — после столь щедрого, изысканного ужина, которым угостил нас хозяин, — он отвесил поклон Билланжи, согнувшемуся в ответ до вострых кончиков туфель, — если я правильно понял, интересующая нас компания поставляет неквалифицированных ликвидаторов, чье единственное преимущество — в способности бесследно исчезать с места происшествия.

— Не бесследно, — посмел напомнить Билланжи, показывая сотрапезникам пистолет в полиэтиленовом пакетике. — Пальцы Куккабурраса — настоящие.

— Это не имеет значения, — скривился Кардинал. — С Куккабуррасом все понятно. Он потерял чувство меры, и должен получить по заслугам. Не о нем речь. Все дело в том, что мы, — это слово оратор выделил и подчеркнул особо, — способны создать целую армию исполнительных и высококвалифицированных киллеров, обеспечив прототипам неопровержимое алиби. И эти копии сумеют оказаться в любой точке земного шара, как только в том возникнет необходимость, а таковая, поверьте, всегда существует. Что до Эл-Эм’а, то в его пустую голову не приходит ничего лучшего, нежели просто подминать под себя рестораны и рюмочные, — изысканно и брезгливо сказал Кардинал. — Поэтому ваши не пляшут, — он вперил в наркобаронов заточенный взгляд. — Бросьте светить перед нами своим гнилым баблом. Тем более что кайфа, судя по рассказам, от этого раздвоения никакого. Именно эти слова вы и передадите своим крестным папашам, которым пора поумериться в своих притязаниях. Это касается и афганской, и чеченской, и прочих сторон.

— Но… — москвич подавился неизреченным протестом.

— Дублирование остается под нашим контролем, — продолжал Кардинал, и казалось, будто он разрастается, багровеет, и превращается из Ришелье в алчного Мазарини, не оставляя грозных замашек первого. — Вам, Билланжи, я поручаю продумать список специальных производственных групп. В конце концов, мы можем бодяжить, — здесь, в этом вопросе, даже крупные и влиятельные фигуры оставались на примитивном уровне Гастрыча. — Делать полуживые игрушки для малых детей. Лохи таких уже и сами понаделали, говорят… Какая-то мерзость… бегающие половинки, улепетывающие от совокупления…. Разве приличному вору придет в голову подобная мысль? — Здесь Кардинал в очередной раз прочертил непреодолимую границу между правильным миром законников и мировым беззаконием. — Гнать их через Китай, который, конечно, подзаработает и потеснит нас еще сильнее, но с этой реальностью придется мириться. Группа рэкетиров. Группа лохотрона. Группа калек и нищих. Да мало ли групп! — вспылил Кардинал, и Билланжи приосанился, и взор его стал взором уже даже не орла, а некой птицы, неизвестной в орнитологии и выше самой науки орнитологии. Складывалось удачно: Кардинал назначал его своей пусть не правой, но все же активно работающей рукой.

— Студента запереть в подвал, — приказал Кардинал. — Заставить заговорить любыми средствами. Из чего делается отвар, какие бывают добавки, сколько и для чего требуется — и так далее. Вы поняли меня. С полевыми и половыми испытаниями.

Билланжи поцеловал его в перстень.

Сидевшие за столом переглянулись.

 

 

33. Захват

 

— Производите, — повторил Билланжи, делая ударение на «во». Он стоял с широко расставленными ногами, держа руки в карманах плаща. За Билланжи виднелся кортеж из автомобилей, числом превышавший сопровождение Куккабурраса. Многие вышли из машин, держа наготове автоматическое оружие.

— Показать вам дебила? — осведомился Билланжи, вынимая зеркальце.

— Покажите, — с пионерским задором ответил окулист. Но мигом стал преждевременного пепельного цвета, как будто ему показали не горн, а другой продолговатый предмет, при случае оказывающийся во рту.

— Да вот, к дурному примеру, этого взяли, да произвели, — слуга и друг застреленного Давно выставил палец, и его указующий перст остановился на младшем Артуре Амбигуусе.

Вокруг, повинуясь персту, также приостановилось и притихло еще недавно гудевшее производство. Гастарбайтеры начали медленно расползаться по укромным углам. Десяток автомобилей с выставленными обрезанными и необрезанными стволами, убедили беспаспортных работяг в реальном положении дел: они могут не вернуться домой, к своим семьям, в Таджикистан, к мирному хлопководству, макоробству и рабству.

— Меня? — изумился младший Артур, тыча в себя пальцем. — Да я кандидат в Силиконовую Долину…

— Ты кандидат в долину смерти, — мертвящим тоном Билланжи развеял его надежды. — Там ужас. Иди ко второй машине спереди и садись, — для острастки он вынул оружие.

— Где ужас? — уже затравленно спросил Артур и задрожал. — В машине?

— В долине, — Билланжи нахмурился. — Но и в машине тоже.

— Сын!! — воскликнули Амбигуусы, ступая вперед столь дружно, словно не было между ними обид: двоящихся — порой, в глазах — Анют и Гастрычей.

— Молчите, — прошипел Гастрыч, узнавая некоторых людей Давно, которых знавал по случайным встречам и угощению, что подносилось ему, низкому, наспех, в лакейской.

— Да пожалуйста, — пожал плечами студент. — Может, скорее в Калифорнию попаду.

— Это зависит от того, что ты называешь Калоформией, — глупо съязвил Билланжи, сопровождая младшего Амбигууса к автомобилю. Его непомерному ехидству мешали не меньшие надменность и высокомерие. Нет, он не был примерным учеником своего народа. Он пустился в эклектику, то есть хватал и откусывал где попало, и это вскоре сыграло свою роковую роль.

Стволы втянулись в салоны; то же самое произошло с не столь многочисленными стволами Куккабурраса.

Билланжи остановился.

— Эй, ты! — крикнул он Куккабуррасу. — Тебе крышка, ты это понял? Ты можешь построить миллион сортиров, но в одном будет канализационная крышка, и ею тебя накроют. Я собственноручно выбью на ней даты жизни и смерти.

Куккабуррас, не выходя из машины, где спрятался, молча внимал.

— Скорее всего, — продолжал глумиться Билланжи, — это будет биотуалет со специальным сильнодействующим растворителем. Братва рассудила, что так будет лучше.

Младшего Артура Амбигууса втолкнули в салон.

— Если хоть волос!.. — закричал бывший нарколог. — Если хоть ноготь… хоть палец… хоть голова…. Кровиночка, кровушка… Вам всем отвечать, и все ответите!

Поверх него просвистела пуля, аккуратно срезав выбившуюся только что поседевшую прядь волос.

— Мы позвоним тебе, — это Билланжи крикнул на прощание, кровожадно усаживаясь рядом с кровиночкой и кровинушкой на заднем сиденье. — К полуночи ждите гостей!

Внутри, с другого бока, устроился Кардинал. Он протянул молодому человеку руку.

— Я не собираюсь с вами здороваться, — отрезал тот сгоряча. — Пусть никакого здоровья у вас не будет.

— Руку, — повелительно приказал Кардинал.

Амбигуус-младший подумал и нехотя подчинился.

Руку приняли в тесные клеши, защелкнули наручник, и потребовали вторую.

— Молодой человек, — Кардинал заглянул Амбигуусу в глаза, — вы получите все — даже чин лейтенанта королевских мушкетеров, если будете исполнительны, расторопны и оставите голубые юношеские мечты о скором выходе на волю. Они у вас и вправду, часом, не голубые? Мы все организуем…

Он перегнулся через Артура и разрешил Билланжи подать команду:

— Можно ехать.

Тот пристально рассматривал стройплощадку, заполненную врагами.

— Сейчас бы всех и накрыть… — просипел он с ненавистью, неслыханной в подлунном мире, разве лишь в самых укромных его уголках.

— Ты глуп, — ответил ему Кардинал, откидываясь на подушки. — Лучше по одному.

Билланжи не ответил. Мысленно он уже возводил себе памятник.

 

 

Глава пятая

 

В ПИСЬМО К ДРУГУ ТРЯПИЧКИНУ

 

 

34. Против Кардинала

 

Разгром, учиненный Билланжи в квартире Амбигуусов, привел Извлекунова и Гастрыча в полнейшее умоисступление — большее, чем хозяев.

— Размножить! — хрипел Гастрыч. — И резать, резать, резать….

— Принцип, или «бритва», старого доброго Оккама, — возразил окулист, вообразив перед собой штук двадцать Билланжи. — Не умножать сущности без необходимости.

— Правильно говоришь! — оставался невменяемым Гастрыч. — Старой бритвой по горлу! Тупым Спутником!.. Пущай летят позывные!..

Анюта горько плакала и по сыну, и по дому.

Вышел Артур-дубликат, во время погрома прятавшийся в шкафу с бутылью декокта, но и это ее не утешило.

Старший Амбигуус расхаживал взад-вперед, наркологически уперши кулаки в бока.

— Они сказали, что позвонят нам, — сказал он с надеждой.

— Но они выбьют из него все! Они будут его пытать, резать уши с пальцами! — возопил Извлекунов. — Мой Бог, только бы они начали с глаз. Тогда я смогу пригодиться…

— Они не успеют, — злобно усмехнулся Гастрыч. — До полуночи осталось недолго. Мы предъявим им солидные контраргументы. Вернее, ему.

— Кому? — спросил Артур Амбигуус, ничего уже не соображавший.

… Гастрыч ухитрился различить тень Кардинала сквозь тонированное стекло.

Временами бывает же, что заурядный человек проявляет, как в шапито, чудеса ловкости: перемахивает через трехметровый забор, спасаясь от быков, посланных за исподним Отважного или там рогами, с тремя уже пиками в боку, бабло снимать, а то вдруг выжимает трехпудовую гирю, показывая, что в ней нет ни единой золотой слезинки. А вот у Гастрыча вдруг резко обострилось зрение.

Он вспоминал лесоповал. Гастрыч умирал, когда ему протянули кружку: грев от Кардинала, сказали Гастрычу, и он запомнил это прозвище на всю жизнь.

И шконочки-коечки ихние были рядом, и временами Гастрыч тискал Кардиналу романы про кардинала и королеву, а иной раз приходилось тискать и самого Кардинала за неимением королевы, но это уже в строжайшем секрете, когда все спали с пятыми петухами. Давно что-то видел, но помалкивал, и Гастрыч не отрицал, что Кардинал пригрозил Давно, или платил ему выкуп — в общем, Давно не очень любили даже очень многие, не считая Куккабурраса.

Чтобы немного успокоиться от нахлынувших воспоминаний, Гастрыч пошел к себе посмотреть, что и как. Готовы ли орудия труда, надраена ли сталь…

Он стоял, держа руки в карманах, и думал, чем будет сводить южный загар с четы Кушаньевых при встрече с нею. Ему рисовался воображаемый реактив, и он пожалел, что рядом нет изобретательного студента.

 

 

35. Золотое крыльцо с золотыми же яйцами

 

Итак, за столом сидели Артур Амбигуус-старший, Извлекунов, Гастрыч и Анюта. Прочих заперли. Они ожидали нарочного от Билланжи. Накрыто было скудно, неопрятно, ибо никто и никоим образом не предполагал, что очень скоро за этим золотым столом побывают и Царь, и Царевич, и Король, и Королевич, и многие другие криминальные титулованные особы, решившие оттеснить Билланжи и сыграть свою игру.

Первым же с Золотого Крыльца пожаловал Зазор — тощий, как жердь, с паучьими пальцами, с поступью крадущегося тигра и дыханием зловонного дракона. Ему отворил настороженный Извлекунов.

— Потолковать надо, — улыбнулся Зазор, перешибая дыханием оранжерею.

Врач всегда остается врачом.

— Вам надо к дантисту, — пробормотал Извлекунов.

— Это гастрит, — не согласился вор. — Я питаюсь кое-как, вы сами понимаете. От случая… то есть от дела к делу. Вот и выхлоп выходит. А у дантиста… Уже-с! Уже-с побывали! Ужас, как побывали! — Зазор нескладно присел к столу. Анюта сняла с чайника бабу в юбке, а гость в это время прикидывал, удобно ли использовать такую женщину с чайника для сеанса мастурбации в зоне. — Золотых коронок больше не будет, — Зазор нес какую-то околесицу. — И платиновых. И с дантистом нехорошо…

— Что вам угодно? — старший Амбигуус начал подниматься из-за стола.

— Сядьте, прошу вас! — воскликнул Зазор. Раздался звонок. — Кого еще принесло? — недовольно спросил гость.

Выяснилось, что прибыл Доля, сразу расстроившийся при виде Гастрыча, и остался ждать в прихожей.

— Так, прохиндей один, — объявил Гастрыч, возвращаясь в комнату. — О чем вы хотели потолковать? Это Билланжи прислал вас сюда?

— Ни в коем случае! Как же это — о чем? О ком! О студенте. Я знаю, где его прячут.

— Студент? — удивился Гастрыч, встал и вышел. — Да вот же он, — сосед втолкнул особенно удачного двойника с отличной памятью на события бытового и научного характера: конечно, с изъянами, с провалами, не позволявшими синтезировать отвар.

Гастрыч протянул двойнику стакан с декохтом; тот выпил и удвоился.

— Так оно и было — жизнь Вечная, — подытожил Гастрыч. — Не того сцапали. Вот вам — студент. Но я у тебя какое-то бабло вижу. Ты нам бабло принес?

Это было так неожиданно для всех остальных, что они растерялись и восседали молча. А Гастрыч был человеком начитанным и знал о случаях, когда просители идут косяком. Он уже все понял и чувствовал себя, как рыба в воде.

— Давай сюда, клади, не робей.

Зазор неожиданно разволновался; у него затряслись поджилки: боже, боже!

— Имею честь представиться: Зазор, — отрекомендовался он. — Законник без пяти минут. Пять ходок, дважды откидывался досрочно, за хорошее поведение. Но стойте… не вас ли я видел во Владимирском Централе?

— Не меня, — коротко сказал Гастрыч, давая понять, что все-таки его, и не в последнем ранге. — Излагай дело. Что это у тебя в руке?

— В руке? Ничего-с.

— Я фотку там вижу какую-то, выкладывай на стол.

Зазор отчаянно вздохнул и бросил на скатерть фотографию.

— Ну и что это за фраер? — развязно потянулся к ней окулист, входя во вкус.

— Это один авторитет. Он был у Билланжи на сходке. Правда, похож на пережравшего кота? У него длинное погоняло: Сто Процентов Жирности. Чтобы перегнать Америку… в общем, для удобства обращения, его величают: Сапожок, по первым буквам. Но это еще тот сапожок.

— И что нам с твоего сапога? — грубо спросил Гастрыч. — Навар ли, корысть?

— Ему тоже понадобился студент. И еще….

— И еще… — подхватили Извлекунов с Амбигуусом.

— Еще, конечно, между нами есть некоторые разногласия насчет расклада в одном павильоне…

— То есть вы предлагаете нам…

— Ах! Вот, простите, еще какие-то купюры завалялись, пускай полежат пока у вас…

Изнемогший Доля сунулся было в комнату, но Гастрыч показал ему кулак, и у того не осталось никаких сомнений в предумышленном унижении за мелкие масштабы бизнеса.

«С дефолиантом пройдусь, — мстительно размышлял Доля, — по этим полянам…» Так он расхаживал и мечтал, пока не додумался нанять сельскохозяйственный самолет с распылителем. «Так не доставайся же ты никому», — заключил он раздумья жестоким романсом.

— Итак, ассигнации, — заключил Гастрыч, вынимая купюры из руки просителя.

— Ну да. Возможно, вы поиздержались. Студент ваш — копия, это чувствуется моментально. Похож на вас, — он повернулся с поклоном к родителям, — как две капли разбодяженного героина, а присмотреться по глазам…

Анюта зарыдала, представив, как настоящего сынка раскололи и теперь разрубают гордиев узел при помощи ацетиленовых горелок и горилок, и при участии горрилок.

— Не плачьте, — мягко молвил Зазор, — им трудно сравнить.

— Да — так что же с ассигнациями? — Гастрыч вернул его к основному вопросу.

— С ними? А пусть они полежат у вас. Да. Они ведь не помешают?

— Нам не помешают ассигнации, — серьезно кивнул окулист. — Мы, знаете, потратились….

— На декокт, — подключился нарколог.

— А я вам скажу, где Билланжи допрашивает студента…

— Это уж непременно, — обронил Гастрыч.

— И еще… — Зазор как бы пуще сузился. — Мне бы хотелось вашего питья. О нем уже многие наслышаны. Я не претендую на ноу-хау («Пока» — пронеслось в голове у Гастрыча). Дело в том, что этот Сапожок… вообразите себе…

И он понизил речь до шепота, говоря об ужасных вещах, уместившихся в Сапожок.

Доля приник ухом к скважине и так увлекся, что не услышал тихого скрежета. Когда он ощутил прикосновение, было поздно: неизвестный толстяк — впрочем, почему неизвестный? — Сапожок аккуратно взломал входную дверь и притиснулся к Доле, а если точнее — то досрочно приложился.

— Что там? — спросил Сапожок, огромный и пухлый не по-кошачьи, вопреки фотографии.

— Тебя заказывают, Сапожок, — отомстил-таки тот, чья Доля была по-достоевски униженной и оскорбленной.

— Не ты ли, часом? — осведомился Сапожок с улыбкой, внушавшей хоррор, триллер и наиломовейший страх.

— Ты же видишь, меня в очередь поставили последним, — отвертелся Доля, хотя и в самом деле подумывал о Сапожке. — Хуже, чем к параше.

— Ну, мы возле параши не отираемся, — пробасил Сапожок («Кто там басит?» — спросили в комнате, и мелкий Доля окрасился в абстрактные цвета), — но коли сами рулящие держат речь о параше, то и нам не впадлу поговорить.

Он отпихнул Долю и распахнул ногой дверь.

— Так, — сказал он, созерцая Зазора. Тот, позабыв об ассигнациях, нырнул в какую-то трещину, которых был полон неприглядный дом Амбигуусов. — Поговорим, господа.

Руки вошедший держал за спиной. По всей вероятности, в них потели ассигнации — не все, образцы; основное покоилось в шевроле, припаркованном во дворе. Они не влезли в Сапожок и хранились в кейсе.

— Я знаю, где ваш студент, — заявил Сапожок, не откладывая дела в долгий ящик.

— У Билланжи, — прохрипел Гастрыч, сверля глазами дырочку в Сапожке.

— Верно, у Билланжи, — Сапожок отсверлился в ответ выпирающим гвоздиком, так что Гастрыч немного поморщился. — Вы не знаете, где у Билланжи. Уберите отсюда куклу, выведите ее отсюда.

— Артур, удались, — приказал двойнику Амбигуус.

— Хорошая копия, — похвалил Сапожок. — Но я про маруху вашу. Тоже дубликат?

— Анюта, ты тоже выйди, — попросил нарколог уже мягче. — Тут, извини, специфический разговор.

— Когда речь идет о моей кровиночке! — причитая и бормоча самодельные молитвы, Анюта пошла на кухню.

— У нас конкретный мужской разговор, — объяснил Сапожок, усаживаясь на два стула, и Гастрыч сразу вспомнил Краснобрызжую — ныне грибницу. «Этого потащим вчетвером, если надо, — подумал он. Удобрять будем половинными дозами. Или лучше на местность, хотя — хотя «ступеньки, милорд, ступеньки, ступеньки…» Проклятый лифт постоянно ломается.

 

 

36. Скотобойня алхимика

 

Прежде всего прочего, Сапожок наклонился над щелью, куда юркнул Зазор.

— Зазор! — крикнул он. — Ты пошто меня заказал? Чтобы духу твоего в моих павильонах завтра не было… и ритуальных услуг не смей оказывать…

— А вы промышляете? — уважительно осведомился Гастрыч, прихлебывая чай.

— Знамо дело, — хмыкнул Сапожок, — когда такие партнеры и конкуренты…

— Мы, понимаете, поиздержались на отвар, — влез Извлекунов, желая держаться предельно близко к классическому тексту о взятках. — Какой-то странный, фантастический случай. Не могли бы вы…

— Почему же? почту за величайшие счастье, — Сапожок, наконец, выставил ассигнации, скрученные в туалетный рулон. — Это так, на кино и мороженое, — он хохотнул. — Зеленый лимон наличными. Сию секунду. Первое: скажу, где студент. Второе: мне нужен двойник на две недели. Потом пускай развалится на полушария спинного мозга. Третье: (он перешел на сиплый шепот) ликвидируйте Зазора и Куккабурраса. Да и Билланжи. Четвертое: рецепт отвара… он нужен мне позарез…

— Позарез… — пробормотал Гастрыч и отхлебнул из стакана. Сапожок протер глаза и увидел, что Гастрыча — два, и второй уже пьет.

Десяти Гастрычей хватило, чтобы Сапожок сделался на размер меньше — метафорически выражаясь. Гастрычи, грохоча, маршировали вокруг Сапожка.

Раздался звонок.

— Минутку! — заорал окулист. — Доля, придержи их у двери.

— Выбита! — мстительно крикнул Доля. — Сапог и сломал…

— Позарез… позарез… позарез… — приговаривали Гастрычи, множась и теперь хороводом похаживая все так же вокруг Сапожка, сократившегося до размера детского тапка — в переносном, конечно, значении, потому что объем, предназначенный к обработке, уменьшился лишь за счет обильного потоотделения.

— Не здесь! — заорали в один голос Амбигуус и окулист.

— Естественно, — согласился основополагающий Гастрыч. — Возле параши, в ванной. Однако же, он раскатал за лимон губу…

Раздался звонок.

— Я не удивлюсь, если это Куккабуррас, который пронюхал о тайной вечере, — пробормотал Извлекунов.

— И отлично! — воскликнул Гастрыч. — Пускай полюбуется, как мы расправляемся с его недоброжелателями, — уверенно молвил Гастрыч, склоняясь над Сапожком, уже годившимся в утиль старьевщика.

Как ни странно, Извлекунов угадал: явился скрюченный от неправды Эл-Эм.

— Отдельная доплата за этого, — кивнул на тело Гастрыч. — Знаете, чего он хотел по вашему поводу?…

— Догадываюсь, — процедил Куккабуррас.

— Ну, так и посчитайте согласно тарифу. Эй, — он присел над зазором в паркете. — Вылезай, твоя просьба исполнена. Можешь хозяйничать в павильоне, сколько твоей душонке угодно. Однако все, что касается отвара…

Узкий, башенный череп Зазора приподнял половицы-паркетины.

— Ну, вся кодла слетелась, — освирепел Куккабуррас, усаживаясь на свой лад и закуривая. — Базара не будет, я чую…

В этот день предполагалось сделать еще многие подношения. Во дворике собралась целая очередь, образованная самым разношерстным людом. Среди солидных и чопорных бизнесменов отиралась и лузгала семечки отъявленная шпана; попадались бывалые, закаленные и выморенные лица, похожие на сгущенный юбилейный коньяк — все повидавшие, во всем осведомленные. Однако очередь была охвачена одним возбуждением, и в каждом входящем — вернее, намеревавшемся войти — угадывался не мир, еще не гарантированный за волшебной дверью, но какой-то подарок; некоторые, не таясь, уныло сжимали пропотевшие конверты и рулоны: куда им было до чемоданов и кейсов. Нетерпение росло, прием затягивался. Шли пересуды:

— Ну, что же там?…

— А какие они?

— Там их дублеры посажены, для страховки. Еще наводим страх…

— Да, наводим…. Сапога порешили.

— Да это не засада ли, мои сладкие? — так молвил один блатной, весь в золоте и малиновых устаревших одеждах, но на него только цыкнули.

— Сапога?!.. Сильно строгие, говорят…

— Ну, еще бы! «Раздавлю, — грозится ихний козырной, — как полумертвую гниду…»

Кто-то пустил слушок: якобы ждут большого начальства; многие властительные рыла, до сей поры не окончательно разуверенные в успехе, вдруг сделались понурыми, уже не надеясь на припасенные дары. Уже не помышляли приобрести секрет, уже сомневались в шансе разжиться бутылкой декохта… Благодарный, как все слухи, слушок раздобрел; теперь никто не сомневался в скором приезде Администрации, благо при всякой коррупции табачок — врозь.

— Отдай богу богово, а кесарю сделай кесарево.

Так выражались, конечно, веселые и бывалые просители-подносители.

— Только привязывай ишака.

Многие рыла калашного ряда, вломившись туда по-простому, не последовали совету и не понесли с базара ни Белинского, ни Гоголя. Они считали этих писателей плохими, так как не получали за них мгновенного отката и не видели в оных надежно раскрученного бренда. И напрасно, иначе бы знали, что откат не замедлит прикатить; что Ревизор уже прибыл и остановился неподалеку. Буквально в нескольких десятках метров.

…Звонок повторился.

— Не вся, — рассеянно молвил Гастрыч. — Трех-четырех? М-да. Ну-ка, ребята, — обратился он к дубликатам, пока те, наспех сформированные, не развалились на куски. — Всем миром навалимся, на лестницу и ко мне… к нам… Там я вам тоже объясню, как лечь…

— Лечь? — переспросил один.

— Да, лечь. Я все расскажу. Пока вы в теле, есть реальная польза. Раз-два — взяли!

Непринужденно и чинно беседуя между собой, Гастрычи поволокли спеленатый Сапожок в секционную квартиру.

Гастрыч-первый: — Может, стоило согласиться? Зеленый лимон задатку…

Гастрыч-девятый: — Может быть, там не лимон, а динамит…

Гастрыч главный: — Неправильно мыслите, братья. Нам нужно ВСЕ.

Гастрыч-девятый: — Не понял. Что значит — все?

Гастрыч главный: — Вообще все. Все дела. Поляны, стройки, заводы, скважины, международные отношения, международная космическая станция.

Гастрыч-пятый: — Ты, часом, умом не тронулся, когда почковался?

Гастрыч главный: — Тебе ли судить об уме. Это тебя провожают по уму. Это тебя встретили по одежке.

Гастрыч-второй: — Много еще носить?

Гастрыч главный: — Хрен его знает. Но уже не вам. «Другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд», — замурлыкал он мягко.

Гастрыч-третий: — Я бы перво-наперво прихватил этого урода, что последним пришел.

Гастрыч-главный: — Я бы тоже. Но он пока нужен. Он организует точки, фермы, площади под посадку. А главное — финансирует. У него очень много отхожих мест.

Гастрыч-седьмой: — Площадь под посадку он тебе оформит, это верняк.

Гастрыч-главный: — Хоть ты и седьмой, а дурак.

Гастрыч-девятый: — А нас за что?

Гастрыч-главный: — Во-первых, на что вас столько? Во-вторых, будем бодяжить недоразложенными. В третьих, их башковитый сынуля сочинил из вас добавку типа виагры. Продлевает жизнь, стойкость — ну, вы поняли. Однако не доработал: вы что, не помните? Не в курсе, бедняги…

Гастрычи-второй и третий: — Что-то смутное вспоминается.

Гастрыч-главный: — Значит, надо поскорее добраться до пацана. Пусть выбалтывает, что хочет. Тому, кто его украл, все равно не жить.

Гастрыч-десятый: — Красавцу?

Гастрыч-главный: — Ему.

Разъехался лифт, и вышел Богородец-лохотронщик.

— Вот видишь, как бывает, — наставительно сказал ему главный Гастрыч.

Богородец припал к стене и схватился за сердце.

— Ступай в хату, тебя ждут, — свирепо приказал ему Гастрыч, хотя впервые в жизни видел Богородца. — Прости, что не провожаю. Я провожу, если понадобится. Запомните это лицо. Я при делах.

Шатаясь, низколобый Богородец поплелся к дверям Амбигуусов.

— Вот как! — встретил его Куккабуррас и топнул тростью. — И ты здесь! Замочить старика задумали! И кто же еще придет, кого мы ждем?

— А всех, — Извлекунов, развлекаясь декоктом, то раздваивался, то сливался. — Всю компанию, что посетила похороны Давно.

— Анюта! — позвал Амбигуус. — Ты можешь выйти. Этого страшного больше нет.

Богородец перекрестился.

Зазор уже почти наполовину выбрался из щели. У него что-то зацепилось — какие-то побрякушки, стянутые им с ночного столика нижних соседей. Те не спали, сидели в кухне и боялись войти в спальню, откуда доносился устрашающий треск.

— Придурки они, — сказал окулисту Эл-Эм. — Такие похороны всегда фиксируются спеслужбами. Неужели все засветились?

Извлекунов побледнел.

— Ну, лучше некуда, — вздохнул Куккабуррас и закурил пятую сигарету.

Раздался звонок. Явился Гастрыч, неся на плече мешок.

Не обошлось без курьезов. Какой-то юный азербон, как назвал его шовинистически настроенный Гастрыч, с порога начал трясти да размахивать пачками денег: именно денег, а вовсе не ассигнаций, нарушая стилистику бессмертной пьесы.

— Я в институт хачу кончить!..

Как нарочно, Эл-Эм удалился в оранжерею по неотложному делу. Амбигуус распушил хвост:

— Это мы с удовольствием.

Восточный гость принялся выгребать из-за пазухи денежные кирпичи с российскими видами, способными тронуть даже самое черствое сердце:

— Мне дядя дал…

— А мешает кто?

— Так, — тот начал загибать пальцы, припоминая первым дядю, и следом — декана, ректора, проректора и прочих начальников, а также некоторых националистически настроенных однокурсников.

— За каждого… — начал было Амбигуус, но тут вернулся Эл-Эм и принялся орать на пришедшего:

— Зачем сейчас пришел? Кто позволил?

Оказалось, что этот выходец с Востока — какой-то родственник самого Эл-Эм’а, отдельный заказ, о котором тот собирался просить.

— Убери свой позор, не срамись!

Обиженный племянник стал суетливо распихивать деньги по карманам кожанки. Его немедленно выпустили, обменяв в дверях на Гогу и Магогу.

Их стало много на челне, и прибывали все свежие.

Горе-студента, не спросив позволения дяди, свели из прихожей на помол к Гастрычу, после чего узнавший об этом Куккабуррас понял, что дела его из рук вон плохи. Он многим насолил, стремительно теряет контроль над ситуацией и скоро заработает по ушам.

 

 

37. Переговоры

 

Повальная склока началась через четыре минуты. Поднялся бедлам, в котором даже копия попугая, уцелевшая после Билланжи, не могла разобраться и запомнить слова.

— Кончай базар! — гаркнул Гастрыч, растраиваясь в пару приемов и распивая на троих. — Предъявы у них накопились — еще бы! О главном забыли: мальчишку пора выручать. Высказывайтесь по очереди. Заодно: не даст ли нам кто взаймы? Мы поиздержались на реактивы.

Гога и Магога — Гог и Магог, вообще-то, но Гога и Магога в силу привычек, которыми страдали сгинувшие в оранжерее Крышин и Ключевой — вскочили одновременно:

— Но как же иначе?

Они полезли за бумажниками.

— А кейсы в лимузинах? — насмешливо спросил Извлекунов. К нему склонилась Анюта:

— Мне бы размножиться, — озабоченно предложила она. — Столько мужчин… Наверняка их придется удовлетворять, потому что стресс-то какой и ужас… Надо расслабиться…

— Успеешь, — отмахнулся окулист.

— В лимузинах, — кивнули те.

Нарколог кивнул и протянул Гоге стакан:

— Глотни, и пусть второй сходит.

Гога удвоился, и дубликат послушно отправился вниз.

Гастрыч оглядел остальных.

— Не взорвали бы нас тут! Ну, Бог не выдаст — свинья не съест. Следующий! У нас, как я говорил, образовались дорожно-транспортные расходы…

Кривоногий и низколобый, как уже говорилось, Богородец, ловким движением расстегнул сумку, набитую дензнаками.

— Принимаем, — кивнул Извлекунов.

— Нет, это мы покорнейше просим принять, — лебезя, уточнил тот. — Это лишь предвариловка, сувенир.

Богородец принес не только кейс, но и привел самого, только что подъехавшего, Кардинала, из грозного Ришелье трансформировавшегося обратно в скаредного Мазарини.

В коридоре гудела охрана.

Тачки, оставленные во дворе, поминутно паниковали и устраивали кошачий концерт.

— А! — встретил его Амбигуус-старший. — Мне кажется, что мы приближаемся к сути… Попечитель богоугодных заведений, надворный советник… Не раскошелитесь ради общего дела? Мы поиздержа…

— Билланжи лютует, — вместо ответа предупредил Кардинал, толкая походя Куккабурраса так, чтобы артрозоартрит разыгрался поярче. — Выдаивает тайны из вашего отпрыска, — он блефовал, брал на пушку и приехал, в надежде обойти конкурентов.

Раздался рев полусотни Анют, толпившихся в коридоре, и охране было поручено утешить женщин быстро и эффективно. Про Анют, принимая их поначалу за маму с дочкой, говорили: — Ах, и эта аппетитна, и та!..

— Ах, — жеманились Анюты, — там за окном как будто что-то полетело, — над кукушкиным гнездом все чаще летали копии покойного попугая.

— У вас тут, как я погляжу, союз, — заметил Кардинал, изгибая бровь и наблюдая, как и боялся, за некими осетинами, славянами, чеченцами и даже вьетнамцами в компании с негром. — Куан дой нян зан! — Он швырнул в общую копилку крупный чек, от суммы, проставленной на котором, многие задохнулись.

— Да нет, обычная хлестаковщина, — уел его окулист. — Давайте подводить итоги.

— Давайте, — с надеждой прошептал всеми забытый Доля, из жалости допущенный к участию в деловом разговоре.

— Вам нужен рецепт отвара, — констатировал Артур Амбигуус, которому коллега любезнейшим жестом передал слово.

Согласие ответило ему молчанием, но возможно, что было и наоборот.

— Вы его не получите, — пообещал нарколог. — Это наша монополия. Рецепт у мальчика в голове. Плюс к этому нужно иметь в голове кое-что еще, помимо рецепта, чем вы не обладаете. Он гениален, как гениальны пианисты и шахматисты, и вот поэтому мы заберем ваши деньги, а вы вернете мне сына. За это я обязуюсь по заниженной стоимости выдавать любому из вас столько декокта, то бишь отвара, сколько понадобится. Если, освобождая мальчика, вы ненароком укокошите Билланжи, то я вам прощу.

— Вот именно, — рассмеялся тот.

Артур Амбигуус-старший увлеченно продолжил:

— Человек, который заварил эту петрушку, — он указал на съежившегося Куккабурраса, — по вашим понятиям уже никакой не авторитет. Почему бы вам не обменять его на моего сына?

Эл-Эм вскинул трость, ощерившуюся ножами и шилами, но его зафиксировали там, где сидел.

— Возможно, Билланжи не согласится, — сказал Кардинал. — Ему тоже нужен рецепт.

— Перебьется, — заверил Кардинала Извлекунов.

— Между прочим, — Амбигуус взглянул на часы. — Время позднее. Почему он не звонит с требованиями? Где его условия?

— Боюсь, что ему не до этого, — предположил двойник студента, прошмыгнувший в комнату. — Я… то есть он изготовил нечто вроде приправы, пищевой добавки немедленного реагирования… — он принялся расползаться на глазах. Отдельные авторитеты прикрыли лица ладонями, сгубившими не один десяток душ.

В дверь позвонили.

— Кто это еще? — удивился затравленный Куккабуррас. Он не выдержал и подал голос, гадая, кому еще хочется отомстить за его желание тотального контроля, хотя и загнали его под нары, к параше, где так приятно пахнет прелым лесом и свежими грибами.

Гастрыч и Амбигуус приблизились к двери.

— Кого там принесло в такую позднь?

— Милицию, — донесся ответ. — Полковник Мувин. И группа спецназа. Каким будем делать бифштекс — с кровью или без?

 

 

Глава шестая

 

ПОЛКОВНИК МУВИН

 

 

38. Оперативное мероприятие

 

Совсем без крови — невкусно.

Короткоствольные автоматы последней модели — надежное средство даже против дублеров, сооруженных на совесть. Причем неспокойную.

«Дуболомы, — подумал Гастрыч, стоя лицом к стене, враскоряку, и почему-то припоминая далекое детство, когда он прочитал единственную за всю жизнь детскую книжку про Урфина Джюса и его деревянных солдат — вот почему, вероятно, он столь охотно вцепился и впился клещом в копирование. — Так их надо назвать. Не будет ли это плагиатом?»

Честную компанию грубо, не делая скидок на статус, уложили на пол.

Над нею прохаживался невысокий, судя по размаху шагов, человек, с вежливыми манерами. Он постоянно извинялся, наступая на что-нибудь от Куккабурраса или, того гляди, самого Кардинала.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, — полковник Мувин присел на корточки.

Кардинал отвернулся.

Выпадали минуты, когда взгляд полковника не удавалось выдержать никому. Они полнились жидким азотом, который перетекал в живые-таки глаза собеседника, хотя бы и отпетого бандита.

— Я же просил действовать аккуратно, — напомнил полковник укоризненно при виде уха Анюты-восемь, разодранного подствольником.

— Да это любовь-морковь, — разрядил обстановку встревоженный Извлекунов.

— Молчите, — велел Мувин. — Не надо на меня смотреть, еще насмотритесь. Лягте лицом на пол. Кто здесь главный? Только вам, Кардинал, я настоятельно советую помолчать.

— Как хозяин квартиры — видимо, я, — отрекомендовался Артур Амбигуус.

— Вы остаетесь, а всех остальных грузите по машинам, — приказал полковник. — И не квартиры, а притона. Малины. С марухами на одно лицо…

Тут спокойствие изменило Мувину, когда он увидел, как марухи начинают разлагаться.

— В оранжерею! В оранжерею! — закричали догадливые Гастрыч с Извлекуновым. Они, рискуя жизнями, рванулись к позеленевшему полковнику и поволокли его под руку в сортир, где тот обильнейшим образом удобрил урожай. Спецназ замешкался: впервые на его памяти полковник позволил себе слабость, подкупающую своей простотой.

Отдышавшись, Мувин отдал новый приказ:

— Смирно. Эти двое останутся тоже, они осведомлены. Остальных вниз. Если кто-то начнет распадаться, распихивайте по мешкам для трупов. Вольно. Исполнять!

— Я настоящая! — закричала Анюта, но Мувин даже не повернул в ее сторону головы.

— Где тут у вас поприличнее? — осведомился он. — В смысле — пахнет, да и вообще. Здесь я беседовать не могу. Рота солдат, наевшихся рыбы с пшенной кашей, не натворила бы такого…

— Извольте пожаловать в спальню, — пригласил Гастрыч, ибо та наводила его на приятные воспоминания об уничтожении слипшихся мух с человеческими фамилиями.

Полковник вздохнул.

— В спальню, так в спальню, веди… проводите, — поправился он. — В опочивальню, — это он добавил уже с дополнительной язвительностью, ибо от замученного Севастьяныча знал, какие дела творились в этой спальне.

Полковник Мувин был жилист, подтянут, безукоризненно одет во все гражданское: то есть галстук, — отметил Гастрыч.

У полковника было располагающее к себе лицо со смешинкой то там, то здесь. И волчьи надбровья, где та и схоронилась до веселых времен.

— Севастьяныч пусть тоже уматывает, — неучтиво крикнул Мувин, имея в виду какой-то из дубликатов-доносчиков.

— Значит, собака, всем стучал, — Гастрыч ударил себя кулаком в ладонь. — Ох, нижайше прошу извинить.

— Это, видимо, копия пристрастилась, — со знанием дела ответствовал полковник, напуская на себя одомашненный вид. Мувин доброжелательно рассматривал семейство, отягощенное Гастрычем с Извлекуновым. — Возможно, вам будет интересно узнать, что граждане Кушаньевы задержаны в Сочи на трое суток до выяснения обстоятельств дела.

Амбигуус не удержался:

— Этих-то за что? Люди поехали на море отдохнуть… знаете, как достается врачам?

— Разумеется, знаю. Им сильно достается, и от меня в том числе. Они вели подробный, интимный дневник…. мчась по путям, поросшим придорожной зеленью. Это, знаете ли, свойственно многим женским особям… И этот дневник у них украли вагонные урки вместе с чемоданом, благодаря чему вся ваша деятельность, подробнейшим образом описанная, оказалась в руках преступного элемента. Кстати сказать, Кушаньева собиралась на вас донести.

— Сука, — вырвалось у Гастрыча. Орган, легший в основу его то ли отчества, то ли фамилии, дернулся по направлению к глотке.

— Вы ошиблись, — радостно, по-детски улыбнулся Мувин. — Вы думали, что в дверь звонит новый клиент. Я не клиент и не уполномочен участвовать в сходке бандитов и террористов. Я уполномочен закрывать их на десятки лет… К вам прибыл настоящий ревизор, не нуждающийся в подношениях. Однако я беру вас под свою крышу.

— Нас?? Да мы сами крышуем любого…

— Да, вас. Вы слышали, как решила Братва? Вы вообще в курсе, что творится, как пользуются вашим зельем? Пока еще, хвала Господу, — и Мувин, совершенно несвойственным для него жестом, перекрестился на дешевую репродукцию «Девятого вала», — пока еще не в полную меру, так как ограничены в доступе…

Аверьян Севастьяныч бесполезно топтался в дверях. Он не расслышал команды убраться и напоминал Фирса, заблудившегося в вишневом саду.

Полковник Мувин разрешил себе вольность: расстегнул пиджак. Казалось, что он воспринимал информацию всеми органами тела сразу, и было неважно, оказывался ли орган органом чувств. К Севастьянычу он располагался спиной, но, ощущая надобность позаботиться и приободрить даже копию, повернулся к нему лицом:

— Мы благодарим вас от имени всего отдела, раз уж вы не ушли, — сказал высокий гость. — Я думаю исхлопотать вам какую-нибудь льготу или грамоту… Конечно, тоже макет — ведь вы макет.

— Да я прошелся по участку, послушал, о чем мои пострелята судачат, и решил дать сигнал, — скромно ответил последний Севастьяныч и начал расползаться в форменную, благо был в форме, лужу.

— Стакан ему! — закричал Амбигуус. — Скорее, а то он больше не восстановится!

— Очень прискорбно, — опечалился Мувин. — Впрочем, чем меньше людей знает об этом деле, тем лучше. Тем более, таких общительных, каким был покойный Аверьян Севастьяныч…

Все замолчали, следя, как участковый необратимо трансформируется в уже бесформенную груду. Полковника Мувин уже получил представление о процессе, и на его лице не дрогнул ни один мускул. И вскоре все подумали, что Аверьяна Севастьяныча не стало на свете вообще, ни в каком — даже суррогатном — виде. Впрочем, никто не мог исключить, что отдельные Севастьянычи все еще бродят в удобоваримом состоянии; считать их давно перестали — тем более, за людей.

 

 

39. Универсальная спецслужба против Универсального агентства

 

Полковник Мувин приступил к внушениям и лекциям самого общего, декларативно-директивного характера.

— Вы хотя бы отдаленно понимаете, во что может вылиться ваше производство? Конечно, его можно пустить на благие цели: например, лично удвоить ВВП. Но это и так давно сделано.

— Давно тоже этим занимался? — спросил потрясенный Гастрыч.

— Давно — наречие, — в очередной раз поморщился Мувин.

— Хуже, — с готовностью сказал тот же Гастрыч, предавая память о покровителе в угоду властям. — Рифма к себе.

— Давайте оставим ненорматив и возьмемся за дело с толком, — сказал полковник и подчеркнул: — За ваше Дело. — В кармане его пиджака запищал телефон. Мувин извинился, послушал, потом улыбнулся: — Знаете, что? Все ваши гости разложились, пока их везли в изолятор временного содержания. Все они, — тут Мувин сжал кулаки, — одного поля ягоды, все трясутся за свои шкуры. У вас сидели дубликаты. Подлинники получали новости по специальному контуру связи.

— А Куккабуррас времени зря не терял, — заметил окулист. — Торговал широко, себе на погибель.

— Да, козлом отпущения сделают, конечно, Куккабурраса, — согласился с Гастрычем полковник Мувин, аккуратно укладывая телефон в карман.

— Опущения, — не унимался Гастрыч.

На сей раз Мувин оставил его слова без внимания.

— Кстати сказать, — отметил он, — отпетые получаются опята. Не отличишь от настоящих. Они активно размножаются, и если так будет дальше, если этого не прекратить, то скоро планета лопнет от перенаселенности криминальным элементом. Они ничем не отличаются от микробов. К счастью, у них мало вашего пойла, Куккабуррас жаден и дерет втридорога. И вам не устоять, потому что мафии в своем наезде на вас, в поисках рецепта объединяются: грибная, киллеры, помойники, макулатурники, металлисты — все эти прочие еще и потому, что их элементарно отстреливают скопированные киллеры. Вам просто не обойтись без Нашей Универсальной Конторы. И я жду. Я протягиваю вам руку помощи и жду, закрывая глаза на неизбежную утилизацию недолговечных граждан в морге, которым, Гастрыч, давным-давно сделалась ваша берлога. Ваше логово насильника и расчленителя. К нам поступили пленки. Вы знаете, кто на них изображен во всех видах, позах и поступках?

«Это Доля, — догадался растерянный Гастрыч. — Караулил, собака, в лесополосе.»

— Мне уже не откланяться, — думая о своем и стиснув разболевшиеся зубы, — процедил Извлекунов.

— Куда вам! — полковник махнул рукой. — Это не все, — продолжил он.

— Может, чайку? — спохватился Амбигуус.

— Да, не помешает, благодарю.

Они дожидались чайку, болтая о пустяках, и каждый думал, как выпутаться из отвратного, сортирного положения. Когда чаек прибыл, Мувин подлил в огонь масла:

— Известно ли вам, что объявились зарубежные желающие? Оптовики? Ваш отвар хотят продавать цистернами, гнать пломбированными вагонами. Последствия, надеюсь, понятны? Я даже не говорю о нормальных заказчиках — юбилейных дарителях, институте замов, многоженцах, животноводах… Я имею в виду совсем других. Планета лопнет не только от преступников; она погибнет от перенаселения, когда все богатые выпьют, и их дети, и звери, и траву польют на газоне. Товар переделают в нормальные с виду грибы — подосиновики, скажем, или грузди? Для маскировки! Мало ли, что! А вы тут… Юннаты! Тимуровцы! в бога душу вашу мать… — терпение Мувина все-таки лопнуло, подобно несчастной планете, но он быстро вернул себе самообладание. — Нет на вас Лысенко, нет Мичурина, Тимирязева… Короче: уже не я лично, а вся целиком Универсальная Спецслужба протягивает вам руку помощи. К счастью, у этой руки железная хватка. — Считая рукопожатие принципиально решенным делом, Мувин стал далее думать и планировать вслух: — Может быть, сделать этот процесс болезненным?

— Нет, такой ход не поможет, — взволнованно сказал Гастрыч. — Отменили же смертную казнь — и ничего. Восстановили — то же самое.

— Да, это так, — кивнул полковник.

Амбигуус допил чаёк.

— Нельзя ли вернуть мне жену? — поинтересовался он. — Ее загребли вместе с остальными, которых раскладывают по трупным мешкам… Она одна останется.

— Не загребли, а задержали, — поправил его Мувин. — Ее отпустят и привезут. Вернемся к нашей неотвратимой договоренности: вам протягивают руку. И в эту руку вы должны кое-что положить.

— И что же туда положить? — вдруг с любопытством заерзал окулист.

Мувин окатил его азотным взглядом.

— Рецепт. Рецепт вашего декокта-отвара.

В дверь позвонили.

Полковник выхватил пистолет:

— Всем сидеть тихо, мышами… если что, я буду стрелять на поражение. Пойдемте, гражданин Амбигуус, вы будете отпирать замок.

Мувин стал боком к стенке, задравши ствол (бежать за комсомолом), а хозяин заглянул в глазок. Там торчал Аверьян Севастьяныч.

Его впустили с распростертыми объятиями.

— Живой! Живой! Существующий, вопреки капризам судьбы…

Участковый светился от радости.

Мувин ввел его в спальню и быстро сказал:

— Слава Богу, аминь, размножаются не только бандиты, но и добрые Севастьянычи. Век и тех, и других, недолог, но постоянное равновесие поддерживается всегда. Вот, граждане, Правда Жизни! Который ты? — спросил он участкового, приобнимая за мундир. — Где ты успел хлебнуть?

— Да было дело, — отозвался тот застенчиво.

— Береги себя! Может быть, ты последний!

— Слушаюсь!

Когда радость поутихла, Извлекунов позволил себе оттаять от азота мувинских глаз:

— Мы отвлеклись. Я понял так, что Универсальная Служба не располагает рецептом отвара?

Не без неприязни — правда, умело спрятанной — полковник Мувин признал:

— Да, это именно так.

— Но у нас его нет.

— Как такое возможно? — опешил полковник. — Не вздумайте юлить и мозги мне, понимаете… — здесь Мувин извлек из себя глагол, которого от него никак не ждали, хотя сами применяли на каждом шагу.

— Рецепт — в голове моего сына, Артура-Амбигууса-младшего, студента второго курса химического факультета, — отрапортовал Амбигуус-старший.

— Как это безрассудно! Где он? Немедленно доставить его сюда, вызвать, вырвать, выволочь…

— Он у Билланжи, подручного Давно, — просипел Гастрыч. — Здесь велся торг. Его свезли в машине неизвестно куда с теми же целями, что и у вас…

И этим он сразил Мувина наповал. Тот повалился на кровать, где Гастрыч бил мух, и Гастрыч вновь ощутил прилив энергии. И без того бледное лицо Мувина окончательно лишилось окраски.

«Прослушка», — прошептал Мувин полными губами. Он выхватил из кармана фляжку и отхлебнул. Потом резко вскочил, напоминая пионера, которого за превосходный барабанный бой погладили по голове, от чего он еще пуще напыжился. Полковник выхватил мобильный телефон и начал орать, постоянно сбиваясь на ужасную брань:

— Прослушка!.. Что? Наружка?… Какая, блядь, разъ….ай вас сверху донизу, помеха? Что у вас, гондонов, не записалось? Речь шла о выкупе! Да, да, блядь, киднэппинг! Под угрозой все — вы, я, мировое сообщество!..

Он обернулся к Амбигуусу:

— Повторите фамилию! Запишите, мудаки, поразборчивее!.. Все данные мне о нем!.. Найти, окружить, посадить снайперов, отравить собак!.. Докладывать через каждые пять… нет, три минуты!.. Дай пидорасам технику, только дай!..

В дверь позвонили.

Полковник, придерживая трубку ухом и не помогая плечом, занял прежнюю позицию. Амбигуус прильнул к глазку.

Но там, на лестнице, маялась родная Анюта, сильно озябшая и с фонарем под глазом. Ее привезли. Рядом стояли два человека в наголовниках с дырами для рта; для глаз таким спецам отверстия уже не требовались.

Универсальная Спецслужба умела держать раз данное слово.

Севастьяныч радостно распевал:

— Вспомните, как много

Есть людей хороших!

Их у нас гораздо больше —

Вспомните о них!..

— Мы поем другие песни, — смуро пробормотал Гастрыч.

 

 

40. Идол

 

Действия, о которых распорядился полковник Мувин, были обречены на успех.

Но когда Универсальная Спецслужба, окружившая дом бывшего Давно, вломилась внутрь со всеми присущими ей грацией и непринужденностью, она увидела, что явилась чересчур поздно.

Артур Амбигуус-младший одиноко бродил по комнатам, довольно равнодушно рассматривая разные драгоценные безделушки, явно не имевшие отношения ни к химии, ни к алхимии.

Откуда-то сверху приземлился полковник Мувин собственной персоной, с ракетно-реактивным рюкзаком.

— Ни с места! — приказал он студенту, немедленно, впрочем, его узнав.

Артур, успевший привыкнуть к грубым и хамским командам, послушно замер возле аквариума с трилобитами, которые хоть и вымерли, но жили у Давно по специальному заказу. Давно отмывал себе кличку.

— Где Билланжи? — спросил полковник, не теряя времени на второстепенную уголовщину. Рядом с Мувиным приземлились Амбигуус-старший и Гастрыч, испросившие и получившие на то особое дарственное распоряжение с отметкой в протоколе десантирования. Извлекунов пока находился в пути.

— В подвале, где ему быть, — пожал плечами студент. — Остальные разбежались. Здесь все сплошняком восточный народ, они приняли меня за какого-то пророка или чудодея… Да еще все под кайфом, им померещилось потустороннее…

Полковник Мувин, отстегивая ранец, слегка усмехнулся:

— Что же надо сделать такого, чтобы быть принятым за чародея?

— Сущие пустяки. Спуститесь и полюбуйтесь сами. Мы с тобой, Гастрыч, движемся в правильном направлении.

— Ага! — возликовал Гастрыч, разминая мышцы. При взлете, будучи фигурой массивной и увесистой в кости, он испытал некоторые трудности — равно как и при посадке.

Полковник Мувин сбросил комбинезон и вновь стал таким же, как раньше: неприметным и серым человеком в костюме, если только не зацепиться за тончайшую булавку, торчавшую из глаза — то правого, то левого, попеременно.

Разбежались не все; кое-кто задержался, оцепеневши в священном ужасе. Прогрохотала входная дверь, выбитая фауст-подошвой: спецназовцы швырнули на ковер несколько человек в национальных костюмах: иные были при чалме, вторые — в шароварах, третьи — испещрены татуировками, на которые Гастрыч взглянул довольно презрительно. Штурм, раз уж он начался, продолжался и приносил первые приятные результаты.

Пленники повалились ничком, прикрывая головы.

— Я же тебя по почке бью, дура, — сказал закамуфлированный великан. — А он голову прячет! Глядите, товарищ полковник! Как страус — яйцо! Великое дело — найти яйцо! Такое же простое, как потерять его или лицо!

Десантный ботинок нашел искомое с первой попытки, и орган приобрел псевдоним «Фаберже» благодаря отеку и уникальной расцветке.

— Оставьте их, — велел Мувин, задерживаясь. — Проверьте, не в розыске ли. Выясните, где держат оружие и диверсионную литературу; найдите ихнего муллу или суфия, хрен их, дервишей, разберет… короче, наставника, главного… По нарядам похоже, что мы наткнулись на змеиное гнездо. Встреча по одежке начинается.

— Есть! — козырнул пятнистый гоблин.

Со двора донесся оглушительный визг.

— Что это? Кто? — спросил окулист, приземлившийся с опозданием, так как ему повезло немного полетать вокруг особняка.

— Свиней режут, шкуры сдирают… трупы зашить, чтобы аллах подавился…

Распростертые на полу граждане завыли, предчувствуя смертную муку.

— Русские мы! — крикнул один.

— Узкие!.. — срифмовал командир отряда. — Сейчас мы и это проверим… По камерам сообщим… в малявах…

— Вам не стоит смотреть на физические аспекты оперативной работы, — заботливо и мягко настоял полковник Мувин. — Пойдемте в подвал. Ведите нас, Артур.

Неслышно сходя по ковровым ступеням, он обратился к Артуру-отцу:

— Ваш мальчик подает большие надежды. Мы думаем переманить его к себе, в органы…

— В милицию, что ли? — недовольно спросил Гастрыч.

— Ну, знаете… сейчас все так перепуталось… если вы еще не поняли, повторю: спецслужбы — они и остаются спецслужбами. Вам, я понимаю, милиция будет ближе службы внешней разведки… хотя речь идет, скорее, о структуре контроля над милицией…

В подземельях Билланжи, словно по ходу мирных археологических раскопок, обнаружили множество интересных и ценных вещей — главным образом, оружия. Давно исключительно щедро оплачивал услуги маорийца, и тот понакупил себе на тайных аукционах, в легальных антикварных лавках и просто отнял массу дорогих диковин. Стены были увешаны копьями; колчанами, полными стрелами, до острия которых не посмел бы дотронуться ни один из вошедших; дротиками, царскими палашами, ятаганами, морскими офицерскими кортиками, бронзовыми птичьими головами с разверстыми хищными клювами, бумерангами и алебардами. Повсюду на шестах торчали мумифицированные головы с раззявленными ртами, ибо рубили их тупыми орудиями, со многих попыток; насаженные на вбитые в пол колья цельные существа казались уже более похожими на людей, многие — на людей Давно. Вся экспозиция дополнялась скальпелями, татуированными кожами, хищными шкурами, зубами и мелкими белоснежными косточками праведников, так и не подвергшимися тлению и превратившимися в мощи.

Специальная секция была отведена под сексуальную залу, где с шипастыми поножами соседствовали прокрустовы ложа, кальяны, кандалы, колодки, собачьи плети, да ошейники. Повсюду были разбросаны драные женские и мужские трусы, лопнувшие под напором струй презервативы, ненастоящие фаллосы и даже иногда — настоящие, во многом уступавшие первым, ибо сильно усохли от времени. Любой престарелый мужчина подтвердит этот факт. Воздух стоял такой, что решено было не убирать отсюда ничего, а сразу готовить землю под пашню — то есть организовывать знакомый уже компрессор, подвод канализации, да энтузиазм неистребимых циолковских.

Так было, пока они не достигли подвала. Там обстановка разительно изменилась: затхлый зиндан, каземат, пещера, выгребная яма — назовите, как вам больше понравится — надо же, Шекспир, раздавая названия своим пьесам, все знал наперед; очень просторное, слабо освещенное помещение с орудиями пыток, которые одни были развешаны по стенам, а другие уже валялись на полу, но, при поверхностном осмотре, целенаправленно не использовались.

В центре помещения торчал железный стул, прикованный к железной панели. Маленькая железная панель в земле, как «маленькая железная дверь в стене».

На стуле безропотно восседал Билланжи.

 

 

41. Идол (продолжение)

 

То, что перед ними сидел именно Билланжи, не вызывало ни малейших сомнений. Его злая, приметная зверью и людям красота никуда не исчезла. Брюшко, насколько можно было судить, не спало ни капли. Однако поначалу вошедшим — кроме, конечно, Артура-химика — показалось, что они созерцают древнего идола, которому поклонялись неизвестные этнографам кровожадные племена и временами — сами этнографы, неизвестные кровожадным племенам.

В помещении было душно, и все же слабый, едва ощутимый сквозняк проникал в пропитавшийся миазмами зиндан — так вот: ветерком этим не шевелило ни волоска на голове у сидящего, ни свободных одежд, которые будто окаменели.

— Они окаменели, так и есть — упредил Амбигуус-младший невысказанный вопрос. — Подойдите и потрогайте.

Мувин, удержав остальных, приблизился первым и прикоснулся к рукаву. Тот был твердый, как сталь.

— Как закалялась сталь, — невольно пробормотал полковник, воспитанный еще на советской литературе.

— Да, так она и закаляется, — удовлетворенно и с гордостью отозвался Амбигуус-младший.

Явился Севастьяныч, увидел, расплакался:

— Со мною он такого-то не делал…

«Старик явно впадает в маразм, — подумал студент. — Естественный процесс? Дефект клонирования? Или — неизбежный дефект многократного клонирования?»

Севастьяныч продолжал причитать:

— Опяты отпетые… креста на вас нет… это вам не семечки на ходу блякать….

Услышав последний неологизм, Артур Амбигуус-младший, очень быстро, как грибным отваром, пропитавшийся симпатией к Мувину ввиду обещанной карьеры, шепнул тому что-то, и участкового увели.

Гастрыч подошел к Билланжи, согнул свой узловатый палец и тому нанес сильнейший щелчок, от которого должно было загулять эхо. Палец отправился Гастрычу в рот на курс сосания, а звук получился совершенно тупым, как будто ударили в камень.

— Ну да, конечно, — выругал себя Гастрыч. — На любое поганое идолище у нас найдется толковое пидорище… Черт, мы же виагру, как вошь, возьмем к желтому ногтю пролетария-грибника…

— Скоро, Гастрыч, — решил попугать соседа недавний заложник, — надобность в мужиках отпадет. Виагра, не виагра… Игрек-хромосома постепенно разлагается…. А бабы уже друг от дружки рожают.

Гастрыч сел, тупо глядя на идола и пытаясь переварить только что услышанное известие.

— Как же это, — спросил он в недоумении. — Пробиркой?

— Именно.

— Торкают ею, что ли?

Что касается Извлекунова, то этот заглянул в широко раскрытые восточные глаза Билланжи, нажал на спелые яблоки, царапнул роговицы.

— Муляжи, — прошептал он восхищенно. — Натуральные макеты. Яблоки на снегу. Анатомички можно позакрывать.

— Подлинники, — обиделся младший Артур.

— Я и не спорю, — испугался окулист, думая, как ему завладеть лицензией на оптовые поставки таких вот глаз в институты и клиники. — «По праву первой брачной ночи, — решил он. — Интересно, а их вообще разрезать можно? Не скальпелем, так алмазом? Или придется бить молотком, как орехи, Щелкунчика вызывать? Выделять ему ставку, кабинет?»

Каменный хозяин взирал на покуда живых и незваных гостей свысока.

Полковнику Мувину, которого опять потянуло на мальчишескую, хулиганскую выходку, вдруг захотелось спихнуть его с кресла ногой. Но что, если тот развалится на манер античной статуи? Билланжи Безрукий, венерический вариант.

— И все же — как вам это удалось? — не выдержал он.

Младший Артур Амбигуус охотно рассказал обо всем, что с ним происходило, и временами его повествование напоминало выдержки из «Тысячи и одной ночи».

Сразу в машине Билланжи показал ему «кинжял»: огромный, зубастый, с кровостоком-желобком.

— Вжик! — объяснил Билланжи. — Рэжет!

— Прекрати нервировать ученого, — недовольно велел Кардинал, принимая окончательное решение расстаться с маорийцем и заняться семейством Амбигуусов самостоятельно. — Терпила и так уже, небось, в штаны наложил. Хотя нет, — принюхался он. — Держит молодое очко!

Молодое очко Амбигууса сжималось и действительно содержало внутри пакетик с раздвоителем, уже переведенным в таблетированный формат. Тут было важно не ошибиться. Сейчас его подвергнут обыску: он это предвидел этот личный досмотр и заранее знал, что найденное в карманах сочтут фуфлом, зато как только полезут в излюбленное место и что-то надыбают, так сразу решат, что угодили в Эльдорадо или Калорадо. Еще один пакетик он припрятал в шевелюре, закрепив заколкой. Приманка, живец. Его, естественно, обнаружат первым и скажут: ага!

— Как баба ходишь, — презрительно заметил на это Билланжи. — Ты никакой не воин.

— Я и не претендую, — отозвался Артур.

В маорийце Билланжи все сильнее и ярче проступало нечто не очень родное, но отлично знакомое своими говором, интонациями, суждениями, замашками. Нечто, привычно изображавшееся в кепке системы «аэродром». Нечто, шлющее свое возбужденное последнее «прости» с подножки поезда из фильма «Сердца четырех», когда уже бегут титры. Прощание не вполне состоялось, а прощение — тем более.

Это было тем более странно, что Южное Полушарие землистой задницы, откуда — с полушария — был родом начальник охраны, в своем Северном Аналоге приближалось, ну скажем, к Британским островам или вообще какой-нибудь Исландии: чисто географически. А потому столь неожиданное и охотно свершившееся перенимание кавказских и среднеазиатских переговорных методов не могло не вызывать удивления.

Впрочем, известно, что в южных широтах — особенно в некоторых регионах — расцветает даже то, чего и в помине не было, если очень понравится. Если благоприятствует атмосфера — даже грибы.

И на камнях растут деревья.

— И не забывай, — шеф охраны буравил Артура Амбигууса-младшего замутившимися глазами. — Есть время сжать, и есть время разжать, и это процесс ритмический.

Кардинал похлопал студента по плечу:

— Он наш гость! — с напускной суровостью сказал он Билланжи. — Нельзя о деле так сразу, надо немножко кушать, выпивать… — было видно, что в точности те же манеры почему-то передались вдруг самому Кардиналу: на счастье, временно. Гипотетические камни прямо на глазах обрастали буйной субтропической растительностью.

Гостя не повезли немножко кушать и вовсе не дали пить; его сразу же приволокли в подвал, где тот попросил не приковывать его к стулу.

— Ты что — исключение? — взвился Билланжи. — Шишка?

— Да нет, — удивленно ответил Артур. — Я и так все расскажу. Зачем мне ваш средневековый инструментарий?

И он обвел взглядом стены, от чего у Билланжи в глазах засверкала невольная гордость.

— Вот он, препарат, — Амбигуус отколол заколку-бабочку, к брюшку которой был приторочен пакетик с несколькими таблетками. — Любуйтесь. И я не баба, хоть и в очках, — здесь логика немного изменила ему: простим и будем снисходительны.

Амбигуус был прекрасным шахматистом и знал, что момент рано или поздно наступит. Он наступил.

— Нет, не смей! — Билланжи выбил у него из рук и пакетик, и бабочку. — Ты хочешь отравиться, я знаю, раз ты не баба, — и он поманил к себе пальцем молодого стражника Гурадая. — Распакуй и прими таблетку.

— Начальник — может, лучше на собаке? — взмолился Гурадай.

Начальник обнажил кривую саблю. Он уже успел переодеться в восточное, полюбившееся.

— Соси, — сказал Артур Амбигуус. — Ты и будешь собака, и был собака.

— Как ты сказал? — плечи Гурадая расправились.

— Леденчик соси, — уточнил тот. — А вообще — дело твое. Можешь мелко разжевать и проглотить.

…Когда перед Билланжи образовались два Гурадая, он даже подпрыгнул и немного пролетел на хореографический манер своего коллеги из балета «Бахчисарайский фонтан».

— Давно! Давно! — возопил он. — Мы отомстим за тебя. Раздевайся.

— Это вы мне? — Амбигуус указал на себя.

— Нет, мне! — передразнил его Билланжи.

— К чему это? Я же отдал вам препарат!

— Во-первых, ты отдал, но ничего не сказал… — начальник службы охраны загнул палец.

— Я все скажу, — немедленно согласился пленник.

— Конечно, — и Билланжи вновь любовно оглянулся на разного рода штуки, которыми обычно пользовались в своих подпольных клубах средневековые рыцари садо-мазохисты, а ныне — местная челядь, не ведавшая других забав и аттракционов. Он думал воспользоваться арсеналом при любом исходе событий. — Но ты не все отдал, я в этом уверен. Это, во-вторых. Ты хочешь удвоиться, утроиться, смыться и вызвать помощь. Поэтому сними с себя все и приготовься к полному досмотру на месте в местах. В-третьих, — продолжил Билланжи, — нам просто очень нравится заниматься такого рода досмотром. Особенно Гурадаю? Правда, Гурадай? — он обратился к подсыхающей луже.

— Это был нестойкий, чисто демонстрационный пробник, — поспешно молвил Амбигуус. — Есть самые что ни на есть ядреные, хватает на год… можно сделать и на дольше, совсем живучих…

Билланжи внимательно смотрел на него.

— Хорошо. Я поверю тебе. Гурадай, возьми тряпку и подотри за собой. А ты приступай к делу.

По выражению лица Гурадая было видно, насколько ему не терпится начать личный досмотр на месте, в месте, в местах и даже вместо своего начальника.

— Я разделся, как было велено, — продолжил свой рассказ Артур-младший, и при словах его старший Амбигуус от гнева сжал кулаки, а Мувин — губы. — Торжествуя, эти злодеи выудили из моего заднего прохода заранее припрятанный пакетик с таблетками-леденцами.

— Тебя побили? — тревожно спросил отец.

— Вовсе нет, они только плясали дикие танцы и ликовали.

— Эти — надежнее? — домогался Билланжи. — На сколько дней? недель?

— Гораздо надежнее, — заверил его Артур. — Однако, если принять такую таблетку, человека начинает сильно трясти; его необходимо как можно плотнее укутать с головы до пят..

Билланжи отдал приказ, и ему принесли пять бухарских халатов на выбор; первым он нацепил тот, засаленный, в котором обычно бухал, а новые — сверху. Вдобавок ко всему прочему, он — хотя Амбигуус даже не успел его об этом попросить — напялил на курчавую голову какой-то экзотический головной убор, да еще прицепил кинжял в паре с парой кривых сабель: не удержался.

— Болтается, потуже вяжите, — уже почти дружески посоветовал пленник.

— Я — Он, будущий, — Билланжи поискал какую-нибудь священную книгу, чтобы поклясться на ней, но обнаружил лишь устав караульной службы, так что им и воспользовался, — разрежу его в мелкий гуляш. Или хаш. — Вероятно, он имел в виду Куккабурраса.

В таблетке, которую Амбигуус-младший вручил Билланжи, содержалось сорок обычных стаканов, и Билланжи превратился в надгробный памятник самому себе. Уже потом, когда особняк, не до конца еще проветренный, был отдан детям-сиротам, начальника службы охраны нарочно, прививая молодежи любовь к этнографии, вкопали во дворе по колени, как своего рода древнее изваяние. Ребята исписали его хульными надписями; зимой, когда был не сезон, окрестные язычники кадили ему, как дохристианскому богу. Как бы ни был он прочен, ему отпиливали фрагменты, в него метали увесистые ножи, с ним чокалась местная пьянь. На нем писали икс плюс игрек, но чаще — икс, равно: любовь. Можно было сказать, что истинную любовь безжалостный Билланжи познал — или в глубине познавал — только теперь. А после всего, наглумившись, как ложного бога Перуна, его спустили вниз по какой-то резвой речке, и поставили взамен новехонькую, точно такую фигуру: Билланжи принял четыре таблетки; три другие статуи перед приходом инспекции были уже свалены в углу, и лишь одна победоносно восседала на пыточном троне. Четвертую таблетку ел третий Билланжи, не чувствуя одеревенелости в членах. Лекарство не всегда действует сразу, даже такое хорошее и современное.

 

 

42. Анюта, АУУ

 

В особняке Давно медленно и тоскливо продвигались разнообразные следственные мероприятия. Некоторые испытали нестерпимую скуку, и таким тоскующим сделали-таки поблажку: полковник Мувин отпустил, например, Извлекунова, рвавшегося куда подальше от идола-истукана. Но предварительно снял показания, записав их на диктофон, а далее, что называется, отпустил хлеб свой по водам — вернется к тебе вдвое больше (что в некотором смысле и случилось): лично выделил ему вертолет. Правда, в этом вертолете летел еще и ненужный теперь спецназ. Извлекунов не знал, о чем говорить с этим отважным отрядом. В конце концов, он осмелился спросить, у всех ли присутствующих хорошее зрение, и нет ли у кого мелких проблем с приземлением в намеченный эпицентр. А то и трахомы. Он тут же взялся и проверить это, чтобы скоротать время в пути; командир выдал ему полусекретную карту местности, взявши слово не заглядывать внутрь. С оборотной стороны карта была чистая, и окулист принялся рисовать сначала большие буквы Б, О, М, Ж, А, Р и А; потом — помельче, а дальше —совсем неразборчиво, да прибавил закорючки собственного сочинения. Прошел с этой картой в дальний конец салона и приступил к проверке зрения.

К нему, что говорится, прикалывались: называли срамные, непрописанные буквы и целые буквосочетания, о которых Извлекунов не помышлял, а в закорючках видели непристойные символы, да постоянно спрашивали, когда же доктор займется трахомой. В общем, полет прошел весело и непринужденно, хотя цветовой и рисуночный тест Роршаха прошел бы еще живее, сочась казарменным остроумием. Окулиста с удовольствием высадили невдалеке от дома, где жили Амбигуусы; он, увлеченный происходящим, уже почти позабыл про свой собственный дом с пропиской и богатыми удобствами в интерьере.

Извлекунов достал телефон:

— Але! Анюта?

— Я тута, — курлыкнул прибор.

— Я почти тута, — обрадовался Извлекунов. — Сейчас подойду и поднимусь. Захватить чего?

— А что же — захватить. Но…

— Ну, конец связи, — не дослушав, он и не подозревал, насколько приблизился к истине в этой фразе.

…Обыск и следствие в особняке шли своим чередом. Полковник Мувин хватался буквально за все; на глаза ему, под самый азот, попались заголовки в газетах, которые читали покойные гангстер и телохранитель. И там преобладало непотребное чтиво, нечто вроде: «Зоофил принародно растлевает маленького пони непосредственно в коробочку «подайте на овес»».

— Это черт знает, что такое! — возмутился Мувин. Амбигуусы и Гастрыч решили сперва, что полковник разгневался на растлителя, но тот разгневался на общую систему печати. — И книги такие же. Их надо издавать под кликухами, раз уж их пишут по семь человек одну. Книги и фильмы — как пиво, по номерам: мне четверочку Слепого и Драного, троечку зубастиков и семерочку Балтики. Вот это, например: «Волшебник-копрофил добился рукоположения и рукоприкладства в селе… тьфу!»

Название села было совсем непечатным. Мувин наподдал листы.

— Мы выведем эту нечисть.

Опять же непонятно было, о чем он — о самих газетах, о героях событий или о сюжетах, самозарождавшихся в навозных мозгах.

Кто-то щелкнул клавишей магнитофона — сдуру, от нечего делать, и тот заиграл «настоящего полковника».

— И эту! — заорал Мувин, не жалуя ни исполнительницы, ни жанра. — Немедленно прекратить!

Бывший нарколог снова осмелился робко коснуться проблемы с арестованными Кушаньевыми. Мувин проявил себя строго.

— Это гости, российские граждане, свидетели преображения сортира, — строго напомнил он. — Никто их не посадит, но припугнут сильно. Или продублируют пожизненно с конституционными поправками на память, то есть в памяти. Возможно такое, Артур? — он заглянул в глаза — Пожизненно? Иногда изметаешься на простынях… — он прокусил губу, и, казалось, не ощутил боли.

Искоса поглядывая на родителя, младший Амбигуус ответил с неподражаемым самодовольством:

— Почему бы и нет? Доработаем….

Он знал, каким будет следующий вопрос.

— Так что — пойдешь к нам работать?

— Пойду, конечно, — моментально согласился студент.

— Ну, считай, ты уже работаешь. Думай! Приступай. Это государственное, масштаба ГОЭЛРО, дело. Никто не должен знать, где будут построены грибные фермы, заповедники, склады, сточные ямы…

— А как же наше Агентство? — упавшим голосом спросил давно уже помалкивавший Гастрыч, предчувствуя, что ради него одного мораторий на смертную казнь вот-вот отменят, невзирая на оказанное содействие.

— Агентству вашему быть, — по-петровски (а то и по-павловски) отчеканил полковник. — Покуда суд не примет решение, — Мувин прошелся по окружающим своим стерильным дыханием, и оно накатило волной. — Наглухо закрытый, в составе трех человек. Буфет, программа защиты свидетелей… До тех пор — трудитесь, ловите слабых на передок… и передох, — тут Мувин подмигнул — невысокий, но милостивый: компенсаторно он проживал в небоскребе, что скрашивало некоторую карликовость полковника.

Между прочим, песня о «настоящем полковнике» ему почему-то очень не нравилась. Младший Амбигуус, без малого сам Спецслужба, стал было ее насвистывать дальше, но Мувин заорал и неадекватно затопал, завизжал:

— Прекратить!!..

Артур удивился, забыл, однако в памяти накрепко засела обида.

— Заказы на ликвидацию пересылайте мне, — уже спокойно развивал перспективу полковник.

Но старший Амбигуус, недавно уволенный за подложное на тот раз пьянство, а потому искренне оскорбленный, глубоко заинтересовался скудной информацией о суде:

— Вы назвали программу защиты свидетелей…. Насколько я знаю, у нас такой нет! Как в США, — быстро поправился он, едва увернувшись от ледяного взгляда Мувина. — Чтобы все это происходило с полной сменой имени, жилья, работы, мозгов…

— Да, такого у нас покуда нет, — признал Мувин. — Но будет. Со временем. Заменим всех (тогда эта фраза осталась не до конца понятной). Произошла досадная неприятность: один из преступников сумел совершить побег.

— Давайте, я угадаю, — оживился Амбигуус-старший. — Зазор!

— И пролез бы, — утвердительно кивнул полковник. Сам же Мувин уже давно любовался порядком, воцарившимся в подвале. — Он, этот небезызвестный Зазор, уже почти протиснулся в чужую дверную щель и вылез из наручников, но зацепился себе на беду по вине внезапной эрекции при виде расчлененных женских дубликатов — там, на лестнице, когда их паковали в мешки. Боюсь, что теперь он сменит окраску… Вы ошиблись, — молвил Мувин, словно Галкин-миллионер. — Сбежал Куккабуррас.

— Как?? — вырвалось у всех, и выкрик перекрывался тяжелым басом Гастрыча.

— Это хитрая бестия! — погрозил пальцем полковник Мувин. — Вы думаете, он инвалид? Будто бы нуждается в кресле? Держи карман шире! — в Мувине проступило что-то от гайдаровского Квакина, чуть переделанного Чуком и Геком. — Он здоровее нас с вами, а внешность меняет так, что начинает напоминать Бельведерского Аполлона. Гример из волшебников, мастер перевоплощений…. Берегитесь его, он будет мстить…

— Мы понимаем, — печально сказали Амбигуусы.

Но они не понимали.

Когда, наконец, в сопровождении соседа и Мувина, отец и сын покинули жилище Давно, их поджидал сюрприз в собственном доме: адюльтер. В иной бы раз Амбигуусы не очень возмутились, они с пониманием относились к сексуальным потребностям окружающих братьев по разуму. Но теперь Анюта и окулист лежали поверх супружеского одеяла с отрубленными головами.

— Это не я, — прохрипел Гастрыч, пятясь к двери и зная за собой такие грешки.

 

 

Глава седьмая

 

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

 

 

43. Осмотр на месте с дознанием и пристрастием

 

— Это не я, — пролепетал он жалобно и для себя нетипично.

— А кто? — грозно осведомился сопровождавший их Мувин. Он вынул телефон. Подумал, и сменил его на рацию. — Ваш дублер?

— Между вами была незаконная связь, — Амбигуус-старший шагнул поближе к Гастрычу.

Младший Артур, весь в слезах, скрылся в лаборатории — так и оставшейся в состоянии разгрома после визита тогда еще не до мозгового ствола, но уже отчасти медноголового Билланжи.

— Стойте и ни к чему не прикасайтесь, — приказал полковник. — Шестой! У нас два трупа, — он продиктовал адрес. — Да. Груз двести. Нумером два. Захватите респираторы, здесь нечем дышать. Да, все там же. Веселая семейка. Читали в детстве писателя Носова? Не читали? Прочтите… Там про цыплят… Как их в пионеры выводили… тьфу, пионеры за… излупляли… Нет, не приказ — просьба… — Он приступил к Гастрычу, приостанавливая старшего Артура Амбигууса, постепенно наливавшегося кровью, будто клоп, качая ее из обстоятельств небытия. — А вы возьмите себя в руки. Проверьте ваш отхожий огородишко — не завяло ли чего, не убавилось… Посмотрите, сколько осталось декокта для хозяйственных нужд… Ведь все же пьют, негодяи, даже хозяйственные жидкости.

— Они настоящие, — прошептал хозяин. — Дубликаты, если рубить им головы, растворяются.

— Да я и сам вижу, что настоящие, — согласился Мувин. — Я, гражданин хороший, повидал такое количество убиенных и недобитых тел, что в состоянии отличить одно от другого даже в случае вашего технологического прорыва… Они — настоящие. Кто-то, совсем незадолго до нашего прибытия, побывал здесь, застиг… м-м… прошу прощения, доктор: застиг вашу жену в постели с любовником, тоже доктором, что делает вам, докторам, честь и славу, и это почему-то заставило его взяться за топор. Теперь неизвестный занимается потусторонним, сверхъестественным сексом и, может быть, даже не заметил перемены (при этих словах Гастрыча сладко и предвкушающе передернуло; в желудочной душе потянуло сладким и вечным — неужели ему уготовано, по внутренней склонности, на том свете, да такое блаженство). Где он, кстати спросить, этот топор?

Нарколог привалился к стенке.

— Ищите сами, — сказал он глухо. — Я пойду к сыну. Работайте. Это же ваша работа, в конце концов.

— Я вас понимаю, — Мувин похлопал его по рукаву. — Но и ваша тоже, не забывайте. Ведь с некоторых пор вы считаетесь Универсальным Агентством…

— Оно создавалось с другими целями, — мертвым голосом молвил Амбигуус.

— Нет, не с другими. Я почти наверное убежден, что головы рубил двойник… А, вот и топор!…

Топорище торчало из головы окулиста, которая, в свою очередь, валялась рядом с обагренным и оскверненным супружеским ложем. Лезвие прочно засело в затылочной части, где расположены зрительные центры.

Мувин прошелся, пытаясь восстановить картину случившегося.

— Любовник был сверху, отрабатывая римско-католическую камасутру; его ударили первым, да так, что лезвие краешком вышло со стороны лица и перерубило переносицу вашей супруги. Ударом в лоб ее убили только потом. Ну, это запишут криминалисты… Потом отрубили головы… к чему? зачем эта излишняя демонстрация ужасов? нагнетание кошмара? По-видимому, в этом кроется некий намек… да, я догадываюсь. Убийца намекает на свои контакты с головорубами, встречающимися чаще в южных регионах страны… Он охотится за рецептом и дает нам понять, что пойдет на любые жертвы… и даже террористические акты.

…В этот момент отец и сын (полковник, рассуждая, не заметил даже, что слушает его только подозреваемый Гастрыч), обнявшись, сидели среди перебитых колб и поваленных штативов.

— Ничего им это не даст, — злобно, сквозь слезы, говорил младший, шмыгая носом. Он пока знать не знал, что погром — в отличие от убийства — учинил Билланжи. — Рецепт известен только мне…

— Ну, не плачь, — Амбигуус-старший погладил его по голове, перенасыщенной мыслями пополам с диковинными соображениями.

— Все-таки мама! — огрызнулся сын. — И доктора жалко. Хороший был, хотя и вредный.

— Вот доктора мне почему-то не жалко, — пробормотал отец в сторону. Ему самому было странно: они, развлекаясь с копиями, настолько привыкли к перекрестным изменам с инцестами, что реальные события, казалось им и козлилось, не должны были вывести их из состояния душевного равновесия.

Младший Артур нашарил грязный носовой платок, высморкался.

— Им нужен только я, — проговорил он. — Вот что я скажу. Они убьют вас всех, чтобы я признался. Тебя, Гастрыча, и даже Мувина…

— Ну, ты совсем расклеился, — молвил Амбигуус-старший, делая то же самое и скорбя по своей глуповатой, непутевой, но привычной и милой жене. — Этому не бывать. Меня еще ладно, хотя и в этом случае у них коротки руки. Знаешь, какими приемами я владею? Как-нибудь я покажу… А уж Гастрыча с Мувиным… при чем здесь Мувин?

— Что-то вертится у меня в голове, — признался сын. — Какая-то деталь, подробность, которую я упустил. Убийца — откуда он знал, что придет Извлекунов? Ведь знали только мы…

— Он мог и не знать…

От этих слов студент расплакался еще горше, ибо тогда выходило, что злодей направлялся к маме одной… или, действительно, дубль злодея…Теперь этих дублей могло быть уже очень много — пока нестойких, с небольшим запасом отвара во внутренностях, и все же…

В комнату постучался полковник Мувин. По его словам получалось, что он был недалек от истины. В городе Сочи, где ночи темные, совсем недавно нашли очередные трупы: супруга Кушаньева и супругу Кушаньеву. Их только что выпустили из местной каталажки, и они подумывали продолжить отдых в каком-нибудь другом престижном месте. Их соударили лбами, лишив последнего сознания, а после оттащили в кусты возле самой милиции и преспокойно задушили.

— Вот это точно дублер! — встрепенулся Гастрыч. — Начальник, побойся Бога, не моих это дело рук. На что мне такое? Да мне бы и не успеть обернуться.

— Хрен вас знает, — вяло ответил Мувин. — Посмотрите — топор не ваш?

— Топор мой, — угрюмо признался Гастрыч.

Полковник достал наручники, пристегнул Гастрыча к сортирному стояку.

— Заодно займетесь удобрением, гражданин. Не серчайте, я думаю, что дело тут в чем-то другом, хотя вашу квартиру, мы, конечно, обстоятельно изучим…

Гастрыч заскрежетал зубами. Квартиру его прежде изучали, но невнимательно, халтурно, наспех спустя рукава и, бывало, прочее тоже.

Подоспел милицейский наряд.

Вошедшие присвистнули.

— Кто это их так? — спросил старший.

— Не видно разве?

Полковник Мувин указал на кровавую надпись, сделанную на потолке, которая пока что почему-то еще не сделалась предметом обсуждения, хотя с нее даже капало на иных проходивших мимо, как будто кровавая птица справляла нужду.

Через весь потолок было написано: «КУККАБУРРАС».

Старший понимающе кивнул:

— Петляют, отвлекают, следы заметают, наводят тень на плетень.

— Конан Дойля перечитайте, — посоветовал Мувин. — «Этюд в багровых тонах».

— Есть! — ковырнул старшина.

— А то и Эдгара По, — задумчиво продолжил полковник. — «Убийство на улице Морг!» Плюс «Украденное письмо» в структуре внештатного чтения!

— Служу Отечеству! Перечесть, увы, не могу. Не читал. И не имею в наличии.

Полковник Мувин, ожесточившись на последние слова, принял либеральное решение.

— Всех под домашний арест, — объявил он собравшимся.

— За что, товарищ полковник? — искренне обиделись милиционеры.

— За идиотство, — разъяснил Мувин. — Потому что к вам это не имело никакого отношения. Но теперь имеет. С вычетом из зарплаты и последующей проверкой на следы — я подчеркиваю: следы! — алкоголя. Под арест идут Амбигуусы, сын и отец, а также их сосед, гражданин Гастрыч, в квартиру которого мы сейчас перейдем. Это для вашей же безопасности, — обратился он к арестантам. — Перейдите в лабораторию, захватите с собой перекусить, удобрите оранжерею — предварительно. Наведите порядок, — приказал он, удостоверившись, что все фотографии сделаны. Не пытайтесь выходить наружу, я поставлю охрану. Ключи, — обратился он к Гастрычу.

Мувин почесал в коротко-стриженном, лакомом для окопных вшей и разрывных пуль затылке, после чего задумчиво предложил устроить здесь памятный бункер, штаб-квартиру. А в прочем смысле — съезжать поскорее.

— Мне надо перетереть с начальством, — он хитро, как зачастую умел, подмигнул и вернулся к обычной мимике. — Это не дело, когда пункт государственной важности оборачивается местом преступления, да и вообще расположен прямо в городе и в частной квартире. Надо бы вынести пункт за городскую черту…

Гастрыч нехотя, но послушно вручил Мувину ключ от квартиры, судорожно прикидывая, что бы такое там могло оставаться, что не удастся представить продуктом распада дублей. «Однако криминалистов он не вызвал, — удовлетворенно отметил Гастрыч.— Хотя и подумывал. Пригласил одного фотографа. Значит, с мелкими пятнами можно и проскочить…»

Кроме того, он бездумно боялся, что тронут его никому не нужную коллекцию дешевой посуды. У Гастрыча в собственности были, к примеру, чашка-дурашка, кружка-подружка, фляжка-миляшка и стакан-братан. Так уж устроен человек, и Гастрыч сильно нервничал из-за ерунды.

— Если обнаружится что-нибудь непонятное, мы пригласим вас отдельно, — предупредил полковник Мувин, поправляя галстук и принимая ключи от Амбигуусов. Внезапно с него слетел весь лоск. Он кинулся на Гастрыча с пронзительным визгом, метя в глаза двумя пальцами; перепонка между пальцами омертвела от напряжения:

— Колись! Колись, сука! Ты делал копию? Бабу приревновал? Мокрушничать приказал?…

— Нет-нет-нет, — закрестился сосед.

— Хорошо, — не прошло и секунды, как Мувин стал прежним, учтивым человеком. — Ждите нас. Сержант, будьте бдительны. В сортир — по одному. Учтите: они могут размножаться.

— Я тоже могу, — расцвел румяный сержант.

Артур Амбигуус-младший грыз ногти. Гастрыча увели, в прихожей прохаживался сержант, умевший размножаться.

— Батя! Зачем Эл-Эм нас мочит? Повязали столько людей! Уже известно во всех зонах, централах, на каждом этапе…

— Вот он и торопится опередить своих будущих сокамерников, — старший Амбигуус стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу.

— Пап! А это не ты?

— Что — «не я»?

— Ну, раздвоился и пошел разбираться с мамкой.

— Нет, не я. У меня для этого было много лет, — вздохнул нарколог. — Как в анекдоте: сейчас бы уже вышел. С чистой совестью, да на свободу.

— И не я, — подхватил младший Амбигуус. — Она ж мне мамка. Тогда кто?

Наступила пауза.

— Папа, я начинаю догадываться, кто, — сказал студент. — Но очень смутно, и не пойму, почему это все. Неужели он такой трус?

— Ты просто переутомился, — Амбигуус-старший осторожно толкнул сына в грудь, опрокидывая на разоренную кушетку. — Кто трус? Потом приберем. Выспись, и все само собой разляжется по полочкам. Догадываться — это три четверти дела. Последняя — взять живым и с поличным.

 

 

44. Прожорливый Стерегущий

 

Младший Амбигуус отлично выспался, невзирая на то, что Стерегущий, оставленный в коридоре, чтобы перекрыть вентиль — скорее, в отличие от героев-матросов, стояк в оранжерее при случае неучтенной катастрофы — совершенно безобразно себя вел.

Он топал, харкал, бубнил какие-то невразумительные угрозы, метался к двери, заглядывал в сонное помещение, и ходил любоваться пятнами крови.

В конечном счете, одурев от скуки, он выпил на кухне декокту, раздвоился, пришел в восторг и сел близнецом, раскидав ноги, жрать сырые грибы прямо в оранжерее — по животному наитию, а вовсе не зная, что дело в них, и что сырье нуждается в дополнительной обработке.

Гастрыч, прикованный к стояку, смотрел на него и ржал, как Толкай, которого Тянут.

— Земеля! — говорил он Стерегущему, двуликому Янусу. — Ты че делаешь, дурик? Ты же кони двинешь! Здесь мудрость, пойми!

— Помалкивай, ты, — отзывались сержанты с набитыми ртами. — Дай сыроежек поесть, задержанный. Жалованье задерживают. А таких, как ты…

— Еще бы! — глумился Гастрыч, стараясь притупить и согреть свой желудочный холод: азот, сочившийся, доползавший из его квартиры по полу, которую в данную минуту досматривали; азот, проникавший в желудок-дубленку. — Куда вам еще жалованье! Вы поперек себя шире! Весь огород разорите!

Настоящий Стерегущий быстро смекнул, что дублеру можно и приказать. Это дело он любил несказанно.

— Нарежь ему в бубен, — велел он двойнику.

Тот шагнул прямо в поганки, однако нога у Гастрыча, оставшаяся на свободе, осталась и достаточно мобильной, чтобы разнести череп надвое.

Сержант, жуя, вскочил и потянулся за кобурой, но тут обратил внимание на все, что стало происходить с его убитым — и убитым-то не назовешь — напарником. Раздавленным — вот правильное слово.

Все поганки хлынули из его желудка обратно, на грядки, поближе к Гастрычу.

— Вот это дело, — хвалил его тот. — Взял бы лучше вон ту длинную палку и размешал.

На шум из оскверненной злодеянием спальни вышел Артур Амбигуус-старший и чуть не поскользнулся на расползавшихся останках.

— Дайте спокойно полежать, — сказал он жалобно.

— Так я и стараюсь, — огорчился Гастрыч. — Ты простыни сменил?

— Кажется… кажется, да, — пробормотал недавний нарколог.

— А ну, поворотись.

Старший Амбигуус повиновался. Слияние двух лун, кровавых; иня с янем, полумесяца и креста явственно отпечаталось на его несвежей рубашке.

— Все в порядке, — успокоил его Гастрыч. — Так и надо.

— Так и надо, — согласился Мувин, входя в квартиру. — Студент еще спит? Будите его. Что у вас тут происходит? — он скривился. — Да, — обратился полковник к Гастрычу, чья душа, хотя и была широкая, вполне помещалась в пятках — тоже, правда, размера медвежьего. — Не то, чтобы что-нибудь было найдено, но есть ряд замысловатых вопросов…

— Какие могут быть вопросы, командир? — Гастрыч пришел в нескрываемое и даже отчасти несмываемое изумление. Он решил упредить полковника и перейти в нападение. — Что — ванна моя не глянулась? Так вон я какой здоровый… Ты бы меня лучше отцепил, а то у меня в глазах уже двоится, в огороде-то на цепи… Я надышался, а твой-то сокол натрескался…

— Даже условное имечко выдал, Соколов, — брезгливо бросил Мувин. — Отстегни его.

Освобожденный Гастрыч, дыша блаженством, заполнил проем теплицы.

— Однако, Гастрыч, — продолжил полковник, — меня, пускай мы пока и не нашли в квартире ничего откровенно криминального, она весьма впечатлила.

— Что, ванна большая? — зациклился и осклабился Гастрыч.

— Да не маленькая, и не слишком уютная. Потом: все, даже потолок, у вас оклеено моющимися материалами…

— Так ваши же и приучали к чистоте… еще и флот… велят, бывало, надраить палубу, как фишку-плешь… затачивать якорь, натирать медному всаднику яйца….

— Еще нас поверг в изумление богатый набор колющих, режущих, рубящих, пилящих и размалывающих инструментов, — не останавливался полковник. — Такого стального Сияния я не встречал даже в книгах, да и на севере, в небесах… Правда, инструменты все разрешенные…

— К чему? — угрюмо поинтересовался Артур Амбигуус-старший.

— К хранению, — хладнокровно ответил Мувин. — К ношению…

— К обладанию, — сладострастно протянул Гастрыч. — Шли бы вы все в комнату, а я тут хлебну для дубликата минут на десять, чтобы извергнуть накопившиеся чувства… Излить их…

— У вас же мужской дубликат, — в очередной раз удивился полковник.

Хозяин махнул рукой.

— Пройдемте в горницу, господа… самообманчивый гомосексуализм с примесью нарциссизма. «Некоторые любят погорячее» — видели этот фильм? Там в джазе не только девушки.

Полковник Мувин ненадолго задумался.

— Да, знаете — это дело нас как-то сроднило. Надо выработать план действий. Первое: защитить интеллектуальную собственность молодого Амбигууса. Потому что эта собственность, захвати его кто вторично, неизбежно попадет в тюрьмы, а там приготовят такой чифирь… Да что там, уже готовят. Во всяком случае, малявы уже и так ходят… Гуляют по воле, перелетают в плевках. Во-вторых, нам надо обозначить круг подозреваемых.

Они уже расположились именно в горнице.

— Обозначишь их, как же, — прокряхтел из кухни Гастрыч, которому все было слышно. — Зуб даю, что это дублер. Может, по чьему наущению…

— Возможно, — полковник не стал возражать. — Но после распада копии нередко остаются хоть какие-то следы… вроде тонкой прозрачной пленочки… корочки… вроде слюды… Мы не нашли таких корочек, хотя поиски, разумеется, будут продолжены… В третьих, за что их убили? Из ревности? К вашей жене? — обратился он к Амбигуусу. Тот сплюнул:

— О чем вы говорите, тут такое творилось…

— Или к окулисту…

— Крайне неправдоподобно, — усомнился нарколог. — Но как мне его жаль! — не постеснялся он соврать, совсем недавно мысля обратное. — Вылизывал соринки пациентам… высасывал абсцессы…

— Вылизывал? — переспросил потрясенный Мувин.

— Представьте себе. Мы, доктора… всякое пробуем на вкус… рискуя жизнью…а так ведь недолго и бленнорею поймать…

— Кого-кого ловить? — полковник вынул блокнот.

— Это глазная форма гонореи.

— В глаза? — не веря ушам, Мувин откинулся на спинку стула.

— Иди, покажу, я как раз делаю, — позвал из кухни Гастрыч. — Божья роса.

Полковник держался пуританином, как мог.

— Мы отвлеклись. Итак, преступник мог что-то увидеть. И, совершив злодеяние, написать на потолке имя подозреваемого…

— Глупая выходка. Глупее может быть разве, если он сам написал…

— Ну, почему же, — пробормотал Мувин, думая о чем-то своем. — Ладно, это второстепенный вопрос.

— Сдается мне, что нет, — возразил ему младший Артур.

— Почему же?

— Потому что это действительно странный жест — либо признательный, либо отвлекающий маневр. Но Куккабурраса мы так и так подозреваем… Зачем ему дразнить нас дальше?

— Активно ищем, а не подозреваем, — уточнил Мувин. — В-четвертых, нам нужно много отвара. Для пополнения личного состава, привлеченного к поискам. В пятых, мы нашли на лестнице следы крови… В-пятых — почему топор все-таки ваш, уважаемый Гастрыч?

Гастрыч, застегиваясь, вернулся из кухни. Позади что-то булькало и растворялось.

— Уфф! — выдохнул Гастрыч во все свои легкие. — Потому что именно я вложил в эту теплицу столько сил и средств… понятно, мне понадобился топорик… Полочки, плинтуса, мостки. Краснобрызжая их сразу сломала… — он осекся и не стал продолжать.

Артур Амбигуус-старший улегся в ладони лицом.

— Так мы никогда не дознаемся, не доберемся до нити…

А младший добавил:

— Но если виноват не дублер, то преступник исключительно расторопен и оперативен. Ведь окулист, насколько я знаю, улетел на вертолете к маме совсем незадолго до нас с вами.

— А до тебя, курсант, мы еще доберемся, — шутливо и подчеркнуто погрозил ему пальцем полковник Мувин, обдавая сверху донизу бесполезным, но зябким, уже приевшимся каким-то азотом. — Когда бы не твои растения… попивали бы мы мирно… чаёк, — уже совсем невпопад и некстати докончил он.

 

 

45. Посиделки как разновидность отдушины

 

Бдение затянулось далеко за полночь; Соколова положили в коридоре дышать парами оранжереи, так что он быстро уснул от несения караульной службы и дважды удобрил поля. Его звали кушать, но он промолчал, мечтая вдруг о любом другом месте — хоть на губе, в карцере или на нарах.

Да и считай, что всю ночь просидели, чаевничая и делясь воспоминаниями о недавних событиях.

— Меня, конечно, отменно выставили, — жаловался, но уже благодушно, Амбигуус-старший, на какое-то время позабыв об оказании печальных ритуальных услуг, но уже другим агентством. — Я, собака, поленился пойти на службу. Хлебнул стакан, и вышла вполне сообразительная копия. Полный набор медицинских познаний, но, увы — только в теории. Вроде си-ди, энциклопедии. Он, этот братан, оказался настолько умен, что дошел своим гиблым рассудком: не попробуешь — не поймешь. Ограбил меня подчистую, пропил все, с самого утречка — есть тут у нас такое местечко, на заре открывается…

— Есть, — понимающе и одобрительно вставил Гастрыч. Он подсматривал за кофе, как у себя дома. Дома Гастрыч отдыхал мозгами: смотрел сериалы, кофе, питаясь в рекламных паузах микродозами покойного писателя Касареса.

— Принять меры? — полковник Мувин полез за блокнотом.

— Ни боже мой! — вскричали остальные. Особенно вопил и топал Артур Амбигуус-младший — совсем, как в детстве, когда папа по каким-то причинам вдруг прекращал читать ему обещанную за кашей сказку. Так и сейчас: он ждал лишь продолжения рассказа.

— Я понимаю, — произнес Мувин, сочувственно глядя на измотанное общество.

— Мало того, что он опозорил меня в глазах обслуживающего персонала — увы, хорошо и давно мне знакомого, — продолжил старший Артур. — Плевать на него сто тысяч раз. — Нахамил, попытался обжулить, жаловался на недолив, смял и бросил стаканчик в чужую, пусть и ничейную — не полезла, но не вылезла же — закуску… Он осрамил мое имя в автобусе, где меня вообще знает каждая собака — я столько лет езжу в нем на работу… Водителя занесло от спиртных паров, и он поставил музыку, какой-то «лесоповал». И я вообще раскраснелся… В диспансер я прибыл на корточках, гусиным шагом: мне почему-то казалось, что это хоть и неудобное, но более устойчивое положение… Вошел в вестибюль, и меня, — Амбигуус начинал путать себя с двойником, и кое-кто подумал, уж не возводится ли на копию напраслина, — и там меня, — подчеркнул он, — пихнули прямо мокрой половой тряпкой в рыло, потому что подмывали лестницу и все остальное. И сразу же перед глазами этот кошмар, эти плакаты… Зеленый орел, выклевывающий печень посиневшему от суррогатов Прометею с атрофированными мышцами. Клюет давно, потому что у Прометея — цирроз, и печень как каменная… тверже скалы, к которой Прометей прикован. Орел уже клюв расплющил и гадает, кого же в итоге наказали жестокие олимпийцы. «Водка — страшный яд!» — такой транспарант предстает его круглым очам. Он пытается встать и обрушивается прямехонько в объятия к моему пациенту, которого я лечил полтора года и уже вылечил, он явился на заключительную, профилактическую беседу и ждал меня с нетерпением. Но, ощутив меня в объятиях, он моментально заболел старой болезнью. Из чувства нетрезвой мужской солидарности он уложил меня на банкеточку, калачом, а сам написал три неприличных слова в жалобной книге, обещал повеситься и убежал лечиться… А я ему, вдогонку, про путевку в жизнь… Его доставали из карьера экскаваторным ковшом… было грязно, глинистые почвы, он полз, паскуда… ползти — силы были, а вынули — кончились. В реанимацию его привезли, чего-то выпил в ларьке бытовой химии. Быт ведь у нас химический, — Амбигуус-старший еле сдержал слезу.

— Печальный случай, — полковник не возражал. — Но все же должно было разъясниться? Распад копии, лужа…

— Копия распалась, но очень быстро, как в ресторане (Мувин насторожился), этого никто не заметил, ее смыли мыльной водой с хлоркой. А про меня сказали, что я обоссал банкетку и убежал, хотя это продукт моего разложения — морального, как потом выяснилось — просочился на пол, банкетка была мягкая, не кожей обитая… Не кожей единой живем…

Гастрыч нашел чипсы и жрал их самозабвенно.

— Никогда, ни в каком важном деле нельзя доверяться чужаку, — наставительно молвил он, перекрикивая бодрые хруст и хряп. — Вот и мы с мальцом не доверились.

— Это о первом деле? — встрепенулся нарколог. — Сынуля, неужели ты не побрезговал после него? я зуб даю, что первым он тебя не пустил.

И тут же лишился зуба, который Гастрыч мастерски выбил ему вместе с соседним. Было почти не больно и без крови, разве чуть-чуть. Но к виду, запаху и вкусу крови с дерьмом здешняя публика давно привыкла, еще даже не ликвидировав Давно.

— А чего ему брезговать? — удивился Гастрыч. — Гон… простите, гражданин начальник, презервативы я делаю сам, из маслят. При специально обработанной шкурке, спрессованной, да с брусничным листом… я вам пришлю. Пантокрином обработанные. Соком, значит, молодых рожек…

— Чьих? — холодея, спросил полковник.

— Натуральный препарат, — успокоил его нарколог. — Оленьего производства, повышает звероящерную потенцию.

— Заходим в нашу самую первую квартирку, — продолжил Гастрыч,— и что же видим? Наш заказчик, оказывается, просто хотел, чтобы бы мы за его супругой следили и ему докладывали. А сам переоделся в ее белье, расстелил постель и ждет кого-то с рюмочкой ликера в руке. Ему только и нужно было, чтобы она где подальше каталась, — расширив глаза, втолковывал Гастрыч. — Ну, а крики были самые натуральные! Мы трудились поочередно и по очереди снимали из окна для сыскной достоверности и преданности розыскному делу. Да вы их видели, эти снимки. Когда он доел белье, мы ушли…

Артур Амбигуус старшего поколения мрачно молчал — тем более, что вдруг вспомнил про обезглавленных спутников жизни и трудовой деятельности.

— Про твои подвиги я слышать не хочу, — он так и заявил своему сынуле, распоясавшемуся вконец.

— Да Гастрыч, почитай, едва ли не все рассказал, — смутился тот. — Можно еще про экзамен… все же успехи, чествование…

— Вы и профессора повидали, замечательный сосед? — отец поставил локти на стол.

— Не имел удовольствия, — искренне сознался тот.

Слушая весь этот ужас, Мувин имел вид весьма и глубоко подавленный.

— Рассвет уже на носу, — буркнул он. Позвонив куда-то, он добавил: — Посторонних отпечатков не найдено, все свои.

И, оставив сержанта как доброе напоминание о себе, полковник покинул подозреваемых. Он все же позволил себе выразить упрек в полном уничтожении своего аппетита.

— Они ж дублируются, — крикнул ему в спину студент, имея в виду отпечатки. — И даже неповторимые ушные завитки — тоже… Между прочим, — продолжил он, когда Мувина выпроводили, — дублер мне помог в ином… Он, папа, помог мне наладить отношения с моей первой любовью. Вернее, разладить их.

— У тебя была первая любовь? — изумился отец. — До чего же ты скрытен, сынок.

— У всех бывает первая любовь, — заметил Гастрыч, зачем-то поглаживая нож.

— И в чем же тебе помогли? — Амбигуус-старший взялся за блюдечко.

— Она заявила, что я импотент, — и Артур вытаращил глаза. — Я построил специальную копию, на десять семяизвержений. Она заявила, что нуждается в одиннадцати с половиной, а потому нам придется расстаться…

 

 

46. Палл-Малл

 

Поздним утром, когда все выспались, а сержант уже бродил, наподобие есенинского сторожа с мертвой, чтоб намертво, колотушкой, выяснилось, что мобильная связь с полковником отсутствует.

Домашний автоответчик Мувина — полковник прилепился к компании, подобно тому, как все тот же азот прилагается к другим компонентам вдыхаемого и выпускаемого воздуха — гнусавым голосом оповещал, что владелец тяжело простудился и трубку не снимет.

— Столько же дел! — убивался студент. — Следствие! Побег Эл-Эм’а! Двойное убийство! Массовое убийство! Массовое захоронение! Заготовительные пункты! Надо бы ему на службу позвонить! Что-то мне слабо верится….

Сиротство только теперь начинало мутить его редкостный разум.

Гастрыч, понятно, уже явился в изорванной, но свежей, с ароматом лимона, майке и полосатых цирковых штанах — половине пижамы. Он схватил Амбигууса за шкирятник и с укоризной насел:

— Козлиться собрался? Может, его баба за ватой послала, и он теперь, как тот сыскарь, на скрипке играет с тоски… Мало ли, что бывает у человека?

Артур Амбигуус-младший стушевался:

— Собственно говоря, у меня родился план, который решит все проблемы… Мы вполне в состоянии обойтись без помощи Универсальной Спецслужбы. Ведь мы же — Универсальное Агентство! Прежде всего, нам нужно установить основное звено. Все наши беды начались с появлением Куккабурраса. Послушав полковника, я пришел к одной довольно необычной мысли…

Артур Амбигуус-старший, заснувший под газетой, шебуршал, пытаясь сориентироваться в окружающем месте и времени суток по заголовкам статей. Сквозь бумагу просвечивало холодное солнце.

— Яишню уж ели? — полюбопытствовал Гастрыч.

— Нет, Гастрыч, — вернемся к столу, — вздохнул недавний нарколог. — Видимо, нам от тебя никуда не уйти…

— Ну, готовь яишню, — разрешил тот. — А где же все-таки полкан, если забыть о скрипках и роялях?

— Мы ему отзвонились. Полкан сипит автоответчиком, что болен. Простудился — не иначе, на выезде.

— Мне бы его в баньку, — мечтательно закатил глаза Гастрыч. — Вы знаете, что моя ванна превращается в чудесную баньку?

— Гастрыч, — устало вздохнул старший Амбигуус. — Вы… ты хотя бы сознаешь, что тебе все едино, что ты — бисексуал?

— Не би, а три, квадро! — заносчиво молвил тот. — Какая мне разница, с кем или с чем? Ведь это все не со зла, а от широты души…. Ее девать не в кого… Вот на днях, спросонок, гляжу — бегает что-то живенькое, плачет, убивается по мамке… прости, студент, — он погладил Артура по плечу. — Не хотел бередить рану. Маленькое такое, ночью, как зверушка, топочет ёжиком; вроде бы человек, но только нижняя половина, и плач из нее такой нутряной, всю душу рвет… Это, голуби мои петушистые, называется экзистенциализмом. Брошенность в мире, покинутость в безбрежном космосе… Ну, я встал, попал в тапочки…

— Чем? — одновременно спросили отец и сын.

Яишня шкворчала.

— Покамест ножками… Словил его в банное полотенце, погладил, положил себе под бочок, оно и пригрелось, и даже стало двигаться соответственно… Что худого я сделал?

Амбигуус-младший покраснел.

— Что ты развеселился, когда в доме траур? — взревел отец. — Неадекватная реакция начинается? Признавайся — твоя работа?

— В порядке опыта, — повинился Артур. — Я передал дорогому Гастрычу поясной поклон.

— Что такое?

— Ну, не стал мастерить целого клона, а сделал полуклон, оказал уважение. Вытяжкой из мамки… — тут его глаза наполнились слезами. — Получилась половина клонИхи. Сил глядеть на нее у меня не было, и я… в общем, выпустил на лестницу… эту книжную недотыкомку… и подпустил соседу. Сам научил! — крикнул, защищаясь, Артур, демонстрируя Гастрыча его же, соседа, фомку. — Давайте лучше о Куккабуррасе… и его первом заказе Давно.

— Давайте, — сказал Куккабуррас, стоя в дверях и поигрывая точно такой же фомкой.

Он действительно стал неузнаваем, но это был все тот же Л. М. Сухой и стройный, при подвижных пальцах, начисто и наголо выбритый, в штучном костюме — и с тростью.

— Странное у вас Агентство, — заметил Куккабуррас. — Вы собираетесь строить мне козни. А я организовал для вас бизнес, понадарил торговых точек и посевных земель… а также пахотных… отдачи, правда, пока не видно… большого отката… но я не теряю надежды. Я понимаю: суп варится. И вот пришел сделать вам очередной заказ.

Старший Амбигуус пригласил его в спальню, указал на потолок:

— Ваша работа?

— Конечно, нет. Нашли головореза. Мне мстят. На меня наезжают. Вся, какая есть, мафия, пронюхала про рецепт и особенно интересуется таблетками продленного действия.

Младший Артур напрягся, вспоминая, кому он уже успел разболтать о существовании таких пролонгированных таблеток. Наверняка многим, ибо не всегда бывал в здравом уме. О концентрированном варианте, благодаря поучительному случаю с Билланжи, и так знали все. И кое о чем еще, в том числе, как это ни ужасно, Куккабуррасу. Он решил помалкивать, ибо истина начинала проясняться в его сознании, где химикат мешал химикату, а темное подсознание резвилось, играя с моральными принципами.

— Короче говоря, не будем разводить тут всякую туфтень, — Эл-Эм с изяществом присел на краешек стула. — Пока что я делаю вам заказ на Долю. Потом заказов не будет, я буду брать товар сам и пользоваться им ровно столько и с помощью тех, кого сочту достойным исполнителем — и держать на крючке. Но с Долей я обязан разобраться сам… мой дублер. Он, падла, окончательно съехал с катушек. Гуляет на свободе, угрожает мне постоянно, требует грибов, а на предложение гробов отмечает мелким шантажом, да экскрементами в местах моих жизненных интересов… которые еще не переделаны в старые, где только чокаются да ложки ко рту подносят….

Характер этого лесного шантажа был ясен младенцу. Дело шло не о ложках. Куккабуррас нуждался в видеозаписях лесополосатых утех, где его сняли во всей красе.

— Разберитесь с ним, — приказал Куккабуррас. — Заодно я опробую на себе препарат новейшего поколения, — не считаясь с семейной трагедией, Эл-Эм весело подмигнул убитому горем сыну. Гастрыч и старший Амбигуус внимали молча.

— Да, кстати, — вдруг совершенно неожиданно изрекла крыша. — Попрошу вас больше не называть меня Эл-Эм’ом.

— А как же вас величать? — с недостаточно скрытой издевкой спросил тяжелый на руку Гастрыч. Ему тоже внезапно и, может быть, тоже кстати, пришла в голову мысль, что он ведь тяжел на руку.

— Палл-Малл, — строго и чопорно ответствовал Куккабуррас. — Я теперь курю только этот сорт. Палл-Малл, Лайтс энд Стронг. Это похоже на «паммал», «поймал», а я поймаю всех и каждого… — Босс нес явную околесицу. — Этого злыдня я лично сожру…

Тут стало ясно, что преображенный Куккабуррас нарезался в дребадан.

— Вы низко себя ставите, — подал голос старший Амбигуус. — Вы сами поразделаетесь со всеми вашими недругами. Прилягте, отдохните, — он указал на супружескую кровать. — Долю мы, так и быть, возьмем на себя…

— Да? — нерешительно спросил Палл-Малл. — Нет, — решительно отрубил он. Я буду убивать сам. Растите грибочки, штампуйте пилюли. Это вы правильно решили, братки. Сам. Вот этими руками… Я пойду туда вот с этими руками….

И он поднес трясущиеся руки к лицу, как будто состоял во всей королевской рати.

Гастрыч предупредительно распахнул дверь.

— Не задержать ли его? — шепнул он.

— Нет, тут серьезное дело, — ответил студент. — Пусть убирается.

Телохранители, стоявшие на площадке, по привычке потянулись поддержать Куккабурраса, но тот оттолкнул их.

— Сам, — прохрипел он.

— Это хорошо, что он решил начинать с Доли, — сказал младший Артур. — Просто приятно. Только Доля невменяем… вот и еще с одной проблемой разберемся. Единым махом. Вокруг посадим людей…

 

 

Глава восьмая

 

ДОЛИНА ДОЛЯ

 

 

47. Мувин с нами

 

Звук мертвой есенинской колотушки, издаваемые проснувшимся от поганок сержантом, совпал с телефонным звонком.

— Это Мувин, — деловито сказала трубка. — Велите ему прекратить. Что за кадры! Еще немного, и они примутся, как в средние века, выкрикивать: «День!.. День!.. Утро!.. Утро!.. Дождь!..»

— Товарищ полковник, — взволнованно молвил Амбигуус-младший, — я сейчас найду ему какое-нибудь занятие по уму, но… вы, кажется, немного приболели… лежали без сил?

— Да чепуха это… я что-то вас не сразу идентифицировал… неважно. Сейчас я совершенно здоров. Какие наши планы на сегодня?

Артур Амбигуус отнял от уха трубку и воззрился на нее.

— Ввиду вашего нездоровья, — начал он было, но потом взял быка за рога. — Приходил Куккабуррас, величающий себя теперь Палл-Маллом и «Поймалом». Пьяный он был в стельку, с телохранителями. Те трезвые, конечно. Он заказывает нам Долю, который гуляет, и хочет продублироваться сам, не задействуя нас. Доля стал ему поперек горла. Купил бы отвару, да прикончил, но ему хочется покрасоваться. Не знаю, почему — полагаю, пугает. Мы согласились. И отпустили его. Надо было задержать? У нас же «беретта» с пальцами…

Гастрыч, слушавший разговор через параллельный аппарат, прохрипел:

— Сядет он за эту пушку, держи карман шире. У него же алиби.

— Вы все правильно сделали, — одобрил юношу Мувин. — Задерживать будем мы во время исполнения заказа. Стрелять будет Куккабуррас, но не дублер… Вы забили с ним стрелку? Вернее — они уже забили стрелку?

— Пока еще нет.

— Забейте. Где-нибудь на поляне, что побольше, а кусты вокруг — погуще.

Амбигуус внимательно слушал каждое слово, не переставая исподволь слегка удивляться внезапному выздоровлению полковника.

— Он видел надпись на потолке?

— Само собой.

— И какова была реакция?

— Наотрез отказался. Сказал, что ему мстят, что его подставляют. Я думаю, товарищ полковник, Эл-Эм и вправду напуган. Его приперли к стенке, взяли там за причиндалы, оттянули, отпустили… Это его рук дело. Он убирает всех, кому хоть что-то стало известно про декокт и леденцы длительного воздействия. И начал с Извлекунова — тот же первый и привел его к нам, в Агентство. Подкараулил…. Между прочим, наш «Поймал» действительно преобразился — и вовсе он тебе не калека, и ходит резвенько…

— Ну, я вас предупреждал, — в голосе Мувина звучало усталое удовольствие провидца. — Его рук дело, а написал, чтобы подумали на другого. Старый трюк. И мы подумаем на другого, — развеселился обычно сдержанный Мувин. — Мы дадим ему шанс получить, что ему причитается. Мы поступим следующим образом: подгоним фургон; внутри будем мы, Куккабуррас и его двойник.

— Вы?! — изумился студент. — Он же знает вас, он не сядет…

— Ерунда. Вы перекупили меня. Купить можно всех. Я буду якобы работать на вашу фирму. Затем приедем к месту разборки с Долей, но вместо дублера выйдет сам Куккабуррас. Он вылетит через задние двери посредством пинка. Дублер останется с нами… Мои орлы, засевшие в зарослях, изрешетят и Долю, и «Поймала», и его подручных.

— Не такие уж нынче заросли, — снова вмешался Гастрыч. — Неподходящее время года.

— Зато подходящие маскхалаты. Повесьте трубку, Гастрыч, — раздраженно приказал полковник. — Я думаю, что мой легкий недуг был вызван сугубо вашими мерзостными откровениями…

— Отклонениями, — загугукал Гастрыч.

Оба — Амбигуус и Мувин — присели от грохота, с которым Гастрыч бросил трубку, влагая в бросок всю невыплеснутую любовь к одушевленным и неодушевленным предметам, к младенцу и корыту, обоим — юным и корытообразным.

— Тогда, — сказал Амбигуус-младший, — я разыщу Долю и скажу ему что-нибудь вроде: давши слово — крепись, а не давши — держись…. И он пригонит свою шоблу. Но есть одна незадача, товарищ полковник, — неуверенно молвил Артур, потирая голову после гастральных гастролей. — Он невменяем. С ним нелегко договориться. После того, как я выпустил на него тридцать три Гастрыча…

— Во, урод, — сказал Гастрыч, стоявший уже в дверях и слушавший оттуда. — Выпустил. Из него. Да я сам сейчас выпущу тебе тыщу тридцать три Гастрыча…. Сам! Из…

— …В общем, разговор будет тяжелый и небезопасный, — торопливо подытожил Артур Амбигуус. — Из Доли прет злоба, как бы меня не задело…

— Какие нервные Агентства пошли, — усмехнулся Мувин. — Ладно, я подсажу за столики людей. Человек четырех. У Гамлета, небось, соберетесь? В «Кафе-Шайтане»?

— У Гамлета, — вздохнул тот. — Какие-никакие, а тоже свидетели. Не будем множить…

— Сущности, — договорил Мувин. — То есть именно будем, но — в ином, государственном смысле. Давайте, курсант, начинайте действовать. Достаточно болтовни, пора приниматься за дело. Когда позвонит Паллмалл?

— В девять вечера.

— Чудно.

— Звонок-то хоть проследите?

— Да хоть ракетой по нему. Только без толку все это, — голос Мувина опять потускнел. («Почему — без толку?» — подумал студент). — Конец связи… как тебя? Курсант? Стажер, короче…

Младший Артур отключился. Он не мог избавиться от ощущения какой-то неправильности в происходящем.

— Вместе пойдем, — сказал Гастрыч и наподдал сержанту, усиленно драившему пол, что твою палубу.

 

 

48. Мираж под очищенную

 

Доля потребовал себе лучший столик: в нише, невдалеке от оркестра. Тощий; в любое время года гулявший в распахнутой кожанке на голую головогрудь, он сразу же заказал побольше жратвы.

Гамлет осторожно пригнулся к Амбигуусу-младшему:

— Этот тоже исчезнет?

— Нет, не беспокойтесь, — шепнул ему тот. — Не сейчас.

— Я имею в виду, доест и заплатит? — не унимался Гамлет. Метрдотель подошел поближе и стал прислушиваться.

— Только это имей, — согласился студент. Переговоры халдея с Амбигуусом надоели Доле.

— Эй! — крикнул он. — Ты кто здесь — халдей или Смотрящий? Мы с другом пришли отдохнуть, развлечься, а ты нам мешаешь…

Стол покрылся снедью, столь больно знакомой сотрудникам ресторана. Они еще не знали, что их опять переделают в отхожее место.

Доля налил себе в фужер водки. Выпил, примечая недремлющего Гастрыча.

— Кто шестеркой остался среди пахарей? — Доля навалился голым торсом на крахмальную скатерть. Соски вместе с кольцами окунулись в турецкий кетчуп, и был в этом важный промыслительный энак — лишь для тех, кто читает и понимает знаки. Доля их не читал и не понимал, только денежные. — Да на меня весь лес двинется…

— Предзимний, — кивнул Гастрыч, которому было слышно.

— Это прямо Макбет получается, — зарвался Амбигуус, излишне преувеличивая литературный архив, что умещался в височной доле Доли.

— Как? Как ты меня назвал? Позорное фуфло? Ты будешь рыдать под напором волшебного слова «прости», белугой реветь будешь под его натиском!

Доля не был напрочь лишен ораторского таланта.

Вспомнив о Гастрыче, он пригорюнился.

— Что же это получается? — спросил он скорбно. — Готовите из меня живца? Эл-Эм вам дорог и важен, его вы не тронете…

— Тронем, — пообещал Амбигуус-младший.

— Уехать отсюда, что ли? — рассуждал Доля вслух, попивая из фужера.

— Некуда, — пожал плечами Артур уже совсем по-оперативному, как человек, имеющий за неоперившимися плечами опыт Спецслужбы.

— Некуда, — повторил за ним бывший хозяин грибов и ягод. — Некуда!!! — заорал он и рванул себя за перепачканные сосковые кольца, словно желая притворным разрывом надвое доказать свою искренность, которую никто между тем не собирался оспаривать.

Артур Амбигуус промокнул губы.

— Эл-Эм желает полной власти, поголовного подчинения. Для этого ему нужны леса и грибы. Кроме того, ты снимал его на видео.

— Снимал, — чуть оживился Доля. — Чудные кадры! Огурчиком прикидывался. И ничего из него, знаешь ли, получился огурчик! Сумел!.. И сразу листьями, листьями забросал, затоптал все вокруг, дров наломал…

— Чего же ты хочешь теперь от него, — Амбигуус выпил воды. — Хорошо, что он обратился к нам.

Доля задумался.

— А что, если меня… это… заодно продублировать? Пускай мочит копию!

— К сожалению, мертвые копии быстро разлагаются. Он будет стоять и ждать.

— А вы на что?

— А в суде начнут разбирать, копия или не копия? Все равно по этапу пойдешь!

— А если этих… долгоиграющих… я слышал, у вас есть уже такие, — искательно попросил Доля.

— Ах, уже разнеслось, — сокрушенно вздохнул Артур Амбигуус.

— Ну, а ты как думал…

— Нет, Доля, — жестко сказал сотрапезник и повел подбородком в сторону подобравшегося Гастрыча. — Слишком мало испытаний. Ты можешь превратиться в статую. Или развалиться, еще не попав под прицел Эл-Эм’а, или быть вовсе недосягаемым для его пули. Тебя будут прикрывать тридцать человек. Сорок. Шестьдесят. Вместо дублера мы вытолкнем из фургона самого Куккабурраса. Он не успеет сориентироваться. Может быть, он даже не сумеет выстрелить от растерянности. Я не уверен, что он вообще умеет стрелять. И тут же погибнет как лицо, находящееся в розыске и вдобавок вооруженное.

Гамлет, уже ударившийся на последний слог ради рифмы с плавящимся омлетом, в который он от ужаса превращался, принес новые разносолы. Амбигуус и Доля чокнулись и выпили залпом.

— Ты будешь контролировать все, — внушал ему химик. — Ты получишь новое погоняло: например, Лесник.

(Так ему посоветовал Мувин).

— Хоть не Леший, — скривился Доля. — А то их столько…

— По нарам-то?

— Да нет, всамделишных…

Артур внимательно изучил долины зрачки.

— Понятно, — не стал он спорить.

Он понял, что Доля отважится и прибудет на стрелку. Он не простит корефанам унизительного коридора. Он заберет масть.

— Сколько копий заказал Куккабуррас для себя? — осведомился Доля довольно-таки трезвым голосом.

— Одну, — впервые, с облегчением, Амбигуус говорил правду.

— Одну? — потрясенно переспросил тот. — Он выйдет против нас дублером, да еще и в одиночку? Что же он думает делать? Взорвать нас, что ли?

— Именно, — улыбнулся Амбигуус. — Он расстегнет плащ, и окажется, что прибывший весь увешан и отягощен взрывчатыми веществами. Он заявит, что терять ему нечего, и все отправятся к ангелам, если ты, Доля, лично не расстегнешь ему брюки и не возьмешь в рот…

Доля сделался белее снега.

— Отдайте мне настоящего, — прошептал он. — Убейте меня, но отдайте мне настоящего.

— Не бери в голову, — двусмысленно приструнил его Артур. Хотя именно с этого и предполагалось начать уничтожение крупнейшей мафиозной сети, опутавшей сетью любимый город, которому из-за того было никак не заснуть спокойно, а только с кошмарами из ночных новостей.

 

 

49. Наживка, подкормка и всяческая рыбалка

 

При виде Мувина Куккабуррас, как и ждали, отшатнулся и был подхвачен телохранителями. Челюсти тех продолжали работать в обыкновенном режиме жвачки-накачки — разве чуть выдвинулись вперед.

— Не обмочились? — засунув руки в карманы, полковник прошелся вокруг гостей. — Все в порядке, Паммал. Я тоже покупаюсь и продаюсь. Но я очень, очень дорогостоящий товар.

— Никогда бы не подумал, — проскрежетал Эл-Эм. — Вас полагали гарантом честности и порядочности. Что же, позвольте полюбопытствовать, подвигнуло вас… какая сумма?

— Чайку? — ворвался в прихожую Гастрыч, который с недавних пор исполнял — правда, не во всех аспектах — роль Анюты.

— С заварочкой, — кивнул Куккабуррас властно и протянул полковнику Мувину перстень для поцелуя. Тот подобострастно присосался к драгоценности и чуть не вытянул ее из оправы созданием вакуума, словно слезу ребенка. — А лучше — с сахарком вприкуску (он намекал на леденец продолжительного действия).

— Тогда попрошу всех ко мне, — пригласил их Гастрыч со всей мыслимой широтой души и тела: молодых, молодых, молодых. — Нюансы не исключаются. Что-нибудь не прожуется, не растворится, кто-нибудь растечется…. Рассечется… Мы же, следя за процессом, душевнейшим образом покалякаем за обычным чайком — но если кто желает необычного…. В общем, у меня сугубо экспериментальная обстановка.

— Имели удовольствие оценить, — поддакнул Мувин.

Куккабуррас, не видя больше смысла в большом маскараде, оттолкнул бодигардов и прытко спустился, проследовал к указанному номеру.

— Так чем же вас все-таки взяли? — спросил он Мувина для поддержания светской беседы, пока остальные семенили, да топали.

— Вечными таблетками, — ответил за младшего Амбигууса Гастрыч. — У человека открывается способность к спорообразованию. Потом спора оживает, и он также оживает прежним, продолжая былую деловую деятельность. Или начиная новую. Этот процесс практически неисчерпаем.

Куккабуррас замолчал, и на сей раз — надолго.

— Где же это снадобье? — саркастически спросил он, наконец, заранее зная, что не дождется ответа. — Опять в голове Менделеева? Опяты… Вы чемоданы, часом, молодой человек, строить не пробовали? — обратился он к Амбигуусу-сыну. — Менделеев — тот был большой любитель чемоданы мастерить… да спирт разбавлять до сорока процентов для диссертаций.

— Намекается, что пора, мол, паковать чемоданы? — свирепо спросил Гастрыч. — Иначе нам не жить? С одним большим секретом для нашей маленькой такой компании?…

— Ну, вам ли не жить, — язвительно усмехнулся Куккабуррас, — когда у вас такое средство.

«Клюнул», — шепнул на ухо Мувину Амбигуус-отец. Тот задумчиво кивнул, изучая Поймала, молодеющего на глазах, словно уже выпил чего-то долгопродолжительного. Если дыхание Мувина отдавало азотом, то взор Куккабурраса напоминал пылающий ацетилен — две горелки, потому что повязку прорвало, она вдруг вспыхнула от неуемной внутренней энергии, так что авторитету выплеснули в лицо первое, что подвернулось под руку: кружку, где Гастрыч хранил свое секретное алкогольное зелье, и пожар потребовал стакана свежего апельсинового сока.

— Почему его не берут прямо сейчас, в ИВС? — шепнул Артуру Амбигуусу-младшему Гастрыч, которому стало жалко сока, редко у него бывавшего.

— Я не велел, — отозвался юнец. — Он поможет узнать, кто убил окулиста и маму. Как он загорелся-то, а? О таблетках размечтавшись…

— Сударь, все готово, — отрапортовал Мувин, когда пылкие страсти утихли. — Примите вот это и постарайтесь неподвижно постоять секунд пятнадцать.

Куккабуррас недоверчиво взял леденец; понюхал его, лизнул языком, смахивавшим сразу и на жало, и на аккуратненький кошачий язычок. — Отравите? — Он оглянулся, источая жалость к себе.

— Глотай, тебе сказано, — рыкнул Гастрыч, поигрывая металлом.

Авторитет — редчайший случай — повиновался и замер так, будто еще не успел привыкнуть к обыденности происходящего.

— Я-а-а-а-а, — протянул он, причем в конце — уже дуэтом, — предлагаю оставить вопрос о леденцах вечности и бесконечности на банкет после бала. Думаю, вам понятно, что я заинтересован в его положительном решении.

— Банкета? — невинно отреагировал Мувин. — Бала?

— Вопроса, — холодно молвил Куккабуррас, не склонный шутить. — Для себя, — добавили Поймаллы.

— Посмотрите друг на друга! — велел Мувин.

«Ни тени простуды», — мимоходом подумал Артур Амбигуус-сын.

Куккабуррасы медленно развернулись друг к другу лицами. И палец каждого из них моментально уткнулся в супротивную грудь, а взгляды любовались одеждами и украшениями. Удвоилась и трость; правда, она пока еще была сродни резиновой.

— Зеркальные отражения, — заметил Амбигуус-старший. — Увидь вас потерянный брат, еще отроком, как вы упоминали, пошедший от вас в люди да университеты…

— Детали — моя работа, — скромно вмешался Мувин.

— Не напоминайте мне о нем, — мрачно осадил его Паммал. — Никогда и ни при каких обстоятельствах — это ломоть, отрезанный от паршивой овцы.

— Но в вашей семье все Кэмелы, — притворно удивился Мувин. — Ах, прошу извинить — Палл-Маллы.

Куккабуррас пропустил оскорбление мимо ушей. На месте сгоревшей повязки образовался слепой и слезящийся глаз. Эл-Эм с омерзением выбрал его батистовым платочком с монограммами и эпиграммами; бросил в какую-то мясорубку. Гастрыч одобрительно заурчал и взялся за ручку. Под старым глазом расселся новый — не лучше и не хуже.

— Сейчас вытечет? — спросил он с сожалением.

— Не сейчас, позднее, но — увы. К самой стрелке, — желая обеспечить сей эффект, Амбигуус-младший дал авторитету выпить какой-то дополнительной жидкости. То, что в этом не было надобности, осталось невысказанным.

Мувин и Куккабуррас направились к выходу. А Гастрыч и старший Артур подошли к младшему:

— Думаешь, явится?

— Я уверен, что явится.

— И догадается, где лежит?

— Мысли-то — дрянь, дерьмо. Конечно, сообразит. В начале начал — вот что он скажет себе. И придет, вооруженный. И тут мы сыграем, имея на то полное государственное право.

 

 

50. Грибная дуэль

 

Долю одолевало.

Он и сам не понимал — что.

Хотя сильно подозревал, что его долевое участие в уголовной жизни вот-вот сведется к нулю.

Бригада засела и затаилась, как сумела: в дуплах, естественных выбоинах и вымоинах, под пригорками, на пригорках.

Доля был вооружен: он обладал гранатами, выкидными и метательными ножами, неисправным пистолетом, двумя исправными обрезами. Голая грудь крест-накрест пересекалась патронными лентами для орудия, которого у Доли не было. Рядом лежали дробовик, помповик, монтировка.

Зима уже дышала близко и плотно. Эта особая внятность климата внушала Доле особенно недоброе предчувствие. Казалось, что кто-то дает ему наглядеться и надышаться, не принимая в расчет, что Доля предпочитал иные пары и пейзажи. «Есть в осени позднокончальной короткая и смертная пора… Весь день стоит, как бы дневальный….» — Гастрыч, устроившийся невдалеке, в спецфургоне, не ленился поупражняться в извращенной поэзии.

До стрелки оставалось десять минут. Часы у долевых шли точно, секунда в секунду. А у их противников они шли даже точнее. Мешал косогор, за которым могло быть все что неугодно; туда, разумеется, сходили и проверили, но никого не нашли. Однако именно там, продвигаясь к вершине по миллиметру, залегли семь белоснежных гномов-снайперов.

Основной же фургон прибыл задолго до будущего Лесника и схоронился в пещере, перед которой росла надежная, разлапистая, приземистая сосна; она перекрывала вход и не могла скрывать ничего серьезно-мобильного. Сосну выдрали утром, въехали, воткнули назад и сохранили видимость природы. Замели за собою следы. В фургоне сидели главные силы и мозги: Куккабуррас и его копия, Мувин, Амбигуусы, Гастрыч, сорок человек специального назначения и какие-то бродячие Севастьянычи, искатели и устроители правды. Предполагалось, что фургон выедет медленно и эффектно, повалив на ходу погубленную сосну. Он выедет задом, затем распахнутся грозные двери, и снег украсится подлинным Куккабуррасом, который, хоть и сильно волновался, никак не ждал ничего подобного. Потом снег окрасится подлинным Куккабуррасом. Потом он приукрасится фальшивым Куккабуррасом.

Доля закурил и взглянул на часы. Взял обрез, поводил им вправо и влево. Все будет путем, братаны: он построил колечко из пальцев, несмотря на голую грудь, упрятанные в дорогие перчатки с обрезанными пальцами. Времени оставалось совсем в обрез — тот самый, который он прихватил; Доля взвел курок и застыл, завороженно следя как, по-задуманному неспешно и безнадежно, опадает сосна.

Доля затянулся, отвел руку, где была сигарета, и та отрава была выбита в снег тихим выстрелом белоснежного снайпера.

— Братва! — истошно закричал Доля.

Сигарета воткнулась фильтром вниз и курилась под снегом кем-то другим, не Долей. Грибные повскакивали, налаживая оружие. Фургон перевалился через сосну и резко остановился. Бронированные двери распахнулись, и в снег, подобно сигарете, воткнулся обидчик: Эл-Эм, Куккабуррас, Палл-Малл, Поймал. Он ничего не понимал, и по его растерянной физиономии Доля сперва решил, что это действительно копия, причем безоружная копия; вот этого он понять никак не мог и не успел, так как очередной гном навел свой оптический крестик сперва на левый, а после — на правый сосок несостоявшегося Лесника, еще недавно футуристически окрашенные кетчупом.

Доля выронил обрез и повалился в снег.

Куккабуррас с неожиданным проворством вскочил и попятился к теплому и купленному, арендованному фургону. Но из фургона посыпались пули, и первая пробила новенькую повязку, которые Куккабуррас менял, как трусы, вонзилась в пропащий глаз, а в настоящий, хороший — вторая, и тоже не хуже первой.

Гномы пощелкивали с белого косогора, как орешки из шоколада Альпенгольд.

Бригада прореживалась, не понимая, откуда жалят. То же самое происходило с орлами Эл-Эм’а, вдруг объявившимися гуртом и открывшими беспорядочную стрельбу.

Тут из фургона вывалилась основная масса личного и притом совершенно безличного состава — кроме козырных мастей-управленцев.

Она втоптала Эл-Эм’а в вечную мерзлоту, тем самым несколько уподобив его участь судьбе многослойного Билланжи.

Последней вывалилась копия Куккабурраса, сразу же поплывшая, вызывая ужас у грибных ревизоров. Отвалилась челюсть, вывалился язык, а ноги сложились единым мотком и стали худеть на глазах. По щеке пополз-таки новорожденный глаз. Дубликат воздел руки, словно к кому-то взывая — и уронил их, по бокам от себя, отдельно.

Теперь началась настоящая пальба, и даже раздался робкий взрыв, но был забыт, едва отзвучало эхо.

В самой глубине фургона сидел в наушниках Мувин, сжимавший чашку с дымящимся кофе.

— Не надо было убивать Куккабурраса, — поморщился Амбигуус-отец. — Всю эту мерзость — давно пора, народ нам спасибо скажет. Но этот что-то знал…

— Надо, — засмеялся полковник, подобно озорному мальчишке. — Это был не Куккабуррас.

— То есть…

— То есть его долгоиграющий вариант. Он очень хитер. Он еще, граждане, покажет себя.

— Сколько же их?

— Я думаю, не больше двух, — ответил Амбигуус-младший. — А то и вовсе один, натуральный. Душегуб. И он придет.

Гастрыч угрюмо сосал остывающий чай. Ему не дали пострелять из автомата, и он смертельно обиделся на всех.

— Или грудь в крестах, или голова в трусах, — горевал Гастрыч.

Мувину захотелось хоть чем-то утешить волонтера.

— На вахту хотите к нам? — спросил он. — Или в кадры? В прозекторскую?

— Не хочу, — огрызнулся Гастрыч.

Но было понятно, что предложения уже поочередно рассматриваются и поочередно же принимаются — правда, в разной последовательности.

…Полковник впитывал информацию и кое-какой делился.

— По городу идут аресты, — рассказывал он доверительно. — Малины и притоны накрываются и закрываются. Кардинал упал с нар и сломал себе шею… это несколько преждевременно, но не может не радовать… Зазор, к несчастью, неуловим… Он знает многое… Попутно раскрыто тысяча девятьсот девяносто девять преступлений, изъяты сотни единиц нигде не учтенного и неизвестно, где произведенного, оружия… Пожар в особняке Давно… это уже чья-то мелочность… вы не догадываетесь, чья?

— Брата-близнеца, — предположил Артур Амбигуус-старший. — Помните, он разволновался? Неспроста, видать…

— Его брат работает у нас в органах, и никакой он ему не близнец, — улыбнулся полковник Мувин. — Он и курирует данное дело. Это Куккабуррасу всегда и во всем виделось собственное отражение. Это вообще его сводный брат. Возможно, что он ему вовсе не брат, а кисель, разведенный на семьдесят седьмой воде… Это настолько секретные сведения, что я совершенно не вправе о них говорить. Я готов поручиться,. что такая самовлюбленная личность, как Куккабуррас, никогда и ни за что на свете не признал бы родства, доведись ему встретить с неугодным к тому же братом… Как же расшвыривает людей наша жизнь, до чего же безжалостен наш удел…

Амбигуус-младший читал интернетный журнал, прислушивался к выстрелам за фургоном и сдержанно улыбался.

«Главное — клюнул, — говорил он себе — Он понял, где это спрятано. Только там, откуда вообще пошло. Где смерть. И он придет, он обязательно придет. И получит…»

Он подошел к дверному проему, взялся за края, выглянул: операция шла к концу. Все операции тяготеют к небольшому, хотя бы косвенному, кровопусканию. На трупы Куккабуррасов — втоптанный, покрепче, и почти растекшийся, пожиже — он посмотрел донельзя презрительно.

«Главное, я — в системе, — сказал он, чуть ли не вслух. — Меня берут, меня уже взяли…А когда я покажу им убийцу, меня вообще оторвут с руками».

— Об чем задумался, студент? — окликнул его полковник, не снимая наушников: отменный слух, улавливающий молчание.

— О службе, товарищ Мувин, — вздохнул Артур. — О государстве, о малой родине. Об умножении и размножении путем деления, а иногда — вычитания. Впрочем, бывают сложные случаи, когда приходится извлекать квадратный корень.

Что-то ударило его в спину.

Амбигуус обернулся. Оказалось, что это белоснежный карликовый снайпер, донельзя довольный успехом, метнул в него снежок — и попал, как легко догадаться.

— Смотрите! — закричал Гастрыч.

Частица Куккабурраса, неожиданно обнаруживая прыть, о которой не думали раньше, ползла за втоптанную пазуху, ввинчивалась поглубже, вытягивала флягу, выливала ее содержимое в рот, уже лишенный зубов. Через две секунды почти полностью собранный Куккабуррас стоял на карачках. Еще через секунду он мчался, как заяц, к ближайшему подлеску, и даже Амбигуус-младший разинул рот, потому что ни разу еще не сталкивался с таким активным воссоединением фрагментов. Сугубо в кино — и точка.

Снайпер сработал оперативно, но невпопад: послал тому вдогонку новый снежок, автоматически считая своим неглубоким, к несчастью, умом — обычно снайперы очень умны и хитры, — что операция успешно завершена, и можно поиграть, но в руках у него — винтовка.

Снежок разбился на спине Куккабурраса белой кляксой.

Беглец нырнул в подлесок; «Держите же его, — закричал Мувин в красивый мегафон, только что притороченный к поясу. — Он направляется к шоссе!»

Муравьиная цепочка солдат потянулась к фургону, как настоящие муравьи, спешащие в муравейник к закрытию.

— Очень странное явление, — пробормотал Амбигуус-младший. — Первое в практике. И перспективное — равно как и опасное.

Мувин, придерживая шапку, летел стрелой. Он сделал предупредительный выстрел в воздух, но только сотряс мишень.

Фургон с остальными уже подъезжал, и Мувина, словно пылинку, схватил и забросил в уютное и теплое Гастрыч. Тот не поблагодарил, хлебнул у себя из-за пазухи, и снова начал кричать:

— Там лимузин! Быстрее, жми! Там лимузин!..

Машина неслась по ухабам, пельмени в желудках бойцов подпрыгивали, соревнуясь: кто первый из них достанет из желудка до зева.

— Да это же копия, не забывайте, — заметил нарколог. — Хотя бы и лимузин… — Амбигуус прикусил язык.

Полковник увидел, что капнула капля.

— Вот именно, — проскрежетал он. — А впредь держите за зубами. В том-то и штука, что лимузин. Он выведет нас… он может привести нас… он может рассказать нам…

В последнем случае он говорил, безусловно, не про лимузин, но все его поняли.

Круша застывающую растительность, фургон выкарабкивался из кювета на шоссе, не упуская из виду темное пальто с белой отметиной на спине.

Мувин, захлебываясь, визжал в рацию:

— Перекрыть!.. Всем постам перекрыть!.. Все посты перекрыть, — в этих случаях Гастрыч мягко отбирал у него прибор и говорил, как нужно, то есть правильно.

Действительно: едва фургон взгромоздился на припорошенное шоссе, с места тронулся — нет, рванулся — лимузин Куккабурраса. Казалось, он обретает крылья и вот-вот взлетит.

— Давай, служивый, давай! — давил на водителя Мувин, и этот водитель повиновался: дал, а точнее — сдал, ибо фургон остановился.

— В чем дело? — подпрыгнул полковник.

— Бензина нет, — хмуро ответил шофер. — Кто-то слил полный бак.

Мувин схватился за рацию:

— Вертолет! Вертолет!.. — орал полковник. — Задействуйте вертолет!

В рации помолчали.

— Их повел вертолет, товарищ полковник, — ответили, наконец. — Но пилоту стало нехорошо… он как-то… разладился весь… нет, не пьяный. Так что вертолет запутался в телеграфных проводах и взорвался. Техническая база, товарищ полковник, требует капитального ремонта. Девяносто процентов износ.

 

 

Глава девятая

 

РАСПЛАТА, ПОКЛОНЫ, ВЫХОДЫ НА «БРАВО» И УХОДЫ НА «БИС»

 

 

51. Засада

 

В доме Амбигуусов не хватало камина. Теперь еще недоставало Анюты, но это разные вещи. Не было камина, перед которым можно было бы расположиться, наподобие героев Конан Дойля, в кресле, и обсуждать, разделившись столиком с серебряными ведрами и бокалами, события последних дней. На полу, вместо шкуры неубитого медведя, разлегся бы Гастрыч, а Мувин сидел бы консьержем. Такое грезилось Артуру Амбигуусу-старшему, пока они гнали домой: решать, как быть дальше и быть ли как-то дальше вообще.

Вместо камина они включили телевизор и убавили звук.

— Давайте подведем некоторые итоги, — предложил полковник Мувин, и сразу почувствовалось, насколько у него холодная голова. — Мы имеем разгромленную мафиозную сеть. Ликвидированы опасные криминальные авторитеты. Минимальные запасы грибного декокта изъяты в местах незаконного пользования.

— А где его берет Севастьяныч? — спросил Амбигуус-меньшой.

Вопрос оказался неожиданным.

— Действительно, — несколько растерялся Мувин, и пальцы его забегали по столу. — Или много украл, или кто-то его подкармливает. В этом необходимо тщательно разобраться. Он хороший, хоть и болтливый, человек, но закон и конституция едины для всех.

— Ну, конституция — она не у всех одна, — бахвалясь, Гастрыч поиграл мускулатурой.

— Шутки потом, — напомнил Мувин. — Продолжим. Под контроль государства перешли многочисленные грибные плантации, отхожие места и рестораны, служившие ими. Будет поставлен вопрос о пересмотре итогов их приватизации. Уничтожен субъект, представлявший наибольшую опасность для сотрудников новой агентурной структуры, подведомственной государству.

Амбигуус-папа кашлянул.

— Препарат постоянно усовершенствуется и оказывает все более длительное действие. Созданы бессмертные леденцы — я правильно понял? — Мувин обратился к студенту. — Это не блеф?

— Это не блеф. Они есть. К сожалению, я не могу пока предъявить их вам. Несколько образцов спрятано в надежном месте, потому что я еще не успел просчитать все возможные последствия.

— Ваша ли это забота?

— Моя, если леденец, будучи рассосан, причинит мгновенную смерть. Такой исход маловероятен, но реален.

Было видно, что Мувин ему не поверил, однако допытываться не стал.

— Грибы эти — смерть, а где смерть, там и жизнь, — загадочно добавил младший Артур. — Наука и магия нераздельны. Меняется носитель, но суть одна. Волшебное блюдце и компьютер — одно и то же. Нарастет скорость вращения да считывания — и не отличить.

— Золотые слова! — восхитился Гастрыч. — Высечь! Да нет же… В бронзе! Начертать на гипсе!

Недавний нарколог, однако, вконец отчаявшийся найти убийцу жены, предположил:

— Может быть, это был обыкновенный вор?

Все посмотрели на него сочувственно, и Амбигуус поник головой.

— И написал на потолке кровавое имя без отчества, — жестоко добил его сын. — Я думаю, что кто-то из них — или оба — увидели что-то, чего ни в коем случае не должны были видеть. Скорее всего, чисто профессионально, очевидцем стал окулист. Убийца, заметая следы, попытался запутать следствие, написав фамилию подозреваемого и применив орудие второго, достаточно темного, человека.

При этих словах Гастрыч не потемнел, а напротив — ненамного просветлел ликом.

— Я вынужден спросить вас о месте, где расположен тайник, — стеклянным голосом потребовал Мувин. — Для препарата подобной важности требуется особенная охрана. Если вы откажетесь, то молодой человек может позабыть о стажировке в органах.

— Ты хочешь в органы, сынок? — встрепенулся отец, у которого начались провалы в памяти: старший Артур Амбигуус успел подзабыть, что такой разговор уже состоялся, когда обсуждали педиатров, удалившихся в бессрочный отпуск. Да и потом ходили разговоры…

— Хочу, батя, — серьезно ответил сын. — И Гастрыч хочет. Но даже такой ценой я не могу назвать места, которое, правда, нетрудно вычислить. Полковник Мувин — тоже человек, смертный, да к тому же имеющий свою цену.

— Эта цена — бессмертие, — напомнил Мувин.

— Тем более не скажу, — ядовито отбрил его младший Амбигуус.

— Хорошо, — Артур Амбигуус-старший не выдержал и грохнул ладонями по столу. — Что нам делать теперь? Среди кого искать? Чужих отпечатков мы не нашли — из этого вытекает, что убийца — свой. Может быть даже, это кто-то из сидящих здесь, среди нас, преломляющих с остальными хлеб… Может быть, это вы, полковник Мувин, раздвоились и убили влюбленных, когда они разгадали какой-то ваш сокровенный секрет?

— Да, — захрипел Гастрыч, придвигаясь к Мувину. — Может быть, это ты? Продублировался?

— Может быть, — улыбнулся полковник, в свою очередь, отодвигаясь от набычившегося Гастрыча. — Но зачем же тогда мне ловить убийцу ради бессмертных леденцов?

— Тогда получается, — подытожил младший Амбигуус, — что убийца, во-первых, не знал, где лежат леденцы… не ожидал быть застигнутым там, где его застал Извлекунов… и готовится к новым убийствам с проникновением в квартиру… готовится к обыску с истреблением каждого, кто перейдет ему путь…

— Куккабуррас, — сказали собравшиеся хором.

— Да, это все-таки он, — согласился полковник Мувин.

— Но остаются нестыковки и вопросы…

— Впоследствии всегда разъясняющиеся банальнейшим образом, — Мувин достроил фразу с разочарованными нотками.

Стол, повидавший многое, набрался терпения и ждал от сидящих окончательного выбора.

— Итак? — Амбигуус старший пнул полуразложившийся поклон, ковылявший к холодильнику.

— Итак — засада, — улыбнулся полковник.

— Засада — здесь, — уточнили Амбигуусы.

— Да, разумеется.

— Когда же?

— Сегодня ночью. Я думаю, что у Куккабурраса осталось мало мест, где можно отлежаться. Он сделался изгоем, парией. У меня есть сведения, что лично Гамлет просил одного из своих постоянных клиентов умножить негодяя на ноль. Гамлет и сам бы не прочь, но у него — смена, да и связи не того уровня…

Полковник Мувин встал из-за стола и начал прохаживаться вокруг, заложив руки за спину.

— Сегодня вы ляжете спать, как обычно, — отдал он приказ. — Ключи отдадите мне. Один комплект, не волнуйтесь.

— Я тоже тут лягу, — разволновался Гастрыч. Он сильно переживал за дело и от души ненавидел мерзавца, лишившего его сразу Анюты и окулиста.

— Хорошо, — ответил, немного подумав, Мувин. — Ложитесь. После полуночи вы услышите, как отпирается входная дверь. Именно отпирается, а не взламывается, хотя у Палл-Малла могут оказаться ключи. Но я сомневаюсь в этом. На всякий случай я подам условный знак: тихонько свистну.

— Денег в доме не будет, плохая примета, — отказался Амбигуус-отец.

— Хорошо, я поменяю звук. После этого я прохожу в место хранения бессмертных таблеток и начинаю ждать. Куккабуррас придет. Он тоже догадлив.

— Что же это за место? — насмешливо спросил юный химик. — Дошло? Догадались?

— Все мы из праха вышли, но не каждый в него возвратится, — хулиганисто подмигнул полковник. — Ты устроил тайник в самой земле, в нашей сырой матери. В оранжерее. Скорее всего, в самом возвышении, на котором стоит сосуд. Бессмертие, сокрытое под импортным фаянсом.

— Вы проницательны, — удивился Амбигуус-младший. — Но я ведь могу его перепрятать.

— А вот этого я делать не советую. Начнутся поиски со стрельбой и пытками. Мои молодцы, расставляемые мною на лестнице, чердаке и в подвале, могут — как часто и бывает — не разобраться и нанести вам увечья. Никто не хочет увечий?

Собравшиеся замотали головами, и даже Гастрыч слегка поежился, хотя, как обычно, и выглядел достаточно уверенным в себе.

— Отлично. В следующий раз, когда отворится дверь, появится вор. Он двинется прямиком туда, где я буду его караулить.

— А если он походя перережет спящих?

— С какой же стати ему это делать? Во-первых, это лишний переполох. Во-вторых — не собираетесь же вы спать по-настоящему?

— Можно и покемарить, — хорохорясь, Гастрыч, кремень-человек, заранее отрепетировал зевок.

— Борьбы не ждите, — продолжал Мувин. — Я выведу его из квартиры под прицелом табельного оружия. На лестнице его скрутят окончательно.

— Только таблетки сразу не забирайте себе, — посоветовал младший Амбигуус. — Они никуда не денутся, пусть полежат на месте. Я не обману. Я ведь всяко понапеку новых.

— Договорились, — кивнул полковник и снова сел, как будто была объявлена перемена блюд.

 

 

52. По заслугам и по делам

 

Гастрыч томился возле дверей, на часах — половина двенадцатого, ночь.

— Грамотно расставляет, — прошептал он Артурам Амбигуусам, которые, не думая спать, сгрудились вокруг. — У меня — звериное чутье, не говоря о слухе: так жизнь воспитала. Потому что я никогда не зарекался ни от сумы, ни от тюрьмы, а совсем наоборот — тянулся к ним, в надежде, что лишняя тяга не сведет меня с ними… Но и сумы были, чужие, и тюрьмы, — Гастрыч перекрестился. — И вот… вы слышите?

Отец и сын напряглись, как умели.

— Нет, — честно признались они.

— И я не слышу — почти. Но они растекаются по лестницам, сливаясь со мраком в неосвещенных углах…

— Это я придумал вывернуть лампочки, — похвастался младший Артур.

— Помолчи, диверсант, — отец любовно погладил его по голове.

— Мне Мувин велел, — со вздохом признался тот. Ничего. Похвал, выпавших на его долю хватит на десятерых.

— Вот как? — равнодушно удивился Гастрыч, прислушиваясь к темноте. — Вот… это ближе к крыше… Вы слышали? Да вы с ума сошли. Любая тетеря рехнулась бы, услышь она, как отпирают замок.

— Вам знакомы фобии тетерь? — осведомился нарколог.

— Я, если понадобится, могу быть даже создателем тетеревиных фобий, — насупился Гастрыч. — Угу. А вот…

Часы показывали полночь.

Дополнительных объяснений не потребовалось; через секунду каждый занял свое место и оставил себе маленькую щелочку для глаза. Но это касалось Амбигуусов, а Гастрыч устроился в ином месте, имея на то специальное, самочинное дозволение после короткой и тайной беседы с младшим Артуром.

Через несколько секунд, показавшихся мгновенно пролетевшей вечностью, в дверном замке хрустнул ключ. Послышался слабый скрип: сначала — двери, за ним — всего прочего. Послышался странный, отчасти, пожалуй, непристойный звук.

«Лучше бы свистнул, — подумал Амбигуус-старший. — Какие деньги? Их не было и нет. Не воровские же подношения».

Он услыхал, как тихо отворилась дверь в комнату сына. Тишина. Мягкие, вкрадчивые шаги. Амбигуус высунулся чуть дальше: теперь уже отворилась его собственная дверь. В щель просунулась голова Мувина. Она подмигнула, но старший Амбигуус не стал бы это с точностью утверждать. Зато она явственно дернула подбородком: ложись и лежи, как покойник. Прикинься трупом, если желаешь жить.

Старший Амбигуус вытянулся по швам.

Мувин свернул за угол, к оранжерее. Он вынул резиновые перчатки, детские совок и грабельки, кожаный кисет с монограммами и эпиграммами. Зажег лампочку и распахнул дверь. Одна рука полковника Мувина была заведена за спину, и в ней посетитель сжимал «беретту».

Вошедший замер, ибо сосуд, подобно злобному Церберу, оседлал Гастрыч.

— Искренне ваш, с неподдельным почтением, — приветствовал его Гастрыч со стульчака. — Сейчас произойдет модное нынче мероприятие.

С этими словами он вскинул руку и выстрелил Мувину в лоб.

— Мы, оказывается, умеем закатывать глазки, — удивился Гастрыч, поерзывая на сосуде. — Оба сразу. Они в редких случаях восстанавливаются весьма близко к норме..

Рефлекторно вторгаясь в пашню, Мувин высвободил вооруженную руку и повалился не назад — столь сильно было в нем стремление к сокровищу — а вперед, уткнувшись лицом в колени Гастрыча.

— Все сюда! — позвал сосед. — И двери настежь не забудьте распахнуть.

Старший Амбигуус бросился отпирать входные двери, куда моментально хлынул вооруженный народ, а младший Артур остановился на пороге сортира.

— Этот кисет, — он указал на кисет, выроненный мертвым Мувиным. — Это для леденцов. Можно не сомневаться. Этот кисет мы уже видели.

— Сейчас я его разверну, — крякнул Гастрыч.

Он ухватил труп за талию и перевернул на спину. Черты лица полковника постепенно менялись и расплывались, но достаточно последовательно и внятно, чтобы понять: в объятиях Гастрыча покоился Куккабуррас.

— А настоящего так и нету, — посетовал химик.

— Он найдется, — пообещал Гастрыч. — Можешь в этом не сомневаться. Он обязательно объявится. Агентству придется быть начеку.

— Молодцы, — на плечо Амбигууса-младшего легла отеческая ладонь. Но это была не ладонь отца, а костлявая, птичья лапа уголовника Зазора. Сам же Зазор радовал общество погонами подполковника милиции в сочетании с властным, но снисходительным взором, и в этом, казалось, не было ничего зазорного.

Зазор стоял в окружении многочисленных и радостных Севастьянычей.

Они аплодировали и размахивали фуражками, приветствуя Гастрыча, от смущения снова севшего туда, где прятался, и не выпускавшего оружия, пока Зазор осторожным движением не вынул пистолет из его руки.

 

 

53. Никакого зазора в крыше

 

— Но как же так? — недоумевал Амбигуус-старший, рассматривая Мувина, калачиком свернувшегося вокруг сосуда и сворачивющегося дальше, обжимая основание, как змея душит кольцами вверенные ей драгоценности. — Он же всегда был с нами?

Зазор, внедренный в мафию пронырливым кротом, почесывал свой острый подбородок.

— Я думаю так его и оставить, прямо здесь. Он очень удобно лежит и аккуратненько напитывает землю. Надо только сфотографировать.

Гастрыч проворно, будто петух с насеста, сорвался и перепорхнул в прихожую, не задев Куккабурраса. Он не любил фотографироваться.

— Жаль, — сказал он. — Жаль, что не поймали настоящего.

— Тебе, соседушка, не терпится с ним повидаться? — усмехнулся Зазор. — Беги-ка на кухню и выгляни там в окошко. За ним горошка — пруд пруди.

Квартирный скандал перебудил весь квартал — стихотворение прямо на карандаш для Гастрыча. Преследуемый фотовспышками, Амбигуус-младший понесся на кухню; отец оторопело протопотал за ним. Отдернули занавеску. Их глазам предстало правосудие во всем великолепии Фемиды: десяток милицейских машин с маячками и собаками, белый фургон. В этот специальный фургон заталкивали Куккабурраса — он же Эл-Эм, Палл-Малл, Поймал, Паммал и Мувин. Одноглазый извивался, скрючиваясь и прикидываясь немощным пуще прежнего. Он орал и визжал на весь двор, что никто не имеет права, что у него первая группа инвалидности, что он поднимет все зоны на бунт, и требовал себе какой-то леденец. Который спецназовцы со смехом предлагали ему тут же, на месте.

— Жадность фраера сгубила — вот показательнейший образчик, — откомментировал происходящее Зазор, обмахиваясь фуражкой из-за спертости воздуха. — Вы только гляньте: десять здоровых лбов не могут с ним справиться.

Действительно: Куккабуррас раскорячился и мешал погрузке.

— На меня уже и так точат отравленный зонтик! — Орал он.

Наконец, кто-то додумался наподдать ему его же собственной тростью. Оттуда, видимо, что-то выскочило, но не смертельное, ибо Эл-Эм взревел белугой и мигом исчез в тянувшихся к нему руках принимающих.

— Разве он мог усидеть на месте и ждать, пока Мувин доставит ему леденцы? Нет, они отправились вместе. Куккабуррас притворился, что роется в мусорном баке, переодевшись бомжом и поминутно оглядываясь на окна; он до того увлекся этими оглядками, что ненароком накопал такого… В общем, бойцам придется выдать по чарке водки, да премию, пожалуй… одну на всех, мы за ценой не постоим. Бак не был пуст — пускай там содержалось не оливковое масло, а просто один из доблестных воинов в каске… история Али-Бабы повторяется, товарищи, как повторяется все на земле.

Зарешеченные титановыми прутьями, двери фургона уже сомкнулись, а вопли протеста все длились, пока вдруг не прекратились разом, после какого-то незримого и радикального боя. Скорее всего, этот бой сократился до единичного, но меткого и действенного удара.

— Значит, вас не ловили, вы сами ловились, — разочаровано протянул мелкий Артур Амбигуус, невзирая на то, что впечатлений уже было, хоть отбавляй.

— Правильно мыслишь, светлая ты голова, — рассмеялся Зазор. — Но я и вправду умею все то, чем прославился. На практике как-нибудь научу. Тебя ведь этот, — он кивнул на тающий труп Мувина, — обещал взять к себе? К нам? Полковник Мувин был далеко не дурак; он понимал, в каких мы нуждаемся кадрах. Отпустите? — обратился он к наркологу.

— А что с ним сделаешь, — пожал плечами тот. — Все равно лоботрясничает. Пускай послужит государству, умник. Пусть укрепляет вертикаль власти, которая должна не только укрепляться, но и утолщаться, не так ли?

— Вот это вы верно сказали, — серьезно сдвинул брови Зазор. — Сортиров много, мочить не перемочить. Говорят, что ученые предвидят в будущем какие-то совершенно стерильные, обескровленные сортиры, но это уже дело дней, далеких от нас и пока нереальных. Правильно я говорю, товарищи Севастьянычи!

— Так точно! — грянули участковые не совсем в лад, ибо некоторые уже начинали переходить в стадию разорения. Зазор посмотрел на жавшегося к стене Гастрыча. Тот кивнул.

— Пойдемте-ка, друзья, — сказал он решительно и вывел из строя наиболее ослабевших. — Тут совсем недалеко, не заваливайтесь… Какая-то пара шагов. Но потом я вернусь, разрешаете?

— Разрешаю, — величественно согласился ночной подполковник Зазор. Китель делал ему плечи широкими, и старший Амбигуус подумал, что при полном параде кроту будет трудно выполнить свои знаменитые фокусы. Сосед, держа слово, вернулся через две с половиной минуты.

— Выпьете с нами чайку-кофейку? Беспримесных? — предложил Амбигуус-старший.

— Времечко поджимает и давит на темечко, — печально ответил Зазор, хотя все давление объяснялось фуражкой, подобранной не по размеру и слишком узкой. — Добре, уговорили. Вас, кстати, — сказал он Артуру Амбигуусу-старшему, — восстановят в должности. Если пожелаете — в нашей ведомственной поликлинике. Я ничего не обещаю, но возможен и орден за особые заслуги…

Тот не нашелся, что сказать, и только стоял, прижавши руки к груди; затем бросился ставить чайник. «Особенные заслуги? Это обмоченная, что ли, амбулаторная кушетка?» — прикидывал он на скаку. Зазор неспешно прогуливался по квартире, машинально примериваясь то к одной, то к другой трещине. Севастьянычи почтительно расступались.

Гастрыч сделался сумрачным. Обещания и посулы новоиспеченного Мувина — все такие сотрудники были мувиными в глазах Гастрыча, даже с зазорами, развеивались в дым, не удобряя ничего: в отличие от обещавшего.

Зазор же, похоже, читал в умах.

— А вы что притихли? — он остановился перед соседом. — Совесть нечиста? Искупить готовы? Кровью?

Гастрыч и подобрался, и выгнулся сразу; голос его понизился на пару-другую октав.

— Готов, — прошептал он. — Последней каплей. Не знаю, не ведаю — что, но готов… Чья будет кровь?

— Для начала отправитесь в морг, — решил Зазор. — Подучите наших технике вскрытия, да и сами кой-чему подучитесь. Потом — в специальную лабораторию. Или предпочтете с бумажками…

— С голимой предпочту… — прохрипел Гастрыч. Звезды с погон подполковника перепрыгнули к нему в глаза и закружились в бешеном хороводе.

— Ну, а теперь мы возьмемся за вас, юное дарование, — в своем обращении к Амбигуусу-младшему подполковник был исключительно ласков и предупредителен. — Квартира, конечно, с момента убийства прослушивалась. Как и все вы, тайно и ненавязчиво. И вы, молодой человек, высказали ряд разумнейших предположений. К сожалению, они повисли в воздухе, остались догадками и загадками.

— А вот и чаек поспел, и кофеек, — хлопотал нарколог. — А может, и бутылочка найдется.

— На службе, — отказался Зазор. — Отведите Севастьянычей в детскую, а сами посидим и потолкуем при свечах. Между прочим, это я их подкармливал, Севастьянычей. У вас найдутся свечи? Ну и чудесно.

 

 

54. Младший Артур Амбигуус рассказывает

 

— Чем же вы их кормили? — вырвалось у младшего Амбигууса.

Зазор от души расхохотался:

— Я ведь вор. Профессиональный вор — по легенде. Был внедрен, а стало быть — и обучен. Вашим отваром, разумеется. По чуть-чуть. Нам нужны вездесущие Севастьянычи малой мощности.

Отец и сын смутились, а Гастрыч криво улыбнулся.

— Нашли проблему, — поддакнул он, и звезды кружились, как некогда диски с угрожающими песнями.

— Пустяки, — махнул рукой подполковник. — Вы придумали гениальную вещь, — попытался втолковать он студенту, — Вечную Жизнь под горшком. Вам повезло, что Мувин не нашел случая — хотя такой случай ему представлялся, вы оставались практически наедине — уничтожить вас и все себе забрать, но он и сомневался, и боялся, и не знал, куда отвезти, потому что неважно разбирался в структуре Спецслужбы, хотя и привлек к работе ее снайперов и солдат. В этом я, впрочем, оказывал ему закулисное содействие. Грибной и лесной царь не имел для нас никакой ценности, в руках его мертвый младенец лежал — пустышку вытянул. Такова его Доля. Ладно, юноша, банкуйте. Вы явно догадались прежде прочих.

Артур Амбигуус-младший покраснел и смущенно выдавил:

— Ну, что мне сказать. Впервые я заподозрил Мувина, когда тот пил из фляжки — бледный, как смерть.

— А! — воскликнул отец. — Я тоже подметил, когда тот узнал про неисправность прослушки — ну, думаю, разнервничался человек. А тут же никакого запаха… а я профессионал… позор и еще раз позор мне! он пил отвар, предчувствуя разложение.

— Задним умом все крепки, — основательно захрипел Гастрыч, как будто из него пошел на выход подзадержавшийся задний ум.

Студент продолжил:

— Потом, уже у Билланжи, меня крепко озадачила ярость, с которой он отнесся к безобидной песенке для богатых бухгалтерш и домохозяек. Помните? Как он отреагировал на всеми любимого «настоящего полковника»?

Окружающие закивали, распаляясь все больше в ожидании новых разоблачений.

— А дальше я понял, как убили окулиста. Дядя Извлекунов попрощался с дубликатом Мувина, который вел бессмысленное расследование, и поскорее отправился к нам, на свидание с мамой. Чтобы не было помех, чтобы никто не бродил продублированный… И он действительно увидел то, чего видеть было нельзя…

— Что же? — подполковник Зазор уперся клешнями в стол.

— Вы обращали внимание на свои руки? — вместо ответа спросил студент. — Не правда ли — они напоминают руки Эл-Эм’а… Ведь это вы его брат, ломоть от паршивой овцы. Он всю жизнь ненавидел органы — из-за вас, вы его бросили, вы ему не устроили жизнь, вы пахали… И он всю жизнь прилагал усилия к тому, чтобы копировать повадки и внешность ваших коллег. Преображенный Куккабуррас, как все убедились, становился совершенно другим, почти здоровым, человеком. Возможно, что он и вовсе не был инвалидом… Короче говоря: окулист вошел в квартиру и увидел там только что покинутого Мувина, намеревавшегося развлечься с мамой. Куккабуррас — это и был Мувин, всегда, либо сам, либо его дубликат. Эл-Эм’у было достаточно распрямиться, переодеться, навести легкий грим, наложить пробор — и вот вам готовый полковник Мувин.

— У нас, что поразительно, действительно служит полковник Мувин, — развел руками Зазор, — и довольно похожий внешне, но он и не слыхивал ни о каком декокте. Возможно, их дорожки где-то пересеклись…

— Может быть, это он его брат? — осторожно и как можно деликатнее спросил Амбигуус-отец.

— Мне ли не знать, кто мне брат, — нахмурился Зазор. — Мой брат, копия моего брата, похоронена в сортире… где ей самое место. Житья не давал мне сызмальства. Закапывал в землю меня, мальца, кормил мотылем… И мне же, не узнавая меня, стучал на своих конкурентов…Он один из всех понимал, что никакой я не уголовник, а вовсе наоборот, и вот приходил настучать. Природа не дура! Мы — разнояйцевые близнецы…

— Ну и вот, — продолжил Амбигуус-сын, и все внимание снова переключилось на него. — Извлекунов только что расстался с Мувиным и никак не мог находиться с Анютой. Конечно, всегда было можно подумать на копию. Но дело, похоже, было в том, что Мувин на глазах Извлекунова затеял превращаться в Куккабурраса, желая обладать Анютой, как неприкрытый и никого не боящийся хозяин и повелитель. Наполовину Куккабуррас, Мувин причавкивал, таращась на маму: «Ам! Бигос!..» Я слышал, как иногда Куккабуррас, засмотревшись на нее, говаривал так… Вот этого обратного превращения ему — Извлекунову — не простили. И неспроста на потолке написали именно «Куккабуррас», а не, допустим, «Гастрыч». Убийца признавался, он сообщал нам правду, которая оказывалась почище лжи. А на поляну, на стрелку, он тоже явился уже двойным дублем — помните, сосал из фляги? Потом: у него был отличный доступ к декокту. Плантации, пашни, заготконторы…

На случай работы не по профилю Гастрыч решил подстраховаться и встрял в разговор:

— У меня, товарищ начальник, неладно с правописанием. Я обычно дописываю мягкий знак.

Он отчаянно боялся бумажной возни.

— Блестящий, отважный, гениальный, без пяти минут силиконовый и оперативный мальчик, — Артур Амбигуус-старший встал и поцеловал сына в несвоевременно лысеющую макушку. Тот зарделся и потупил взор.

— Почему — силиконовый? — удивился подполковник Зазор.

— Силиконовая Долина — наш идеал, — ответил нарколог. — Но я понимаю, что вы предлагаете нам лучшую долю.

— Да уж получше, чем у Доли, — пошутил подполковник. И далее он мудрствовал и поучал, лишь поминая, но не раскрывая таинства Спецслужбы. — В любой ситуации приходится отыскивать себе зазор — сумеречный, ночной, напольный, предутренний, дверной — и влезать, и протискиваться, и делать свое ремесло: нехитрое, но важное дело для всей страны, — такие возвышенные узоры плел Зазор..

Послышался плеск, будто в пруд бултыхнулась лягушка. Это Гастрыч уронил слезу в свою посудину.

— Кофе-какава, — всхлипнул он не то по-папанински, не то по-папановски.

Ход мысли Гастрыча остался неизвестным.

— Ну, а недомогание Мувина, записанное к тому же на автоответчик, и вовсе развеяло мои сомнения, — завершил свое разъяснение младший Артур Амбигуус. — Особенно — отягощенное неожиданной бодростью и жаждой деятельности сразу после. Он хлопнул из фляжки, выздоровел и, полностью подчиненный Куккабуррасу — а может, и будучи в тот момент Куккабуррасом — засучил рукава.

— Сука, — сказал Гастрыч. — Именно что засучил.

— Я все время следовал за вами, — открылся Зазор. — Меня заносило ветром в разломы и разъемы; я крался призраком, но был в курсе всех ваших приготовлений — и втайне помогал, как мог. Разжиться подобным броневиком — нелегкое дело даже для авторитета уровня Куккабурраса. Даже для меня. Были, конечно и промахи — например, мы не уследили за Долиной братвой, слившей фургону бензин. Потом — досадная диверсия с вертолетом. Мы еще разберемся, кто подстроил это гнусное дело. Продублировать пилота и заменить настоящего на получасового! Еще труднее было убедить ребят из спецназа не браться за него на месте и не крутить. Ведь я никак не мог заикнуться, что это копия. Они полагали, будто везут близнецов, и долго решали, который из двух отвратительнее. По мне, так пустое занятие. Оба — фигуры отталкивающего свойства. Я ведь сидел там, среди них, тощим гоблином переодетый, в маске. Га-га! Забавно, не правда ли. Куда вы там смотрите, курсант? Что вы во мне нашли? Вы мне дырку в лице просверлите. Лучше бы — в погоне.

— Извините, товарищ подполковник, — Артур Амбигуус-младший не находил слов, чтобы оправдаться. — Но… вы должны меня понять… я посматриваю, в порядке ли ваш глаз… не потечет ли он.

— Который? — усмехнулся Зазор. — Думаете, что и я Куккабуррас?

— Вон тот, — Артур невежливо указал пальцем.

— Он искусственный, — Зазор выронил глаз в ладонь и положил на тарелку. — Отлегло?

— Почти, — курсант чуть принужденно улыбнулся.

— Ладно, это пройдет, — простил подполковник. — Сработаемся, друзья. Я был ладный, как Мувин — мы все, в специальных-то службах — немного похожи, вы у нас мувина от мувина не отличите, но меня сплющило на оперативной работе. И я, внедренный в их черную кошку с ее черного хода, поджался, как оборзевшая гончая. А его глодала зависть, от которой он скрючивался и сгибался. Вы же знаете, как у нас принято, — улыбнулся Зазор. — Я вот длинный, тощий. Зайдешь к нам, побеседуешь — вроде, все были разные. Но если, случится, выйдешь, то и лиц не припомнишь. Благо все на одно лицо. Выучка! боевая… А ведь вы молодчаги: организовали замечательный концерн, настоящую мышеловку. Куда, к сожалению, первой же угодила алчная крыса и вырвалась, поскольку силы и возможности у крысы больше…. Вам здорово повезло. Ведь он мог убить вас, Артур-который-старший. И заняться вашим сыном, на манер Билланжи. Вероятно, он решил повременить; грамотно изолировать, увезти в тмутаракань и ставить опыты для вечного секса, еды, питья, курения, отработки многофункциональной трости и т.д. В конце концов, бессмертных таблеток покуда не существует. Максимум пять — десять — пятнадцать лет. Но не более. Правда, курсант?

Повисло тяжелое молчание.

— Это так, — сказали Амбигуусы. — Напоминает тюремные сроки.

— Лоб ему зеленкой, — посоветовал Гастрыч. — Куккабуррасу.

Зазор погрозил ему:

— Нельзя! Конечно, у вас есть связи с заключенными… я не стану вдаваться в подробности. Имейте в виду, что я распоряжусь не перехватывать ваши малявы. Это — награда и поблажка за активную помощь, как и сегодняшняя ваша стрельба, которую я, действуя по закону, должен был запретить. Куккабуррас — поистине чудовищная личность, и ваши копии — люди в большем смысле, чем такие, как он, в натуре. Мне становится неловко, когда я думаю, что этот оборотень, этот Пигмалион, командовал всеми операциями по разгрому городской и государственной мафии. Освобождал себе грибное пространство. И на Леснике он прокололся: припомнил фильм про госбезопасность, который часто крутили по тюремному телевидению. Вот и запало. Посулил Доле прозвище…

— Это я посулил, — сказал меньшой Артур.

— Да?

Возникла неловкая ситуация, которую смог разрядить один лишь Гастрыч: крякнув, как селезень, он сполз со стула, сел на корточки и пустился вприсядку без слов и музыки, но с восторгом на лице. А тут и Артур припомнил, что Лесником его надоумил не кто иной, как Мувин.

Все аплодировали. Это напоминало древний воинственный танец во имя победы неизвестно, над чем. Во всяком случае, над темной и недружественной силой.

— Ведь его выпустят, — сказал Амбигуус-младший.

— Рано или поздно могут выпустить, — серьезно кивнул Зазор. — Вы видите, курсант: танцор шаманит, обещая принять неформальные меры, но я в них не слишком верю. Остается надеяться на многочисленных недругов, среди которых в принудительном порядке он уже ведет свой рассказ.

Всеобщее внимание отвлекал Гастрыч, и Зазора с курсантом никто не слышал.

— Почему не арестовали Гастрыча, пригрели его? — негромко спросил курсант. — С нами понятно… Но Гастрыч все же…

На что подполковник Зазор ответил загадочно:

— Революция не делается в белых перчатках… Ему даже позволили воспользоваться огнестрельным оружием.

— Революция???

— Тсссс….

 

Эпилог

 

 

Суд состоялся, но при закрытых дверях, и выглядел довольно странно. Были пострадавшие, но у каждого подозреваемого имелось железное алиби.

От показаний Куккабурраса, временно помещенного в одиночную камеру, с хохотом открестились. Смеялся даже судья, не поверивший ни слову ни о грибах, ни о грибном отваре.

Защитники с прокурорами хихикали в кулаки.

Однако трупы были налицо, и приходилось учитывать, что семейству Амбигуусов, а также их соседу Гастрычу, угрожает неясная, но реальная опасность. По неслыханному и ни разу не применявшемуся в полном объеме распоряжению Спецслужбы всю их компанию взяли под программу защиты усиленного режима.

Им дали новые имена. Извлекунова хотели сделать Запихаловым, да вспомнили, что нет уж его.

Что касается младшего Амбигуууса, то ему выписали документ на имя «Сартур Гуммигаммус», а старшего нарекли, чтобы не путать, Сатурном.

— Не бойся, не сожру, — мифологически заулыбался отец.

Гастрыч стал Кастрычем. Им поменяли паспорта; их отправили в южный и достаточно беспокойный город, куда вместе с подзащитными, поначалу обвинявшимися невесть в чем, откомандировали подполковника Зазора, и если точнее — на Ставрополье. Они, набравшись опыта в операциях с декохтом, даже слегка изменили себе внешность, а младшему Амбигуусу выделили целую лабораторию. Нет нужды говорить, что туда же перебралось и агентство АУУ, куда однажды, направленный неизвестным доброжелателем, явился человек невзрачного вида. Это была вылитая копия Мувина — для придания достоверности сведениям, подобная живому паролю.

Он задержался ненадолго, они попили чаю и поболтали о том и о сем. Гуммигаммусы и Кастрыч услышали много приятного: то, например, что Хорошей Милиции становится все больше и больше, а кривая преступности вытягивается в струну, укладываясь в гроб. Севастьянычи множатся и размножаются, не сетуя на короткую жизнью. Не удержавшись, ликующе грянули:

 

— Единица — вздор, единица — ноль!

Голос единицы — тоньше писка!

Кто ее услышит? Только жена!

Да и то, если не на базаре, а близко!..

 

Бывали и курьезы. При обыске, к примеру, в логове покойного Доли, нашли много видеопленок, за которые большому числу людей, гулявшим в лесополосе, пришлось либо сесть, либо отправиться на лечение; за особенные заслуги исключение в виде частного определения сделали только для Гастрыча. Но вышел маленький казус: впопыхах захватили и разрешенные кинопрокатом художественные фильмы известного режиссера-некрореалиста, после чего долго разбирались, где же происходили заснятые страшные дела. И выясняли степень их достоверности, потому что съемка велась как бы в документальном режиме, да впридачу любительской, старенькой кинокамерой.

— Но есть и другие, плохие новости, — сказал, наконец, посланец — чей? Зазора? неизвестного влиятельного лица. — Я бы назвал их тревожными. Возможно, вам придется на какое-то время вернуться. Эти известия передал мне один барыга, очень жадный и скупой человек по прозвищу Угостиньо Нету…

 

 

КНИГА ВТОРАЯ

 

ГРОЗДЬЯ РЯБИНЫ В НЕОПАЛИМОЙ ЗЕЛЕНКЕ

 

…Гроздья рябины под окном

Мне не дают никак уснуть.

 

А. Розенбаум

 

Милицанер гуляет строгий

По рации своей при том

Переговаривается он

Не знаю с кем — наверно

С Богом

 

И голос вправду неземной

Звучит из рации небесной:

— О ты, Милицанер прекрасный!

Будь прям и вечно молодой

Как кипарис цветущий!

 

Д. Пригов

 

 

Пролог о бесноватом барыге

 

Угостиньо Нету получил свое прозвище за несказанную жадность. Он был судим за барыжничество, бродяжничество, сутяжничество и бодяжничество, причем в последнем случае друзья по камере дали ему совет не признаваться во всех составляющих разводителя, иначе ломился вышак с гуманной заменой на пожизненный лежак и стояк. Обитая чуть выше той плоскости, что зовется дном общества — паря и кружа над нею, — он и вправду, барыгой названный, скупал и перепродавал краденые вещи, а если где плохо лежало что-то, то и сам не задерживался приобрести в пищевую, вещевую и денежную собственность. Но закон тяготения, справедливый, как все законы, и обязательный к исполнению, упорно тянул его вниз, из придонных слоев на самую донную плоскость. И он там с удовольствием приземлялся, чавкая илом, отказываясь поделиться с нуждающимися куском, грошом и чаркой — нету! На самом же деле, конечно, было и первое, и второе, и третье: Угостиньо, ладный молодец с отменным здоровьем, нарочно переодевался в тряпье и слыл самым успешным, показательным городским юродивым. На его попрошайничество, как в цирк, возили даже интуристов: оценить специфику и самобытность добровольного церковнославянского нищенства. Угостиньо Нету старался не разочаровать зрителей. Он вываливал коричневый язык, кудахтал, приплясывал на корточках, указывая на мелочь в картузе, что лежал у него под ногами, и переступал, чуть задерживаясь на полпути, все так же на корточках, через этот картуз, будто намеревался и сам туда что-нибудь положить — например, яйцо снести или еще что, да только никак, нету. Кончилось фаберже. Седые лохматые патлы торчали слипшимися клочьями; Угостиньо выпрямлялся, похаживал вокруг картуза, из которого напевал ему тот благовест в виде звона монет, что милее истинного и праведного; он то бросался к кресту, если крест подносили, то чурался креста, отшатнувшись, если крест уносили; сдвигал накладные брови, бормотал что-то невнятное, пророческое, одновременно катастрофическое и обнадеживающее. В картуз, бывало, падала и валюта, но раз — и нету! Священнослужители, разгадав Угостиньо, неоднократно гнали его с паперти, вразумляя попутно, и нищая братия тоже его не жаловала, хотя и липла к нему в несбыточных надеждах. Нету обладал отменным слухом и всегда был в курсе последних событий; он преспокойно возвращался, иной раз даже неся свой костыль под мышкой и вовсе не пользуясь им, как пользуются все нормальные с костылями. Костыль выходил на сцену только в момент, когда Угостиньо обрушивался на тротуар, вытягивал кривые ноги и принимался стенать. Если кто-то пытался ему воспрепятствовать, он отвечал неразборчивым бульканьем — очень талантливым. И даже опытные психиатры могли принять такое неоспоримое бульканье за чистую монету смешанной афазии.

Однажды Угостиньо Нету прервал свое звукоизвержение при виде милиционера.

Он, битый-перебитый, знал, что эта братия бывает абсолютно невосприимчивой к живому искусству. Но в этот раз милиционер, мужчина солидных лет, не только не тронул его, но даже что-то подбросил в картуз. Звякнуло по-особенному, с шуршанием: Угостиньо скосил слезящиеся глаза и увидел, что из картуза торчит упаковка бенгальских огней. Затем милиционер — а был он без знаков различия, в штатском, но сразу видно: мусорный генерал — достал из кармана флягу, свинтил крышечку и протянул Угостиньо со словами: «Хлебни, божий человек».

Подобное бывает раз в сто лет, и Угостиньо это понял и оценил.

Что там такое этот высокий мент подложил в картуз, он пока не успел рассмотреть, но и не важно, главное, что положил какую-то штуку, да еще угощает. Такого на паперти еще не знали. Многие сослуживцы Угостиньо, глядя на чудо, обернулись к золоченым куполам и закрестились. Нету решил, что у мента либо радость какая прибавилась, либо горе стряслось. И он, будучи в растерзанных чувствах, ищет общения с первым попавшимся существом, готовым символически разделить с ним невыраженную эмоцию.

Может, у мента того сын родился. Или даже внук.

Может, повысили вещевое, продуктовое и денежное довольствие.

Может, представили к маршальскому званию.

Может, просто выпил.

Может, погиб на задании старинный товарищ. Скорее всего, это так. Недавно тут постояла и двинулась себе дальше, по делам, похоронная тишина, и многие припомнили примету: милиционер издох.

Какой бы ни была истина, выяснять ее Угостиньо не собирался. Он осторожно, двумя бурыми пальцами принял фляжку и глотнул. Вскинул глаза на мента: тот ободряюще улыбнулся губами, но не глазами — давай, мол, еще!

Черт знает что, спаси и сохрани его Господь, пил этот мент и носил при себе во фляжке. Это был не коньяк и вообще не горячительный напиток. По вкусу жидкость напоминала маловаренный суп из грибов неблагородного сорта.

Потом, когда все уже завершилось, Угостиньо валялся и бил кулаками землю, и царапал ее, и объяснял: «Я хлебнул. Я всегда хотел любить Господа, и я любил его, когда хлебал. Он спрашивал меня после сотни граммов — ну, а если бы я погубил твою жизнь и всех твоих близких? Я отвечал, что убивался бы, но теперь я, выпив, запомню этот миг, и буду славить Тебя за то, что мне когда-то было хорошо. Господь закрывал мне пути к Нему, так как я очень рьян и стремителен. «Потихоньку, Нету, — увещевал Он. — Иначе тебя сожжет возле Меня, как мотылька…»

Удивительно, но мент заставил юродивого опорожнить флягу до дна. После чего отступил и смешался с толпой, но Угостиньо еще успел заметить, как тот стоит и чего-то ждет. Рука Угостиньо потянулась к бенгальским огням, лежавшим в картузе. Он не почувствовал опьянения, но в глазах отчего-то вдруг стало троиться… Из толпы донеслась негромкая, но внятная команда: «Жги!» Дальнейшего он не помнил. И только к вечеру, затаившись в каком-то проулке, выслушивал отчеты очевидцев.

Свидетели утверждали, что в храме возникла паника.

Какие-то тени, как две капли воды похожие на Угостиньо, метались от образа к образу, вонзая в подсвечники вместо свечей бенгальские огни.

Создалось впечатление, что Нету вообще был представлен в трех экземплярах, а потому — неуловим; черным бесом летал он по церкви, не обращая внимания ни на кропила, ни на кадила — короче говоря, держался и вел себя, как большая бесовская крокодила, и лишь когда настоятель вышел и возгласил нечто крайне суровое супротив черта, выкатился из храма в единичном числе и быстренько, позабыв о костыле и картузе, бросился прятаться в проулок.

А церковь наполнилась бенгальскими игрищами, в чем многие прихожане усмотрели знамение; иные — доброе, но большая часть, по складу характера своего — дурное. Старушки, прибиравшие в храме, перебегали семенящим бегом от лика к лику и обжигали свои сморщенные пальчики, гася колючие, злые искры. Многие почувствовали, что Нету подарили огнем, который вдруг утроился, в чем вроде как усматривалось явление Троицы, но какое-то неподобающее, карикатурное и потому — дьявольское.

Почуяв страшное, народ, пропитанный соборными чувствами, гуртом повалил из храма, и некоторые были раздавлены насовсем, а некоторые только слегка покалечены.

— А милиционер? — допытывался Угостиньо, дрожа и сотрясаясь. — Енерал тот? Куда он делся?

Но здесь ему никто не мог дать ответа.

В суматохе и неразберихе все мгновенно забыли о милостивом милиционере, и ни одна живая душа не видела, куда он ушел и когда.

 

 

Глава первая

 

ЗАЗОР

 

 

«УДВОЕНИЕ есть следствие грибоварного промысла, выражающееся в повторении физического лица с сопутствующими ему материальными ценностями и посторонними предметами (см. ОРУЖИЕ ХОЛОДНОЕ, ОРУЖИЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ) или без них; новообразованное физическое лицо, в зависимости от параметров грибоварения и ряда не до конца изученных процессов, предрасположено либо к моментальному бесследному, либо к постепенному, с истечением жидкостей, исчезновению…»

«УТРОЕНИЕ есть относительно новое следствие грибоварного промысла, выражающееся в двукратном повторении физического лица с сопутствующими ему материальными ценностями и посторонними предметами (см. ОРУЖИЕ ХОЛОДНОЕ, ОРУЖИЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ) или без них; специфика утроения восходит к специфике ТРЕТЬЕГО, отраженной в народном фольклоре (см. ТРИ ПОРОСЕНКА, ТРИ МУШКЕТЕРА, ТРИ МЕДВЕДЯ, ТРИ ТОПОЛЯ НА ПЛЮЩИХЕ (последнее недостоверно и требует дальнейшей юридической характеристики тополей), где ТРЕТИЙ неизменно выступает отличным от прототипа и ВТОРОГО, которые почти идентичны; повсеместно отмечается определенная антагонистичность ТРЕТЬЕГО двум другим…»

«При утроении агрессивность производных фигур повышается и распространяется на оригинальное лицо…»

 

(Из карманного служебного справочника практического работника юстиции и правоохраны с элементами вынесения, оглашения, опротестования и исполнения приговоров, а также с параллельными местами из синодального издания.)

 

 

1. Деревянные шрамы

 

Сартур Тригеминус, в недавнем прошлом — Артур Амбигуус-младший, ныне надежно защищенный звучным именем и тайным Органом-Орденом, Универсальной Спецслужбой, стоял с утречка, потягиваясь, на крыльце и пристально рассматривал свежую, только что сделанную зарубку на косяке. Еще вчера ее не было. Он провел ладонью и нащупал еще две, поменьше и помельче, такие же свежие — зарубки, они же зазоры. Три зазора. Трезор, узор.

Первоначальная фамилия «Гуммигаммус», назначенная Универсальной Спецслужбой, не прижилась. Нареченным он показался бессмысленным, несмотря на семантическую многослойность, в которую паспортные крысы тыкали своими канцелярскими лапками. Даже Зазор обижался и уговаривал: «Посмотрите, сколько ингредиентов — и тебе резина, и сифилитическая гумма, и театральный грим, да еще музыкальная гамма и намек на поедание — самобытнейший спектр, дающий в слиянии оттенков непереводимый итог. Почему вы капризничаете?»

«Мы не видим преемственности, — твердили строптивцы. — Возьмите Кастрыча — совсем другое дело, он и доволен, и помалкивает. А мы хотим зваться Тригеминусами».

Зазор причмокивал, пробуя слово на вкус.

«Были двойными, неоднозначными, а станете однозначно тройными. А почему?» — выпытывал он с назойливым любопытством.

Сатурн и Сартур отмалчивались и давали понять, что здесь таится секрет, не допускающий преждевременного разглашения.

Они преуспели в упрямстве, и опекуны отступили.

— Ради всего святого, Мон-Трезор, — пробормотал Сартур Тригеминус, послюнил палец и вторично провел им по узорам-зазорам.

— Молодец, ухо держишь востро, а вообще — пистолетом, все прочее, — похвалил Сартура внезапный Зазор, вынырнувший из-за угла и похожий на пирата в своей одноглазой повязке. Вместо кривого ножа он держал топор.

Юный Сартур Тригеминус взирал на происходящее бесстрастно, дожидаясь конца представления.

— С приездом, — сказал он вежливо.

Подоспевший Кастрыч положил свою мощную лапу на погон премного довольного Зазора. Тот качнул топором.

— Настоящий, — поручился Кастрыч за скромно улыбавшегося подполковника. — Я чую нутром… Прыткий — увел у меня инструмент. Большая жизненная школа, и не только школа милиции.

— Верно звонишь, — подполковник Зазор, не раз внедрявшийся в уголовные коллективы, порадовался своим блатным речам и потрепал Кастрыча по загривку.

Кастрыч был первым, кого он встретил; тот был занят какими-то строительными работами на собственной лесопилке, обустроенной неподалеку. «Я устал от железа и стали, — признался однажды притомившийся Кастрыч за чаем. — Мне хочется древесины…»

И Кастрыч, как он потом, за столом, сам рассказывал, шагал себе, кряжистый и широкий, меряя просеку семимильными шагами, а на плече у него покачивалось здоровенное бревно, не причинявшее никаких затруднений. Неся это бревно, Кастрыч вспоминал картину первого субботника и прикидывал, какой бы он мог себе выгадать пост в тогдашнем правительстве, живи он в те далекие и славные дни, подставь он плечо тогда, в судьбоносный момент на площади… да шевельни им, сбивая кепку, полную гнилостных мозгов… но в этом пункте озабоченных размышлений его отвлек рокот моторов и шелест лопастей; прикрыв корытообразной ладонью глаза, Кастрыч следил, как вертолет опускается на им, самолично Кастрычем, вытоптанную лужайку — он сделал это в минуту спонтанного богатырского пляса. Из вертолета, сложившись гармонью, прыгнул на землю подполковник Зазор. Придерживая фуражку и пригибаясь, он поспешил к несущему бревно, тогда как Кастрыч уже любовался его отражением в лезвии топора.

— Здравия желаем, — Кастрыч, не оборачиваясь, расплылся в улыбке, от души пожимая Зазору тощую кисть. Для этого пришлось опустить бревно и завести руку за спину, ибо Кастрыч был загипнотизирован топорным отражением, словно волшебным зеркальцем или обручальным кольцом на ниточке. Сталь, несмотря на заявленную усталость, влекла его пуще живого. — С чем прибыли в ваши края, наше благородие?

— Кое-кто убирает ваших людей, Кастрыч, — с напряженной улыбкой ответил Зазор, стараясь не отставать и уворачиваясь от бревна, которое древоносец не замедлил подхватить супротивным плечом. — Ведь вы же оставили несколько долгоиграющих копий, не правда ли? Признайтесь, Кастрыч.

— Небось, расползаются сами, — усомнился тот.

— Их убирают, — повторил Зазор, прищелкивая пальцами, — Их истязают, и мы находим стонущий кисель. От них чего-то хотят… из них вытягивают какие-то сведения, пытая испанскими сапогами… — И вдруг, отобрав у ничего такого не ожидавшего Кастрыча топор и словно позабыв о собеседнике, запрыгал сорокой-воровкой, того обгоняя, по просеке, унося, словно ветром, в гнездо блестящий предмет на забаву птенцам, и полы милицейского плаща развевались, обещая беду и тревоги. Вскоре он скрылся из виду, и Кастрыч настиг его лишь на пороге дома, стоящим над братской лужей-могилой. Все это время он тщился представить себе хищного богатыря, способного замучить его долгоиграющую копию. Таких он действительно оставил несколько штук, чтобы город не забывал своего теневого активиста.

Сартур, у которого не шли из головы зарубки на косяке, послал эту головоломку куда подальше. Он маячил в дверном проеме, расковыривал свежий прыщик и не давал пройти. Он сильно изменился и перестал быть безбашенным недорослем с токсическими замашками. Сатурн же, напротив, резко состарился, опустился, обрюзг, окончательно растерял родительский авторитет и смиренно терпел, когда сын, вошедший во вкус, на него покрикивал.

— Ваше появление не оставляет простора для домыслов, — спокойно и несколько напыщенно заметил Сартур Тригеминус. — Кто-то купился на утку про вечные леденцы. В оранжерее ничего не нашли, но это никого не обманывает. Кто-то хочет вытянуть из нас несуществующий секрет. Я прав?

— Да, — кивнул Зазор, удивленный и восхищенный его проницательностью, ибо юный Тригеминус еще ничего не знал об охоте на Кастрычей. — Ты прав, стажер… прости, младший оперуполномоченный. Можно войти в дом?

— Вы здесь всегда желанный гость, товарищ подполковник, — Сартур посторонился и пропустил Зазора в горницу. — Наподдайте там бате, он снова кемарит. И ты, Кастрыч, побудь гостем; у кого ты не был, у того и побудешь, а у кого побудешь, тебя уже не забудешь. Положи, наконец, бревно. Я соберу на стол, чем Бог послал, а ты полезай в подпол, за декохтом. Достань бутыль, что посвежее.

Кастрыч подмигнул Зазору:

— Словоохотливый хлопец! Так и плетет кружева. Весь в меня, — добавил он смутно.

Проводив их внутрь, Сартур вернулся и еще раз погладил косяк, пересчитывая зарубки. Они оставлены Зазором, больше некому. Но только — зачем? Как сигнал? Предупреждение? Напоминание? Приветствие? Розыгрыш? Мелкое хулиганство?

Он остановился на приветствии, держа все прочее в цепкой юношеской памяти.

Потом передумал. Это не приветствие, это предупреждение о недобром Намерении. Хроническое употребление декохта приводило к количественным и качественным изменениям. Любители отвара все чаще растраивались. И это происходило как после декохта, так и без оного, непроизвольно, иногда — в самое неподходящее время. Зазор почувствовал близкое расщепление и поспешил предупредить хозяев, как умел и как успел. О чем же? Сартур прикинул варианты и неуверенно остановился на одном, самом неблаговидном.

 

 

2. Сплошное растройство и Трёхины

 

— Скорее, трихины, — Сатурн Тригеминус мрачно дунул на чайное блюдце, своим ударением на втором слоге уподобляя дорожно-патрульную службу опасным глистам, поселяющимся в наимяснейших частях человека и там размножающимся, причиняя тому нестерпимые страдания. У Сатурна уже появился небогатый, но впечатляющий опыт общения с этой публикой с тех пор, как он заработал на мечту своей жизни: маленький автомобиль.

— Да, папа купил автомобиль, — объяснил Сартур, и подполковник понимающе закивал. — На этом покупки закончились. Местные Трёхины совершенно парализовали работу АУУ.

— Я перебью и пробью для вас специальные номера и выпишу проблесковый маячок. После этого вас никакая собака не тронет…

— Разве что…

— Разве что какой-нибудь глупый Трёхин, — печально вздохнул подполковник. — А это лишает номера и маячки смысла. В наших целомудренных кругах эту публику принято называть просто Третьими. Неистребимая лакировка действительности, вассальное холопство.

В семье Тригеминусов, сперва опираясь на старую терминологию, сотрудников ДПС именовали Трёхиными за давнишнюю привычку срезать на ходу подметки еще в те далекие времена, когда денежным эквивалентом подметки служила трёха, трёшник, три рубля — теперь, конечно, во много раз больше. Отец и сын не помнили, когда и кто из их знакомых автовладельцев нарек милиционеров, родившихся из уродливого и смрадного чревища ГАИ-ГИБДД, этим прозвищем — тоже, по их мнению, чересчур снисходительным при последующей микроскопии.

Странная вещь: в эпоху милицейской лазури с ультрамарином, то бишь исстари знаемых как цвета счастья, во всем ухитрялся, каким бы малым он не был, главенствовать марсианский, красно-кровавый цвет войны. И скопления проблесковых маячков того же рода, что пообещал выдать Зазор, напоминали гроздья рябины; и вид их, и вой их сирен не давали никак уснуть.

— Эта зараза, — сокрушенно заметил Сартур Тригеминус, — слишком долго подавалась в виде лучших образчиков человечества. Например, Дядя Степа. Стоит ли удивляться, что грибы… — Он выразительно посмотрел на сына.

— Дело очень серьезное, — подполковник разломил бублик и стал обмакивать в чай. Зазор ел много, а усваивал плохо. — Милиции стало больше, много больше, а граждане жалуются. Полезешь разбираться — и начинается путаница. Опознают вымогателя, держиморду, насильника — глядь, а он, оказывается, был на торжественном концерте в честь Дня милиции. Полный зал публики, Аншлаг с аншлагом. К чему я веду…

— К тому, что к нам подбираются, — упредил его Сартур. — Декохт уже воровали. Мне сразу показался подозрительным наш новый участковый. Это вам не Севастьяныч — где-то теперь скитаются Севастьянычи? И есть ли они? Так ли они множатся, как говорят? Пришел он будто бы с проверкой, проявить заботу — дескать, надежно ли защищены его свидетели. И всюду совал свой нос, даже в подпол полез. Потом я недосчитался фляги…

— А почему, кстати спросить? — Зазор подался вперед и поставил локти на стол. — Почему вдруг — такой эффект? Откуда берутся тройни, господа теоретики? И почему один близнец всегда нормальный, а второй — скотина?

Бывший Артур Амбигуус младший пожал плечами.

— Вы спрашиваете, словно мы знаем, откуда берутся двойни, — буркнул он. — Иногда у меня создается впечатление, будто грибы отчаянно пытаются нам что-то сказать… что они стараются изо всех сил… наиболее точно воспроизвести нашу природу…как бы снизу, навстречу высшей, идя к ней на смычку… Троица сверху, Троица снизу. И вот нам отвечает земля, на которую мы пришли. Грибы — своевольная форма жизни. Они чем хотят, тем и станут. Как объяснить, что иногда двойник пропадает сразу — вспомните Кушаньева, а иногда получается непросыхающая лужа? А вы мне про утроение…

— Век бы слушал, — мечтательно вздохнул Кастрыч. — Откуда ты такой умный, Сартур? По мне, так не в папашу…

— По образу и божественному подобию? — прищурился Зазор. — От кого-то я это уже слышал… — И он повторил им уже знакомую историю о церковном переполохе, устроенном Угостиньо Нету. — Он всего лишь сидел и ловил синих птиц удачи, которых при помощи гриля превращал в жар-птиц… я фигурально выражаюсь, ничего он не жарил, бедняга, и нате — такой позор… Теперь из него думают выгнать какого-то беса, сжечь на костре, дождаться крещенских морозов и выкупать в крестообразной проруби, а лучше — утопить; короче, своего места на паперти Угостиньо лишился, а ведь он был очень ценным, без пяти минут штатным, осведомителем… Но слышал я не от него, про подобие с образом.

И он замолчал, припоминая; и видно было, что вспомнил, но до поры говорить не хотел.

— Мы знаем про Угостиньо, — напомнил Сартур. — Похоже на опыт.

— Вы правы. Я тоже считаю, что это проба. Тройни только-только начали появляться. Не ждать ли нам еще учетверения? — спохватившись, вскинулся Зазор.

Сатурн тяжело задышал:

— Откуда нам знать? Это ваша забота — Универсальная Безопасность. — Он сердито снял очки и бросил на скатерть. — Наш тройной одеколон даже не успел побыть государственной тайной. Дремучие неучи спокойно ставят эксперименты, как будто это медный купорос. И нам с того ни патента, ни премии, а только дальний приют… долгая дорога, казенный дом… провинциальное прозябание… между прочим, товарищ Зазор, тут пошаливают.

— Кто пошаливает? — прищурился Зазор.

— А мы их не разбираем. Чечены, ингуши — всякие чабаны, нерадивые пастыри, променявшие кинжалы, папахи и бурки на гранатометы… сменившие коз и овец на жен и дочерей человеческих…

— Об этом еще пойдет речь, — пообещал Зазор. — Мы явим вам наглядные примеры тотального безобразия.

— Не хотелось бы, — поежился Сартур; решил, что поежиться — слишком мелко для подобной перспективы, и его передернуло. — Где и что вы нам собираетесь явить?

— На прежнем месте, дома. Мы возвращаемся. Ненадолго. Пошаливают везде. Слухи о ваших чертовых леденцах долголетия переполошили структуры криминала и правоохраны. Это растроение зашло чересчур далеко — даже тюрьмы полопались… темницы рухнули, так сказать… Сбежал Куккабуррас…

— Я так и знал! — воскликнул Сартур. — Куда же вы смотрели?

— Кто-то пронес декохт, и даже не в камеру, а в самый штрафной изолятор, — повинился Зазор. — Видимо, сглотнули презерватив. Привязали ниточкой к зубу, сглотнули, наполнили декохтом. За каждым не уследишь. Размножились, налегли — стены не выдержали.

Воцарилось тягостное молчание. Зазор продолжил похоронным тоном:

— Коррупция и властолюбие с имперскими амбициями поразили карательные органы в самый цвет. Усиленные утроением, эти потемневшие силы претендуют уже на мировое господство. Утроитель опробован на безответном человеке и найден перспективным. Авторитетные фигуры, мечтая если не о бессмертии, то о долголетии, желают утечки ваших мозгов. Сначала в переносном смысле, а потом и в буквальном. Чтобы они, эти лица, проявились и раскрылись с поличным, потребуется ваше живое участие. Вы, и только вы способны увлечь эти силы на гибельный путь, то есть в последний путь — укрепить в заблуждении, выманить на контакт, принудить к действию.

Кастрыч махнул ручищей:

— Кончать надо было сразу черта хромого, который вам брат… Ладно. Разомнем кости перед отъездом? Декохту? Порезвиться по-богатырски! Да не перестанет грибная земля Отчизны рождать богатырей!

— Избу пожалейте, — закудахтал Сатурн Тригеминус.

— Как можно, командир? — укоризненно пробасил Кастрыч. — Всего-то и делов, что найти паскудного третьего и удавить. Готовы?

Сартур повеселел и налил себе полстакана.

— Ваше нездоровье, товарищи!..

Он привычно выпил, и минутой позже перед Сатурном, Кастрычем и Зазором стояло трое юнцов, настороженно поглядывающих друг на друга.

— Парень был в середине! — возбужденно закричал Кастрыч. — Те двое народились с боков!

Правый Сартур усмехнулся:

— Большая разница? Давайте ответ, а то поздно будет!

И начал медленно оплывать, частично переливаясь в Сартура среднего посредством бокового соприкосновения.

Оставшийся зааплодировал от радости.

— Вот он! — взревел Кастрыч. — Вот он, паскуда! Радуется, что покуда целехонек!..

И хрипло затянул:

— Три белых коня — ах, три белых коня!.. И уносят меня…

Сартур уже душил двойника, делавшегося вязким, как пластилин.

Трио Зазоров изготовилось к представлению. Первый заговорил:

— В последнее время я чаще растраиваюсь, чем раздваиваюсь, и сильно расстраиваюсь, потому что третий — непременно ублюдок, и редкостный. Я еще не успел выяснить, который из них на сей раз.

— Тот, что сейчас говорит, — подсказал второй, незаметно заходя говорящему за спину и накидывая на горло удавку. Первый оттолкнулся от земли, выбросил ноги, попытался сделать кульбит, но потерпел неудачу. Удавка затягивалась, пока ублюдочная составляющая не перестала дышать; тогда она сразу потеряла свой задорный и бравый вид, позорно размягчаясь и растекаясь в серо-буро-малиновую жижу вместе с погонами и фуражкой; образовавшаяся лужа испарялась на глазах.

— Ты-то мне и нужен, — обрадованно молвил третий, державший топор, и зарубил близнеца. Собрат рухнул в месиво, оставшееся от первого, и, будучи прочнее, сначала лишь перепачкался и только потом растворился в невинном Авеле, брате Каина, хотя от Каина каким-то образом происходили все — и Зазор, и Сартур, и Сатурн, его батюшка, восстановленный в должности нарколога, но только для стажа, а так — ни черта не делал по неумению и нежеланию, проедая специальную государственную пенсию; и даже Кастрыч происходил от Каина.

— Вот такое у нас веселье, — покачал головой глава семьи. — Всему свое время — бриджу, гольфу, фортепьяно, салонам, телевизору… теперь вот это.

— Ну уж, — обиделся Кастрыч. — А как же мое хобби? Погодите, товарищ подполковник, не пейте. Мы никуда не поедем, пока вы не осмотрите мою коллекцию. Вы думаете, я просто так вот, с бухты-барахты, взялся за древесные работы? Тогда вы ошибаетесь!

— Я видел вашу городскую разделочную мастерскую, — натянуто молвил Зазор. — Вы пугаете меня, Кастрыч. Мне что-то не хочется любоваться вашей деревянной коллекцией. Разве что галопом по европам…

— Полчаса в Эрмитаже, — заверил его Кастрыч. И виновато, со свойственным ему диким и разнузданным целомудрием, добавил: — Не скрою — коллекция во многом фаллическая…

— Потом вот еще что, — спохватился Зазор. — Покажете мне вашего участкового. Не иначе, он оборотень.

— Я прямо сейчас покажу, — и увесистый Кастрыч подпрыгнул от восторга.

 

 

3. Пять минут в Эрмитаже

 

— А чего? — удивлялся Кастрыч, уже через пять минут провожая подполковника наружу. Тот прижимал ко рту платок. — Даже дети играются. Я им делаю свистульки… Из участкового пустил на них пять единиц.

Зазор споткнулся на крыльце, выбираясь из уютной землянки, где по-домашнему светила лампада. Хозяин напевал про «землянку нашу в три наката и свечу, горящую внутри».

— В вашей спецлаборатории, — доверительно поделился Кастрыч, — мне показалось тесновато. И я исхлопотал разрешение соорудить филиал, что поболе будет… и нету в нем, знаете, никакого мучительного надзора, контроля и учета, зато имеется свобода импровизации с пользой не меньшей, чем в социальном институте.

Кастрыч был отменно откровенен и признался, что его сызмальства привлекала всяческая резьба — по металлу, по мясу, кровеносным сосудам — отчего бы и не по дереву? особенно, если оно имеет в себе нечто от плоти. Говоря проще, мастеровитый Кастрыч снова и снова воспроизводил удачный эксперимент с Билланжи.

— Мы его недавно видели, — вставил словечко Сатурн Тригеминус. — В реке. Его несло вниз по течению. В точности, как заведено у китайцев: если, мол, долго сидеть у речки, то рано или поздно мимо тебя проплывет труп твоего врага… Он и плыл себе ногами вперед. Сейчас, небось, где-нибудь в Тереке. Там, где Арагва и Кура.

— Не такой уж он труп окончательный, — ревниво возразил Кастрыч. — Он просто похож на труп, но не лишен теплящейся лампады…

Он обвел рукой помещение.

— Вы можете проверить по вашим бумагам, — заверил он подполковника, а тот уже тянул из кармана платок, и самый кончик успел показаться. — Никто не ищет этих нелюдей, никто по ним не горюет. В здешней лесополосе — она-то побогаче, да погуще нашей будет — капканы мои наловили немало злонамеренного отребья, — сказав это, Кастрыч выпятил грудь колесом, демонстративно отгораживаясь от упомянутого контингента. — Я запечатал их в особые фигуры-футляры: извольте полюбоваться….

В землянке, тускло освещенной ласковым масляным светом, словно был в ней очаг для приблудного сына, проступали очертания саркофагов, напоминавших древнеегипетские. Их разнообразили классические матрешки в человеческий рост, но только разнимались они не поперек, а вдоль. И саркофаги, и матрешки были перепоясаны железными обручами, как бочковое пиво или как сердце железного Гейнриха.

Сюда, накормив предварительно копировальной карамелью, хозяин погреба заталкивал полубессознательную добычу. На выходе он получал изделия достаточно прочные, чтобы работать над ними лобзиком, выстругивать для местной детворы, души не чаявшей в Кастрыче, лодочки из ладоней, а также целые грузовики, каравеллы, фрегаты, домашнюю утварь и школьные скелеты. Кастрыч уже побывал в ближайшей школе с предложением организовать кружок «Умелые руки» — какой пожелают: судостроительный, самолетолетальный; и вроде бы этот вопрос уже решался в городской администрации.

— А это что? — задыхаясь, Зазор указал на деревянную (так ли?) полочку, где строем тянулись мутные трехлитровые банки, в каких обычно маринуют помидоры и огурцы. В банках плавали одеревенелые сердца, и некоторые бились: иные — раз в полминуты, другие — раз в полторы.

— Я сделал открытие, — признался Кастрыч одновременно и гордо, и нехотя. — Оно со временем мягчеет, даже меблировка. Слои отшелушиваются очень и очень медленно, однако необратимо. Кое-что обрабатываю дополнительно — вот, например, — и он завел деревянную цыпочку с фаллической родословной, которая тут же взялась клевать зерно, воображаемое куриными мозгами. Кастрыч поддергивал ее за ниточку, игрушка поворачивалась. — За всем, увы, не уследишь, и многое со временем отогреется… и если не оживет, то обернется плотью — на то, вестимо, готов грибной огород…

Сартур, знакомый с технологическими подробностями, представил вдруг, как медленно тает Билланжи, и как оживает — вот только где, когда и в каком состоянии, не говоря уже о расположении духа…

— Вы присаживайтесь, полюбуйтесь моими поделками, — Кастрыч вытолкнул кресло, некогда бывшее тазовыми костями четырех неизвестных. «Уравнение», — посмеивался над креслом самобытный столяр. — Смотрите, какие дворцы с кукушкой (да, тоже фаллосы, от вас ничего не скроешь), какие дощечки для котлет, какой в этом тонкий порядок — лепить котлеты на мясной, частично сознающей себя и свои прегрешения плоскости… куда же вы, драгоценный товарищ Зазор? Вы еще не осмотрели лошадок и лошаков, вы даже ложек для оркестра не оценили…

— Сгною… посажу… изолирую… — крутил головой подполковник Зазор, пробираясь сквозь мшистые, с примесью формалина, миазмы наверх, к свету солнца и рокоту вертолета.

— Тьфу, напасть! — сплюнул он наверху и топнул. Трухлявое крыльцо «смягчилось» и чуть просело.

 

 

Глава вторая

 

ГЕНЕРАЛ ГАНОРРАТОВ

 

Некоторые испытывают разочарование по поводу того,

что наш организм построен на основе всего лишь тридцати

с небольшим тысяч генов, и мы имеем столько общих генов

с дрожжами, что можем считать дрожжи почти родственниками.

 

С. Лем «Повторение сказанного»

 

 

4. Оборотни в погонах

 

Прежде, чем ступить на родную землю, Кастрыч вознамерился припасть к ней губами и поцеловать хотя бы ее за неимением ступеней храма; он чуть не вывалился из зависшего вертолета, пришлось подождать приземления.

Не столь сентиментальные Сартур и Сатурн закутались в шарфы: дул резкий ветер, усиленный лопостным вращением, и вообще, невзирая на летнюю пору, было холодно и скверно, особенно на душе. Последним спрыгнул Зазор, привычно придерживая фуражку.

Репатрианты озирались, надеясь увидеть городскую панораму, но тщетно: вертолет сел далеко за городом, на секретной, специально выстриженной лужайке, которую не однажды рассматривали уфологи, реагируя на сигналы местной прессы о протоптанных кольцах и неуловимых НЛО.

На пустынном шоссе, тянувшемся через лес, дожидался автомобиль. Дверца была распахнута; полковник Мувин стоял, небрежно опершись на нее и даже мешкообразно съехав; его колени, непочтительно расслабленные, говорили о нежелании преклониться при существующей разнице в званиях. Но подлинный Мувин с недавних пор работал в системе внутренних дел, где погоны ценились на пару порядков ниже, чем в Универсальной Спецслужбе, откуда происходил Зазор.

При виде вдруг ожившего недруга, еще недавно поймавшего пулю в лоб, Кастрыч сделал невольную стойку, но, присмотревшись, заметил и прочувствовал разницу: тот, да не очень — и тебе череп, и тебе губы, и пальцы все те же, но не такие. И, конечно, глаза — подвижные, хотя и не в полной мере живые, как живо бывает обычное, не связанное с правоохраной живое. У прежнего Мувина часто, когда Куккабуррас действовал лично, а не через копию, бывал остановившийся, мертвый взгляд, продиктованный надобностью скрыть искусственное происхождение ока. И на Зазора — по той же причине — смотреть бывало не очень приятно. Один глаз бегал, играл; другой же таращился и сверлил. Еще на закате своего существования под родовыми фамилиями «Амбигуус» и «Гастрыч» грибовары приступили к подполковнику, не веря в такое редкостное совпадение у братьев офтальмологического дефекта. Зазору пришлось под угрозой маловероятной, но все-таки возможной в такой компании пытки показать, что он лишился глаза при выполнении задания, в ходе мимикрии. На пересылке какой-то блатной негодяй-петух, учиняя разбор, плюнул Зазору в глаза кусочком бритвы, к которому так привык, что даже порой забывал о нем, бездумно храня за щекой, и многие тюремные постояльцы истекали кровью, при оказании услуг натолкнувшись постыдным поршнем на интимное, острое на язык железо.

И Кастрыч устыдился перед настоящим полковником, несомненно, собиравшимся делать с ним правое общее дело. Тогда он прошелся по лесу многоопытным взором, подыскивая врагов: уж очень сильно чесались у него руки вступить с неприятелем в схватку.

Вся компания обменялась деловитыми рукопожатиями. Зуд притих.

— Товарищ полковник, — изрек Зазор. — Вот этих троих, что бы они ни вытворили, приказано охранять и беречь, как зеницу ока. Это — руки, — он указал на Кастрыча, — это — мозги, — палец уткнулся в Сартура, — а это примкнувший родитель мозгов, бесконечно важный свидетель. Ответственный квартиросъемщик, — подчеркнул Зазор, и эта характеристика произвела на полковника Мувина наибольшее впечатление. Квартира недавних Амбигуусов — она же, по совместительству, криминальный музей и место колыбель практической микологии — казалась заведомо ведомственной, казенной, общественным достоянием, и странно было видеть фигуру, имевшую на нее законные права. Эта квартира строго охранялась проверенными невидимыми бойцами Зазора, благодаря чему туда не могли проникнуть, хотя время от времени проникали даже высшие милицейские чины. — Доложите обстановку, — приказал подполковник.

Мувин подтянулся.

— Вы прибыли вовремя, — доложил он.

— Я не об этом вас спрашиваю.

— Виноват. Группа захвата уже на месте, снайперы на крышах, телефоны на прослушке, валюта помечена. Терпила… виноват, заявитель ожидается к полудню. Он оснащен микрофоном, видеокамерой и передатчиком.

— Рассаживайтесь, — велел Зазор троице и, покуда те погружались в автомобиль, потребовал, чтобы полковник ознакомил экспертов с некоторыми подробностями дела.

— Дело элементарное, — пожал плечами полковник Мувин, лично усаживаясь за руль и провожая поляну взглядом. — Извините за каламбур. Некий рядовой гражданин по имени Алимент Козлов изъявил желание внести изменения в свои паспортные данные. По его утверждению, в свидетельство о рождении, а далее, автоматически, в паспорт, прокралась ошибка, и покойные родители нарекли его Элементом — так, во всяком случае, он слышал от покойной матери, поскольку отца не удается разыскать с момента зачатия. Ныне гражданин, уже будучи в преклонных годах, намеревается жениться, но невесте, что из того же возрастного контингента, не нравится имя. Она утверждает, будто не сможет спокойно сожительствовать с лицом, напоминающим о супружеской необязательности. Ну и, как у нас водится, началось.

— У нас много чего и кого водится, — поморщился Зазор. — Что же началось?

— Мытарства начались, — пояснил полковник. — Страдания начались. Хождения. Прошения. Ходатайства. За нами хвост, товарищ подполковник.

Зазор уставился в зеркальце, а тройка пассажиров, неуклюже пихаясь, развернулась к окошку. Мувин, вероятно, намекал на белый, похожий на Моби Дика, микроавтобус — точно такой, какой, по словам полковника, томился на месте запланированного захвата.

— Я надеюсь, что машины пока не раздваиваются, — с нервным смешком пошутил полковник.

— Надейтесь… — пробормотал Зазор, притянул ко рту кончик воротника и негромко распорядился: — Пресечь преследование.

Не прошло и десятка секунд, как их собственный экипаж едва успел увернуться и вынырнуть из-под огромной сосны, будто по волшебству рухнувшей прямо за ними и перегородившей шоссе.

— Остановить, — продолжал Зазор. — Досмотреть. Наплевать на федеральные номера. Изъять все записи.

Он отпустил воротник и дальше говорил, уже обращаясь к недавним изгнанникам:

— Здесь возможны два варианта. Слежка связана либо с намеченной операцией, либо с вашим прибытием.

— С нашим? — обеспокоенно спросил Сатурн Тригеминус. — Почему?

Вместо ответа подполковник коротко постучал по высокому лбу его отпрыска.

— Мозги, — напомнил он. — Им нужны его мозги. Они, как кумушки-бабы, считают, что без огня дыма нет. И раз пошел звон о леденцах бесконечности, то этот благовест неизбежно имеет нечто от замаскированной действительности.

— Это мы понимаем, — Сартур скривился, униженный Универсальным постукиванием. — Мы уже приготовились быть морковками для ишаков. Почему так быстро? Как они узнали?..

— Трёхины, — Зазор пожал костлявыми плечами. — Головастые гидры, болтливые расщепленные языки… Ваш отъезд был неизбежен. Ваше местопребывание перестало быть тайной. Сначала украли обновленный декокт, потом украли бы вас. Приходится играть на опережение — продолжайте, товарищ полковник.

— Я полагаю, дальнейшее ясно и так, — молвил Мувин, следя за дорогой. — Гражданин Алимент Козлов натолкнулся на стену злонамеренного и фальшивого непонимания. Будучи личностью целеустремленной и въедливой, он добрался-таки до верхов… почти до верхов. До самого верха его не пустили, но нам-то до верха, если мы поднимемся на эту ступеньку, рукой подать. Гражданину Козлову было сделано неформальное предложение: оплатить замену буквы и выложить за это ровно сто тысяч условных единиц. Купюрами в двадцать и пятьдесят единиц, да чтобы не новые были единицы. В настоящий момент гражданин Козлов получил чемоданчик с единицами и дожидается наших распоряжений. Он, повторяю, прибудет в полдень…

— И тени исчезнут, — удовлетворенно прохрипел Кастрыч. — Единица — вздор, единица — ноль… — Все посмотрели и обнаружили, что он уже закатывает рукава. — Вы ведь позволите мне, — его слова не звучали вопросом даже наполовину. Кастрыч тихонько запел про руки, тоскующие по штурвалу.

Зазора вызвали, когда он как раз намеревался ответить на это любезное предложение. Он снова взялся за воротник, а потом — за наушник, и какое-то время выслушивал донесение.

— Не зря мы чаевничали, — молвил он, дослушав рапорт. — Задержка получилась. Солидная. Нас ждали раньше, гораздо раньше…

— Они растворились — те, в микроавтобусе, — договорил за него Сартур Тригеминус.

— Ты совершенно прав, — кивнул Зазор. — Тот, кто послал оборотней, не планировал столь долгого ожидания. Срок вышел…

— С ним была плутовка такова, — не в лад ухмыльнулся Кастрыч. — Не забудьте про мой Эрмитаж. Пробудь мы там подольше, ознакомься вы со всей экспозицией, они бы не выехали вообще. Мотор завести не сумели бы. А если бы вы, дорогой товарищ подполковник, хоть краешком глаза посмотрели на запасники… вы же знаете, что основные сокровища всегда хранятся в запасниках…

— Ну, тогда их заменили бы, — мрачно сказал Зазор. — Обеспокоившись долгим молчанием. Кстати, почтеннейший Кастрыч, я не уверен, что и впредь буду терпеть такие коллекции, потакать подобному хобби…

— Сменим, — с готовностью перебил его тот. — Будут другие коллекции. Найду новое хобби.

Подполковник махнул рукой, окончательно позабыв о предложении Кастрыча насчет участии в операции, так что Кастрыч угомонился, считая вопрос решенным.

 

 

5. Мобильный и дикий

 

За полчаса до полудня, поколесив по городу и сменив несколько машин, они приблизились к точке будущего кипения. Не доезжая пары кварталов, все покинули автомобиль и рассеялись в проходных дворах с тем, чтобы пятью минутами позже, будто бы невзначай, воссоединиться возле микроавтобуса — близнеца Моби Дика, остановленного лесным бревном. Еще через секунду — никто не успел оглянуться — половину автобуса занял Кастрыч, довольно бесцеремонно раздвинув карнавальный спецназ и припав к экрану, впился глазами в площадь.

— Ты откуда здесь на голову нашу… — начал было начальник отряда, но Зазор поднял палец, и гоблин умолк.

— У него застоялась кровь, — объяснил подполковник.

Отец и сын, пробираясь к экранам не столь эффектно, остановились справа и слева от Кастрыча. Официальный наблюдатель, сидевший в кресле, полностью скрылся под нависшими фигурами пришельцев.

— Никакого движения, — доложил он будто бы ниоткуда.

— Что вы пейзажем любуетесь, — нахмурился Зазор. А Мувин приказал:

— Переключитесь на офис.

— От офиса вообще нельзя отключаться, — добавил Зазор. — Что вам, техники не хватает?

Вспыхнули дополнительные экраны. Салон заполнился шорохом бумаг. Все — и вновь прибывшие, и старожилы китового чрева увидели косо подвешенный кабинет с величественным письменным столом. За столом перебирал какие-то документы лысоватый и крепкий мужчина лет пятидесяти; он вел свои дела не спеша, уверенно и вовсе, казалось, не подозревал о скором разгроме.

— Он у нас на постоянном контроле, — попробовал оправдаться главный.

— Я не слепой, я вижу это постоянство…

— Одиннадцать пятьдесят, — доложил Мувин.

Зазор взял микрофон:

— Всем — повышенная готовность.

На что со всех сторон посыпались признания в давней и нерушимой готовности: готов, готов, готов, готов, есть, есть, есть.

— Есть все готовы, — пробормотал Кастрыч, все активнее выдвигаясь на первый план и делаясь главной фигурой в микроавтобусе. Глаза, взиравшие на него сквозь прорези в масках, наполнялись все большими восхищением и уважением. Мозги, управлявшие теми глазами, решили, что для координации и реализации силовых действий доставили заслуженного богатыря, который взял штурмом не один восточный дворец и не одно африканское государство.

На экранах, отображавших площадь, появился маленький человек в дешевом костюме. Он старался вышагивать гордо, но сразу было видно, что ему непривычно нести «дипломат», набитый условными единицами. Посреди площади человек притормозил и оглянулся, будто надеялся кого-то увидеть.

— У него справедливые притязания, — бросил жестокие слова полковник Мувин. — Замена буквы А на Э совершенно оправдана. Кого он ищет? Он думает, мы под забором расселись с семечками?

— Гражданин Козлов, — негромко сказал Зазор, и человечек на экране чуть подпрыгнул фамильным подскоком. — Пожалуйста, не останавливайтесь. Ситуация находится под нашим полным контролем. Продолжайте движение, он ждет вас и заподозрит неладное, если вы опоздаете.

Мужчина, перебиравший на соседнем экране дела, не выказывал ни малейших признаков беспокойства. Он работал. Милицейская рубашка с короткими рукавами сидела на нем ладно и располагала к показаниям. Гости микроавтобуса готовы были поклясться, что в его кабинете работает кондиционер. Самим им было жарко: в салоне здорово надышали, и вообще.

Алимент Козлов толкнул тяжелую дверь-вертушку и вошел внутрь. Камера мгновенно переключилась на вестибюль. Козлов показывал дежурному злополучный документ, а тот выписывал ему пропуск и при этом издевался, без устали уточняя:

— Козлов, говорите?… Элемент?… Ах, да, я вижу…. Виноват, сейчас я зачеркну и перепишу… это я машинально… Алимент — посмотрите, сейчас хорошо? Все правильно?

— Гражданин подполковник, — негромко обратился к Зазору Кастрыч. — Вы бы отдали мне этого, который за стойкой? Я быстро, на ходу…

— Нет, — последовал отказ. — Его отвлекут товарищи Сартур и Сатурн, раз он такой весельчак.

— Может быть, его нарочно запутать немножко, отвлечь? — предложил Сатурн, вопросительно глядя на сына. — Поменяться паспортами… ошибочка…

— Зачем же нарочно? — удивился Зазор. — Все получится естественно.

Сартур шмыгнул носом и озадаченно спросил:

— Отвлечь-то можно, но от чего? Я видел, как ваша братия вламывается в конторы, да банки.

— Это верно, — Зазор нахмурился. — Вы не сумеете загородить от него отборные части спецназа…

— Частями пойдут? — еще более деловито поинтересовался Кастрыч, пропитанный грибными идеями и возможностью фрагментации.

Подполковник взглянул на него с некоторым сочувствием.

— Пусть они загородят от него вас, — передумал он, желая одновременно удовлетворить рвение Кастрыча и ограничить его деятельность вестибюлем. — Вы войдете следом и не позволите ему подать сигнал тревоги…

— Время, — напомнил полковник Мувин.

Алимент Козлов, пропущенный через турникет, уже торопился к лифту. Крепыш в кабинете закончил игру в документы, расчистил рабочее место и посмотрел на часы.

Тут вмешался руководитель группы захвата, одетый как все, а потому и недоступный индивидуальному описанию:

— Прошу прощения, товарищ полковник. Разрешите обратиться к товарищу подполковнику?

— Наоборот, — не сдержался Зазор и лукаво сощурился от иерархического наслаждения.

— Разрешаю, — буркнул униженный Мувин.

— Товарищ подполковник, я решительно возражаю против участия в операции посторонних. Они могут невинно пострадать.

— Невинно? — усмехнулся Зазор.

— Да уж, — поддакнул Кастрыч тоном человека, хорошо сознающего свои грехи, глубоко в них раскаивающегося и готового искупить их кровью — а вернее, грибною жижей, что текла пока в жилах алчного крепыша, хозяина кабинета.

Старшой смутился и не знал, что сказать.

— Действуйте по инструкции, — Зазор похлопал его по бронированному плечу.

— Пострадать — это счастье бывает, — заметил Кастрыч.

Тут раздался взволнованный голос Сартура:

— Смотрите, он уже дал ему деньги!..

Действительно: экран показывал интимный акт приема и передачи помеченных денежных пачек.

— На выход! — скомандовал Зазор, и Кастрыч, мешая всем, вывалился из микроавтобуса. Все дальнейшее развивалось по его инициативе и делалось ее следствием.

Оставив отца и сына, уже было вынувших паспорта, далеко позади, Кастрыч вразвалочку, но стремительно направился в вестибюль.

— А как же запудрить мозги… — начал было Сатурн Тригеминус, недоуменно помахивая паспортом. Ему представилось ликование дежурного при виде возможности поиграть похожими словами, кощунственно перепутать Сартура с Сатурном, глумиться, тешиться и забавляться семантикой. Он видел, однако, что ему поздно вмешиваться в ход истории. Лента спецназовцев уже зазмеилась вдоль стены, прижимаясь к ней спинами и резко выбрасывая то два, то три, то один — средний — палец. Кастрыч, давно обжившийся в вестибюле, вынимал из турникета тело дежурного.

— Смотри, папа, — Сартур указал на небо. Сатурн поднял глаза и увидел черные фигуры, повисшие на тросах супротив зашторенного окна.

— Не успеют, — вздохнул отец.

Окно распахнулось; в нем на миг показалась разъяренная рожа Кастрыча.

— Кастрыч!!.. — взревел Зазор, подхваченный Мувиным. — Не сметь!.. не сметь!.. Берите его живым!..

Но Кастрыч, не имевший в воротнике, как и самого воротника, ничего не услышал. Рожа исчезла, из кабинета донесся рев.

Фигуры покинули тросы, переместившись внутрь. Секундой позже одна из них высунулась из окна и красноречиво провела ребром ладони по горлу. Подполковник разразился неистовыми ругательствами. Сартур и Сатурн Тригеминусы еще никогда не видели Зазора в подобной ярости.

— На лесоповал! — хрипел тот, колотя кулаком по чему попало. — Раз такая любовь к древесине!.. раз такая дружба с лесопосадками!.. Полгода работы коту под хвост!.. До генерала было рукой подать, а что получилось?..

Он замолчал и уставился на Алимента Козлова. Кастрыч вновь показался в окне; потерпевший сидел у него на руках, подобно маленькой девочке, спасенной советским солдатом-освободителем. Кастрыч торжествующе покачивал его и показывал. Козлов, парализованный страхом, зажмурился и прижимался к широкой груди.

— Люди подобны грибам, — философски пожаловался Кастрыч. — Много червивых. И в чистоте их заслуги нет — стечение обстоятельств…

— Сволочи, — обреченно сказал Зазор.

Он схватил уголок воротника, зажал его во рту, выкусил ненужное переговорное устройство и выплюнул на асфальт.

Потом, в сопровождении притихших Тригеминусов, вошел в здание и стал подниматься по лестнице, усыпанной неосторожными телами.

 

 

6. Генерал

 

Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол

 

Иов. 40, 10

 

Генерал Ганорратов помещался в просторном и высокопоставленном кабинете из карельской березы. Он только что получил известие о разгроме подотчетного филиала и ощутил нечто похожее на замедление сердечной деятельности — вызванное, правда, не страхом, а безрассудным, всепоглощающим гневом. Генерал положил себе руку на бронежилет, не очень ему и нужный, благо под ним скрывался естественный панцирь, поросший рыжим мхом.

Руководя многочисленными двойниками и тройниками, сам Ганорратов никогда не утраивался, чтобы лишний раз не расстраиваться лицезрением вариантов. Он подсознательно понимал, до чего это гадко. А сознательно объяснял себе и редким другим, что не желает производить уродливого третьего, настроенного на предательство и козни. Да и вообще генерал полагал себя совершенством и довольствовался самодостаточностью.

Это не мешало ему активно пользоваться декохтом, рецепт которого давно уже не был секретом. Когда поползли слухи об непроизвольных утроениях, он первым испытал на злополучном Угостиньо Нету эффект похищенного у Тригеминусов отвара. Извращенная фантазия генерала побудила его к выдумке с бенгальскими огнями; он и сам не надеялся на скандальные последствия и орудовал, исходя из тертуллианского принципа «верую, ибо нелепо». Бенгальские огни, приобретенные в ближайшем магазине игрушек, казались ему верхом нелепости — вполне справедливо; генерал действовал по иррациональному наитию, зная, что инстинкт подскажет ему что-нибудь безумное, но действенное. Так и произошло.

Убедившись в реальности утроения, генерал Ганорратов решил, что час его пробил. Двойники сулили ему пятидесятипроцентный шанс на захват власти; тройни обещали нарастить эту цифру до девяноста. Эти цифры не подкреплялись ни электронными вычислениями, ни занудным статистическим анализом; они самостоятельно сложились в мозгу генерала, как будто явленные божественной милостью. Цифра пятьдесят светилась желтым, а девяносто — зеленым, как и все прочие идеи, возникавшие в генеральском сознании и выстроенные по принципу работы бесхитростного светофора. Идти — то есть делать, что угодно — разрешалось всегда, но только в одних случаях приходилось потерпеть, в других — напрячься и приготовиться, а в-третьих — выполнить свою собственную команду.

Эти команды были весьма разнообразны и касались всех аспектов существования социума. Ганорратова побаивались даже могущественные сослуживцы, его сторонились сами генералы Точняк и Медовик. Если выразиться понятнее, генералу до всего было уголовное дело. Он всюду совал свой приплюснутый нос с вывороченными каторжными ноздрями.

Ганорратов лично поцеловал мину, которую подложили в чемодан доверчивого журналиста. Он лично застрелил знаменитого телеведущего, не пускавшего генерала на Поле Чудес.

Он же стоял за крушением вертолета, которое сбило противника с толку еще в те времена, когда противник разбирался с Долей и ему подобными. Организуя аварию, генерал не преследовал тогда никаких особенных целей и сам бы, найдись отчаянный дурак его спросить, не смог сформулировать логичное и внятное обоснование содеянному.

По всей стране он открыл детские спортивно-оздоровительные лагеря, где горнисты круглосуточно трубили: «Аты-быты, ганорраты». И, тоже лично, генерал дирижировал ночными факельными шествиями хищных орлят, двоившихся и троившихся после грибного компота. Стоя на трибуне, он даже самостоятельно отбивал ритм и подтягивал:

 

Единица — вздор! Единица — ноль!

Голос единицы тоньше писка!..

Кто его услышит? Разве жена!

Да и то — если не на базаре, а близко!

 

Он лично руководил переброской оружия на взбесившийся Кавказ. Туда же он гнал и декохт; его стараниями полевые командиры размножались, как в питательном бульоне. Некоторых из них ловили по восемь раз и стряпали победные репортажи; потом оказывалось, что все не так просто: пленные и расстрелянные продолжали реготать в эфире и минировать государственные транспортные сосуды. В руках федералов оказывались вымороченные третьи; третьи же, будучи расходным материалом, готовились в камикадзе.

Ганорратов собственными руками готовил грибные коктейли, которыми угощал трясущихся от ужаса олигархов; затем, по мере утроения, уничтожал оригинал и приличного близнеца; третьему же, капризному и вероломному, вручал леденцы продленного, как он выражался, дня и приказывал принимать их на благо дальнейшего подлого служения органам и системам.

Он наводнил государственные структуры доверенными людьми, заменив законопослушных героев двойниками-оборотнями. Эти перерожденцы мгновенно предались мздоимству, казнокрадству, шантажу, подкупу и прочему каннибализму.

Генерал был отцом многочисленных финансовых пирамид. Следуя правилам многоуровневого маркетинга, он понуждал подчиненных к безудержному размножению. К счастью, всегда находились низовые третьи-трёхины, которые вдруг начинали требовать деньги назад, и постройка разваливалась.

Он стоял за многочисленными террористическими событиями, приведшими в ужас мировую общественность — так ему было легче оправдывать свою кровожадную деятельность. Дошло до того, что после этих событий зажившийся на свете старец, советский акын, отец полицейских стихов, басен и гимнов, снова взялся за перо: «Видишь — красочные снимки поразвешаны в метро? То рекламные картинки похоронного бюро!»

Генерал питал слабость к поэзии и покровительствовал ей. Он и сам немного писал, о чем свидетельствовал плакат, подвешенный на стене прямо напротив генеральского рабочего стола — так, чтобы всегда находиться в поле удовлетворенного зрения. Патриотические стихотворения, сочиненные им по случаю двадцать третьего февраля, не уступали подземным глубиной и содержательностью: «У нас на всякого боинга — по цельному воину! Объявляется благодарность богатырям прямо перед строем законспирированных героев».

Ниже располагался рекламный плакат туристической фирмы, которой, через множество подставных лиц, владел Ганорратов. На плакате изображался серебряный «Боинг-747», к названию которого, в память о славной манхэттенской диверсии, генерал приписал букву «у».

Как и всякий тиран, притязающий на мировое господство, генерал Ганорратов был склонен к уродливой мистике. Рассуждения о троичности, спьяну оброненные на торжественном милицейском приеме, Зазор услышал именно из его уст. Выпив лишнее, Ганорратов пустился в странные и нелепые умопостроения, так и оставшиеся непонятными для большинства заскорузлых слушателей, и только Зазор, проходивший мимо и задержавшийся, сумел оценить опасность генеральского бреда.

«Бог создал человека по образу и подобию своему: он, она и дитё — единым в трех лицах, — так рассуждал раскрасневшийся генерал. — Ну, а страшного бегемота, которым он пугает? Те же самые рожи под новой шкурой. А мы еще круче бегемота, и мы тоже в трех лицах, хотя третий есть наша общая нелюбовь, и гибнет немедленно, как только проявит сущность».

Зазор не понимал, откуда генерал набрался этой науки. Осведомленность в Левиафане и триединстве не предусматривалась уставом. Желая докопаться до истины, Зазор подпоил правую руку генерала — свирепого и тощего капитана Парогонова. Лицом и повадками Парогонов напоминал зимнего волка. Морщась от язвенной боли, разыгравшейся после выпитого, Парогонов стал похваляться поимкой десяти отказников, не желавших платить родине по священным счетам. Все негодяи оправдывались нетрадиционной, по мнению капитана, религиозной ориентацией. Ганорратов допрашивал их лично; персонально топтал и валтузил, выслушивая в промежутках сбивчивые объяснения, изобиловавшие ссылками на Писание.

«Вот он где насосался», — неприязненно думал Зазор.

…Получив информацию о захвате и ликвидации кабинетного оборотня, генерал Ганорратов пристально изучил материал, заснятый камерами скрытого наблюдения. Их, разумеется, немедленно расколошматили, но генералу хватило того, что попало на пленку. Все, что снимали камеры Ганорратова, сразу же выводилось на его личный монитор. При виде Кастрыча генерал потянулся к селектору и сладким голосом пригласил верного Парогонова.

 

 

Глава третья

 

БИЛЛАНЖИ FOREVER

 

 

7. Лесосплав

 

Магелланово путешествие Билланжи, бывшего начальника службы безопасности при покойном Давно, затянулось по независящим от него причинам. Течением его занесло в мелкую бухту, метра два на четыре площадью, где он и пролежал, покачиваясь на воде, многие дни. Его окружали кувшинки, лилии, камыши, да осока. Билланжи не был уверен в правильности ботанической классификации, так как мало что видел, кроме неба — то спокойного, то грозного, то пасмурно-депрессивного. Его взор был устремлен вверх; орлиное зрение наладилось поперед прочих способностей, ибо пленка отшелушивалась быстрее и не была такой плотной, как та, что еще продолжала сковывать мышцы, члены и внутренние органы.

Нетронутым оставалось лишь самое существо Билланжи. Под сотней древесных одежек, превративших маорийца в подобие луковицы-капусты, затаилось поруганное, но не сдавшееся достоинство. В своей сердцевине размалеванный идол кипел и бурлил, переполненный яростью и желанием отомстить. Эти благородные эмоции переваривались в отчаяние, потому что не находили не только выхода, но и адресата — все по той же причине: Билланжи рассматривал небеса и не мог покоситься на распоясавшиеся берега. С берегов летели камни. Чопорная статуя разбухла и не чувствовала боли, но каждое сотрясение доходило до сокровенных глубин, усугубляя скованное до поры бешенство.

Вынужденная остановка бесила Билланжи сильнее беспомощного плавания. Хотя и казалось, что лучшего ему желать нечего: лежи, отдыхай и дожидайся раскрепощения. Билланжи, однако, не выносил пассивного выжидания, предпочитая пусть подневольное, но все-таки продвижение к неведомой цели. С тем, что этой целью явилась затхлая лужа, его оскорбленный рассудок смириться не мог. Невыносимость положения усугублялась тем, что Билланжи хотелось есть, пить и опорожняться; желание это было, скорее, надуманным, ибо все физиологические процессы затормозились, но знание об этом не приносило облегчения.

Несмотря на мучительную беспомощность, обер-телохранителю повезло, и повезло крупно. Когда он, многократно деревенея и обрастая кольцами, успел разложиться на несколько статуй — непредсказуемый эффект, порожденный слоновой дозой декохта, судьба над ним смилостивилась и отправила по речному маршруту оригинал. Дубликаты, так или иначе обреченные на распад, давным-давно сгорели в печке, где обычно сжигали конфискованный кокаин. Размышляя над этим, Билланжи молился кому попало и говорил себе, что такой шанс выпадает лишь избранным существам, отмеченным высшими силами для грандиозных подвигов. Но своенравные воды никак не способствовали думам о доблестях, подвигах и славе. Билланжи предчувствовал, что торжество предварится многими унижениями, большая часть которых еще впереди. Стоило этой догадке оформиться в зрелую мысль, как спасительное унижение не заставило себя ждать: Билланжи заметили ребятишки, явившиеся на реку строить плот. Они бросили рваную, отданную им на растерзание, сеть. При виде жуткой фигуры, чьи свирепые глаза были очень похожи на настоящие, дети бросились бежать с криками:

— Тятя, тятя! Наши сети!..

Они привели мрачного, похмельного отца; мужик наподдал истукану и столкнул его в воду. Потом отвесил равнодушную затрещину первому сорванцу, какой подвернулся, и молча зашагал прочь. Билланжи, как ни старался, не сумел зафиксировать в цепкой памяти лица своего бесцеремонного спасителя, чтобы в дальнейшем, вылупившись из кокона, отплатить ему той же монетой. Проучить, а потом сделать что-нибудь хорошее. Например, отрезать яйца и дать много денег.

Билланжи был готов продолжить странствие, но дети взялись за багор, подтянули его поближе и включили в состав запланированного плота. Соседствуя с презренными бревнами, приняв на себя шумных и глупых пассажиров, маориец мысленно заскрежетал зубами. Неблагодарный, он быстро забыл о незаслуженной милости небес. То, что Билланжи выжил после возведения в степень, могло показаться чудом кому угодно, но только не ему самому. Он считал это событие вполне закономерным, объясняя случившееся ношением висячего языческого амулета, с которым не расставался.

Погода — к облегчению и в то же время неудовольствию Билланжи — вскоре испортилась. Дети бросили плот и помчались домой. Билланжи, оказавшийся составной частью плота, попробовал пошевелиться и высвободиться из веревок, но у него ничего, как и много раз до того, не получилось. Плот вынесло на середину реки, где он закрутился и, влекомый ветром, ринулся вниз по течению. На следующий день его прибило к серьезному лесному массиву, сплавляемому компанией лихих и грубых людей, вооруженных шестами-баграми. Крохотный, неумело слаженный плот с Билланжи по краю не возбудил в них ни малейшего любопытства. Билланжи несколько раз досталось по ребрам. Он уже приготовился к новому унижению, а потом воспринял тычки с посильным спокойствием. К полудню его, готового вновь отбиться, пихнули, разрешая обособиться и плавать самостоятельно. В какой-то момент плот превратился в помеху, он не давал дотянуться до увертливого ствола, и Билланжи пожертвовали ради ценного сорта древесины. Сообщенное ускорение позволило плоту изменить курс. Билланжи свернул в речной рукав и устремился на юг.

Еще через пару дней он, не веря одеревенелым ушам, расслышал знакомый голос. Посмотреть он, как и прежде, не мог, но сразу же узнал проклятого щенка, которому был обязан своей фантастической экзистенцией. Билланжи не сомневался, что младший Амбигуус стоит на берегу и указывает на него непочтительным пальцем.

— …труп твоего врага, — разобрал Билланжи.

Он попытался зажмуриться от невыносимого гнева и не поверил себе. О, небо! — у него получилось!..

Прежде, чем он осмелился шевельнуть пальцем, обидчик остался далеко позади. Но теперь Билланжи не сомневался, что рано или поздно воздаст ему за содеянное.

 

 

8. Азбука выживания и чтение по слогам

 

И если мы обуглены по краю,

То изнутри, из глубины листа,

Я говорю, горю и не сгораю

Неопалимей всякого куста.

В. Пугач

 

Можно смеяться, но руководителю безопасности снова не повезло. Плот прибило к берегу в укромном месте, где можно было высвободиться и полежать до полного раздеревенения; наверное, там удалось бы даже скрести себя и чистить, снимая за слоем слой. Но, к сожалению, туда же пожаловало на водопой стадо вооруженных боевиков. Они-то и выудили Билланжи. Его занесло в суверенную свободолюбивую речушку, богатую порогами и подводными камнями. Билланжи активно размягчался, и придонный рельеф причинил ему дополнительные страдания.

Отрядом командовал печально известный полевой командир Каллапс Гвоздоев. Звали его так за вечно немытые лапы, но он в свое время закончил санитарно-гигиенический институт и даже имел какую-то степень. Он знал истинное значение слова при его правильном написании и не обижался — тем более, что любил и умел выполнять все действия, ведущие к оригинальному значению при соблюдении норм право— и чистописания.

Еще он до войны выступал в кукольном театре и писал романтические стихи на производственную тему. Да в придачу — развязные детские сказки: «Ноздря сокровищ», «Ухо сокровищ» и прочие труды, посвященные ковырянию и его правилам.

За командиром, подобно тени, следовала его правая рука: арабский наемник Мулло-Насрулло с позывными «Акбаров». В теневом кабинете Гвоздоева он занимал пост премьера и министра.

Левой рукой служил Очкой-Мартын — отпетая сволочь, уродливый старый китаец, урожденный Ужас-мин, докатившийся до предельного дна, готовый на любое варварство, но при том обожавший жасминовый чай, тогда как в своем имени под «мин» он почему-то разумел себя, намекая, что сам по себе он, отребье, есть Ужас. Китаец утверждал, что происходит из мусульманских провинций и поклоняется Магомету с Аллахом, но в это никто, конечно, не верил. Поговаривали, что он сбежал из Хабаровска, где его собирались прижать за торговлю взрывоопасными петардами. И только знание минно-взрывного дела помогло ему прижиться в отряде Гвоздоева, который — хотя и молчал об этом — немного побаивался свирепого старика.

У каждого из этой грозной троицы, наводившей Ужас на Грозный, болталась фляга с грибным декохтом, полученным от генерала Ганорратова через десятые руки. Из этого было ясно, что Гвоздоев не ограничивался двумя руками. Количеством рук он мог потягаться с любым божеством из индуистского пантеона. И положил бы это божество на обе, если их две, лопатки, потому что мог умножаться не только частями, но и полностью, в любых соотношениях. Смену раздвоения утроением боевики встретили восторженным ревом. Теперь их зеленка становилась поистине неопалимой. Воспламененная вертолетами, она горела, да не сгорала — конечно, в образном смысле, как пояснял образованный Каллапс Гвоздоев, питавший слабость к высокой поэзии. Прототипы отсиживались в бункере, накачиваясь героином, а расходные материалы вели боевые действия. Федеральные силы ежедневно рапортовали о задержании то правой, то левой руки, но руки те сказочно таяли, а победители грустно взирали на опустевшие кандалы.

Единственным, что не устраивало Гвоздоева, была необходимость выплачивать Ганорратову астрономические суммы. Он не раз засылал агентов и диверсантов, желая разведать места складирования чудодейственных фляг, нанести на карту грибные плантации, да подтвердить или опровергнуть упорные слухи о существовании бессмертных леденцов. Посыльные не возвращались, однако слухи набирали силу помимо них. Из тюрьмы, разнесенной демографическим взрывом, сбежал не только Куккабуррас, но и многие соплеменники Гвоздоева; они-то и рассказали ему, что сведения эти — чистая правда. Информация застряла в его бритой башке, как застревает в бороде гречневая каша.

— Эй, посмотри, — прокудахтал Мулло-Насрулло.

Гвоздоев проследил за его пальцем и увидел плот, уткнувшийся в прибрежные камни. Кусок плота извивался вялыми сокращениями.

«Шайтан», — пролетело в испуганном мозгу. Полевой командир почитал Аллаха, но содрогнулся, ощутив глубину собственного неверия во все, что не умещалось в прицел огнестрельного оружия.

Рядовые бойцы тоже заметили страшное средство водного сообщения. Они отпрянули с возбужденным клекотом, а некоторые залязгали затворами.

— Не стрелять! — поднял руку Гвоздоев. Не сводя глаз с плота, он окликнул китайца: — Мандарин! Спустись и выясни, что это такое.

Он чувствовал, что нуждается в генетической мудрости древней Поднебесной Империи. Очкой-Мартын погладил жидкую бороду и, ни слова не говоря, начал спускаться по каменистому склону. Наследие предков материализовалась в виде ручной гранаты, которую он сразу же приготовил на случай вмешательства дьявольских сил.

Спустившись, китаец выждал, затем крадучись подошел к плоту и сел на корточки.

Каллапс достал бинокль. Старик шевелил губами, обращаясь к подвижной составляющей. Каллапс пригляделся: полумертвое лицо Билланжи напоминало картинку из комикса. За нарисованными физиономиями в этих книжках всегда угадывалась какая-то посторонняя, непонятная, главная мысль.

Китаец выпрямился. Он спрятал гранату и махнул рукой, показывая, что опасности нет. Достоинство, вложенное в это движение, красноречиво добавляло, что угроза была, но ее, как всегда, ликвидировал скромный и бескорыстный Очкой-Мартын.

Гвоздоев изготовил автомат и нарочито небрежной походкой приблизился к своему заместителю. Нахмурив мохнатые брови, он уставился на Билланжи, усиленно и пока еще с великим трудом гримасничающего, пробуя, что такого можно сделать лицом.

— Ты кто такой? — Каллапс легонько пнул его в бок.

Губы Билланжи разлипались медленно, как у рыбы.

— Выпустите меня, — еле слышно пролепетал он.

Гвоздоев смерил его внимательным взглядом, вынул кинжал и перерезал веревки. Те и без того держались на честном пионерском слове, но резать кинжалом было эффектнее. Командир выпятил из бороды губу и пощекотал Билланжи клинком чуть выше полупарализованного адамова яблока.

— Грибы, — прошептал мореплаватель, еле ворочая языком.

Каллапс напрягся. Он оглянулся и проверил, не подслушивает ли кто — нет, все было в порядке. Отряд устроился на привал; бородачи переговаривались и поминутно поглядывали в сторону командира, боясь, как бы с ним не случилось чего-нибудь неожиданного. Мулло-Насрулло встал, напоровшись на взгляд Гвоздоева, но тот знаком велел ему оставаться на месте.

— Поди, скажи людям, что все хорошо, — распорядился Каллапс, обращаясь к китайцу.

Тот, уловивший слово «грибы», понимающе закивал и, пятясь, начал отступать.

— Какие грибы? — оскалился командир, приступая к чурке — Гвоздоеву было приятно, что он теперь тоже с полным правом может считать кого-то чуркой.

— Сильные… о, какие сильные… потрогай меня.

Каллапс прикоснулся к Билланжи и подивился твердости его членов.

— Было хуже, — пожаловался тот, теряя последние силы. — Ученый щенок… отравил меня…

Каллапс, видя, что сейчас от найденыша ничего сверх сказанного не добиться, махнул двум ближайшим головорезам.

— Забирайте его, — приказал он кратко. — В яму его.

Билланжи попытались усадить, но это не получилось из-за тугоподвижности спинного хребта. Тогда с ним обошлись грубо и просто, по-охотничьи: повторно связали руки и ноги, просунули жердь и понесли, подобно плененному хищному зверю. Билланжи не провисал и покачивался, располагаясь параллельно шесту.

На исходе дня отряд добрался до микроскопического высокогорного селения. Соскучившаяся овчарка с лаем бросилась к носильщикам, и ошалевший Билланжи с натугой выдавил из себя нечто вроде «селям-алейкум». Его опустили на землю — несколько резче, чем ему хотелось. К этому времени он уже с грехом пополам поворачивал голову; пока Билланжи несли, слои слезали с него тончайшей шелухой. Ветер подхватывал оболочку, трепал ее, бросал боевикам в глаза; те ругались и договаривались очистить Билланжи ножиком, как морковку. Очкой-Мартын, замыкавший процессию, подбирал ошметки, бережно расправлял их и складывал в вонючий сидор. Он сильно расстроился, когда по прибытии выяснилось, что от одежек осталась горсточка бесполезного и малоинформативного праха. Но скоро не стало и горсточки.

Каллапс Гвоздоев нагнулся, рванул на себя кольцо и с грохотом откинул решетчатую крышку люка, проделанного прямо в земле посреди лужайки. Из ямы пахнуло сыростью и гадостью. Билланжи успел разглядеть зияющий проем и попытался выразить жалкий протест, однако не успел. Он слишком долго раскачивался в прямом и переносном смысле. Один сапог уперся ему в ухо, другой — в тазобедренный сустав. Обретя ускорение, Билланжи провалился в подземелье.

Он ударился оземь, крякнул и какое-то время лежал неподвижно. Решетка захлопнулась, в глаза посыпалась труха. Билланжи попробовал приподнять руку, и у него получилось. Минут через пятнадцать он уже стоял на коленях и тоскливо осматривал свой вынужденный приют. Солнце садилось; орлиное маорийское зрение с трудом различало мелкие и крупные косточки, засохшие экскременты, выбитые зубы. На противоположной стене, если можно так выразиться применительно к окружности, виднелись какие-то буквы. Билланжи подполз поближе и прочитал по складам: «Жи-лин… Кос-ты-лин…»

Он еще был очень слаб и позволил себе завалиться. Опрокинувшись, он погрузился в размышления о прошлом и будущем.

 

 

Глава четвертая

 

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ

 

…И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг.

 

Б. Ахмадулина

 

 

9. Потеря ферзя

 

— Ваше самоуправство, Кастрыч, не может оставаться безнаказанным, — изрек полковник Мувин и перехватил расстроенный взгляд, который Кастрыч адресовал Зазору. Но Зазор промолчал.

«Соглашается», — огорченно подумал Кастрыч.

Сартур Тригеминус тоже испытал неприятное ощущение и даже перестал шаркать ногами по разлетевшимся бумагам. Он нечаянно наступил в бурую лужу, оставшуюся от кабинетного оборотня: Кастрыч сгоряча раздавил негодяя и теперь сам не понимал, чем. Не то руками, не то ногами, не то всей тушей.

Сатурн шагнул вперед.

— Я бы не спешил с расправой, — сказал он мягко. — Мы имеем дело с естественным возмущением. Дубина народного гнева не выбирает. Не выбирают и дубину народного гнева…

— Расправы не будет, — возразил Зазор, подобрал какой-то листок и стал вчитываться в написанное. Потом с отвращением скомкал и бросил в угол. — Расправы не будет, — повторил он. — Будут изменения, которые мы внесем в сорвавшуюся операцию.

— Да что сорвалось-то? — прохрипел Кастрыч, схватил Алимента Козлова за руку и вытолкнул вперед. — Вот вам терпила, вот его бабки.

Незадолго до этого, сроднившись с ролью воина-освободителя, спасшего девочку, Кастрыч пытался баюкать Алимента и пообещал ему лавровый венок из одуванчиков и кувшинок. Козлов, постепенно пришедший в разум, измарал белье, и Кастрыч в неодолимом ожесточении швырнул его на пол.

…Кастрыч лукавил, он был достаточно смекалист, чтобы осознавать причиненный ущерб.

— Идите отсюда, — велел Алименту полковник Мувин. — Идите, идите. Но только не уходите совсем. Подождите в коридоре, вы нам еще понадобитесь.

Козлов, однако, уперся.

— А как же мое ходатайство? — он вынул паспорт, раскрыл его, ткнул пальцем в злополучное имя и приоткрыл рот, словно готовясь заблеять.

— Дайте сюда, — раздраженно сказал Зазор.

Козлов просиял и передал ему документ. Зазор кое-как переправил А на Э, написал «исправленному верить», выставил закорючку, похожую на латинское «Z», знак знаменитого Зорро, и приложил ко всему этому первую попавшуюся печать.

— Идите и ждите, как вам приказано.

Цель была достигнута, и силы покинули Козлова. Он повалился на пол в счастливом обмороке. Сатурн и Сартур подхватили его за руки и за ноги, вынесли в коридор, вернулись и притворили дверь.

Мувин же мрачно смотрел на погрустневшего Кастрыча. Он знал про пулю, выпущенную по его образу, и не мог отделаться от иррационального желания отомстить казнителю.

— Вы, с вашими лапищами, сорвали операцию, готовившуюся не один месяц. Хозяин кабинета был нашей единственной ниточкой, и эта ниточка вела к самому главарю. Вы патологический субъект! У вас нет любви ко всему живому…

— Любовь ко всему живому! — недоверчиво воскликнул Кастрыч. — Мало ли, что живое…

— Теперь, — бушевал Зазор, — нам не добраться до генерала, а если и доберемся, то это еще когда будет, к тому времени он укрепится настолько, что с ним уже никто не справится.

— Я же не знал про генерала, — в голосе Кастрыча звучало искреннее раскаяние. — Что это за генерал? Отведите меня к нему — и никакая операция не понадобится…

— Вы себя переоцениваете, — покачал головой Зазор.

— Ну, пусть, — не сдавался Кастрыч. — Но что я такого сделал? Размазал копию — всего и делов. Давайте завладеем оригиналом…

Мувин горько расхохотался:

— О чем вы говорите!.. Оригинал давным-давно на кладбище, лежит там. Закопанный неизвестно, где. Бесхозный холмик, и даже звездочки нет… Такая цена его былому геройству… это был редкий, золотой человек. Генерал Ганорратов никогда не оставляет оригиналов, если речь идет о персонах такого уровня. Другое дело — мелкая шушера: капитаны, майоры, подполковники…

Зазор недовольно поморщился и строго посмотрел на дерзкого коллегу. Мувин выдержал взгляд. Давнишняя обоюдная неприязнь муровцев и чекистов напитала его дополнительной энергией.

Кастрыч подцепил стул, придвинул и озабоченно сел.

— Так это он истребляет моих двойников? — спросил он.

Мувин, не скрывая радостного торжества, утвердительно закивал. Кастрыч запустил пятерню за пазуху и рассеянно почесался.

— Тогда я готов искупить.

— Вы еще не знаете, о чем идет речь, — зловеще отозвался полковник.

— Мы не оставим Кастрыча, — вмешался Сатурн Тригеминус. Он разволновался и даже без всякой на то надобности надел очки. — Правда, Артур? То есть, простите, Сартур?

Тот пожал плечами, догадываясь, что дозволенное папаше не дозволено сыну.

И не ошибся.

— Нет уж, оставайтесь, где есть, — возразил Зазор. — Не огорчайтесь, вы тоже сыграете роль приманки. Ведь я обещал, а я всегда держу слово, потому что иначе никакая слеза ребенка не оправдается благородными достижениями. Но вы будете, если позволите так выразиться, приманкой стационарной. Такую приманку кладут в мышеловку. А Кастрыч сыграет живца.

— Мы продадим вас в рабство, — признался Кастрычу Мувин.

У Кастрыча не возникло вопроса, куда, кому и зачем. Он только деловито спросил:

— А копию нельзя?

— Нельзя, — вздохнул Зазор. Они с Мувиным тоже разыгрывали роли — древние, как мир. Мувин был злобным следователем, Зазор — добрым. Это, правда, получалось непроизвольно, так как они ни о чем не договаривались заранее. — Нельзя, — повторил Зазор. — Командировка будет очень дальняя. Не в смысле расстояния, а как бы это сказать… — он пощелкал паучьими пальцами. — В качественном смысле. Мы отправим вас на Кавказ, Кастрыч. Сколько вы там пробудете — неизвестно. Вы будете нашим ферзем — но помните, что если не будете сдерживаться в своих истребительных амбициях, то станете пешкой; впрочем, это постыдная, подсознательная мечта любого ферзя.

Сатурн и Сартур переглянулись.

— С любимыми не расставайтесь, — сказали они решительно.

— Это неуместная лирика, — отмахнулся Мувин. — Генерал активно контактирует с боевиками. Мы не можем этого доказать, но знаем наверняка. Соблазнив их полевого командира, вы, Кастрыч, приведете нас к Ганорратову.

Кастрыч задумался.

— Соблазнить? — переспросил он. — Я никогда не пробовал полевого командира… Звучит захватывающе. Я согласился бы даже без всякого приказа…

— Отставить, — брезгливо скривился Мувин. — Почему вы понимаете буквально?

— А как же понимать? — расстроился Кастрыч.

— Мы вас потом проинструктируем, — быстро вмешался Зазор, опасаясь, что сын и отец, узнав о подробностях операции, ослушаются и либо удержат Кастрыча, либо отправятся, нужные здесь позарез, вместе с ним.

 

10. Допрос без права обжалования и оплакивания

 

Главное, ребята, сердцем не стареть,

Песню, что придумали, до конца допеть.

С. Гребенников

 

Капитан Парогонов, пылая туберкулезным румянцем, застыл на ковровой дорожке.

Он только что закончил допрос вольнодумного корреспондента. Парогонов был горазд на всякую инквизицию, но отдавал предпочтение старым, бесхитростным методам — особенно примитивному «слонику». Сейчас корреспондента отпаивали нашатырем. Парогонов распорядился не церемониться.

— Пусть дамочки нюхают, — сказал он подручным. — А этот будет пить.

Возбужденный, он вошел в генеральский кабинет и почтительно ждал, когда хозяин освободится.

Ганорратов корпел над кипой безграмотных расписок. Над рабочим столом висел портрет Президента, и генерал сосредоточенно мурлыкал очередную песню:

— Под гарантом себя… чищу… Вычищаю из зубов… пищу… Продуваю волосатые сопла… И таких у нас — целая шобла…

Он поднял глаза, увидел капитана, расплылся в оскале и приказал:

— Декламируй.

Питая слабость к стихам, Ганорратов требовал того же от подчиненных. Парогонов успел подготовиться. Он козырнул, откашлялся и вкрадчиво объявил название:

— «Были и не были».

Генерал отпихнул бумаги, откинулся в кресле и приготовился насладиться.

— А что было — быльем порастет, а чего не было — живьем зарастет, — выпалил Парогонов.

Ганорратов одобрительно расхохотался:

— Браво, капитан! Ты когда-нибудь будешь майором!

Воодушевленный капитан осмелел и перешел к следующему стихотворению:

— Ты зырь — как емок мочевой пузырь, — пробормотал он и густо залился краской.

Ганорратов пригрозил ему пальцем. Потом оглянулся на Президента, машинально пригрозил и ему. Недавно тот, уставший жечь неопалимую зеленку, безжизненно бушевал и ругал Ганорратова: «Теперь понятно, почему эта нечисть множится и руки-ноги отрастают заново!»

«Ну и понимай, как знаешь», — усмехался про себя генерал. Гарант, не имея доказательств, брал его на басовый пушечный понт. Понимая, что перед ним грибной двойник, которого он сам же во время оно и подготовил и который успел проколоться на сортирной тематике, генерал не сердился на Президента.

Но Ганорратов знал, что еще пара-другая операций вроде сегодняшней — и он погибнет. По счастливой случайности вышло так, что оборотень сдал ему всю документацию не далее, как вчера. Генерал собирался продвинуть его на пару клеток, готовя в ферзи, а в кабинет посадить нового, изготовленного из ни о чем не подозревавшего Парогонова.

— Присаживайся, — он помрачнел, нашарил телевизионный пульт. Предмет шарахнулся от страшной лапы, но Ганорратов изловил его и нацелил в пасмурный экран. Парогонов выбрал себе стул пожестче, устроился на краешке. Он сидел чопорно, готовый с одинаковой вдумчивостью смотреть, что угодно — мультфильм или военную хронику.

Экран зашуршал.

«Титров нет», — озабоченно подумал капитан.

Секунду спустя он увидел свирепую харю, нависшую над другой, перепуганной. Третий персонаж, в котором Парогонов узнал Алимента Козлова, отскочил и съежился в углу.

Капитан рассмеялся и указал на него пальцем, словно увидел народного комического любимца.

Черты перепуганной физиономии разгладились, на ней появилось умиротворенное выражение. Причиной тому был мощный локоть, напрягшийся чуть ниже подбородка.

— Двойник? — удивленно спросил Парогонов. — По-моему, я всех переловил. Последний сидит в карцере.

— Да нет, не думаю, что двойник, — процедил генерал в ответ.

Парогонов молча следил, как оборотень превращался сначала в лужу, а потом — в облако. Горилла в тельняшке победно завыла и затрясла ручищами. В кабинет ворвались пятнистые тени, одна из них навела на Парогонова пистолет и выстрелила. Капитан по-животному вздрогнул, экран погас.

Ганорратов тяжело встал, отомкнул сейф и достал плоский коньяк. Другой рукой он подцепил немытые фужеры, запустив пальцы внутрь.

— Что думаешь? — прохрипел он сумрачно.

Парогонов кашлянул в кулак.

— Забегали, — сказал он глухо.

Генерал задумался. Побулькав над фужерами, он дернул воротник, расстегнул верхнюю пуговицу.

— Вся компания здесь, — сообщил он после паузы. — Зачем? С чего они так осмелели?

— Не иначе, к нам подбираются, — предположил капитан.

— А дубля к чему мочить?

— Трудно сказать, — откровенно признался Парогонов.

Генерал вылил в себя содержимое фужера и громко почавкал. Капитан выдохнул, последовал его примеру и удовлетворенно сощурился.

— Ты уже поработал с тем, что в карцере?

— Никак нет, ждал ваших распоряжений, товарищ генерал. Всего пару дней, как изловили.

— И где же?

— Где и прочих, — недоуменно ответил капитан. — В лесополосе.

— Опять на покойнике сидел?

— Ну да. Оседлал и урчал.

Ганорратов побарабанил пальцами по сукну.

— Единица вздор, единица ноль, — затянул он вполголоса, размышляя о своем.

— Голос единицы тоньше писка, — услужливо подхватил Парогонов.

— Верно, тоньше… Ну, пойдем к нему. Ему наверняка даны какие-то указания на случай возвращения прототипа.

— Сомнительно, — возразил отважный капитан, уже привыкший к этим бодрым надеждам: генерал говорил то же самое всякий раз, когда ловили Кастрыча, и всякий же раз искренне недоумевал, наталкиваясь на непрошибаемое молчание. — Прежние особи были такие тупые, что даже мои ребята удивлялись, — добавил Парогонов, не уверенный в исправности генераловой памяти.

Генерал, привставший было, сел снова.

— Полный список ребят — мне на стол. Они не должны удивляться.

— Слушаюсь.

Подумав, генерал снял китель и галстук.

— Там холодно, товарищ генерал, — предупредил Парогонов.

— Я согреюсь, — Ганорратов зловеще улыбнулся. — Вы кололи ему сыворотку правды? — поинтересовался он, вставая уже окончательно и направляясь к лифту.

— Мы даже зарядили ему капельницу, — ответил капитан с преувеличенным сочувствием к надеждам генерала и собственному усердию.

В подобострастии и угодничестве Парогонов покривил и без того уродливой душой. Подвал был совсем не подвал, а подвальный этаж; там было прохладно, но в меру. Стерильный воздух возбуждал, отдавая гемоглобином. Следственные помещения представляли собой пуленепробиваемые прозрачные боксы со встроенными хирургическими манипуляторами. Генерал, хотя сам и распорядился установить всю эту технику, презирал малодушных и никогда не пользовался механическими устройствами. Он все делал сам, хохоча над экспериментальным бактериологическим и химическим заражением. И действительно — ничто его не брало, а запах иприта приятно щекотал звериные ноздри. Что касается бактерий, то генерал утверждал, будто давит их, аки вшей. Свои слова он подтверждал сытными оглушительными щелчками, и многие верили, что он и вправду кого-то плющит.

В одном из таких боксов томился искусственный Кастрыч. Он угрюмо сидел в углу с видом обиженной птицы, готовой напакостить свежеиспеченным яйцом. Но иногда он срывался с места и начинал прыгать по камере, бросаясь на стены и прижимаясь к ним носом. В таком положении он на секунду замирал, напоминая застрявшую в янтаре доисторическую обезьяну.

Парогонов склонился над пультом и пробежался по клавишам. Кастрыч забегал, то и дело подскакивая и хлопая себя по бокам, подстегиваемый напольными электрическими разрядами.

— Разряди атмосферу, — скомандовал Ганорратов.

Капитан включил насос, и вскоре Кастрыч сел, хватая ртом воздух и выпучивая глаза. Генерал снял китель и галстук, засучил рукава, прихватил собачью плеть.

— Масочку кислородную не желаете? — с тревогой спросил Парогонов.

Вместо ответа генерал расправил грудь и сделал такой вдох, что капитан схватился за горло, ибо парциальное атмосферное давление в боксе и вне его выровнялось. Ганорратов ступил в шлюз; двери позади него сомкнулись, а впереди — разошлись. У Парогонова мелькнула привычная мысль: а не уйти ли ему и не оставить генерала в камере насовсем. Такой соблазн появлялся на каждом допросе, и капитану приходилось ущипнуть себя, чтобы развеять мечтательное заблуждение. Он догадывался, что Ганорратов, случись что подобное, разнесет весь этаж и не получит ни единой царапины.

При виде генерала Кастрыч, словно вспомнив что-то прочно забытое, устремился в угол. Он бежал на четвереньках, вызывая у генерала понимающую улыбку, полную одобрения. Ганорратов догнал его и вытянул плетью.

— Ты, паукообразное, — сказал генерал, и Кастрыч насторожился. — Ты у меня заговоришь, поросенок, — уверенно произнес генерал.

Он угадал: губы Кастрыча разомкнулись.

— Чего-чего? — генерал нахмурился. — Говори громче.

Парогонов, которому тоже хотелось послушать, прибавил звук.

— Я не знаю, где Москва, — пожаловался Кастрыч. — Я не знаю, где Сталин.

Капитан, видавший виды, содрогнулся, а Ганорратов развеселился:

— Узнаешь, — пообещал он, аккуратно положил плеть на пол и склонился над Кастрычем. Раздался пронзительный визг; Парогонов отшатнулся от пульта и заткнул уши.

— С географией разобрались, — удовлетворенно заметил генерал. — Теперь возьмемся за исторические персоналии.

Он склонился вторично, сливаясь с подследственным. На сей раз визга не было, зато из-под обоих потекла мутная лужа, неизвестно кем пущенная.

Кастрыч, истекая грибною сукровицей, дерзко запел:

— Единица — вздор, единица — ноль, тоньше единицы только писка…

Ганорратов дико взревел и стал отводить ногу для удара. Видя это, погибающий Кастрыч заторопился допеть:

— Кто ее увидит? Разве — жена!.. Да и то, если не на базаре, а близко!..

Генеральский ботинок влетел губошлепу в прыгающую пасть.

Спустя минуту генерал озадаченно шагнул в сторону, изучая бесформенную, на глазах испарявшуюся, массу.

— Товарищ генерал, — осмелился вмешаться Парогонов. — Как же так, вы даже не спросили его про главное.

Ганорратов мрачно покачивался с пятки на носок.

— Опять забылся, — пробурчал он виновато.

 

 

11. Ресторан Куккабурраса

 

Знаменитый, переделанный из отхожего места кафе-ресторан, в котором известные события приобрели подобающее ускорение, сменил владельца и угодил в руки кавказской диаспоры. Универсальная Спецслужба располагала многими возможностями, но в этом случае, стремясь учинить над рестораном обратное превращение в отхожее место, замахнулась на задачу, оказавшуюся не по зубам. В длинной цепочке промежуточных хозяев — подобных тем, что в естественной среде вынашивают ленточных и прочих паразитов — эти руки оказались десятыми. Метрдотель Бургомистров и подчинявшийся ему Гамлет перемещались вместе с рестораном, постепенно приспосабливаясь к новому микроклимату. Становилось не то, чтобы хуже, но как-то не лучше. Во-первых, изменилось освещение: стало темнее. В углах, где и раньше царил полумрак, теперь сгустилась настоящая и откровенно опасная тьма. Во-вторых, ресторан исподволь возвращался в первоначальное состояние, из которого его вытащил криминальный меценат, вложив в это дело немалые нетрудовые средства. Надо отдать Куккабуррасу должное: лишенный совести, он не был напрочь лишен известного вкуса. Но теперь, при новой администрации, из потаенных щелей поползла неуловимая накипь. Таким образом, реализация замыслов Универсальной Спецслужбы все-таки началась, пускай и без ее участия, однако процесс шел медленно и с нежелательной этнической окраской. Присмотрись кто к отдельным составляющим интерьера, все виделось безупречным — крахмал, зеркальность и плотность сусла. Но в своей совокупности интерьер моментально пропитывался тленом и преступлением. Из темных углов посверкивали волчьи глаза; отрывистый речевой клекот уходил к потолку пулеметной очередью вопросительных интонаций, мешаясь со скрипом сизой щетины. Бургомистров все реже выходил в зал, предпочитая актуализацию в форме густеющей надменной статуи, и это ему замечательно удавалось без всяких декохтов. Гамлет, наоборот, постепенно терял материальность, летая тенью меж пьяными, всегда без спутников, один — и, представляясь объектом бесплотным, не возбуждал интереса в качестве потенциальной мишени. Но в то же время Гамлет, расплатившийся карманом за печальный случай с объедалой Кушаньевым, старался все замечать и запоминать.

Впрочем, когда появился Кастрыч, Гамлету не пришлось напрягать внимание, так как тот прибыл пьяным и дерзким. Благодаря этому Кастрыч сделался запоминающейся фигурой — чем-то средним между Фестером Адамсом и сыщиком Дукалисом.

Нетрезвое явление Кастрыча было частью продуманной операции.

— …Мы убьем обоих зайцев, — отходчивый Мувин простил Кастрыча и оживленно потирал руки. Он вынул пачку фотографий со страшными рожами. В приступе отвращения полковник разбросал снимки перед Кастрычем и Тригеминусами. — Это, — ткнул пальцем полковник, — полевой командир Гвоздоев, по нашим сведениям, напрямую связанный с Ганорратовым еще со времен попоек в эстонском военном училище. Наш последний шанс. Это… это сам Ганорратов, на личной даче. Смотрите, как мирно он сажает картошку. Это Мулло-Насрулло, это Очкой-Мартын. Это еще разная шушера, — Мувин пренебрежительно махнул рукой. — Отребье и отродье, не заслуживающее имен. Мы выманим Гвоздоева из норы, сюда, и спровоцируем на связь с генералом…

— Какую связь? — опять встрепенулся Кастрыч.

— Угомонись, дружище, — посоветовал ему Сатурн. — Иногда я тебе завидую. Для тебя весь мир пронизан сетью порочных и понятных контактов. Никаких загадок не остается…

Кастрыч обиженно умолк. Зазор укоризненно посмотрел на Сатурна:

— Зачем же огорчать козырную фигуру накануне несовместимого с жизнью задания?

— Это комплимент, — нашелся юный Сартур, поспешивший на помощь родителю.

— Тогда другое дело, — успокоился Зазор и жестом пригласил Мувина продолжить. Тот поискал глазами указку, но сообразил, что она ни к чему, и начал тасовать фотографии, как судьбоносные карты Таро.

— Итак, милый Кастрыч, от вас ожидают следующего. Вы придете в уже знакомый вам питейный гадюшник, находившийся в собственности беглого Эл-Эма. Придете туда в приличном подпитии.

— Это можно, — подумав, весомо отозвался Кастрыч.

— Очень хорошо, — с облегчением вздохнул полковник, да и все остальные ощутили прилив энергии. — Далее, — растолковывал Мувин, — вы начнете всячески привлекать к себе внимание и сорить деньгами.

— Сорить-то нечем, — обеспокоился Кастрыч. Зазор порылся в кармане и вручил Кастрычу пачку иностранных денег.

— Фальшивые, — заверил он Кастрыча. — И очень хорошие.

Довольный Кастрыч заправил пачку в просторные, бездонные брюки.

— Соря так деньгами, — говорил Мувин, — вы закажете музыку, устроите небольшой дебош, разобьете стекло и какую-нибудь морду.

Кастрыч кивал, старательно запоминая сказанное.

— И — самое главное — заведете речь об уже надоевших вам, я понимаю, бесконечных леденцах. В гадюшнике вас помнят и, несомненно, примут эти слова за чистую монету. Они постараются напоить вас до полусмерти, чтобы продать в рабство заинтересованным лицам. Дальше вам придется действовать на свой страх и риск. Ваша задача — привести главарей в оранжерею номер один.

Сатурн Тригеминус с сомнением хмыкнул:

— А если его похитят не те, кто надо?

— Там других не бывает, — поклялся Зазор.

— Надо вшить ему радиомаячок, — сообразил Сартур.

— Бесполезно, — вздохнул Мувин. — И опасно. Первое, что они бросятся искать, это радиомачок.

— Так зашейте под шкуру…

— Они ему и шкуру спу… — начал Зазор и осекся.

— Ничего-ничего, — Кастрыч отреагировал флегматично. Он уже погрузился в размышления и ходил взад-вперед, пригнув голову и свободно болтая длинными ручищами.

— Мы дадим вам новый паспорт на имя Кадастрыча, тоже фальшивый, — пообещал Мувин. — Чтобы вы не показались совсем уж отчаянным и бесшабашным. И специальную книжку для служебного пользования. Она издана ограниченным тиражом специально для составления шифрованных сообщений. Я покажу вам, как с ней работать. Кроме того, она и сама по себе поучительна, в ней содержатся сведения, которые пригодятся каждому новичку при столкновении с кавказской спецификой, помогут ему наладить межэтнический контакт… да и просто интересны сами по себе. Вот, держите.

Он протянул Кастрычу невзрачную книжицу без выходных данных. Автор указан не был, и название тоже отсутствовало. Тот послюнил пальцы, полистал.

— «Валенки для джихада», — прочел он наугад. — Какие-то сказки, что ли…

— Сказки, — подтвердил полковник. — Очень удобная форма для подачи материала, могущего разжечь национальную рознь.

— А кто их написал? — спросил Сартур, заглядывая Кастрычу через плечо.

— Бог его знает, — ответил Мувин. — Автор был почти у нас в руках, но Ганорратов опередил, и теперь остается только гадать…

— Нечего тут гадать, — сокрушенно поправил его Зазор.

— Почитаем, — Кастрыч сунул книгу туда же, куда отправилась денежная пачка.

Сартур отвел родителя в угол и пошептался там.

— Мы тоже пойдем, — объявил он, когда совещание закончилось. — С любимыми не расстаются. А Кастрыч нам давно уже как родной.

Кастрыч укрылся за бицепсом и всхлипнул. Не зная удержу в эмоциях, он тут же завыл по себе. В его вое, однако, проскальзывали нотки радости. Полковник Мувин осуждающе взирал на этот цирк; Зазор похлопал его по плечу и быстро проговорил на ухо:

— Ничего не попишешь. Великая Отечественная беда: борьба с наружным уродом облагораживает урода родного…

Отец и сын перетаптывались, ожидая ответа.

— Ответ отрицательный, — категорично отрезал Зазор. — Во-первых, мы не можем рисковать изобретательными мозгами. Во-вторых, даже если мы пошлем одного Сатурна, мы не вправе разлучать близких родственников — особенно при слабоумии старшего. В-третьих, вы понадобитесь нам здесь. Вы поможете вынудить Ганорратова к ответным мероприятиям.

 

 

12. Ресторан Куккабурраса (продолжение)

 

Кастрыч — вернее, свежеиспеченный Кадастрыч — рухнул на стул и ненатурально, без всякого повода, захохотал. Потревоженные уголовные биоволны приятно щекотали его, словно лазерные лучи на веселом гала-концерте. Гамлет, не дожидаясь распоряжений, установил ему массивную пепельницу и замер в надежде на щедрый заказ. Кадастрыч подался к нему, поманил пальцем и едва не упал:

— Инкогнито, эрго, сум… же суи то есть… короче, помалкивай про меня.

— Как скажете, — склонился Гамлет, незаметно подавая окружающим знак: внимание.

Кадастрыч рыгнул.

— Неси давай…

— Уже, — растаял Гамлет и через минуту принес.

Кадастрыч, усомнившись в достоверности образа, наполнил фужер и выпил его с таким мастерством, что никто не успел заметить, как он это сделал. Живец крякнул, одновременно зажмуривая глаза, а когда их открыл, обнаружил, что сидит уже не один, а в обществе подозрительно сдержанного и обходительного, донельзя дружелюбного представителя местной фауны.

— Шашлик моему другу, — каркнул гость.

— Кадастрыч, — протянул ладонь Кадастрыч.

Тот ответил быстро и неразборчиво.

— Чего-чего? — удивился Кадастрыч. — Стропилыч?

— Исрапилыч, — потупился собеседник.

— Да, не повезло, — кивнул секретный агент.

По приказу невидимого и обманчиво безучастного Бургомистрова грянула оглушительная эстрадная музыка. С недавних пор она маскировала нарождающуюся бытовую и межэтническую неприязнь. Кадастрыч, сообразив, что теперь ему не удастся остаться естественным и привлекать к себе внимание, в отчаянии завертел головой. Он натолкнулся на взгляд Мувина, сидевшего двумя столиками дальше под огромной кепкой, зато над пивным бокалом. Мувин переоделся продавцом дынь. Полковник подмигнул, давая понять, что все необходимое уже сделано.

— Твае здаровье, дарагой, — Лжеисрапилыч приветливо поднял фужер.

— Нэт, твае, дарагой, — передразнил его Кадастрыч. — Моему здоровью, братан, позавидует любой горец.

— Такой здаровый?

— Какой там! Вэчный.

— Та-та-та, — подобострастно зацокал кавказец.

Кадастрыч выпил и разбил фужер об пол:

— Тэперь вдвайне вэчный!…

— Ничто нэ вечно, — послышался насмешливый голос: к их столику подсел еще один восточный человек, небритый и немолодой красавец с золотыми зубами.

— Пачэму ты вэчный? — вкрадчиво поинтересовался первый провокатор.

Кадастрыч расфокусировал зрение и стал казаться намного пьянее, чем был. Он успел заметить, что Мувин напрягся и опустил руку в карман.

— Слушай, что скажу, — Кадастрыч подвигал мозолистым пальцем. Соседи придвинулись. — Слыхал про натурпродукт?

Оба энергично помотали головами, выказывая преувеличенную почтительность.

Кадастрыч сымитировал фальшивую отрыжку, перешедшую в настоящую.

Второй кавказец, видя, что церемониться нечего, развернулся и махнул кому-то рукой. Устрашающий, заросший шерстью детина вразвалочку подошел и попросил прикурить.

— Машину подгони, — шепнул ему сквозь зубы сидевший.

Веселившийся Кадастрыч не дремал и все отлично расслышал не менее шерстяным ухом, которое развернул к детине на манер спутниковой тарелки. Он вспомнил о полковнике и надобности подать ему знак; лапа Кадастрыча потянулась к шее, чтобы поправить галстук, как заповедано телевизионной традицией. Но пальцы напоролись на зоб, слегка разросшийся из-за некоторой нехватки йода. Тогда Кадастрыч вытянул носовой платок с подозрительными бурыми и бежевыми пятнами. Он сделал вид, будто промокает взопревшее лицо, и даже обмахнулся платком, словно веером. Собутыльники непроизвольно втянули воздух и сразу сомлели.

Мувин понял, укрылся за пивом и тихо произнес:

— Его собираются вывозить.

Опечаленный Гамлет, тоже догадавшийся о дальнейшем, уныло думал о несостоявшихся чаевых.

Кастрыч-Кадастрыч раздумывал о другом: по всей вероятности, его ударят по голове тяжелым предметом. Латентный мазохизм наполнил его подобием радости, но инстинкт самосохранения побуждал поберечься и упредить киднепперов. Вдруг он вспомнил, что не устроил дебош.

Мувин, наблюдая за тем, как живец и не жилец взвешивает в руке графин, отчаянно зашипел:

— Не надо! Уже все на мази!..

Но сказано было тихо, и Кастрыч, конечно, ничего не расслышал — а может быть, притворился глухим. Кавказцы отпрянули, думая, что вечный неверный разгадал их намерения и собирается поштучно убивать, но тот направил снаряд поверху. За глухим ударом последовал хрип, и Гамлет, очнувшись от мрачных мыслей, побежал помогать изуродованному Бургомистрову. Мувин пригнулся, так и не разобрав, что же такое летит в него, вторым эшелоном. Падая под стол, Мувин успел объявить общую боеготовность:

— С любимыми не расставайтесь, — приказал он пуговичному микрофону.

Включились тайные камеры и передатчики; близлежащие крыши ощетинились снайперами. Не имея дозволения открывать огонь, стрелки возмущенно следили за Кадастрычем, которого волоком волокли к подозрительному фургону. Кадастрыч отбивался вполсилы, неубедительно, но похитители, торжествовавшие победу, не обратили внимания на это странное обстоятельство.

— Шайтан, шайтан, — осуждающе приговаривали они.

Кадастрыч отвечал протяжной математической песней про единицы и нули.

 

 

Глава пятая

 

КУЛИНАРНАЯ МИССИЯ

 

 

13. Звездные замыслы

 

Конспиративная квартира, где поселили Сартура и Сатурна Тригеминусов, была пропитана казенщиной. Когда-то из нее старались соорудить уютное гнездышко для вербовки инакомыслящих дам: привезли и заполнили холодильник, установили проигрыватель, расставили торшеры, развесили бра и вмонтировали бар, замаскированный под несгораемый сейф. Повесили шторы. Женщины, однако, шли на контакт неохотно, подтверждая тем самым подозрения в их глубоко въевшейся оппозиционности. Постепенно квартира превратилась в гнусный притон, так как штатные и внештатные сотрудники всеми силами старались создать натуральную атмосферу жизни. Кандидатки потянулись охотнее, зато вербовка почти полностью сошла на нет. Паркет поднялся дыбом, изуродованный грязными пятнами, остававшиеся от удвоенных подруг, что так и не успевали рассказать о перенесенных извращениях и преступлениях. Обои покрылись пьяными разводами с пулевыми отверстиями; потолки пропитались водой, потому что верхние жильцы, не пожелавшие мириться с дебоширами, регулярно заливали секретных сотрудников. Приехала комиссия и все запретила, но вопрос о ремонте по сей день рассматривался в промежуточных, абсолютно автономных ведомствах, никак не связанных с тайным сыском. Ведомства плевали на государственные интересы и грозились отключить электричество.

Переступив порог, Сартур брезгливо поморщился, тогда как Сатурн, привычный к многоликой наркологии, не заметил в новом пристанище никаких изъянов. Разве что попросил открыть форточку.

— Нельзя, — объяснили ему. — Открытая форточка — секретный сигнал, оповещающий о провале.

— А закрытая?

— Мы не имеем права рассказывать, — отрезали прежние постояльцы — близнецы, но не по причине микологических достижений, а по служебной необходимости. Они стояли в прихожей, понурив головы, и застенчиво чертили носками магические круги.

Зазор потребовал от них квитанций за телефон и свет. Пробежав глазами истерзанные листочки, ознакомившись с суммами, он только вздохнул с упреком:

— Уж так-то зачем?

Ответа не было.

Сартур прошел в гостиную:

— Здесь что, расстреливали кого?

— Там тир был, — крикнул Зазор из прихожей. — Мишени сняли?

— Не знаю, — пробормотал Сартур. — Тут что-то прилипло…

— Короче, чем богаты, — полковник Мувин положил конец недовольству. — Все было организовано с учетом ваших интересов. Об этой квартире пошла дурная молва, и криминальные элементы обходят ее стороной. Те, что зашли на выстрелы, не вернулись. Те, что зашли на музыку и стоны, не вернулись тем более.

— А меня все устраивает, — весело сказал Сатурн. — Я и не такое видал. Приходишь, бывало, а в доме и нет ничего — стены да потолок. И все в разводах.

— Молодые нынче привередливые, — согласился Мувин, поглядывая на Сартура. — Отцы не так жили…

Сартур Тригеминус презрительно шмыгнул носом и начал выставлять на изрезанный письменный стол привычные реторты и колбы.

— Вот батя помрет — буду носить его тапочки, — пробормотал он.

— Вам нужно привыкать к тяготам и лишениям, неизбежным при выполнении почетного долга, — загадочно молвил Зазор.

— Мы пока не кадровые военные, — напомнил ему Сартур, еще с пеленок уклонявшийся от армии. Сатурн, в свою бытность Артуром-старшим, выхлопотал ему справку об алкоголизме. Ошибочно считалось, будто последний препятствует военной карьере. — В обязанности оперуполномоченного, если я правильно понимаю, не входит рытье окопов.

— Зависит от полномочий, — улыбнулся Зазор. Пиратская повязка вдруг увлажнилась. — Но я говорю о другом долге. Я имею в виду священный сюрприз… то есть, что я говорю — долг священный, а сюрприз почетный… нет, не так, — он окончательно запутался. — Иными словами, с охотного одобрения руководства я зачислил вас в космический отряд. Он был создан неожиданно, даже для меня — то есть для вас. Когда с генералом и его другом Гвоздоевым будет покончено, вас премируют ответственной миссией. Отправитесь на орбиту.

Сатурн побледнел и взялся за сердце, екнувшее так, что он отдернул ушибленные пальцы.

— Мой организм… — начал Сатурн.

— Ваш организм послужит колонизации малого и большого космоса, — подхватил Зазор. — Грибы и невесомость — вот тема вашей будущей научной работы. Вы создадите разведывательные отряды, которые полетят готовить почву… не только в переносном, но и в прямом смысле, если там, куда они прилетят, почвы не будет. Поэтому рассматривайте сегодняшнее жилье как первый этап на тернистом пути изнурительной подготовки. Не благодарите меня, — скромно посоветовал Зазор. — Полковника тем более не стоит. Все решалось наверху — в Казахстане, то есть, где по традиции живут астронавты, а мы лишь оказались в нужном месте в нужное время. Откровенно говоря, программу разработал Ганорратов, преследуя личные, бесчеловечные цели. Как только генерала не станет, мы воспользуемся его детищем и обратим его на благо людей и грибов, благословляя их, как зверей и детей.

Сартур тяжело опустился в продавленное кресло.

— Ваш вынужденный героизм станет компенсацией утраты, которую вы наверняка понесете, — добавил Зазор.

— О Кастрыче говорите? — безнадежно спросил Сартур. От юношеского страха и мыслей о высших фигурах, вершивших судьбы простых и составных смертных, у него выскочило семь новых прыщей и еще один, не из их числа, которому недолго быть.

Сатурн любовался этими прыщиками, мечтая отечески поцеловать каждый, ибо в них пламенеет свидетельство не болезни и распада, но силы, которая тем противостоит.

— О нем. Мы, конечно, увековечим и воспоем его самоотверженный, хотя и бесполезный уже, подвиг. В стали, бронзе и милой ему древесине. И начислим вам ежемесячную пенсию в полторы тысячи рублей как потерявшим кормильца и доильца. Но мы понимаем, что этого мало.

— Почему — «бесполезный уже»? — нахмурился Сатурн. — Разве что-то изменилось? Вы поймали вашего чабана?

— Нет, другое. Генерал Ганорратов добился разрешения провести День Милиции в первичной оранжерее. Он хочет лично обнюхать и простучать каждый сантиметр тамошней площади. Генерал редко бывает на публике, а потому почти недосягаем. Нам выпадает уникальный шанс воспользоваться его отлучкой из логова. Поэтому мы поручаем вам составить план его нейтрализации… Контакт с Гвоздоевым потеряет свою актуальность, но Кастрыч, увы, об этом не знает и не сможет узнать. Шифровальные сказки помогут ему — и то навряд ли — отправлять сообщения, но никак не получать их. Это однонаправленная голубиная связь, билет в одну сторону. Да что я вам толкую, вы и сами знаете эту песню. Что же — ничего не поделать, пускай ведет свою орду… не скрою, мы считаем, что его шансы на успех отличны от нулевых… в обратную сторону. Они находятся в области отрицательных чисел.

— Я так не думаю, — вызывающе сказал сын. Он сдвинул грязные тарелки и стаканы, уселся на край стола, кем-то обкусанного.

— Надежда умирает последней, — развел руками Зазор.

— Я не об этом. Что с того, что встречи с генералом не будет? Разве мало боевиков, которых он приведет?

— Много, много, — встрепенулся Мувин, маша на Сартура руками, как машут полотенцами на отдыхающего боксера.

— И я совсем не уверен, что придумаю верный способ извести генерала, — не унимался Сартур. Он порозовел от гнева и фурункулов, множившихся на глазах. — Я даже не уверен, что хочу его придумывать. Так что еще бабушка надвое… нет, натрое сказала, что контакта не получится…

Зазор, видя, что сболтнул лишнее, кружил вокруг Тригеминусов, порываясь сдуть с них пылинки и более крупный мусор, то и дело ссыпавшийся с потолка.

Но было поздно. В их сердцах уже вызревало сомнение. Сартур насупился и умолк, изучая Зазора и Мувина с откровенным недоверием. Сатурн, которого сильнее расстроила предстоящая космическая одиссея, сливал в относительно чистый стакан остатки спиртного из многочисленных бутылок.

Магические пассы Зазора неожиданно убаюкали самого подполковника. Видя, что оппоненты молчат, он облегченно вздохнул и с медвежьей грацией подмигнул Мувину. Тот взял со стола фуражку, надел.

— Мы оставляем вас, — примиряющим тоном объявил Зазор. — Осваивайтесь, отдыхайте. Подметите тут заодно, протрите, вымойте… а то с души воротит. Подотрите… Фон здесь такой, что сущий дог-вилль — Двумя паучьими пальцами Зазор поднял с пола недоеденный хот-дог, давно остывший и мертвый позорной сосисочной смертью. Ужаснувшись, с отвращением отшвырнул. — И ничего не трогайте, ни к чему не прикасайтесь. И никуда не выходите без нашего ведома. Генерал уже знает, что вы вернулись. Он постарается заполучить вас, хотя мы ему, конечно, не позволим.

В звездных амбициях Зазора не было ни грана надуманной зауми. Универсальная Спецслужба не была бы таковой, не будь у нее сил и средств космической доставки и рассылки. Случалось, что в этом аспекте она вынужденно сотрудничала с обманчиво заносчивыми, но в действительности напуганными родственными зарубежными ведомствами. В отличие от неосведомленной массы международонаселения, компетентным коллегам было известно, что противная сторона, в традициях советско-российских отношений, давно забросала вымпелами и безымянными трупами все до одной известные и пока не открытые планеты солнечной системы. За высоким забором, ограждавшим ведомство Зазора от любопытного расхищения, пролегала даже памятная аллея героев, обсаженная горестными березками. В часы и сутки досуга Зазор любил прогуливаться по этой аллее, нагибая и склоняя березки к межвидовому сожительству. В такие периоды ему легче думалось об отправке в космос аппаратов, созданных по образцу западных «Вояджеров», а в отечественной терминологии — «Ходоков», которые имелись еще у Ленина. «Ходоки» заряжались победоносной информацией.

Аллея упиралась в выставочный павильон, где громоздились друг на друга в машинной похоти макеты луноходов, марсоползов, юпитероныров и уранососов. За этими последними особенно рьяно охотились западные, восточные, северные и южные разведчики, резонно видя в них оружие массового и точечного поражения.

 

 

14. Градиент слабоумия

 

По мокрой и разбитой мостовой прогромыхал грузовик с громкоговорителем. Машина орала что-то невнятное и вскоре свернула за угол. Сартур следил за нею, отведя занавеску.

— Какое сегодня число? — спросил он.

Отец выбросил пальцы и стал их пересчитывать. С минуту он шевелил губами, потом неуверенно сообщил:

— Седьмое ноября.

— Тогда понятно, — Сартур отпустил занавеску. — До Дня Милиции — всего ничего. Не знаю, успеем ли мы…

Сатурн начал бриться. Зеркальце на шаткой ноге медленно опрокинулось навзничь, и Сатурну показалось, будто заваливается он сам. Это было неприятное чувство, едва не повлекшее за собой болезни — морскую и медвежью.

Сартур прошелся вокруг реактивов, пощелкивая по сосудам.

— Что ты скажешь о градиенте слабоумия? Я думал о нем, когда Севастьяныч расплакался в гостях у Билланжи. Феномен понижения интеллекта при многократном копировании. Теперь я, правда, склоняюсь заменить «понижение интеллекта» на «изменение логики».

Отец, ничего не понимая, ждал продолжения. Контингент, с которым он работал, исчерпывал логику нехитрой причинно-следственной связью между уже выпитым и еще ожидающим очереди.

— Я о том, — терпеливо объяснил Сартур, — что во всем, что говорили господа офицеры, логика напрочь отсутствует.

— Они же офицеры, ты сам говоришь, — заметил Сатурн. — Что же тебя удивляет? По-моему, ты преувеличиваешь. Логика есть — самая заурядная, строевая, ограниченная текущим моментом.

Сартур отмахнулся:

— Скорее, химией неуловимого мгновения. Скажи — почему нельзя выманить Ганорратова каким-нибудь другим способом, попроще? Зачем ему лично обнюхивать квадратные сантиметры? Разве этого не сделали до него? На кой черт он прется в первичную оранжерею? Что это за идиотская звездная миссия? За что ни возьмись, все расползается, как прогнившая тряпка. Как тряпка… — вдруг осекся Сартур и крепко задумался. — Как тряпка, — повторил он.

Сатурн, утомленный беседами, свернулся калачиком на растерзанном диване. Сын стоял с отсутствующим видом.

— Новая мысль? — осведомился папа с нескрываемым безразличием и смежил веки.

— Очень простенькая, — пренебрежительно сказал Сартур. — Если логика нечеловеческая, то из этого следует, что ею пользуются нелюди. Кто сказал, что наши двойники получаются полноценными человеками?

— Я не говорил, — зевнул Сатурн.

— Да тебя и не спрашивали, — отозвался юный Тригеминус, зная, что батя, спокойствия ради, давным-давно не обращает внимания на некоторую непочтительность в беседах и мыслях. — Я сам с собой разговариваю. У снова меня возникли неприятные подозрения.

Отцу казалось, что неприятностей и так хватает. О них не хотелось думать, особенно о звездоплавании.

— Лучше бы у тебя возникла какая-нибудь идея, — заметил он и спохватился: — Хотя нет, не стоит…

— Поздно, — Сартур потянулся к телефону. — Она тоже возникла. Нам понадобятся военно-полевая кухня и военные кулинарные костюмы.

15. Десятое ноября

 

Говоря об отсутствии логики, Сартур Тригеминус глубоко заблуждался в отношении Ганорратова. У того, конечно, имелась своя, несокрушимая, логика. Первичная оранжерея осталась последним стратегическим — скорее, даже, символическим — объектом, на который он еще не успел наложить лапу. Как любому военному, символы были желанны генералу; он хотел их не меньше погон и лампасов. Ганорратов неоднократно бушевал и устраивал своим грибным опричникам мертвый сезон. «С грибницей выдерну!» — орал генерал. Одновременно он чувствовал силу Зазора и часто копал под него по привычке, словно под гриб, но Зазор стойко удерживался на плаву, пробуждая в генерале ассоциации, полные унтер-офицерского юмора. Генерал отлично знал, что в первотолчке нет ничего вечного, и хотел укрепиться в квартире Амбигуусов для реализации гештальта, в который не верил, путал с гешефтом и считал жидовскими происками. Он, тем не менее, прислушивался к упорным слухам о вечном и мечтал заполучить изобретательного Сартура. «Нет дыма без огня», — глубокомысленно говаривал генерал. Некоторым двойникам такая пословица, в силу их оговоренной ущербности, была в новинку, и генерал этим пользовался, приписывая себе авторство.

«Размножим до предателя-третьего, — злоумышлял генерал, — и он выложит все. Оставим от него одну голову, как у фантастического профессора. И позиционируем в ведомости консультантом, чтобы зарплата капала. Его будет мучить капель…».

Впоследствии, внимая Зазору, разъяснявшему эти тонкости, Сартур негодовал:

— Отчего, отчего такая разрозненность?! Есть же и другие точки — пусть не стратегические, пусть второстепенные… Почему не объединиться и не ударить?

Подполковник печально кривился:

— Светлым силам всегда нелегко объединиться. Просветленность требует высокого развития индивидуальности. Но индивидуальности не гигроскопичны. Из них не лепится активное боевое стадо…

Итак, как ясно из предыдущего, генерал Ганорратов сумел-таки обойти неприятеля на очередном вираже угодничества и заискивания перед правительственными двойниками, вошедшими во вкус управления и контроля. Ему было даровано высочайшее разрешение на массовую встречу Дня Милиции в музее практической микологии и государственного грибоварения. И генерал полагал, что явившись туда однажды, да еще со свитой, он сумеет официально перевести квартиру на баланс личного автономного ведомства.

Накануне ему не спалось. Но генерал, взволнованный, не смел ворочаться и вертеться, потому что положил под матрац парадный мундир. Ночевал он, как часто бывало, в служебном кабинете, где преданный Парогонов лично застилал ему диван. Матрац и подушка хранились в секретном шкафу, и капитан всякий раз, вынимая постельные принадлежности, протыкал их штыком на случай предательства.

Под утро изнемогавшему генералу приснилась лесополоса. Парогонов превратился в овчарку и носился с высунутым языком, пугая сексуальные парочки. Ганорратов спустил его с поводка, а сам нес большое лукошко. В другой руке он держал штык, к которому прилип лебединый пух из подушки. Повсюду торчали поганки, но генерал искал мухомор. Очередной диссидент сознался под пыткой, что мухомор поможет генералу превратиться в белого кролика с именными часами от Верховного Главнокомандующего. Наконец, Ганорратов заметил огромную пеструю шляпу. Он поднял воротник, втянул голову в плечи, выставил нож и крадучись приблизился к мухомору на расстояние плевка. Гриб приветливо снял шляпу, и генерал увидел, что изо мха высовывается восхищенная голова Кастрыча. Уши гриба стали вытягиваться, превращаясь в заячьи. «Съешь меня!» — закричал Кастрыч, сунул руку в мох и, судя по задрожавшей почве, занялся подземной мастурбацией. Генерал оцепенел от ужаса и слабо посвистал овчарку. Улыбка слетела с гриба, Кастрыч скривился. Ганорратов почувствовал, что его засасывает в землю. Мухомор, продолжая грунтовое рукоблудие, взревел ишаком, и генерал проснулся, весь мокрый от содружественного выделения многих жидкостей.

По счастью, матрац был толст, и мундир не пострадал. Ганорратов, помня побои в военном училище за такие дела, оделся и побрился за четырнадцать секунд. Он пожалел, что подчинился приказу партии, перешел на работу в милицию и расстался с армией, где все было просто, и никто не приказывал ему отлавливать инакомыслие.

Ганорратову часто снились именные подарки. В сновидении Сталин уже дарил ему наручные часы с красной звездочкой, но генерал затеял благодарить, полез целоваться, и тот рассвирепел.

В дверь постучали, вошел Парогонов. Не здороваясь, капитан отрывисто гавкнул:

— Повара прибыли, товарищ генерал.

Ганорратов непонимающе смотрел на него.

— Какие, черт побери, повара?

— Военно-полевые повара, товарищ генерал. Готовить торжественный обед, простой и солдатский. Я вам вчера докладывал.

Мысль о кухне была подсказана капитану расторопным прапорщиком, тайным агентом Зазора. Капитан моментально присвоил идею и подал ее генералу как собственную.

Ганорратов, припоминая, рассеянно сдвинул на календаре ноябрьский квадратик. Девятка сменилась десяткой. Десятка смутно ассоциировалась с попаданием в яблочко, и генерал решил, что повара и вправду не помешают.

— Бронежилет, товарищ генерал, — напомнил Парогонов.

Тот усмехнулся:

— Не переживай, капитан. На мне их два, — и он постучал себя по корпусу.

Парогонов уважительно поклонился и отдал честь.

…Через пять минут четыре автоматчика с нездоровыми лицами цвета болотной гнилой сыроежки ввели поваров. Сартур Тригеминус обрился налысо; при помощи грима придал угреватой коже смуглый оттенок, вымыл уши и стал совершенно неузнаваемым. Сатурн Тригеминус вставил зубы, надел парик, нацепил залихватские фронтовые усы. В колпаках и грязноватых фартуках они смотрелись прирожденными кулинарами.

Отца и сына так и подмывало утроиться, но Зазор запретил это делать. Он объяснил, что, как и в случае с Кастрычем, не может поручить копиям столь ответственную миссию.

— Поведение третьих свидетельствует об ущербности близнецов, — поделился опасениями подполковник. — Мы, в сущности, так ничего и не знаем о них.

Зазор, не подозревая о плагиате, повторял мысли Сартура насчет придурковатости копий. Тем легче было Тригеминусам с ним согласиться.

Вмешался Мувин:

— Они же полягут, пропадут…

— Мы обязательно помянем всех и все, что погибнет, — веско пообещал Зазор. — Но не сейчас. Мы выпьем с вами потом, товарищ полковник; мы непременно выпьем за тех, кого с нами не будет…

Полковник Мувин не нашелся, чем возразить. А потому отец и сын послушно отправились в передвижную гримерную, как раз подоспевшую.

Рассматривая поваров, проницательный Ганорратов никак не мог отделаться от смутного подозрения. Ему чудилось, будто он уже где-то видел эти порочные физиономии. Наконец, он решил, что перед ним стоят мелкие внештатные осведомители, доселе скрывавшие пищевой талант. Если так, то их фотографии вполне могли попадаться ему в бесчисленных архивных делах.

Генерал вздохнул и вынул командирские часы. «Вот почему кролик», — подумал он с облегчением.

— Что умеешь готовить? — спросил он грубо, тыча стальным перстом Сатурну в живот.

— Есть! — гаркнул тот, ощутив невольное, клеточное благоговение.

— Молодец, — одобрил Ганорратов. — Есть каждому нужно.

Он перевел глаза на Сартура и ушиб его мутным взором:

— А ты?

— Так точно, товарищ генерал, — пробормотал тот, не зная, но предчувствуя тяготы воинской службы.

Генерал втянул воздух и дал совет:

— Штаны побереги. Капитан, — обратился он к Парогонову, — представьте мне меню на подпись. Попрошу без разносолов. Я буду вкушать простой солдатский ассортимент.

Оборот «мне меню» поначалу запутал капитана, не сразу сообразившего, кого потребовал генерал. Но вскоре лицо его прояснилось, и Парогонов отдал честь.

— Возьмите крупу из НЗ, — приказал Ганорратов. — И поторапливайтесь. Через час мы должны развернуть кухню и приготовиться к малому параду.

Сатурн и Сартур вытянулись в струну. Держа руки по швам, молодой Тригеминус ощупывал плоскую фляжку, зашитую в потайной карман защитных штанов. Отец потел; ему мерещилось, что он уж который месяц не менял гимнастерку и не расстегивал ремней.

 

 

Глава шестая

 

ВОЕННО-ПОВИВАЛЬНАЯ КУХНЯ

 

 

  1. Гороховый концентрат

 

Структура праздника оказалась непродуманной, а потому отсутствовала вообще.

Генерал Ганорратов полагал, что ему будет достаточно появиться на балконе и приветственно помахать городу — это уже праздник. Оформить эту затею в нечто более осмысленное он не умел и не хотел. А потому получилось невнятное, абсурдное мероприятие с неоднократными бестолковыми паузами.

Уныние и тоска чуть скрашивались обещанным к вечеру военно-освободительным шоу в концертном зале: многим торжественный музейный обед представлялся неудачной прелюдией к основному перловому блюду.

Нагнали дрессированных журналистов; квартал оцепили. Прислали школьников и курсантов, смонтировали оркестр, возложили цветы, воскурили неблаговония, зажгли огни святого Эльма, изготовились к песне и пляске святого Витта. Для массового питания соорудили помост, куда силами и средствами заволокли огнедышащую полевую кухню. Сатурн и Сартур, вооруженные черпаками, застенчиво переминались и без нужды гремели алюминиевыми мисками. Малоимущие горожане, среди которых шныряли озабоченные сотрудники Зазора и Мувина, выстроились в робкую очередь, желая покушать дармовых харчей.

Ганорратов, на всякий случай пропустив Парогонова вперед, поднялся по лестнице и, распространяя победные биотоки, смешанные с «Шипром», принял ключи от квартиры, которые Зазор смиренно вручил ему вместе с хлебом и солью. Подполковник печально проводил взглядом каравай, добрая половина которого исчезла в генеральской восприимчивой пасти.

Дверь распахнулась, на генерала пахнуло гражданской затхлостью, и он поморщился, твердо намереваясь в кратчайшие сроки сменить ее на казарменную.

«Где же запах псины?» — возмущался про себя Ганорратов.

Быстро, примечая мельчайшие детали нехитрого, застывшего быта, он прошел на балкон, наподдав по пути мемориальный глобус юного Артура Амбигууса. Глобус, до того огороженный вишневыми бархатными шнурами и снабженный поясняющей табличкой, скатился от ужаса прямо под ноги завоевателю.

Квартиру, переделанную в музей, посильно и посредственно облагородили, чем были богаты владельцы всякой конфискованной утвари. Повсюду, например, изящества и научности ради, были разложены прекрасно изданные тома Брема, которых Амбигуусы отродясь не держали. Тома были забраны в кожу животных согласно видам и типам, описываемым в томах, а сразу под обложкой каждого фолианта обнаруживалось вклеенное зеркальце.

На балконе генерал откровенно улыбнулся и сделал рукой давно заготовленной приветствие. Загрохотал барабан; курсанты — отборные грибные части — затопали на месте и двинулись устрашающим строем. Генерал, продолжая улыбаться, приложил руку к заломленной фуражке. Ритм обогатился: вступили трубы. Полевая кухня дымила вовсю, курсанты прокашлялись и грянули внеуставную песню, пропитанную неуставным отношением:

 

Единица — вздор, единица — ноль,

Голос единицы тоньше писка!

Кто ее услышит? Разве жена!

Да и то! Если! Не на базаре! А близко!..

 

Генерал ощутил, как под верным бронежилетом набухают демонические крылья. Он долго ждал этого момента; парад, означавший падение последней мятежной твердыни, закреплял его абсолютную, несокрушимую и легендарную власть. Звон посуды ласкал его слух; Ганорратов скосил глаза и одобрительно проследил, как Сатурн Тригеминус вываливает очередной черпак в трясущуюся старческую миску.

— Размножить и представить к очередному званию, — шепнул генерал Парогонову, кивая на поваров. Капитан тяжело вздохнул. Ему казалось странным, что генерал не понимает, насколько это неприлично — стоять на одном балконе рядом с четырьмя звездочками. Песня курсантов заставила Парогонова вспомнить другие строки харизматического поэта: «Кому — бублик, кому — дырка от бублика».

— Это и есть социалистическая республика! — докончил генерал и подмигнул капитану.

Тот похолодел, смекнув, что рассказал про бублик вслух.

— Пора, товарищ генерал, — выдавил из себя Парогонов, меняя тему.

Ганорратов непонимающе уставился на него.

— Кашу кушать, — пролепетал капитан.

Тот посмурнел. Любое соприкосновение с непроверенным и непростерилизованным бытием вселяло в генерала постыдную тревогу. Когда-то, давным-давно, он трескал эту кашу пополам с рыбой за милую душу и не боялся, что его отравят, хотя именно это с ним и проделывали. Теперь же он отвык от прекрасного мира общенародных каш и супов, усматривая в нем вражеское злоумышление. Но Ганорратов не мог позволить себе прилюдного малодушия.

— Поваров обыскали? — спросил он на всякий случай. Под балконом продолжался марш, на который Ганорратов уже не обращал внимания.

— Мы даже взяли у них мазок на дизентерию, — склонился Парогонов.

— Дальновидно и глубоко, — похвалил генерал.

— Балуете, — отозвался капитан, застенчиво краснея. — Не так уж и глубоко, какие-то десять сантиметров. И видно там было паршиво и недалеко.

Тригеминусы думали так же. Они никак не ожидали полостного досмотра, и Сартур мысленно поблагодарил Зазора за выволочку, устроенную из-за припрятанной фляжки. «Рехнулись!» — Зазор потрясал костлявыми кулаками, а Мувин осуждающе сопел у него за спиной. По приказу подполковника фляжку заменили помеченным пакетиком с гороховым концентратом, легко затерявшимся среди себе подобных. Парогонов, проверяя пакетики выборочно, надкусил несколько штук, но до главного не добрался.

Сейчас же Мувин и Зазор, стоявшие среди натужно ликующей толпы, сверлили Ганорратова взглядами, гадая, есть ли на нем бронежилет.

— Должен быть, — бормотал Зазор. Он нервничал и похрустывал пальцами. — Должен, должен, должен быть.

— Он без него ни шагу, — полковник, как мог, успокаивал старшего товарища, хотя успел заразиться его сомнениями.

 

 

17. Акушерское пособие

 

Повара, неискушенные в военной технике, предполагали затащить полевую кухню в квартиру и разделаться с Ганорратовым при закрытых дверях. Но увидев ее, осознали, что действовать придется на свежем воздухе. Выстроилась очередь, и поварам приходилось злобно отбиваться от желающих бесплатного супа.

Сотрудники Зазора, как могли, теснили попрошаек. Сотрудникам помогали переодетые Севастьянычи, которых, против ожидания, поналовили довольно много.

— Суп еще не готов! — шипел Сатурн, сводя накладные брови. — Жрите, сволочи, кашу!

Негодующие руки продолжали тянуться. Сатурн в отчаянии озирался, призывая сына в помощники, но тот был сильно занят: наполнял миски, одновременно следя за балконом. В котле весело булькал гороховый концентрат, уже принявший в себя пакетик, щедро заряженный грибной пудрой.

— Размножение малоимущих недопустимо, — предупреждали Зазор и Мувин.

Сатурна одолевали сомнения.

— На Билланжи было пять халатов, из которых самих впору суп варить, — каркал он. — А тут обычный бронежилет. Ноги не прикрыты. В ноги все и уйдет.

— Пусть уходит, — не соглашался Сартур. — Ты представь себе, как это будет — в ноги. По-моему, безнадежно смертельно.

Отец приплясывал, испуская облачка осеннего пара.

— К чему такие сложности, — бурчал он кровожадно. — Убили бы просто — и хорошо…

Котел дымил. Замерзший Сатурн готов был пренебречь последствиями и по уши окунуться в гороховый суп.

— Вон отсюда! — он замахивался, и пенсионеры откатывались, рокоча. — Начальство должно снять пробу. Такой порядок, понимаете? Порядок! Вы все о порядке воете!.. Скулите. Все Сталина ждете. Ну и соблюдайте порядок…

— Вали отсюда! — Сартур взмахнул черпаком при виде очередной прожорливой лапы. — Простите, ваше… товарищ генерал, — пробормотал он испуганно, узнав Ганорратова.

Ганорратов ненатурально хохотал, держась за живот. Он боялся есть из полевой кухни, однако держался молодцом. Парогонов подвизгивал из-за широкой генеральской спины. Одновременно он подавал знаки охране, активно расчищавшей площадку, тесня и давя гражданских прихлебателей.

Сатурн Тригеминус от волнения запутался в мисках, и генеральское веселье стало переплавляться в свекольное раздражение.

— Мылом, что ли, намазаны твои тарелки? — загрохотал он.

— Никак нет, — Сатурн отдувался в усы.

Юный Тригеминус, бледнея, огляделся в поисках поддержки. Севастьянычи с наигранным равнодушием отворачивались. Он остался один на один с Левиафаном.

— Отведайте, товарищ генерал, — отец перенял инициативу и больно пихнул Сартура локтем.

Тот ощутил, что черпак вдруг сделался скользким и выпрыгивает из пальцев. Тогда Сартур напряг воображение и представил Билланжи, с которым он держался намного хладнокровнее. «А все потому, — подумал Сартур, — что Билланжи был заведомым преступником, тогда как здесь я покушаюсь на служителя закона. Во мне волнуется рабская капля. Но она же и ликует».

Когда терпение Ганорратова готовы было иссякнуть, образ Билланжи сформировался окончательно и затмил генеральский лик. Движения повара обрели четкость и ловкость. Сартур погрузил черпак в охристую жижу и щедро наполнил подставленную посудину. Генерал подозрительно вгляделся.

— Там что-то плавает, — заметил он с неожиданной жалобностью в надорвавшемся зыке. — Волос… и муха.

— Никак нет, товарищ генерал! — Сартур уронил черпак. — Волосы исключены. А мух уже не бывает, холодно.

Ганорратов огрызнулся:

— Это у тебя волос нет, а второй вон как оброс!

Сатурн побледнел, испугавшись, что коррумпированный едок вцепится ему в парик и раскроет обман.

— Рыжие, товарищ генерал, волосы-то, — поспешно промямлил он.

— А ты почем знаешь, какой у меня в миске?

— Такой и плюнуть может, вредитель, — шепнул угодливый Парогонов.

Ганорратов помолчал, наливаясь яростью, но вдруг сообразил, что на него смотрят все — милиционеры, замершие шеренгами подосиновиков; обыватели, новые пионеры, притихший оркестр и пресса — хоть и верная, да подлая.

— Подайте мне ложку, — распорядился он. — И хлеба побольше.

Парогонов по-крестьянски прижал к запавшему животу то, что осталось от приветственного каравая, выхватил у Сатурна длинный нож, отрезал здоровенный ломоть. На всякий случай огляделся и, не выпуская ножа, прикрылся ладонью от зайчика, отброшенного биноклем затаившегося Зазора.

«Покушение?» — не веря глазам, ужаснулся капитан. Но тут забили барабаны, а генерал, разочаровавшись в ложке, бросил ее в котел и вылил в себя содержимое миски через край.

Остановившимся взглядом он следил, как повара меняют кухонные колпаки на медицинские и натягивают халаты. В руке младшего сверкнули акушерские щипцы. Сартур Тригеминус имел свои предположения насчет родовых путей.

— Что вы… — начал Ганорратов и схватился за бока.

Сатурн в ответ нагло и торжествующе улыбнулся. Генерал выпучил глаза, подпрыгнул, оттолкнул Парогонова и бросился в дом. Капитан рванулся следом, но подоспевшие Севастьянычи придержали его за локти, Парогонов присел.

— У товарища генерала схватило живот, — объяснил ему голос Мувина, зазвеневший над ухом. — Гороховый суп известен своими грубыми свойствами. Они непредсказуемы, но только на первый взгляд.

Капитан, понимая, что дело не в супе, проводил отчаянным взглядом лжеповаров, мчавшихся за генералом.

— Пустите, — проскрежетал он. — Они такие же санитары, как повара. Они не настоящие акушеры.

— Обойдешься, гад, — возразил полковник.

 

 

18. Двойня

 

Зазор удовлетворенно всхрапнул, отложил бинокль, снял фуражку и вытер пот. Он выпрямился, хрустнув поясницей, и крадучись, по-кошачьи, покинул чердак.

— Боевая тревога, — сказал Зазор в рацию.

Пока он спускался по лестнице, в распахнутые двери музея-квартиры уже потянулись цепочки особого назначения. Следом за ними поднимался Мувин, толкая вперед Парогонова. Зазор, заглядевшись, споткнулся, потерял равновесие, поменялся в лице и едва не упал.

— С вами все в порядке, товарищ подполковник? — Мувин придержал капитана и пристально уставился на Зазора.

— Пустяки, — тот криво усмехнулся.

Мувин не сводил с него глаз.

— Пустяки, — раздраженно повторил Зазор, задерживаясь в дверях и поправляя съехавшую пиратскую повязку.

— Да-да, — Мувин очнулся, но остался печальным и настороженным.

Их взгляды скрестились.

Подполковник хмыкнул и проследовал в прихожую, подобный уже не кошке, а победоносному журавлю. Из грибного капища неслись жуткие, преимущественно невнятные, стоны. Иногда, впрочем, удавалось разобрать отдельные слова.

— Мамочка! Мамочка! — кричал генерал.

— «Рожая, ты будешь звать мамочку по-русски», — бросил через плечо развеселившийся Зазор.

Ганорратов сидел на руках у Сатурна, восседавшего, в свою очередь, на стульчаке, попирая кирзовыми сапогами молодые грибы. В углу свернулся первенец генерала, погибший при ударе о твердое дно негостеприимного сосуда. Ворвавшись в оранжерею и справедливо виня во всем гороховый суп, генерал приготовился к победному и опустошительному фейерверку, однако двойник, не имея возможности отпочковаться от генерала по причине бронежилета, воспользовался неудачной путевкой в жизнь. Перед ним открывался только один родовой путь, и близнец устремился к свету, слепой и беспомощный, путаясь в бесконечных заворотах кишечника. Он шел головой вперед, а не ногами, как полагается заведомому покойнику, и гороховая фракция концентрата сослужила ему скверную службу, придав излишнее ускорение. Новорожденный ударился теменем и умер сразу, не успев издать первого крика. Но кое-что он все же успел: суча ногами, порвал Ганорратову печень и селезенку. В отличие от близнеца, он очень быстро испарился, напомнив отцу и сыну о славных ресторанных временах.

Сатурн Тригеминус, прикидываясь гинекологическим креслом, крепко держал генерала за разведенные ноги. Сартур сидел на корточках и упоенно совал в родовое отверстие щипцы.

— Головка показалась! — щипцы лязгнули внутри генерала, но промахнулись. — Полное раскрытие!

— Третий пошел, товарищ подполковник, — пояснил, отдуваясь, Сатурн.

У генерала продолжались тайные чекистские схватки. Ганорратов перестал кричать и только хрипел. Изо рта потекла кровавая пена. Зазор приблизился, приподнял генеральское веко.

— Разрежьте промежность, — велел он Сартуру. — Иначе будут разрывы, а в них нет никакой эстетики.

Тот взял с пола ножницы. Зазор отступил на шаг, любуясь.

— В рождении новой жизни всегда есть нечто прекрасное и в то же время жуткое, — сказал он глубокомысленно.

— Мне нужен веселящий газ, — пропыхтел Сартур. — Только не говорите, что он уже пущен, — предостерег он Зазора, выставляя окровавленную ладонь. — То, что пущено, веселит только казарменных старожилов. Дайте хотя бы эфир! Ему очень больно.

— Газы! — загремел Зазор, и чьи-то услужливые руки моментально вручили ему баллон и маску.

Под маской генерал захохотал и даже попытался рассказать анекдот, но Сартур негодующе цыкнул:

— С ума сошли! Младенцы все запоминают. Обстоятельства рождения накладывают отпечаток на всю дальнейшую жизнь, а вы собираетесь искалечить новорожденного своим идиотским юмором.

— Двойня — это тебе не хрен собачий, — тем временем согласился старший Тригеминус. Он сорвал уже ненужные и давно опостылевшие усы. При этом он ненадолго отпустил ганорратову ногу, и та немедленно, рефлекторно ударила Сартура каблуком.

— Тужься, а не дерись! — прикрикнул Сартур.

Генерал остатком сознания воспринял совет, напрягся и тут же испустил дух в прямом и переносном смысле. Сартур успел ухватить показавшуюся бульдожью голову и захватил ее в клещи, но слишком сильно сдавил, и та раскололась, так и не успев поруководить первыми шагами.

Ганорратов обмяк, и на лице его проступило умиротворенное и удивленное выражение вроде того, что в сходной ситуации возникло у покойной княгини Болконской.

— «Что же вы со мной сделали, господа?» — прочел выражение Сартур. Желая докончить начатое, он вытянул из генерала плод.

— Все равно не жилец был, — уныло констатировал Сатурн. — Обвитие пуповины, — он указал на тугую и прочную, как трос, кишечную петлю, намотавшуюся на загорелую, обветренную шею молокососа.

Кряхтя, они все же подняли плод за ноги, шлепнули и замерли в ожидании первого крика.

— В таких случаях рекомендуют раннее прикладывание к груди, — вспомнил Сатурн.

Раздавленное лицо уткнулось в колючий генеральский китель, а Сартур отскочил, запачканный внезапной струей.

— Родничок? — нахмурился он.

— Нет, родничок это другое, — сказал отец наставительно. — Он исчезает, растворяется, мы теряем его. Нет, не родничок — пощупай у себя на макушке, он так и не затянулся. Я про малыша. Мы теряем его. А ведь родился в рубашке, и не в простой, а в форменной.

Сартур оглянулся на шум в прихожей.

Теперь кричал капитан Парогонов:

— Это не я! это не я!..

Он захлебывался, но его продолжали бить, а Зазор посторонился, чтобы не мешать рассвирепевшим, озверевшим Севастьянычам.

Китель капитана распахнулся, белье разорвалось. На левой груди Парогонова красовался профиль генералиссимуса, который, по утверждению капитана, не был татуировкой, но выступил самостоятельно, выталкиваемый сердечным огнем и забирая себе соки, а капитан не мог похвастать избытком соков. Партнеры Парогонова — как ведомственные, так и прочие — не раз советовали ему свести генералиссимуса, но капитан отказывался.

«Все-таки Суворов», — оправдывался он и гладил синюю пороховую косичку.

 

 

19. Капитан, улыбнитесь

 

— Не бейте его, — возмутился Сатурн Тригеминус. — Он же пленный!

Севастьянычи на миг оторвались от измочаленного Парогонова, смерили поваров-акушеров виноватым взглядом и с надеждой перевели глаза на Зазора. Тот, усмехнувшись краем рта, покачал головой, и Парогонов скрылся под грудой пыхтящих тел.

— Это бесчеловечно, товарищ подполковник, — прошлепал дрожащими губами Сатурн Тригеминус, уже позабывший о содеянном родовспоможении. — Капитан! Капитан, улыбнитесь!.. Мы вас вытащим и будем судить по закону…

Зазор перебил его и, ухватив за плечо, перенаправил в дальний конец прихожей:

— Вы сначала посмотрите, что он натворил.

Сартур сделал несколько шагов и едва не упал, зацепившись за милицейские ботинки полковника Мувина. Коридор изгибался, ноги торчали из-за угла.

— Улыбнитесь, полковник! — встревожился Сартур.

Он завернул за угол, сразу же высунулся и подозвал отца яростным жестом. Сатурн обошел бочком разлагавшийся приплод.

— Обморок? — прошептал он испуганно.

— Не обморок, — процедил Сартур.

Полковник Мувин лежал неподвижно, ошеломленный взор выпытывал у потерявшегося во мгле потолка ответы на вечные человеческие вопросы. «Быть или не быть?» — вопрошал недалекий полковник, между тем как мироздание уже ответило ему с метафизической безапелляционностью. «Все хорошо в меру, — отзывалось мироздание. — Немножко побыть и немножко понебыть, а главное — не след задаваться проблемами, которые решаются на высшем уровне без вашего микроскопического участия». Во лбу Мувина зияла дыра, и кровь тоненькой струйкой стекала на пол, чтобы влиться в основную лужу, натекшую из выходного отверстия. Полковник был бесповоротно мертв.

Зазор подбоченился.

— Убедились? — спросил он жестко. — Этот нелюдь воспользовался суматохой и шумом… Только напрасно это! Убийство милиционера при исполнении — дело непростительное…

Зазор вдруг выхватил свой пистолет, сунул в трясущуюся гущу Севастьянычей и дважды выстрелил. Визг Парогонова оборвался, а какой-то Севастьяныч, раненный в щеку, отлепился от общества и молча запрыгал на одной ноге.

— Вот так, — прокомментировал свои действия Зазор, весь покрытый пятнами.

Сартур отошел от тела.

— А где же глушитель? — спросил он.

— Какой глушитель?

— Обычный, я в них не разбираюсь… Мы не слышали выстрела — правда, папа?

— Не слышали, — подтвердил Сатурн.

Зазор недоуменно развел руками.

— Тут же пальба была, автоматная, — сказал он растерянно. — Она и сейчас продолжается…

Действительно — особое назначение бесшумных цепочек заключалось в том, чтобы палить без всяких на то оснований. Звенели выбитые стекла, крошилась штукатурка.

Тригеминусы кивнули.

— Была, — согласился Сартур. — Да только я еще в школе слышал, как стреляет автомат… Я еще в детском саду это слышал…

— Вот его пугач, — Зазор пнул именное, за подписью Ганорратова, оружие, валявшееся на полу. — По-моему, все понятно. Вы были заняты — куда вам прислушиваться… Товарищ полковник сопровождал задержанного, и тот не стерпел…

— Ну да, ну да, — задумчиво кивнул Сартур.

Зазор, полагая дело исчерпанным, пошел распорядиться насчет опознания, вскрытия и поминального салюта.

— Дело сделано, сынок, — пожал плечами Сатурн. — Нам не в чем раскаиваться. На войне, как на войне.

Он вернулся в оранжерею и заботливо прикрыл Ганорратову выпученные глаза. Потом раскрыл их таявшему новорожденному, чтобы тот хотя бы посмертно увидел свет.

— Это не тот калибр, папа, — настаивал и бубнил Сартур. — Посмотри, какой маленький пистолет, дамский.

Он поднял с пола пистолет — действительно, дамской модели. Ганорратов, дарственно надписывая это оружие капитану, намекал своим подарком на разнообразные услуги, подробности которых навсегда поглотила могила.

— Как минимум, магнум, — не унимался юнец. — Может быть, коли все тут палили из автоматов…

Отец не отвечал. Убийство полковника и следственное рвение Сартура, уже пустившее ростки, напомнили ему о скорбных событиях, в результате которых он потерял верного товарища-окулиста и ветреную, но веселую, супругу.

Тригеминусы вышли на улицу.

— Я буду настаивать на экспертизе, — горячился Сартур. — Это темная история. Жестокое обращение с пленными — нарушение женевской конвенции и гаагского трибунала, я напишу прямо в Страсбург.

Выстраивая планы, он и сам не верил в их осуществимость.

Закоченевшие зрители, окружившие полевую кухню, рванулись к бачковым. Генеральский суп остывал, затягиваясь пленкой.

— Да жрите, — равнодушно махнул рукой Сатурн.

Голодающие восторженно взвыли, припадая к котлам.

 

 

Глава седьмая

 

ВАЛЕНКИ ДЛЯ ДЖИХАДА

 

 

20. Скованные одной цепью

 

В яме было темно, и единственным, что хоть немного утешило Кастрыча, был приятный его естеству запах.

Пролетев несколько метров, Кастрыч гулко ударился о дно.

«Одно остается — ждать, — подумал живец. — О, дно!.. оно остается…»

Он попытался включить кошачье зрение, не раз помогавшее ему в лесополосе, но различил лишь подрагивающий куль, с которым Кастрыч был соединен длинной цепью.

Боевики, тащившие Кастрыча к яме, цокали и щелкали языками. Бросив его возле отверстия, они отомкнули цепь, одним концом присобаченную к наружной скобе, а другим уходившую в темноту.

Старый, преступного вида китаец остановил остальных и начал тыкать в цепь крючковатым пальцем. Кастрыч понял, что наемник обеспокоен невозможностью вытянуть из ямы того или тех, кто в ней уже томился.

Мулло-Насрулло, которого Кастрыч сразу узнал и мысленно отметил для расправы, захохотал и показал Очкой-Мартыну багор. Он имел в виду, что цепь можно будет зацепить этим багром и вытащить сразу двоих. Очкой-Мартын погладил бороду и благожелательно кивнул. Кастрыча, катавшегося по сырой земле, остановили каблуком. Двое верзил заковали его в кандалы и подтолкнули к вонючему отверстию. Кастрыч скосил глаза и притих.

— Будэш гаварит? — Каллапсу Гвоздоеву самому надоело задавать этот вопрос. Он чувствовал, что спрашивать так неприлично для партизана.

Кроме того, национальная гордость заставляла его коверкать русский язык, отлично ему известный, и полевой командир устал.

— Единица — вздор, — прошамкал Кастрыч разбитым ртом. — Единица — ноль…

— Шайтан! — вскричал террорист и столкнул героя в яму. — Троица вспомнил! Нэт бога, кроме Аллаха! И Магомет — пророк Его!

— Мы дадим им бежать, — сказал он своим сообщникам вполголоса, на родном языке. — И отправимся следом…

Он пошарил за пазухой, вытащил секретную книжку, отобранную сразу же после знакомства с одурманенным Кастрычем. Полистав и ничего не поняв, укоризненно покачал головой и назвал написанное «обычным кощунством неверных».

Книжка полетела следом за Кастрычем.

— Чытай свой сказка! — крикнул Гвоздоев, привычно присаживаясь на уголовные корточки. — Другу сваэму новому пачытай! Если он тэбя свой жэна нэ сдэлает!

Кастрыч грозно заворчал со дна ямы. Гвоздоев расхохотался, потянул носом, уловил близкий шашлык и стал удаляться. Пленник лег на спину, заложил руки за голову, вперился печеночными зрачками в недосягаемое вольное отверстие. Боевики не были лишены милосердия и не прикрыли яму.

Трясущийся куль забормотал, Кастрыч прислушался.

— О, мой верный Илджин, — лопотал сокамерник. — О, где ты. О, Гаийя, Чуку-чуку, Нгарлан, Йалма, Лардима. Мне плохо, мне тоскливо без вас, Гура, Бинба, Лилга, Тирина и Кан-Мэн-Гур.

Билланжи, изнемогавший в голодном полубреду, перечислял покинутых маорийских соплеменников.

— Придите ко мне, Канбул и Нинжи; вернись ко мне, Нгал-ин-Гара.

— Хорош причитать, — буркнул Кастрыч.

Сосед не послушался.

— Мои преданные Верр и Янгул, помяните меня в похоронных обрядах. Пирру, Канмурин, Юрайнжа, простите мне мое вероломство. Зову вас, о Варлет, Ньюл-Ньюл, Гурадай…

Последнее имя насторожило Кастрыча. Он встал на четвереньки, принюхался, сморщился от запаха падали.

— Ты кто? — спросил он, не веря догадке.

Бормотание продолжалось.

Кастрыч подполз поближе, дернул за липкие лохмотья.

Стенающее и плачущее существо вздрогнуло и вдруг проворно вжалось в стену. На Кастрыча уставились дикие, нехорошо горящие глаза.

— Ты??!!.. — воскликнули оба и тем исчерпали потенциал соприкосновения.

Замершие друг против друга, готовые к прыжку, они молчали; Билланжи слабо царапал землю по бокам от себя, Кастрыч мелко двигал нижней челюстью.

Подземный старожил не выдержал первым. Последняя спесь слетела с Билланжи давно, вместе с последней кожурой. Восстановление подвижности не принесло ему радости, ибо он не мог ею воспользоваться. Идол, низверженный в человеческое существование, выглядел плачевно. Билланжи ужасно исхудал и покрылся лишаями; мышцы сделались дряблыми, ногти превратились в гниющие крючья. Великолепные некогда зубы крошились и таяли во рту, как состарившееся шоколадное драже. Кастрыч, хотя и тоже терпел лишения, весьма выигрывал на его фоне. Удивляясь качеству возрождения, он с тревогой подумал о коллекции, медленно оживавшей в покинутом грибном Эрмитаже. Видя, что враг пятится и готов сдаться без боя, Кастрыч захотел отработать на нем процедуру возмездия.

— Брат! Что ты, куда ты… — залепетал Билланжи, закрываясь рукой от надвигавшегося Кастрыча.

Тот испустил плотоядное рычание. Неизвестно, чем кончилось бы дело, не ударь Кастрыча обеденное ведро. Тюремщик, спустивший похлебку на веревке, радостно захохотал. Кастрыч обхватил голову, присел и осторожно поднял глаза, стараясь запомнить черты мучителя. Зато к Билланжи неожиданно вернулись силы. При виде ведра он вскочил, оттолкнул Кастрыча, подтянул ведро поближе и присосался. Кастрыч принюхался:

— Что это за дерьмо?

— Там совсем немного дерьма, — охотно и неразборчиво, между хлюпами, объяснил Билланжи. — Они выплескивают, но не моют…

Кастрыч молча смотрел, как тот, одной рукой прижимая ведро к запавшей груди, другой ковыряет узел, отвязывая веревку.

Страшная и сладкая догадка мелькнула в голове Кастрыча.

— Они нам что — в парашу наливают?

Билланжи утвердительно замычал, справился с узлом и дернул повисший конец веревки. Та, развязанная, развязно поползла вверх.

Любой терпимости положен предел. Не вполне чуждый ксенофобии, Кастрыч придержал себя за горло и отодвинулся. Билланжи вдумчиво чавкал. Кормовые помои текли по его груди; опустошив ведро наполовину, маориец с сожалением отставил его, стянул лохмотья и стал отжимать их прямо в рот. Питание пленного постепенно портилось. Каллапс Гвоздоев, допытавшийся об иностранных корнях Билланжи, вел изнурительные переговоры с Новой Зеландией, требуя миллионного выкупа. Шокированное государство твердило, что знать не знает никакого Билланжи, но гуманизма ради подумает и сообщит о решении. Время шло, Каллапс мрачнел и день ото дня урезывал неверному инородцу жидкий паек, а сухой вообще перестал выдавать

— Пусть бегут оба, — постановил он на секретном совещании старейшин. — Все равно они наши. Больше пользы будет. Подержим еще для правдоподобия — и отпустим.

Очкой-Мартын беспокойно зашевелился.

— Ты плохо придумал. С чего ты решил, что они побегут к леденцам? Они побегут в милицию, и ты опозоришь свой тейп. Тебя проклянут аксакалы, покинут женщины, мужчины тоже покинут, облают собаки и обесславят акыны.

Гвоздоев насмешливо слушал стариковские бредни. Он вынул кинжал и небрежным махом рассек надвое сахарный арбуз. Короткий хруст послужил предостережением, и недовольный китаец умолк.

— Какая милиция после нашей ямы? — высокомерно осведомился полевой командир. — Мы сделаем так, что они забудут про всякую милицию и будут думать только о спасении своей грязной шкуры. Вот увидишь — они поползут к леденцам долголетия, и больше никуда. Иначе сдохнут, как шелудивые псы.

 

 

21. Ямские сказы

 

…На десятый день заточения Кастрыч хватился зазоровых денег. Ощупав карманы, понял, что боевики их украли. Такое беззастенчивое расхищение средств, выделенных далеко не самым богатым ведомством, голодавшим вместе с народом, породило в нем волну возмущения.

— Хорошо, книжку не взяли, — пробурчал он, почесывая изнемогающий от голода живот.

Кастрыч не рассчитывал, что ему придется воспользоваться книжкой по прямому назначению — во всяком случае, по назначению, которое втолковывал ему Зазор. Мысленно он уже зашифровал сотни донесений, но не видел оказии их переслать. Не рисовались и гигиенические цели. Универсальное ведро, одно на двоих, очень быстро содрало с Кастрыча цивилизованную шелуху, отслаивавшуюся намного легче, чем грибная.

— Что за книжка? — безучастно поинтересовался Билланжи.

На второй день они с Кастрычем ощутили, что делить им нечего. На третий почувствовали себя молочными братьями, если только можно было приравнять их рацион к молоку. На четвертый, что часто бывает меж братьями, отчаянно поругались, а на пятый помирились.

— Сказки, — небрежно ответил Кастрыч. — С этническим колоритом.

По привычке он попробовал последнее слово на вкус. Оно потянуло за собой цепь странных ассоциаций, пропитанных тоской по родным краям. «Неужели, — не верил Кастрыч, — где-то там, за горами, и даже за лесополосой, звенит чемпион, насилуя каломотив?»

— Почитай, да? — Билланжи, как с ним бывало, сбился на восточные интонации.

— Темно, — вздохнул Кастрыч.

— Жаль, — Билланжи застонал и вытянулся, звякнув кандалами.

Кастрыч растроганно и сочувственно ощупал его взглядом. Ему захотелось доставить товарищу удовольствие.

— Это не беда, — заявил он жизнерадостно. — Я уже многое выучил наизусть.

Билланжи оживился, приподнялся на локте.

— Сейчас, — нахмурился Кастрыч, соображая. Наконец он собрался с мыслями. — Вот эту расскажу, — заявил он довольно. — Она называется «На волосок от беды».

 

 

НА ВОЛОСОК ОТ БЕДЫ

 

«— Волька! — кричал Хоттабыч в сотовое устройство. Ответы же он выслушивал, чуть сдвинув чалму. — Волька! Мне очень не нравится капитализм. Мне нравилась страна Советов. Ты не тот Волька… Зря он обменял меня на марки…

— Хоттабыч, миленький! — кричал Волька. — Убери своих ифритов с Кавказа! Страны Советов больше нет.

— А хочешь, будет? — ответил Хоттабыч.

Волька хребтом ощутил натяжение волоска, готового оборваться.

— Я подумаю, Хоттабыч, — сказал он быстро. — Я хорошенько подумаю. Но только убери ифритов…

— Хорошо, ифритов не будет, — волосок, выдернутый из белой бороды, тоненько зазвенел. — Но и ты, Волька…

— Конечно, конечно. Я отведу авиацию. Но знаешь, Хоттабыч, этот саммит… он очень важный, не трогай его.

— Нет! — вскипел старик. — Они противны Аллаху!

— Хоттабыч, я ведь тоже там буду, — умоляюще выпрашивал Волька.— Ты же хочешь снова страну Советов? Так вот: я ее постепенно, постепенно…

— А я могу сразу! — крикнул Хоттабыч. И Волька понял, что дед снова вцепился в бороду.

— Не надо! — завопил он, вспоминая, как сразу образовалась страна Советов.

— Ну, как хочешь, — обиделся старик. — Я думал, как лучше. Хорошо, я не трону саммит, если ты туда поедешь. Но этих империалистов…

— Черт с ними, с империалистами, — разрешил Волька. — Круши, но только не заражай соседей.

— Твое слово для меня закон, — Хоттабыч отключился.

«Оно для всех закон», — подумал Президент, укладывая кремлевскую трубку.

Бен Ладен огладил бороду и вычеркнул саммит из перечня намеченных целей. Затем взял очередной конверт, накрошил туда белой пудры из бороды, нацарапал: «США, Техас, ранчо…»

 

— Потише рассказывай, — забеспокоился Билланжи. — Они нас на кол посадят.

Кастрыч прислушался:

— Им не слышно. Чуешь, музыкой потянуло? Бубном каким-то.

— Это они танцевать будут, — Билланжи успел набраться кое-какого культурного опыта. — Топочут, как кони. Жаль, ничего не видно.

Кастрыч напрягся, пробуждая былые способности к стихосложению, чтобы подобающе сформулировать свое отношение к песне и пляске.

— А habit — лишь привычка дурная. Вах! да еще и рискованная какая!..

 

 

22. Зикр

 

Музыкальный слух не подвел Билланжи. Отряд Гвоздоева расположился танцевать священный танец зикр.

Это всегда случалось до и после важного дела. «После» — понятие всегда гипотетическое, вероломное, а в тот день оно как никогда прежде отодвинулось за умозрительный горизонт. Перед пляской состоялось ожесточенное совещание. Не сойдясь во мнениях, преступная верхушка растроилась без всяких грибов.

Каллапс настаивал на бегстве пленников, слежке и подкупе блокпостов, где окопались многочисленные трёхины. Он полагал, что это поможет им беспрепятственно добраться до теоретиков размножения и, если повезет, бессмертия. Худо-бедно разбираясь в медицине, Гвоздоев знал, что в мире физиологии возможно все.

Очкой-Мартын был сторонником выжидания и медленных пыток. Он ставил в пример неверных философов-земляков, заложивших фундамент мудрой тысячелетней политики.

Мулло-Насрулло горел желанием всех убить. Неодобрительно каркая, он призывал на головы нечестивцев газават и шариат, на случай которых у него всегда имелись подручные, Гасан и Абдурахман, готовые к любому членовредительству.

Каллапс энергично возражал обоим.

— Генерал не выходит на связь, — говоря это, он скрежетал волчьими зубами. — Аллах свидетель — генерал нас предал. Мы не можем ждать. Мы не можем бездумно убивать. Мы должны сами забрать все, по праву принадлежащее нам, нашим предкам и нашим потомкам. Мы должны действовать быстро. А для этого есть только один выход.

В дом вошел иностранный наемник Батоно Насос.

— Солнце садится, — сказал он коротко.

— Иди, — повелительно махнул ему Каллапс.

— Сиди! — тявкнул китаец.

— Не ходи! — зарычал Мулло-Насрулло.

Батоно Насос беспомощно замер, не зная, кого слушать.

— Ты забыл, кому служишь, собака? — проскрежетал Каллапс и потянул из-под стола пулеметную ленту.

Батоно поклонился и попятился. Каллапс сверкал глазами, подавляя оппонентов силовым энергетическим приемом. Это было испытанное средство, неизменно улаживавшее любые споры. Ворчание китайца слабело, а Мулло-Насрулло, до которого дошел масштаб угрозы, всплеснул руками.

— Делай, как велено, — полевой командир перевел дыхание.

Батоно восхищенно залопотал внутренним бульканьем, не до конца развившимся в язык будущей суверенной конфедерации. Он покинул шатер, как уважительно именовал разбойничье логово, и уединился, чтобы отрепетировать задуманную инсценировку.

Что до недавних противников, то они решили плясать, надеясь, что примиряющее озарение снизойдет на них во время стадных телодвижений и перебежек.

Бойцы Гвоздоева, уже гнали по венам последние кубы очищенного и прокипяченного декохта. Этот путь поступления отвара был им культурно ближе и понятнее.

Потом они выстроились в круг, вобравший стар и млад из числа местных жителей. Построились в затылок друг другу и поначалу долго топтались на месте, а затем затрусили, и вот уже перешли на галоп. Грибы подействовали еще на стадии трусцы, а подскоки уже потребовали увеличить диаметр окружности, потому что близнецы путались под ногами, не сразу улавливая суть происходящего.

Высокогорная, не до конца изученная физиология сообщала декохту особую действенность, и дело не ограничивалось тройнями.

Это была безудержная пляска, в которой сепаратизм принимал уже крайние формы учетверения и пущего умножения не только цельных людей, но и отдельных фрагментов тела, танцеующих и ликующих вместе с основным коллективом, угрожая в своей самостоятельной лихости и правым, и виноватым. Отдельные бородатые рты лягушками прыгали к нефтяным трубам, чтобы насосаться из врезанных кранов; нефть, воспламененная, извергалась, как из вулканического сратера-клоаки, на бесплодную каменистую почву.

Чалмы распускались, на федорино горе завязывались в чуковские узлы и плясали самозабвенно, в обнимку, навевая смрадную прохладу.

Папахи надевались друг на дружку и похаживали башнями.

Ничто не пропадало втуне, всему находилось национально-освободительное применение. После каждого зикра в отряды всемирно известных полевых командиров вливались, называясь неуловимыми мстителями, их новые ноги, руки и протезы. На перевалах орудовали отдельно ползающие батальоны бород Хаттаба; лютовали несметные альвалидовы, чуть инвалидовы, чресла.

Нынешний зикр был особенный, ибо предварял самоубийственный бросок на запад. По его гипнотическим воздействием Очкой-Мартын и Мулло-Насрулло позабыли о распрях и душевно объединились с командиром, правильно уловившим небесную генеральную линию. Каллапс Гвоздоев, множась органами и цельными джигитами, торжествовал. Он гордо поглядывал на уже приготовленный облупленный и обтерханный экскурсионный автобус, набитый взрывчаткой. Потом обводил соколиным взором однополчан, заблаговременно подпоясанных взрывоопасными и легковоспламеняющимися поясами.

—…Что-то они разошлись нынче, — призадумался Билланжи. От нечего делать он ковырял ногтем цепной замок.

Кастрыч поскреб щетину, близкую к превращению в грязную бороду. Он встал с земли и несколько раз подпрыгнул — довольно высоко, но до забавного низко как по манере исполнения, так и по результату: отверстие оставалось недосягаемым.

Тут к его ногам шлепнулся подарок: отслоившая