Непоседа

 

Меня начал беспокоить большой палец. На правой руке. Вроде все с ним в порядке, я даже зашел к врачу — тот поколол иголочкой, помял, покрутил и заявил, что палец как палец. Я убедил врача сделать снимок, я умею убеждать. Но и снимок вышел прекрасный, и я ушел ни с чем.

Он не болит, по нему не бегают мурашки, он не мерзнет и не горит огнем. Силищи в нем — дай Бог каждому. Кожа обычного цвета, без синюшности и всяких там прыщиков с пупырышками. Я также не вижу ни шероховатостей, ни трещин. Никто его не кусал. Я не совал его в дверные щели. В нем нет занозы. И с башкой моей, как быстро выяснилось, все очень неплохо, так что о каком-то там параличе и речи быть не может.

Но он берет на себя слишком много. Я хочу сказать — брал. Я чуточку волнуюсь, и поэтому могу запутаться в прошлом и настоящем. Он вдруг сделался необычно самостоятельным. Вот недавно, к примеру, повстречал я одного, тот мне: как дела? Я, понятно, хотел показать ему: во! А сложилась — дуля. В бубен мне нарезать не успели, так как здоровой рукой я успел выставить рогатку в глаза, но какое, однако, скотство!

Короче, пришлось мне взяться за него всерьез. Только как за него возьмешься? Сжал в кулаке — и вся любовь. Пришлось отслеживать, и, скажу я вам, хлопотное же оказалось дело! Обычный мужик знай чешет себе куда надо, то направо зыркнет, то налево, причем лениво, разнеженно, без какой-то особенной озабоченности. Направо — пивко, налево — павильон с автоматами — живи да радуйся. И у меня все было в точности так — до пальца. А теперь все радости жизни пошли побоку, улавливаются боковым зрением. Все внимание приковано к пальцу. Что-то он там поделывает? Да вроде ничего, сидит себе смирно в кармане. Вот успокоился, достал зажигалку, жикнул колесиком — оно раз! и отскочило. Я же говорю — силища та еще. Ах, мать-перемать! Беда, да и только.

Решил ноздрю прочистить — кстати, вспомнилось сразу, как папаша говаривал, когда я собирался, бывало, это проделать: совесть-то у тебя есть? Не знал я никогда, о чем он таком твердит. Где она проживает, совесть-то эта? Поднес я проклятый палец к носу, а палец — хоп! вместо того, чтобы дело делать, прыгнул в рот и там засел. Можете себе вообразить? Я на внешность не такой уж урод, прикинут прилично, вокруг люди, а я стою посреди бульвара с засунутым в рот пальцем и, естественно, с подобающим задумчивым выражением на лице — полный дебил. И долго, между прочим, так стоял — минут пятнадцать-двадцать, а пальцу — ништяк: тепло, влажно, уютно.

То, про что я рассказываю, уже, как говорится, развернутая стадия, полный беспредел. Начиналось-то с малого. Постепенно начал замечать, что какой-то он не такой. Шевельнется, когда не просят. Мелко-мелко вдруг задрожит. Или, попозже уже, упрется во что-нибудь твердое и начинает этак с силой проворачивать, словно кнопку тупую хочет воткнуть. Конечно, я на такую чушь внимания не обращал — мало ли что бывает. Но вот когда он исхитрился расцарапать мне щеку, я призадумался. Я всего-то хотел почесаться — и пожалуйста, получил. Сел я, помнится, к столу, уставился на всю эту борзоту и тихо спрашиваю: милай? Ты это чего, родной? Я ж тебя отхряпаю к чертовой матери как тот прибабахнутый поп. Палец лежит на клеенке, не шелохнется, и чудится мне — слушает. Вот не то что палец — голову на отсечение дал бы: слушал он меня!

Я, понятно, расслабился: налил, выпил, хоть и не большой любитель. Но здесь-то уж всякий пропустит! Когда внутри немножко улеглось, достал ножницы и аккуратно срезал ноготь — до самого мяса. Палец не сопротивлялся, мне даже показалось, что он чем-то очень доволен, приятно ему, и подставляется он под лезвия раньше, чем я успею ему это приказать.

Прилетел комар. Я понимаю, я говорю о каких-то дурацких мелочах, но факт остается фактом, даже если он малюсенький фактик. Позудел, полетал комар, уселся внаглую на левое запястье. Я уж знал, что пальцу моему большому веры нет, но сработал автомат, подсознанка — хотел приголубить. И — мимо. Зуб даю — он это сделал нарочно! Пока я на него таращился, проклятый комар успел насосаться и поплыл себе дальше, будто так и положено с сотворения мира. И после комара до меня дошло наконец, что дело серьезно.

Мы вообще редко задумываемся, насколько важен большой палец правой руки — пока с ним ничего не случается. Энгельс вроде что-то писал про обезьяну, да только в школе никто его, конечно не читал и читать не собирался. Прикиньте, сколько раз в день и в каких ситуациях вы пользуетесь большим пальцем? Ложку взять без большого пальца — это как? То есть можно, конечно, — я же брал. Он не то что не желал ее удерживать, он умышленно пакостил: бывало, ешь, ешь — и ничего, и вдруг он куда-то девается, и суп, или что там еще — на портках, плаще, ботинках. Ну ладно, суп я левой рукой приноровился есть быстро. А письмо? Надо ж иногда что-нибудь записать. Телефон, скажем, или курсы валют по обменникам. Думаете, он писать отказывался? Гораздо хуже: он делал это даже с особенным старанием, но умудрялся все, решительно все переврать. Идешь весь при делах, подходишь к пункту, мечтаешь, будто баксы там по шесть сто, а на деле выходит — шесть сто десять! Ну, про телефоны не буду и рассказывать, с ними и ежику ясно, что было.

Еще эта сволочь очень любила мыться. Я, случалось, вымыт уже с ног до головы, чистый аки младенец, а он все норовит под струйку поднырнуть и к мылу тянется.

Или — тоже номер! — вцепится в волосы. Хочешь их пригладить немножко, а он хвать — не один, естественно, всю пятерню на бунт поднимает. Иной раз прямо клочья летели — я тогда больше всего боялся, что рехнутся и остальные. Однако — нет, сделает свое гнилое дело, и снова сам по себе, прочие ведут себя как зайчики, тихо. Дошло до того, что мне пришлось общаться с ним по-настоящему. Видел бы кто нас — точно б на дурки обоих. Запремся в комнате и лаемся, как псы цепные. Его ответы я, слава Богу, только воображал. Но сам зато! Никогда в жизни не думал, что способен на такие речи. Уж я его и уговаривал, и задабривал, и поносил последними словами, и грозил страшнейшими муками — откуда слова брались? Но на палец ничто не действовало. Он вел себя как хотел, а хотел он все большего и большего. Вероятно, он догадывался, что не сможет заполучить надо мною полную власть, а потому намеревался взять от вольной житухи все, что возможно.

И брал! Брал, собака! Особая статья — это бабы, конечно. Вопрос застежек и ширинок — самый безобидный. Я еще только руку подаю для первого знакомства — левую — а палец в брюках вжик! Дескать, довольно резину тянуть, ближе к делу. Аллах с ней, с ширинкой, это еще как-то удавалось замять. Но вот когда уже скоро интим начнется! Как дурак какой, честное слово, отвернусь в сторонку и бубню под нос: потерпи чуток, гнида уродская, не порти обедню. Куда там! Шасть под юбку — с размаху, изо всех сил, да куда еще угодит — это счастье, если любительница попадалась. А в основном. . . Ну и бортанут меня за такие подходы, а я этого не люблю, ох, как не люблю! Вы скоро поймете, до какой степени я этого не люблю.

Помимо всех прочих радостей, он чуть не разорил меня, долбаный шалун. Я, как правило, всегда при бабках, не побираюсь, но правила, оказывается, могут и поменяться. Вот типичный пример: покупаю какую-нибудь хрень — может, чизбургер, может — телефон сотовый. Вынимаю деньги, отсчитываю — и не было покупки, чтоб я не переплатил. Мне всегда не хватало доли секунды, чтобы предупредить очередной закидон, палец неизменно опережал меня, отстегивая лишний червонец, полтинник, сотню. Если дело шло о какой-нибудь мелочи, он умудрялся сверх положенного выщелкнуть из моего кармана монетку. На меня глядели, как на психа, несколько раз пытались вернуть капусту, однако палец моментально вскакивал не хуже заправского члена, что расценивалось продавцами как восторг перед высоким качеством их товаров и они, польщенные, отступали.

Однажды я, решившись окончательно, налился водкой с таблетками пополам и попытался отхватить изменника кухонным ножом. От принятой дозы я был расслаблен весь, до последнего мизинца, и только большой палец не дремал: сильный и крепкий, как никогда, он вжался в потную ладонь, и волей-неволей мне пришлось отказаться от моей затеи.

Теперь вам ясно, сколько горя я хлебнул с предателем, которому жизнью назначено было служить мне верой и правдой. Но в конце концов он, как видите, успокоился.

Он успокоился в тот самый момент, когда на мне защелкнули наручники. Я понятия не имею, как вообще они на меня вышли.

Один из тех, кто брал меня, спросил неизвестно кого, глядя куда-то в сторону: есть ли совесть у этого урода? Другой ответил ему что-то вроде: ну что ты порешь, ей-богу — где ей у него быть? Тут я снова моего припомнил назидательного папашу и внезапно сообразил, где именно помещалась у меня совесть.

Впрочем, это не так уж странно, как может показаться. Откровенно говоря, я не видел ничего особенного в том, что сделал то ли шесть, то ли восемь месяцев тому назад. Да, я ничего не собираюсь скрывать — иногда я это делаю.

Эту я удавил гитарной струной. Нечего было меня динамить. Кроме того, я исключительно мощно кончаю, когда проделываю такие штуки. Я скрутил ей руки полотенцами, и после пользовал различными предметами — теми, что попадались под руку. Когда она оказалась в полуотрубе, я удавил ее струной. Я, разумеется, стер все отпечатки — все-таки не окончательный дурак. Но один остался. Без него никто ничего не смог бы доказать, пусть они хоть двести раз на меня бы вышли. Но отпечаток решил дело не в мою пользу. Я снимал с нее туфли — я люблю делать это сам — и слишком небрежно протер их ее шалью, что была расшита, помнится, какими-то гребаными павлинами. Это, как вы теперь хорошо понимаете, был отпечаток большого пальца правой руки.

 

 

(с) август 1998