Небылицы (из цикла миниатюр)

 

Связь с машинистом

 

 

Проезжая в метро, один человек обратил вдруг внимание на кнопку экстренной связи с машинистом.

«…если в вагоне номер имярек зазвучат посторонние механические звуки (гул, скрежет, стук), то…»

Да сколько угодно!

Мчится поезд — и пожалуйста: то там заскрежещет, то гукнет, то прямо-таки рядом застучит. Все эти звуки были для пассажира посторонними, механическими, и он счел своим долгом прямо экстренно связаться с машинистом. И принялся объяснять, что ему, этому человеку, все слышимые звуки кажутся лишними. Ведь в нормальных условиях, по его понятию, должна стоять мертвая тишина и воцариться смирение, а тут – один сплошной сатанинский грохот.

Вот связался он с машинистом и начал жаловаться.

Сперва они долго ругались на ту тему, что поезд не ездит бесшумно, а после, проездив за разговорами весь день, сделались закадычными друзьями.

С тех пор машинист обязательно брал этого пассажира в кабину с утра, и тот хронически-хтонически, хотя никто не спрашивал экстренно, вещал и объяснял по трансляции, почему и что стучит, почему трясет и покачивается.

И надоел всем смертельно.

Поезда с этой неразлучной парочкой вечно ходили пустыми, так как никто не желал выслушивать эту галиматью, а потому, раз поезда приходили безлюдными, они всегда оказывались набитыми битком. Особенно на узловых станциях в часы пик, где останавливаются прекрасные мгновения.

 

 

Подпоручик В Еже

 

 

Некий перетянутый ремнями подпоручик, накануне Брусиловского прорыва, пробрался в рощицу, где вынул заветный кисет и забил косячок, как сказали бы нынче. Увлеченный домашней махрой, он был застигнут врасплох здоровенным голодным ежом, проглотившим поручика в оба присеста.

И еж побрел себе, попыхивая, округлившись. Он думал о спячке, сопряженной с неутомимым размножением – слава богу, во сне, ибо ежиха была редкая уродина.

…На поверке подпоручика вызвали, но не дождались.

И сделали вид, будто ничего не случилось, а выкликали всякий раз. И продолжали выкликать в Отечественную, получая неизменный ответ: «Навечно зачислен в строй».

Он, тот подпоручик, был пломбированным агитатором-большевиком.

Вот почему такие почести.

Гуляют слухи, что где-то в нынешнем Кенигсберге, в школе прапорщиков, и по сей день стоит изрезанная парта с художественной фигурой Ежа, а Сент-Экзюпери из нормандии-немана срисовал с нее своего Слона в Удаве.

«Эх ты, шляпа», — говорили однополчане.

Сейчас конкретный пункт упокоения Ежа упорно разыскивают. Не остановленный заградотрядом белых, к нему, до наживы алчный, приближается наш Черный Следопыт, помахивая саперной лопаткой.

«У нас не бывает безымянных героев», — заявляет он нагло.

 

 

Живая мишень

 

 

Песенка маньяка-убийцы по прозвищу «Парикмахер» была спета.

Группа захвата суетилась у входа в парикмахерскую. На крыше лежали снайперы. Майор, командовавший операцией, дал отмашку, и страшные гоблины навели автоматы на дверь.

— Спокойно, — приказал майор. – Я сажусь в кресло и вынуждаю его проявиться.

Автоматчики прилепились к стене, а майор толкнул дверь и строевым шагом вошел в мужской зал.

Гнусный, уродливый Парикмахер с яйцеобразным черепом изогнулся и зашипел:

— Постричься? Побриться?.. Освежиться?

— Побриться, — твердо сказал майор и сел в кресло.

— Побриться! – восторженно вскричал Парикмахер, победно завернул майора в простыню, намылил майору лицо. Взмахнул бритвой и перехватил ему горло.

— Тревога… тревога… — захрипел майор, валясь на бок.

Маньяк ударил ногой в оконную раму, высадил ее и, как был, в белом халате выпрыгнул на набережную.

— Стой! – послышалось сзади.

Парикмахер осклабился, оттолкнулся, прыгнул в канал и быстро поплыл. Защелкали выстрелы, взбивавшие вокруг голого черепа фонтанчики воды.

Молодежь, которая курила и распивала на мосту напитки, стала швырять в Парикмахера пустые бутылки. Улица улюлюкала:

— ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА! ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА!

 

 

Мухарик

 

 

Говорят, что такая же история случилась у Липскерова, но я у него не читал, и потом – там был жук, да вообще все иначе наверняка.

 

…Однажды безымянный юнец, не сильно благоразумный и не привыкший выслушивать седобородых знатоков жизни, стоял, разинувши рот, и взирал на собачье дерьмо.

— Муха влетит, — с укоризной предупредил отиравшийся, подобно роялю, в кустах седобородый старец, который, видимо, знал, о чем говорит, да и вообще, что бывает.

Юнец не внял, и муха влетела.

Юнец шел на базар найти там денежку, а нашел цокотуху.

Она укрепилась где-то глубоко в пищеводе и была очень цепкой; ее было ни выплюнуть, ни выблевать. Она щекотала юнца, заставляя его непроизвольно вновь и вновь, но уже без последствий, разевать рот.

Потом они сжились. Муха отложила яйца, расплодилась, и в потемках юнца образовался маленький рой, который, как и носитель, пристрастился к курению табака, алкогольным напиткам и сквернословию. Более того: когда юнец не сквернословил, рой побуждал его к этому возмущенным утробным жужжанием, которое складывалось в довольно внятные хульные слова. Таким чревовещанием рой часто защищал своего хозяина от многочисленных недоброжелателей.

Правда, не ладились отношения с девами и даже бабами – юнец полагал, будто только по этой причине. И он, переполняясь гормонами, так горевал и тосковал, что уже крепко пристрастился к алкоголю, и до того увлекся, что как-то под утро хлобыстнул инсектицида, и весь рой передох, и даже малые детки с их мамами.

С тех пор молодому человеку чего-то не хватало. Он скучал по роевому строю и строевому рою.

Ходил себе в общественные сортиры и долго простаивал там с разинутым ртом, утешаясь надеждой и воспоминанием о будущем. Пока под зябкий осенний вечер в общественное место не ввалилась бессовестная компания со словами:

— А, так это ты написал: жду каждую пятницу, от 14 до 18? Ты-то нам и нужен!

 

 

Дурацкий гамбит

 

 

«…Чудесно… Сейчас я пойду конем… А теперь – слоном… А теперь – королем… А теперь – королевой… Шах!… Шах!… А теперь – опять конем… А теперь – ладьей… Шах!… А теперь – слоном… А теперь – пешкой… А теперь – конем… И – мат! мат! мат!…»

 

…………….

 

— Мама, мама, смотри! Какой дядька идет смешной!.. Скачет, как конь! А вот пузо выпятил, как король!…

— Не показывай пальцем. Это больной человек, инвалид. Есть такая болезнь. Он и рад бы остановиться, да не может.

— А зачем он матом ругается?

— Это тоже болезнь. Раньше

про таких говорили, что в них черт вселился. И на костре сжигали. А теперь уже нельзя на костре. Пойдем поскорее, не смотри. И ушки заткни.

 

 

Брусиловский прорыв

 

 

Наставник, поглаживая усы, подвел Брусилова к новенькой электричке.

— Вот, парень, — сказал он взволнованно. – Последняя модель. Цени доверие.

Брусилов с трепетом погладил вагон цвета спелой брусники. В горле образовался ком.

— Я не подведу, — прошептал он уверенно.

Наставник шагнул в кабину, провел мозолистой ладонью по тумблерам.

— Вот тебе вместо иконки, — он сунул руку за пазуху и вынул фотографию Брюса Ли. Косоглазый дракон изготовился бить.

Брусилов благоговейно закрепил снимок на панели управления.

— Метро, парень, это великая ответственность, — в сотый раз повторил наставник. – Помни про время пик. Массовое скопление людей на платформе чревато бедой. Каждая пустая ступенька эскалатора – это неперевезенный пассажир. Каждый пассажир, не успевший попасть в вагон, — это незаполненная ступенька эскалатора.

Брусилов, охваченный предвкушением, только кивнул.

— Красный тумблер, — продолжал наставник. – Видишь его? Только в часы пик.

— Я помню, — Брусилову очень хотелось поблагодарить старика за науку, но все слова вылетели из головы.

— При повернутом тумблере двери поезда должны быть открыты, — подсказал ветеран подземного сообщения.

— Я не забуду, — заверил его Брусилов.

— Ну, все, — лаконично молвил наставник и обнял Брусилова. Тот замер, сраженный этим отеческим проявлением чувств. Суровая маска инструктора испарилась, под ней оказался усталый пожилой человек, преданный вагоностроению.

— Поезжай, паря, — мастер тихо благословил Брусилова и вышел из поезда.

Брусилов поиграл раздвижными дверями, проверил экстренную связь с пассажирами. Потом, на миг смешавшись, повернул красный тумблер.

Из стенки последнего вагона выполз железный брус. Его длина равнялась ширине платформы. Брусилов распахнул двери, откашлялся и сдавленным голосом объявил:

— Не задерживайтесь на посадке, проходите в середину вагона.

Поезд тронулся. Едва брус приблизился, наставник ловко запрыгнул в салон и устроился на месте для инвалидов. Нажал кнопку связи:

— Молодец! Не забудь его втягивать на въезде в тоннель.

Брусилов улыбнулся, выставил табличку с надписью «Обкатка» и решительно прибавил ходу. Состав, замыкаемый втянутым брусом, рванулся в рейс.

 

 

Русские ножницы

 

 

Участвуют:

  1. Эдвард Руки-Ножницы
  2. Создатель

 

— Итак, ты вернулся, Эдвард. Блудный, неверный сын. Посмотри на себя!..

— Отец, я…

— Не смей оправдываться. Тебе было ясно велено не соваться в Россию. Колоссальные риски в сфере услуг.

— Ты прав, отец. Плевать они хотели на кусты и фигурную стрижку.

— И чем же ты промышлял?

— Я выполнял частные ветеринарные заказы. Кастрировал котов.

— Доходное дело?

— Очень, отец. Россия – щедрая душа. Но я не ограничивался котами.

— Вот как? Что же еще?

— Одеваясь то муллой, то раввином, я совершал заказное обрезание.

— Эдвард, я поражен. Это же Эльдорадо!

— Да, отец. Еще я был дамским парикмахером…

— И мужским?

— Нет, мужчины бреются наголо.

— Но я не понимаю в таком случае…

— ???…

— …почему ты так отвратительно выглядишь. Откуда этот гнусный запах? Ты что, не мылся? И до чего же ты довел свои ножницы! Они ржавые и совершенно тупые!… У тебя вши!… Ты опустился на самое дно!…

— Это так, отец. Наступил день, когда от меня отвернулись все клиенты.

— Но как же ты допустил?

— Я не мог купить себе ни мыла, ни одежды, ни точильного брусочка. Я вообще не мог ни покупать, ни продавать.

— Неужели так дорого? Не могу поверить!… У них же нефть…

— Вовсе нет. Нефть не при чем.

— Тогда что же?

— Их собачьи традиции. Расплачиваясь, они совали мне деньги в карман. Только наличные.

— И?

— Я шарил в карманах, чтобы их вынуть…

— Не понимаю тебя, Эдвард. Успокойся, не плачь. Рассказывай внятно.

— Но у меня же не руки!… У меня ножницы, ножницы, ножницы!!…

 

 

Почему так названы?

 

 

— Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире – очередной выпуск народной передачи «Почему так названы?». У нас в гостях – Иван Иваныч Николашин, член городского комитета по топонимике. Иван Иваныч, здравствуйте.

— Добрый день.

— Расскажите, пожалуйста, нашим радиослушателям о своей деятельности.

— Наша работа, не побоюсь этого слова, многогранна. Многие ошибочно полагают, будто наш комитет состоит из иванов и манкуртов, не помнящих родства, которые только и занимаются перечеркиванием прошлого. На самом деле это не так. Мы не перечеркиваем, а большей частью возвращаем былые наименования. Кроме того, мы ведем активную поисковую работу, восстанавливаем историческую справедливость, разыскиваем забытые культурные памятники, проводим исследования.

— Даже исследования? Весьма интересно, Иван Иванович. Что же вы исследуете?

— Например, мы устанавливаем исторические корни тех или иных наименований. Как почетный гражданин нашего города, я отлично разбираюсь, почему Кумындровка стала Кумындровкой, а Волосяные Яблоницы – Волосяными Яблоницами.

— Чрезвычайно занимательно! Это приближает нас непосредственно к теме нашей передачи. Пожалуйста, ваш сюжет.

— Что ж, с удовольствием. Сюжет получил развитие как раз на углу Малой Кумындровской и Большой Волосяной.

— Вы шли…

— Я шел, размышляя о последних археологических находках, согласно которым данный район – древнейшая из ныне известных первобытных стоянок.

— И что же произошло?

— Неизвестный мне молодой человек стоял на углу, сильно выпивший. Его тошнило прямо на пешеходную дорожку. Я сделал ему замечание.

— И он назвал вас?…

— Мудаком.

— Отлично. Теперь мы знаем, почему вы так названы. Дорогие радиослушатели, позвольте мне от вашего имени поблагодарить Ивана Ивановича за участие в программе. Наш выпуск подошел к концу, до новых встреч.

 

 

В бой идут одни старики

 

 

— Против знатоков играет пенсионер общества эрудитов из деревни Большие Ляды. Уважаемые телезрители, напоминаем вам, что сегодня клуб «Что-где-когда» справляет свой 90-летний юбилей. Играют ветераны, поаплодируем им! Я, Леонид Якубович, присоединяюсь к аплодисментам.

Аплодисменты.

— Черный ящик – в студию!

Бодрая издевательская музыка.

— Итак, уважаемые знатоки, вопрос телезрителя: что это такое? Минута пошла!

Возбужденный гул, стук по столу, ржание случайно запущенного волчка.

Угрожающий зуммер.

— Кто будет отвечать?

— Вот он.

— Мы вас внимательно слушаем.

— А мы не знаем.

— Внимание, правильный ответ. Это черный ящик. Пять один в пользу телезрителей, десять тысяч долларов отправляются в Большие Ляды. Вопрос капитану команды: чем показался трудным этот вопрос? Ведь я вам намекнул ответ, когда его объявлял!

— А какой был вопрос?

— Я лучше скажу вам, какой вопрос будет. Итак, против знатоков играет телезритель из города-героя Гусь-Кристальный. Он спрашивает: когда и где вы родились? Вопрос понятен?

— Просьба к ведущему: повторите, пожалуйста, вопрос.

— Повторяю вопрос. Уважаемые знатоки: когда и где вы родились?

— Мы берем дополнительное время и помощь зала. И еще пятьдесят на пятьдесят.

— Звонок другу?

— Мы запамятовали номер друга. Да и друзья наши, знаете, уже давно того…

— Волею ведущего объявляю музыкальную паузу. Поприветствуем Юрия Шевчука с песней «Рожденный в СССР». Настоятельно советую вам подумать во время паузы.

— Я берусь угадать мелодию с десяти нот!

— А я с одиннадцати!

Звучит тихая, тихая песня над городом слез.

— У вас готов ответ?

— Мы просим минуту молчания.

— Тишина в студии. Объявляется минута молчания.

Минута молчания.

— Кто отвечает?

— Отвечает капитан команды. Это песня Льва Лещенко «Последняя осень».

— Сектор приз на барабане!

— Мы просим убрать две правильные буквы.

— Тогда останется всего одна!

— А есть такая буква в этом слове.

— Поздравляем знатоков! Вы выиграли суперигру!

 

 

Побочное действие

 

 

Палата была без окон и без дверей.

— Вот, прошу любить и жаловать, — профессор кивнул на тщедушного мужичка, забившегося в угол и горевавшего там. Простыни были смяты, и профессор внимательно пригляделся – не ладит ли себе пациент самоубийственный жгут. Подушка лежала на полу. – Этот человек, — продолжил профессор, — боится царя.

— Которого царя? – спросил отличник.

— Ну, какой-такой у нас царь? – обратился профессор к мужичку.

— Да уж такой он царь, — жалобно ответил мужичок.

Профессор помолчал и подвигал челюстью. Потом резко оживился и дружелюбно погрозил пальцем.

— Оставьте ваши радостные жесты, — взмолился тот.

— Увеличьте галоперидол, — велел профессор сестре. – Инсулиновые комы мы тоже продолжим.

Он вывел студентов в коридор.

— А побочное действие у такого лечения бывает? – закудахтала отличница.

Профессор посерьезнел.

— Конечно, бывает. Пройдемте в следующую палату, там есть еще один, который боялся царя.

В соседней палате сидел идиот и ронял слюни.

— Не было царя? – подозрительно осведомился профессор.

— Не было, — восторженно заулыбался идиот.

— Ну вот, — профессор махнул рукой в его сторону. – Именно то, о чем вы спрашивали. Теперь уже все, без царя в голове.

 

 

Живое золото

 

 

У входа на эскалатор собралась толпа.

Неожиданно появившиеся милиционеры приволокли железные заборчики. Они соорудили отводной рукав, куда с готовностью хлынул пассажиропоток. Самые ловкие молодые люди подбегали сбоку и подныривали под заборчики, а то и перепрыгивали через них.

Звучали деловитые шутки.

Раздавались увещевания:

— Пройдите вперед, много желающих!

— Еще капельку потеснитесь!

Поток, удаляясь от эскалатора, изливался на платформу и перетекал в маленькую дверь, откуда никто и никогда больше не выходил.

 

***

 

Через месяц праздновали открытие новой станции. Новенькие, чистые эскалаторные лестницы струились туда-сюда.

Приятный голос объяснял:

— Помните, что каждая незанятая ступенька эскалатора – это неперевезенные пассажиры, ждущие в очереди перед эскалатором.

 

 

Черный Доктор

 

 

По вечерам, когда съедена запеканка, врачи и больные, прислушиваясь к вою ветра, людей и кухонных собак, сдавленными голосами рассказывают друг другу истории о Черном Докторе.

Черный Доктор приходит ночью, когда его не ждут.

На нем черный халат, черные бахилы, черная шапочка, грязно-белая марлевая повязка и ослепительно белый галстук. В одной руке он несет черный фонендоскоп, а в другой – чемоданчик с черным крестом.

Когда Черный Доктор проходит тихими коридорами, в реанимации кончается кислород, в гинекологии наступает семинедельная беременность, а в детском отделении начинается поголовный понос. Дежурные врачи и сестры засыпают мертвецким сном в друг у друга в объятиях. Черный Доктор минует пищеблок, и там обнаруживается недостача масла.

Тех больных, кто клянется, будто видел Черного Доктора, переводят в психиатрический стационар. А докторам, которые его видели, велят заткнуться под страхом строгого выговора.

Однажды Черный Доктор задержался у одного дежурного врача.

Сели они играть в шахматы.

А Черный Доктор и говорит:

— Давай халатами поменяемся.

Ну и поменялись.

Дальше все пошло, как обычно: понос и агония, но никто и не пикнул, потому что все видели, как ходит Белый Доктор, а значит – все под контролем.

 

 

Опять власть меняется

 

 

Штаб натуралов располагался на окраине села.

Дюжий и грубый капитан едва успел опрокинуть стакан горилки, когда в горницу приволокли штабного писаря. Писарь был связан по рукам и ногам, глаза попрятались в фиолетовые мешки, а нос ему скособочили и расколошматили в кровь.

— Шпион, ваше благородие! – хором доложили солдаты.

Следом вошел особист, бесшумный очкарик со змеиными губами.

— Как же это так получается, товарищ капитан? – спросил он зловеще. – Не вы ли давеча употребили этого фрукта? А он оказался разведчиком голубых!

Капитан икнул и мелко задрожал.

— Но я… но ведь иногда допускается… замкнутый мужской коллектив… четвертые сутки пылают станицы, а мы без баб… одни старухи вокруг… простительно уестествить на безрыбье…

— Допускается? Вот вы и допустили до себя шпиона!

Капитан опустился на стул и обхватил голову руками.

— Что делать, что делать? – забормотал он в отчаянии. – Он в курсе диспозиций и дислокаций… Нарочного ко мне! трубить отступление… Сейчас они будут здесь.

Натуралы в спешном порядке покинули село, предварительно расстреляв лазутчика голубых на гумне. Капитан, седлая коня, корил себя за полупрезрительное отношение к особистским плакатам и агиткам. Классическое внедрение! об этом написано во всех учебниках, на первой странице, в предисловии… А он утратил бдительность. К вечеру голубые займут село – попробуй потом их выкури…

Селение осиротело.

Когда наступили сумерки, из ближайшего леса с гиканьем и свистом вылетели брички, подводы и тачанки. Бисексуалы, фроттажисты, вуайеристы и зоофилы потирали руки и пускали слюни в ожидании легкой наживы. В ужасе завыли собаки, загоготали гуси. Некрофилы, сидевшие на подводах свесивши ноги, восторженно указывали пальцами на мертвых с косами, стоявших вдоль дороги. Пользуясь междувластием, в село вступала банда зеленых под управлением атамана Страпона в звании батьки-ангела.

 

 

Флаг

 

 

Рогова начинало тошнить, а у Макарова открылось носовое кровотечение.

Рогов покосился на счетчик Гейгера:

— Уже половину взяли. Надо поторапливаться.

Макаров шел по колено в зловонной жиже, зажимая пальцами нос. Он прогнусавил в ответ:

— Ничего. Спускаться – не подниматься…

Высотное здание, залитое бетоном с первого до последнего этажа, вздымалось перед ними, переходя – повинуясь монументальному замыслу архитектора – в остроконечную стелу, конечный пункт их путешествия.

Далекий репродуктор рассказывал:

— Прошло уже сорок лет с того рокового дня, когда оператор котельной Хударгалиев повернул вентиль и вызвал величайший техногенный катаклизм в новейшей истории. Лаборатория радиоизотопного исследования фекалий, расположившаяся на берегу этого живописного водохранилища, взорвалась вместе с канализационным коллектором. Гордость современного зодчества умерла, в ее недрах остановился производственный цикл… Критическая масса, достигнутая за считанные секунды…

Макаров и Рогов уже добрались до стен бывшей лаборатории и заколотили в стену первые костыли. Макаров истекал кровью, а Рогова рвало.

Они уже почти не слышали репродуктор, а то продолжал объяснять:

— Подвиг отцов по сложившейся ежегодной традиции повторяют юные верхолазы, выпускники Университета ДОСААФ…

Рокотал и нарезал круги вертолет.

С Макарова и Рогова капало, они карабкались из последних сил. Им было очень тяжело в просвинцованных фартуках. Счетчик горестно завывал.

— Последние метры.. последние дюймы… И вот уже свежий флаг развевается над побежденной стихией!

Макаров и Рогов, разорвав старое полотнище пополам, обмотались им поверх фартуков и победоносно махали руками высоким гостям и случайным прохожим.

 

 

Четырехгранник (приквел и сиквел для «Одиссеи» Кубрика)

 

 

Экспедиция, имевшая целью насаждение Космического Разума, близилась к завершению. Уже во многих областях юной Земли торчали индукторы – высокие, непроницаемо черные столбы-четырехгранники, которые зудели в неуловимом диапазоне и собирали вокруг себя заинтересованных обезьян. Напитавшись жужжанием и облизавши столбы, обезьяны располагались к рациональному мышлению, подбирали палки и упоенно ими орудовали.

На последнем континенте пришлось задержаться.

Местное племя продемонстрировало полное равнодушие к обелиску, который Миссионер-Навигатор и Биолог-Контактер вонзили в чистое поле.

— Не знаю, что и делать, — в отчаянии пробулькал Биолог после недели безуспешных трудов. – Апогей перигелия переходит в зенит, и мы рискуем никогда не увидеть родную звезду.

Миссионер огорченно втягивал и вытягивал уроподии, угрюмо созерцая непрошибаемое стадо.

— Попробуем повысить частоту, — предложил он неуверенно.

Он сомневался не напрасно: частоту жужжания повысили, но положение не изменилось. Ее понизили, но и это не помогло.

Времени оставалось в обрез. Обезьяны похаживали вокруг столба, почесывались, вылавливали друг у дружки блох, плодились и размножались, бездумно свергали и назначали вожаков.

Тогда Биолог решился на отчаянный шаг. Переливаясь и хлюпая, он вскарабкался на верхушку индуктора и привязал туда хромовые сапоги.

— Получается! Получается! – закричал он возбужденно, любуясь жадным огнем, загоревшимся в глазах приматов.

…Улетели вовремя, когда зенит перигелия перешел в апогей. Местное население штурмовало четерехгранник и не обратило внимания на их отлет.

— Главное – не сапоги, — объяснял Биолог Миссионеру долгими и страстными межзвездными вечерами. – Намечается очень самобытная цивилизация. Сапоги им быстро наскучили. Главное было намазать столб маслом…

 

 

Шествие

 

 

— Почему вы тут идете?

— Я шествую.

— Зачем?

— Чтобы привлечь внимание к моим проблемам.

— К каким проблемам?

— К проблемам, которые возникнут из-за того, что я шествую.

— Тогда не шествуйте!

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я ликую.

— Из-за чего же вы ликуете?

— Из-за того, что могу шествовать.

 

 

Пень-Терминатор

 

 

В одном заплеванном дворике образовался пень, довольно художественно опаленный грозой. Местный столяр, он же рубщик и сварщик, не чуждался прекрасного и вырубил витязя: тупого, по бороду в почве, во шлеме, но очень похожего на настоящего из тех, что имеют обыкновение усеять поле мертвыми костями. Он сделал это ради искусства, на забаву детворе, которая, однако, была противоестественно равнодушна к развлекательному пню. И не хотела думать, его созерцая, о былой славе Русской Земли. Пень смотрел на мастера деревянными глазами и словно бы намекал, что явился из будущего спасти Русскую Землю от порабощения всеми, на кого вдруг найдет подобный стих.

Вопреки намерениям рубщика, живейший интерес к его детищу проявили местные подростки, которые, гуляя в лунном свете, запечатали ему уста корявым словом «ХУЙ». Изуродованный витязь торчал, гордо сомкнувши изуродованные губы, которые и без того были так себе, и даже казались теперь говорящими на осмысленном человеческом языке.

Но двумя днями позже виновных подростков нашли неподалеку, в бойлерной, изнасилованными и предварительно растоптанными.

Слухи поползли самые разные, а рубщик, недолго думая, явился к витязю и продолбил ему на месте срамного слово трухлявое дупло. И долго нашептывал, вменяя в обязанность калечить, но не убивать.

Витязь повиновался и покалечил первого же прохожего, который вздумал помочиться в его ротовое отверстие. Явившийся рубщик, который ночевал неподалеку и приходился пострадавшему, вообще-то, близким товарищем, приник к устам витязя, обретшим временное подобие языка, и разобрал нечто вроде слов о последних временах, когда он уже не сможет никому помогать, ибо появится Она.

А Она и вправду явилась под видом нового фонтана с юной бронзовой русалкой внутри, из которой систематически извергалась вода и орошала пень, подвергая его гниению. Этот фонтан открывали под веселый оркестр, совершенно забыв о витязе. И некоторые даже открыто высказывались в том смысле, что пора бы теперь уже выкорчевать это убожище.

И тогда задрожала земля дрожью, которую не учли какие-то проектировщики фонтана, и налилась соками теплокоммуникация, и витязь подземно напрягся подземными же чреслами, принимая на себя тяжесть бетона, и все задрожало, и рухнуло, и сокрылось в глубоком котловане, а тут и дождь зарядил, и оркестру стало совершенно нечего делать.

 

 

Остановить мгновенье

 

 

«Да, убивать на пике восторга. Так убивают свою спящую семью. Потому что достигнут предел блаженства, лубок, гармония, уподобление Абсолютному Прообразу. Дальше будет только хуже, неизбежен распад. Время нужно остановить, когда оно еще не приступило к разрушению. Как было в той книге… когда счастье заполнило собой все, и дальше могло лишь идти на убыль… тогда появился топор, и всех зарубили… Солнце необходимо остановить, пока оно в зените. Пока тебя распирает от удовольствия, пока ты видишь, как все стабилизировалось и наладилось, как мы поднялись с колен. Уже заработала ипотека… Впервые за всю историю принят бездефицитный бюджет. Возрождается армия, из-под арктических льдов произведен пуск баллистической ракеты. Мы вплотную приблизились к тому, что стоимость потребительской корзины уравняется с МРОТ. На южных рубежах построено сорок новеньких пограничных пунктов. Настало время вздохнуть полной грудью и задержать дыхание, понимая, что совершенство недолговечно. Другие тебя не поймут, но ты всегда будешь знать, что уловил его, совершенство, как насекомое в жидкий янтарь… Все!»

Приклад уперся в плечо, палец лег на курок. Кортеж стремительно приближался по главной улице.

 

 

Полюс

 

 

— Итак, Амундсен, что там с полюсом?

— Я иметь неважно говорить по-русски. Я хорошо искать полюс, но нет его, нет нигде.

— Как же так? Как вы можете говорить, что полюса нет? Вы приехали в российское географическое общество и говорите, что нету полюса?

— Увы! Я ехать и не знать. Полюс искать везде, я не могу знать.

— Ничем не могу вам помочь. Ступайте в ваше общество, ищите полюс.

— Они не знать! Они приглашать меня, они посылать меня сюда…

— Что это за географическое общество, если нет полюса? Они обязаны, если приглашают!

— Я посмотреть хорошо еще один раз, но прошу пропустить.

— Без полюса это просто смешно. Пропустить не могу.

— Но у меня очень сильно, сильно болеть живот. Я не спать, не есть, только бежать. Туда и сюда, туда и сюда, весь ночь.

— Найдите полюс и приходите. Доктор выгонит вас без полюса.

— Умоляю!

— Видите – очередь? И все с полюсом. Идите отсюда, Амундсен.

 

Генитоморфы

 

Генитоморфы прилетели в треножниках. Высыпались, как горох. И разбрелись.

Их изощренный половой аппарат изменялся по ситуации.

После встречи с генитоморфами всех настигал катарсис, от которого невозможно было оправиться. Половые различия не имели значения. Биологические тоже. Генитоморфам нравилось все – от людей до блох. К ним выстраивались очереди из людей, кроликов, собак, насекомых. Поэтому генитоморфы, не будучи неистощимыми, предпочитали не задерживаться на одном месте и пребывали в постоянном пешем странствии. Немногочисленное движение сопротивления отметилось серией диверсий и захлебнулось под наплывом повального коллаборационизма.

Понести от пришельцев не удавалось из-за отсутствия ДНК. Высший разум развился на основе лиганда, украшенного атомом свинца. Всякое размножение на Земле прекратилось, резиденты находились под неотвязным впечатлением от контакта.

Никто не обращал внимания на безобразное в остальном поведение пришельцев: генитоморфы не мылись, харкали на тротуары, курили в детских, подворовывали, ходили с единым липовым документом и отличались отталкивающей наружностью.

Люди, когда имели дело с генитоморфами, говорили:

— Пойду за тобой на край света!

Вот это генитоморфам уже не нравилось. Именно там, на краю света, они и жили, и люди им были совершенно не нужны.

…Секс-туристы отчалили, оставив позади мертвую планету. Усталые, но довольные, они продолжили космическое путешествие. И побывали много где еще, пока не очутились в мире стабилизаторов. Там их немедленно посадили на цепь и приучили довольствоваться сырой морковкой универсального применения.

 

Хардуары и софтуары

 

 

— Позвольте мне поприветствовать гостя нашей студии Бориса Борисовича, который любезно согласился выступить с интервью. Борис Борисович, телезрители живо интересуются вашей личной жизнью. Не угнетает ли вас то обстоятельство, что вы – компьютерная программа?

— Добрый день. Дискриминация заложена уже в самом вопросе. Нет, не угнетает.

— Но как же тогда?…

— За участие в параде-выставке гордости меня наградили правом полежать в футляре из-под диска с песнями казачьего хора. Мой муж – хардуар, обычный человек из мяса и костей, и он же жена. Мы пребываем в счастливом браке и играем друг в друга. Если вас интересует его пол, то в настоящий момент мы стоим перед выбором. Пока я не берусь ответить на этот вопрос.

— А как вы перенесли оцифровку?

— Я копил на нее деньги десять лет.

— Вы не тоскуете по времени, когда еще не были пиратской копией самого себя?

— Мне не нравится ваша формулировка. Я вам не какой-нибудь МР-3. У меня есть дорожка DTS, хотя прискорбный уровень толерантности в нашем обществе вынуждает постоянно бояться, что ее отберут.

— Борис Борисович, вы известный правозащитник и прославились борьбой за равноправие между хардуарами и софтуарами. Поделитесь, пожалуйста, вашими ближайшими планами.

— В настоящее время лично я активно борюсь за право стать ночной гипнопедической программой.

— Не мешает ли вам ваше нынешнее состояние? Мне всегда казалось, что диску, который засунут в дисковод, нелегко бороться с людьми.

— И вы ошибаетесь. Я уже много лет ебу им мозги. А теперь собираюсь делать это на законных основаниях.

— Ну что же, удачи вам. Поаплодируем Борису Борисовичу, дорогие гости и телезрители.

 

 

Крылья

 

 

У него прорезались крылья.

Но они прорезывались неравномерно. Одно протиснулось сразу разом, огромное, с отливом синевы.

А второе вылезло махоньким, от слова махать, величиной с кулачок.

Его, конечно, показывали и обсуждали, и предлагали операцию, но у него не было денег.

Тогда он устроился сторожем в церковь, где худо-бедно мел основным крылом, но платили ему гроши, и долгими зимними вечерами они со старостой прикармливали макаронами крысу из мальтиийской столовой.

Он мел крылом.

Потом он собрал-таки денег на одно крыло, и его отрезали, большее, но зашивать не стали, благо не было денег на кетгут и прочий шовный материал.

Потом отобрали больничный костыль.

И он, выписанный, вмиг завалился без крыла. И пал. И многие суки, которых он кормил макаронами вместе с крысом, сбежались к нему, охочие до падших. И отъели в страсти второе крыло. Многие суки говорили человеческими голосами.

И остались две дыры. Он всех приглашал плакать и каяться .

Влагать персты.

Он всем предлагал вложить персты в его отверстия и уверовать, и многие влагали.. Но это уж были грязные персты, и его сжег антонов огонь.

 

 

Едоки

 

 

На скамейке сидело четверо: Тазепамовый, Эфедроновый, Бутербродный и Пивной. Чуть поодаль, поближе к урне, хлопотала и суетилась Пшенка.

Два молодых человека благообразной наружности, сидевшие напротив, доброжелательно созерцали компанию.

Тазепамовый зевнул и уронил голову в руки; Эфедроновый вдруг захохотал, сорвался с места и убежал. Пивной отошел к водопроводной трубе и откупорил бутылку, пользуясь заостренным болтиком. У бутербродного было муторно на душе, там скребли кошки, и он их выкуривал, и что-то шипело-хрипело в нем.

Пшенка нашарила в урне веточку и дощечку, положила в пакет и побрела домой.

— Обычная компания, не правда ли? – заметил первый молодой человек. – А ведь это не просто разные люди, а разные существа.

— Биологически разные? – уточнил собеседник.

— Ну да. Каждое существо строит себя из того, что употребляет внутрь. Совершенно разные источники молекул и атомов. И разве Пивной когда-нибудь сможет договориться с Пшенкой?

Второй молодой человек поморщился:

— Нет, не представляю. А ты из каких?

Тот пожал плечами:

— Икра, лосось, немного кокса.

Второй покачал головой:

— Я больше по корейской кухне – по собачатине, знаешь.

— Так что все люди разные, — подытожил первый, и оба поднялись со скамеечки, на который были крупными буквами вырезаны их депутатские имена.

 

 

Моби Дик

 

 

Доктор вприпрыжку несся по коридору. Он был огромный и белый, как и его грязный халат, заляпанный кровью.

За ним на одной ноге и колотя протезом, гнался сурового вида бородатый старик.

Он ловко метнул костыль, и доктор, уже слегка продавленный костылем, пустил фонтан.

— Обещал, сам Христенко отрежет! Денег собрал восемь тысяч! А сегодня велел готовиться: через неделю вторую отхватит!

Безрукий сосед догонял старика и утешал его:

— Ну и что? Он отрезал мне руку, Ахав. У меня семья, и я более не стремлюсь к встрече с ним.

Команда, ну и команда подобралась!

Все, как один, кричали: не ты создавал Левиафана, не тебе и соперничать!

Старик осклабился и начал отстегивать протез, чтобы метнуть доктору под колпак, в морщинистый глаз, наполовину прикрытый колпаком.

 

 

Восхождение

 

 

В парке было безлюдно и пасмурно, свидетели Иеговы вышли на охоту.

Навстречу им брела старушка Полина Карловна.

Свидетели Иеговы гуляли по парку, намечая себе собеседников. Это были две женщины: молодая и старая, нехорошо одетые, в тощих рюкзачках. В глазах у них светилось газовое пламя.

Им годилась любая фраза. Прозорливый Иегова научил их изменять тему.

— Я все теряю, — бормотала Полина Карловна.

— И это очень хорошо! Ибо вам подают свыше знак. Вы находите не вещь, а себя.

— Так значит, надо поднять? – с надеждой спросила Полина Карловна.

— Конечно! Начинать надо с малого и после вознестись. Вы читали Библию? Вы слышали о приближении Антихриста?

Полина Карловна подняла, что обронила.

Это был кал.

С ним в руке она побрела в булочную через дорогу.

 

 

Знамя

 

 

Красная Шапочка пятилась, а Вольф наступал, не сводя глаз с ее корзинки.

— Млеко? Яйки? – прошипел он, выкатывая желтые глаза.

Шапочка замотала головой.

— Там! – Она выставила средний указательный палец. – Там! Нах!…

— Вас фюр айн «Нах»? – изумленно прищурился Вольф, не веря своим ушам.

— Ну почему у тебя такие большие уши? Я хотела сказать – Нах Ост! Дранг! Там бабка… Зи хат… и млеко, и яйки…

— Гут, — кивнул Вольф и рысцой побежал по тропинке.

…Добежав до Бабушки, он принялся царапать дверь.

— Дайне Тохтер, — завыл он гиперборейской вьюгой. – Млеко-яйки, кушать-сосать…

Дверь сразу отворилась, на пороге нарисовалась взволнованная Бабушка, и Вольф засосал ее внутрь, кушая.

…Когда Красная Шапочка привела Охотников, Вольф спал. Он умер в своей постели, не успев ничего понять.

— Спасибо, товарищи, — Красная Шапочка сняла шапочку, вынула булавку и размотала красное боевое знамя полка. Охотники оскалились:

— Партизанен?…

Только тут Красная Шапочка заметила у них на рукавах повязки с надписью «Хилфсполицай».

— Найн! – закричала она и указала на мертвого Вольфа. – Даст ист айн руссишер партизан-большевик!

Она поспешно перевернула красное знамя обратной стороной, и Охотники удовлетворенно воззрились на белый круг со свастикой в центре.

 

 

Соус

 

 

Закончив мастурбировать в соус, Ахмет рассеянно свернул очередную шаверму. Мыслями он был далеко: мечтал о гуриях.

С минуты на минуту он ждал приказа. Приказ поступил на сотовый, и в следующую секунду павильон наполнился вооруженной милицией.

Ахмет победно оскалился и закричал: «Аллах акбар!»

Он распахнул халат, обнажая свое внутреннее устройство, выполненное в виде тротиловых шашек. Павильон разлетелся на атомы.

Ахмет обнаружил себя стоящим перед Ангелом, и Ангел вопросительно смотрел на него.

— Чего тебе? – осведомился Ангел.

— Мне бы гурий, — прорычал Ахмет, содрогаясь.

— Сколько штук?

Сминусовав одну гурию на счет шавермы, Ахмет выпалил:

— Четырнадцать.

Ангел поворотился:

— Шаверма четырнадцать раз!

Тут же пришел с подносом еще один Ангел, тайный поклонник Иблиса. Штаны у него были расстегнуты. С минуты на минуту он ждал приказа взорвать эти райские кущи и думал о гуриях, в уме вычитая четырнадцать.

 

 

Правильный пацан

 

 

Обливаясь слезами, Лошарик плелся к вокзалу.

Позади него зажигал огни цирк.

«Я не такой, как все, — горевал Лошарик. – Я не похож на них. Я другой».

Шарики, составлявшие его существо, переливались в печальном свете уличных фонарей.

…На вокзале Лошарика остановил человек в кепке, с татуированными пальцами. От синих перстней разбегались лучи, рот скалился в золоченой улыбке.

— Какая проблема, земляк? – метнулся к Лошарику человек.

— Я Лошарик, — прошептал тот. – Я не похож на остальных…

— Конечно, брателло, — удивился тот. – Базара нет, совсем не похож. Какой ты Лошарик? Ты другой. Ты правильный пацан…

Приговаривая «Это они лошары, а ты правильный босяк», он разобрал Лошарика на шары, уселся на тротуар, расставил стаканчики.

Начал катать:

— Здесь пусто, там капуста… мишка-райка-перестройка…

Вокруг собиралась толпа лошариков.

 

 

Язык

 

 

Ну и взял я, стало быть, языка. Потому как язык мой — враг мой, отчего не взять?

Он проповедовал языкам, как помело без костей. И вот его не стало — словно корова слизнула говяжьим языком.

Взял я его, значит, и он обещал довести до Киева, где враг стоял.

Конечно, он мне не сразу пообещал, сперва я этим языком поболтал. На войне как на войне.

А мне и говорят: не болтай языком!..

Я отвечаю на это: как же им не болтать?

Это же колокол.

 

 

Отражение

 

 

Это было очень доброе и умное волшебное зеркало.

«Свет мой зеркальце, скажи», — обращались к нему. И оно показывало. Оно умело прочитывать мысли и точно знало, кого кому показать.

Красавец видел в нем еще большего красавца. Урод видел тоже красавца, того же самого. Сумасшедший видел экстрасенса. Заморыш – богатыря. Бухгалтер – Президента. Дьякон – Господа Бога. Проститутка – мать-героиню. Мать-героиня – проститутку. Самоубийца – трещину; она, в свою очередь, отражалась в нем, и он самоубивался, а зеркало затягивалось. Жизнелюб видел столетнего долгожителя-деда. Импотент наблюдал Дон Жуана. Дон Жуан наблюдал Командора.

И только с дебилом возникали проблемы. У дебила вовсе не было мыслей, и зеркало, как ни старалось, не могло их вытянуть из его головы. Там гудела напряженная пустота.

Поэтому зеркало становилось обычным зеркалом и показывало дебилу его самого, то есть правду.

 

 

Любовь

 

 

Федорино Горе – белая горячка, Мойдодыр – обыкновенный полтергейст. Но жил на свете человек, которого действительно ненавидели его вещи. Носки перепутывались, штаны обоссывались, из ботинка вылезал гвоздь. Любая обнова незамедлительно расползалась по шву. Шляпы натирали голову, шарфы душили, и все это невыносимо пахло.

А он любил свои вещи.

Ибо сказано: возлюби ближнего своего, как самого себя. А что может быть ближе того, что на тебя надето? Сказано еще, что надобно любить и врагов, вот потому он и любил все это поганое барахло. К которому крепко привязался.

Он выходил на улицу сущим пугалом, и его принимали за сумасшедшего, а иногда на всякий случай забирали в милицию.

Но человек слаб, и наступил день, когда он сказал себе: достаточно. Он хорошо натерпелся, и в нем созрело желание принять какие-то меры. Он начал мстить. Умышленно отращивал ногти и дырявил носки, неделями не менял белье, специально стоял в глубоких лужах, намачивая ботинки. Дома он расхаживал голым, мстительно поглядывая на осиротевшие, взбешенные вещи. Спустя какое-то время он начал появляться голым и на людях, и вот тут-то его по-настоящему прихватили и заперли навсегда.

А вещи раздали бедным. Он был одинок.

И вещи служили беднякам верой и правдой, потому что этим бомжам было наплевать на свою одежду, они даже старались ее поскорее изгадить. Ведь прежний владелец не выполнил главного: раздай все и следуй за Мной. Он слишком любил свои вещи. А от любви до ненависти – один шаг.

 

 

Прощай, полицейский

 

 

Милицейский майор доброжелательно рассматривал Дядю Степу. Тот поискал пальцем в ухе: испорченная лампа дневного накаливания жужжала и действовала на нервы.

— Ваш рост открывает перед вами новые перспективы, — поделился новостью майор. – Я думаю, вам надоело быть обычным постовым.

— Так точно, — гаркнул Дядя Степа. – Скучновато. Никаких возможностей для роста.

— Такие возможности теперь есть, — успокоил его майор. – Как вы смотрите на то, чтобы занять Пост Номер Один?

— Это у Мавзолея? – деловито спросил постовой.

— Именно, — кивнул майор. – Ваша, так сказать, продолговатость… в смысле вытянутость… превращает вас в подходящего кандидата. Вы будете Лежачим Полицейским.

— С удовольствием, — отреагировал Дядя Степа. Он был склонен к мягкому мазохизму и сладко поежился, подумав о шипованной резине.

— Завтра и ложитесь, — распорядился майор. – А то гоняют. Ошалели.

…Юсуф натянул на голову чулок и передернул затвор. Магомет, сидевший за рулем, кивнул на величественную панораму, открывавшуюся за лобовым стеклом.

— Смотри, брат, Лежачий Полицейский.

— Гони, — приказал Юсуф недовольным тоном.

Джип, битком набитый гранатами и джигитами, помчался вихрем.

Магомет, не выпуская рулевого колеса, оглянулся.

— Был Лежачий Полицейский, а стал Неизвестный Солдат, — сказал он удовлетворенно.

 

 

Война миров

 

 

САБЖ. Марсианин растлил кавалера десяти орденов Славы в подъезде его собственного дома.

ВЕТВЬ ДИСКУССИИ.

— У поста омерзительный привкус. Как будто землянин не мог растлить кавалера.

— Так в том-то и дело! К чему нам еще и марсиане?

— У вашей реплики тоже омерзительный привкус. Что вы имеете против марсиан?

— Я ничего не имею против марсиан! Но я хочу жить на Земле, а не на Марсе!

— И что? Они тоже хотят жить на Земле, а не на Марсе!

— Тогда пусть уважают коренное население!

— Коренное население чего? Космос общий. Все разумные существа равны.

— Но они паркуют свои треножники на детских площадках!

— Как будто земляне не паркуют мерседесы на детских площадках.

— Но они испускают Лучи Смерти!

— Как будто землянин не может испустить Луч Смерти. Собственно, вы сейчас этим и занимаетесь.

— Не для того мы славили наших дедов орденами, чтобы их юзали пауки! Они же пауки!

— Арахнофобия – диагноз, существующий официально. Вам нужно лечиться.

— Но чем?

— Методом последовательной аппроксимации. Сначала посмотрите на него, когда привыкнете – погладьте.

— Но он же укусит!

— Будьте цивилизованным человеком и вообще мужчиной. Уважайте его культурный бэкграунд.

Ваш пост написан настолько интересно, что попал в Топ Яндекса. Продолжайте в том же духе.

 

 

Мы из будущего-3, героическая история

 

 

Проснувшись, позевывая, я вышел на кухню. Там сидел я. Изрядно постаревший, в простреленной каске, в тельняшке со странными знаками различия, без руки и с необычным устройством на месте уха. Я курил и ласково рассматривал меня. Я сразу догадался, в чем дело, и привалился к косяку.

— Ты ведь из будущего? — спросил я осторожно. — И что ты мне хочешь сказать?

— Да так, ничего, — в ответ я скорбно улыбнулся, затягиваясь и выдыхая. — Мудак ты, братец.

— А почему?

— Да так уж.

Я прикрыл глаза. Когда открыл, меня уже не было. Разгоняя ладонью дым, я пошел ставить чайник.

 

 

Служитель Кактуса

 

 

Трофим Ахмет бен-ибн-Карлос Парабапхат был в папахе и бурке. На выходе из метро его остановил жандарм, но Парабапхат показал ему освобождение от разрешения, разрешение на освобождение и удостоверение Лучшего Друга Госбезопасности.

Подхватив чемодан, Трофим Ахмет зашагал к Федеральной Управе.

Прибыв на место, он наполнил силою легких резиновый молитвенный круг, положенный Инокам Юдоли Лотоса и Кактуса. Совершив намаз под ядовитые реплики, летевшие из правоохранительных органов, он распахнул чемодан. Тот был битком набит динамитными шашками. Сокрушаясь о будущих жертвах, Парабапхат приготовился зажечь шнур.

Во дворе Управы началось обыденное утреннее построение. В головном строении, не чуя беды, скрывались офисные помещения и коммерческие перемещения.

Трофим Ахмет зажмурил глаза, щелкнул зажигалкой, но тут заблеял баран, и Парабапхат опомнился. Баран, невесть откуда взявшийся, топтался в кусте акации, где застрял рогами. Должно быть, в Управе нашелся праведник. Трофим Ахмет был рад, что ему не придется взрывать людей.

Парабапхат, окрыленный и благодарный, приторочил чемодан к барану, запалил шнур. Затем он привычно взвалил на себя ответственность, свернул за угол и растворился в толпе. Баран сонно побрел во двор Управы.

 

 

Набат

 

 

Благословляли Набат.

Вся деревня высыпала на улицу и благоговейно расступилась, когда подоспел крестный ход во главе с Предстоятелем. Окрестность огласилась трубным пением, хоругви одобрительно кивали.

Предстоятель выступил и сосредоточено двинулся вкруг пожарного рельса, новенького и красного. Прошло четыре дня с того торжественного момента, когда глава МВД, купаясь в огне рампы, вернул этот предмет директору Эрмитажа.

Отступив на шаг, Предстоятель взмахнул кропилом и от души увлажнил металл.

Хор грянул с утроенной силой.

Премьер-министр, смиренно дожидавшийся очереди, вразвалочку подошел, упал на колено. Постояв со значением в этой позе, он выпрямился и с чувством поцеловал рельс.

Погода сыграла с ним злую шутку. Он остался стоять.Зима в том году выдалась лютая, впервые за 140 лет.

 

 

Заказное преступление

 

 

Дрессированный утконос Рауль, изощренно предсказывавший результаты победы правящей партии, был расстрелян в подъезде собственного дома, куда приехал в гости к любовнице. Первые две пули попали в случайного телохранителя, третья настигла Рауля уже в постели.

Компетентные органы не исключают заказного характера этого убийства.

По мнению источника, пожелавшего остаться неназванным, не исключена и другая версия: преступление связано с коммерческой деятельностью покойного, который по совместительству был владельцем, покупателем и продавцом крупной сети магазинов. Оперативная собака, сумевшая взять и потерять след, показала, что тот ведет в Лондон.

Западная пресса дружно выступила с опровержением последнего заявления. Источники, близкие к последствиям, утверждают, что не однажды встречали Рауля на страницах таиландских порнографических изданий. Педофильский след, оборвавшийся у ворот монастыря, попросившего не называть его имени, вызвал гневную отповедь и анафему со стороны духовенства.

«Неча на зеркало пенять, коли рожа крива» — так выразился архидьякон Пономарев, отдававший покойному последние воинские почести.

 

 

Литопедион

 

— Черный ребенок! У нее черный ребенок!…

Осатаневшая толпа неслась по железнодорожным путям. Продажная пресса наступала на пятки. Жилеты расстегнулись, шляпы сбились, сигары подпрыгивали в зубах.

Паровоз сосредоточенно пыхтел и гудел.

— Держитесь!

Мелькнул цилиндр. Из тамбура протянулась рука. Заплаканная белокурая женщина вцепилась в нее намертво. Косметика размазалась по лицу, накладные ресницы отвалились и затерялись между шпалами. Чулок распустился по шву, каблук отломился, из сумочки высыпались разнообразные предметы дамского обихода.

Сверкая моноклем и попыхивая сигарой, надменный господин в черном втянул беглянку в двухместное купе.

— У меня черный ребенок! – выдохнула она, порылась в сумочке и вынула справку.

Господин покосился на ее огромный живот.

— Ли-то-пе-ди-он, — прочел он сквозь сигару.

— Он мертвый, — плачущим голосом объяснила женщина. – Уже четыре года. Он почернел. Я танцевала в группе поддержки на испытаниях атомной бомбы в Неваде. Но все равно он мой! Кому он мешает?

Господин задумчиво провел пальцем по окружности шара.

— Я еду делать один гастроль, — сообщил он. – В прекрасный и свободный паноптикум. Я не знаю другого такого, где можно так вольно. Там клоун Петрович катайся на мотоцикле. Он пастух. Он играй джаз перед корова и свинья.

Женщина хлопала глазами, смаргивая слезы. Господин бесцеремонно похлопал ее по животу, сладко и хищно улыбнулся:

— Мы едем вместе делай номер. Дер Пушка. Дас Ядро.

Лицо женщины озарилось надеждой:

— Я из пушки в небо уйду! Хау ду ю ду?

Господин кивнул и поднял палец:

— Кончается антракт, и начинается контракт, – он отломил ложечкой немалую часть бисквита и положил  себе в рот, прямо под усы.

 

 

Часы

 

Весь день у Петра Назарыча был расписан по часам.

Только поворачивайся хлопотать.

В Час Земли он погасил свет.

В Час Воды отвернул кран.

В Час Неба распахнул ставни.

В Час Леса нацепил плюшевые рога и бегал вокруг стола.

В Час Космоса выпустил на свободу маленькую птичку.

В Час Разума вздремнул.

В Час Памяти запалил фейерверк.

Он очень не любил, когда переводили стрелки. Какой-то час то прибавлялся, то выпадал, и он не понимал, какой.

 

День Пограничника

 

Ткаченко топтался, сопел, одергивал гимнастерку. Комиссия, стоявшая перед ним, громко прочитывала распоряжения.

— Пограничник Ткаченко! Боевая собака Джульбарс у вас изымается. По настоянию общества межвидовых отношений.

Ткаченко хмурился, бурчал:

— Басмачи же пошаливают…

— Это не басмачи. Это президентская свита. У них свадьба, гуляют четыре месяца. Пожалуйте винтовку. Она тоже изымается.

— Винтовка-то почему?

— По настоянию общества «Наши жены – ружья заряжены». Снимите сапоги.

— А это зачем?

— Доктор отпилит вам ноги. Инвалиды обижаются. Служат, говорят, ненастоящие люди.

Ткаченко сел на пригорок, начал разматывать портянки.

— Я доложу командованию…

— Придется повременить. Командование осознало себя женщиной и принимает парад.

Выступил доктор с пилой.

Тут портянки отвалились, комиссия отшатнулась. Полезла за кокаином.

Ткаченко улыбнулся:

— Я состою в обществе защиты грибов. У нас семья. Они уже пишут петицию в суд.

Комиссия потопталась и вскоре ушла в расстроенных чувствах. Но вскоре, наевшись в полевой кухне полевой почты юности, утешилась.

 

Оптика воздыхания

 

С утра пораньше Семен Иванович увидел в зеркале вместо себя Любимую.

Он смотрел туда, а она загадочно смотрела оттуда. На него.

Семен Иванович с замиранием сердца изучил себя и обнаружил, что переменился и в остальных отношениях. Мохнатая грудь раздвоилась. Появилась талия, которую Семен Иванович по былому пристрастию к самоуничижению обозвал перемычкой. Бедра двинулись вширь. В Семене Ивановиче зародилось смутное подозрение, что он когда-то рожал. Оно укреплялось метаморфозами, обнаруженными между ног. Семен Иванович поворачивался так и сяк – всюду была Любимая.

Все это не могло не возбудить Семена Ивановича.

Такого с ним не было никогда!

Все рядом, родное – достаточно протянуть руку. Его возбуждение достигло небывалого градуса.

Роняя мебель, Семен Иванович пустился в пляс. Потом выделил молоко. Дальше уселся писать стихи.

Когда написал, связался с Любимой и прочел.

— Не понимаю возбуждения, — возразила Любимая. – Ты пишешь, что у тебя на меня стоит. Но что?

Семен Иванович задумался.

— Хуй, разумеется, — ответил он.

— Откуда же он взялся, если ты превратился в меня?

— А это твой! – сообразил Семен Иванович. – Посмотри на себя в зеркало.

— Да, да, — рассеянно ответила Любимая, уже не особенно думая о Семене Ивановиче. Но в зеркало заглянула. Как обычно, она не увидела там никакого Семена Ивановича. Вообще никого, кроме себя.

 

Нарцисс

 

Жил да был однажды Нарцисс, ходивший к омуту.

Там он любовался собой.

Невдалеке шумел океан, журчал ручей; округа изобиловала озерами и прудами, однако Нарцисс предпочитал исключительно омут. Тот был глубок и темен, так что Нарцисс отражался в нем замечательно и мог рассматривать себя сутками.

А в омуте водился черт.

Нарцисс его не видел, и черт обижался. Ему не нравилось, что Нарцисс созерцает себя одного. Черт старался и так, и сяк, высовывался, строил рожи, но без толку. Он даже не умел толком взбаламутить воду, потому что оставался не вполне материальным.

Тогда черт осатанел и свистнул. Явились люди и звери: пришел слон, сунул хобот и попил, а после помылся. Прибыла на купание рота солдат. Налетели утки, проснулся сом. Вообще, всякая сволочь повадилась на водопой и водные процедуры.

Смотреть стало невозможно. Нарцисс встал и пошел прочь.

Тут черт спохватился.

— Стой! – закричал он. – Куда это ты собрался? Ладно, приходи, когда пожелаешь! Обещаю полный штиль.

Он хотел погубить Нарцисса и знал, что при омуте тот рано или поздно околеет, загипнотизированный. Но тут-то Нарцисс и разглядел черта, ибо тому пришлось высунуться по самые яйца. Нарцисс постоял, посмотрел, а потом отправился дальше.

Он много путешествовал, нигде не отражаясь и не находя себя. На склоне дней присосался к зеркальной мастерской, кое-как выучился на мастера. Зеркала у него получались немного кривые, зато было весело.

 

Перламутр

 

Николай замолчал, и все ходили на цыпочках.

Потом он начал невнятно мычать из самой своей глубины, и окружающие всполошились.

Они прислушивались:

— Что с тобой, дорогой?

Николай не говорил ничего вразумительного, и его отвезли к доктору.

Никем не ставились под сомнение ранимость и чувствительность Николая. Это объяснялось его строением. В отличие от других, он был вывернут наизнанку. Поверхностью Николая выступала не кожа, а серое мозговое вещество. Спинной мозг, обычно скрытый внутри позвоночника, в его случае обнажился и равномерно растекся, окутывая Николая наружным коконом. Под серым веществом находилось белое, еще – ниже – внутренние органы, сосуды и так далее. Поэтому понять, на что он жалуется, было трудно из-за удаленности речевого аппарата. В целом Николай представлял собой округлое образование, похожее на светлый огурец и сочившееся трепетным перламутром. На малейшие прикосновения он отзывался болезненной дрожью. Николай всегда сидел в кресле, так как ходить ему было нечем.

Родные и близкие боялись, что вдруг он выбросится из окна.

— Что ж, — сказал доктор, — посмотрим!

Он уложил Николая на стол и разрезал серое вещество скальпелем. Потом вскрыл белое, рассек мышцы и фасции, осторожно раздвинул органы – иные вынул, чтобы не мешали смотреть. В сердцевине обнаружилось лицо, которое безобразно гримасничало и материлось.

— Голова! – хрипело лицо. – Весь исчесался.

Доктор понимающе кивнул и рассек лицо. Открылась всклокоченная шевелюра.

— Да у него вши, — с облегчением вздохнул доктор и отправил сестру за специальным шампунем.

 

Шо маст гоон

 

У театральной кассы на выходе из метро топтался мужчина.

Он сунулся в окошечко.

— Мне бы уродов посмотреть смешных.

Билетерша машинально потянулась за зеркальцем, отдернула руку.

— Желаете в цирк?

— Я же не ребенок, — обиделся мужчина.

— Ну, посмотрите афиши. Гастролей много. Эстрада, певцы.

— Этих я давно знаю. Мне бы каких-нибудь новых.

— Сходите в клуб.

— В какой посоветуете?

— Да в любой.

— Мне денег не хватит по клубам ходить, — сообразил тот.

Билетерша пожала плечами:

— Тогда берите билет все равно куда, на балкон. Возьмите бинокль и смотрите в партер. Или вон встаньте у эскалатора и наблюдайте.

— Я стоял, — потерянно ответил мужчина и отошел.

Он потоптался, направился прочь, но вдруг задержался у пикета полиции. Потянул на себя дверь, заглянул. Лицо его расплылось в блаженной улыбке. Он любовался, пока невидимая не сила не втянула его внутрь.

 

Алтарь

Он был любитель поесть. Разное.

Ягнят, костлявых коней, а однажды съел даже сына, но тот не усвоился. Тех, кому лично нравилось идти ему в пищу, он целенаправленно разводил.

Агнец или старый козел – это его не волновало, ему нравилось кипятить в котле и проверять вилкой готовность, в зависимости от блюда. Любил молодых, и старых, независимо от заслуг, ибо пищевая пригодность исповедимой не являлась.

Главной была проваренность, в отдельных случаях – прожаренность.

Поторкает – еще сырое. Еще не пропиталось специями. Не брезговал и пожамкать, а то и лизнуть, и отъесть кусочек. Обстоятельства едомого его не тревожили, ибо не влияли на пищеварение и находились ниже блага насыщаемого, которое не было ни добрым, ни злым. Оно просто парило выше. Случайности он не учитывал, ибо находился над суетой.

В минувшем веке он особенно наелся, так что готовил ныне пир на весь мир. Званых было много. Но фейс-контроль.

Вообще, любил пожрать, так что время от времени лопался.

 

 

Уже, Ещё и немного Пока

 

— Мне сказали, вы знаменитый психолог. У меня проблема.

— Я знаю. Понадобится лишь немного Пока.

— Я не пойму: меня уже нет или я еще есть? Или наоборот: еще нет или я уже есть?

— Есть хорошая игра. Давайте, будто вас нет еще, а я есть уже.

— Вам все бы смеяться.

— В общем, это как посмотреть с точек зрения.

— Так посмотрите!

— Я этим и занимаюсь. Попробуем так: вы уже есть, но вас еще как бы нет.

— А вы сами как считаете лучше – мне быть или не быть?

— Это к делу не относится. Если настаиваете, то Уже – не самое хорошее для вас.

— Почему?

— Потому что в скором времени вас не станет Уже и больше не будет Ещё.

— Почему?

— Потому что вы ставите ударение на букву «У», а весите тридцать четыре килограмма.

— А вы меня научите?

— Сомневаюсь. Дело в том, что я Ещё. И время нашей с вами беседы уже закончилось.

 

Поэма металла

 

Он любил ее и в доказательство вешал замки. Он прилаживал их повсюду, прихватывал парковые ограды, качели, скамейки, лестничные перила. Надевал железные когти, взбирался на деревья; пометил даже высоковольтную линию, где провисел довольно долго. Он сделал себе пирсинг, обвесившись разнокалиберными замками. Замкнул себе рот, а ей вручил ключик, чтобы она отмыкала замок, когда захочется услышать слова любви. Но он догадывался, что она не захочет, и второй ключик оставил себе, чтобы говорить слова любви без спросу. Она узнавала его приближение по звону за дверью и нарочито громкому металлическому лязгу под окнами. Двор ощетинился железом.

Еще ее любил Резак. Резак приходил и разрезал все, что понавешивал Подзамочник. Однажды он изловил самого Подзамочника, когда тот запил от безответной любви, и лишил нательных замков, но ненадолго.

А она хотела полевых цветов. Было дело, такой появился, с букетом, очень застенчивый. Но Подзамочник заковал его в кандалы, а Резак отчекрыжил голову, после чего оба встали под окна непередаваемо гордые, в ожидании любви.

Ей пришлось смириться. Она была Магнит.

 

Ковер-самолет

 

Сергей-Сергеичу прислали из-за кордона ковер-самолет. Сергей-Сергеич зажил славно: пылесосил ковер, выколачивал его во дворе. Выколотив, садился и неторопливо вплывал обратно в окно. Выпивши – описывал круги, метил с ковра территорию и ругался.

Завистливые соседи написали на Сергей-Сергеича жалобу. Ковер отобрали. Для Сергей-Сергеича наступила пора мытарств. Его обвинили в связях с ваххабитами и приуготовлении массового недовольства.

В судах и тюрьмах Сергей-Сергеич лишился волос, зубов, здоровья и ума. Вышел он окончательным инвалидом и записался в очередь на льготы. Когда очередь дошла, ему выдали талон на получение ковра-самолета.

Сергей-Сергеич начал летать с полным правом, однако характер у него испортился, и он вел себя хуже, чем прежде. Но соседи радушно приветствовали победителя и наливали стакан.

Однажды его похвалил Губернатор, пролетавший мимо.

— Вот же у нас старички молодцы! – сказал Губернатор. – Пандусы, говорите? В жопу пандусы!

 

Хэллуин

 

— Это что же, все ваши дочки? – недоверчиво осведомилась зловещая личность в капюшоне. – Не может быть. Я знаю, есть еще…

Доминиканец выпрямился и щелкнул пальцами. Стражники метнулись в кладовку и выволокли оттуда чумазую Золушку. Инквизитор хищно улыбнулся.

— Садись, дитя мое. Давай сюда ножку.

Хрустальная туфелька пришлась, как влитая.

Принц, кутавшийся в плащ и державшийся поодаль, глухо вскрикнул. Он привалился к стене и медленно сполз на пол.

— Ваше высочество, не тревожьтесь, — доминиканец пытался его утешить. – Мы нашли ведьму. Мы подвергнем ее испытанию водой. А умертвим без пролития крови.

Но принц по-прежнему трясся от страха. Ужасная картина вставала перед ним вновь и вновь: бьют часы, наступает первое ноября. Роскошная карета разваливается на глазах, превращаясь в оскаленную тыкву. Гаснут огни, падает тьма. Кучер с лакеями преобразуются в крыс и разбегаются. Нетопыри бьют крылами.

— …Крибле, крабле, — бормотал в углу безутешный отец, пока его не заткнули ударом пики.

 

Восстание ягнят

 

— На счет три, — прошептал старший.

И начал выкидывать пальцы, упрятанные в обрезанные перчатки.

Маньяк Перфоратор засел в квартире с утра и не чуял беды. Ужасный рев сотрясал здание, и отряд спецназа почти не таился.

Раздался хлопок. Дверь окуталась дымом и повалилась в прихожую. Попирая ее, внутрь хлынула группа захвата, разбавленная понятыми, журналистами, собаками и врачами.

Перфоратор в наморднике стоял у стены. Он обернулся и глупо замер с дрелью в руке. Хозяева лежали под окном, умотанные в скотч. В стене зияла устрашающего вида дыра, а на табурете уже был приготовлен навесной крючок для полотенца, пятидесятый по счету.

— На пол! На пол, сука! – закричал старший.

Перфоратор неуклюже повалился в пыль.

Сверкали вспышки. Стены щетинились крючками, иные уже были заняты фартуками, хваталками-рукавицами, халатами и поясами. Все это Перфоратор принес с собой. Врачи оказывали помощь взбесившимся псам.

Понятые не выдержали:

— Повесить! На кол!

— Нет, — с очевидным усилием возразил старший. – Его будут судить.

Маньяк, довольный, глухо хрюкал. Он подсознательно давно хотел быть пойманным и присужденным к деревообрабатывающему цеху.

 

Разгромный счет

 

Гремели заключительные аккорды государственного гимна.

Игроки выстроились в шеренги, равномерно разбавленные малышами из группы поддержки. Все прижимали руки к сердцу, струились слезы.

Музыка стихла, судья встряхнул головой. Бросили жребий, и выступил свежий иностранный форвард. Он обошелся спонсору в триллион.

Форвард коснулся затылка, и теменная кость отпрыгнула со щелчком. Звезда аккуратно извлекла увесистый мозг без единой морщинки. Поцеловала. Губы задвигались в лаконичной молитве.

Мозг уложили на поле. Взвыла сирена, судья дал отмашку, и поединок начался.

Не прошло и минуты, как мозг улетел в сектор противника, где был немедленно растерзан, однако игра не прервалась. Вмешались подавальщики-юниоры: защелкали черепные коробки – и вот на поле плюхнулся новый снаряд.

Им сразу же поразили ворота, трибуны наполнились ревом.

Один болельщик встал. Он звякнул навесным крючком, откинул маковку вместе с фирменной клубной кепкой. Вскинул руки, бережно вынул начинку, широко размахнулся и метнул.

Стадион накрыло атомной вспышкой.

Поскольку личность метавшего установить не удалось, обеим командам засчитали техническое поражение.

  

Большая скидка

 

— Ну, где же твой сюрприз? – недоверчиво спросила Анастасия Тихоновна.

— Под ёлочкой, — улыбнулся Семен Андреич.

Анастасия Тихоновна хищно прошла к ёлке, села на корточки и принялась шарить вокруг крестовины. Коробочку с бантиком она нашла сразу. Обмирая, Анастасия Тихоновна разгрызла узел, сорвала обертку и вынула большую музыкальную открытку.

— Большая скидка! – запела открытка. — Большая скидка! Подари себе большую скидку! Позвони нам сейчас!

Анастасия Тихоновна не верила глазам.

— Неужели большая скидка? – прошептала она, готовая приобнять Семена Андреича.

— Конечно, — улыбнулся тот. – Звони уже, она диктует.

Открытка и в самом деле диктовала номер.

Телефон прыгал в дрожащих руках Анастасии Тихоновны.

— Здравствуйте! – сказали ей. – Ваш звонок принят. Выходите и встречайте.

Уже ничего не соображая от возбуждения, Анастасия Тихоновна набросила шубу и выбежала на улицу. Семен Андреич высунулся в окно, задрал голову.

— Фархад! – позвал он. – Давай!

На кровле маячила фигура, едва различимая в темноте. Она кивнула и ударила ломом.

— Большая скидка? – крикнули с крыши.

— Большая! Скидывай!

Огромная глыба льда полетела вниз. Семен Андреич прислушался к звуку. Услышав, что чавкнуло, он удовлетворенно втянулся в помещение.

 

Тарифы

 

Степан Сергеич напоролся на хрящик и сломал себе зуб. Он завернул зуб в бумажку и спрятал, как учила мама. Ночью явилась Зубная Фея.

— Тысяча рублей, — сказала Фея. – Она в рубашке, в нагрудном кармане. Ты про нее забыл и выстирал.

Степан Сергеич стал спать дальше. Утром он все вспомнил, проверил и убедился, что Фея не соврала.

«А за палец, наверное, я все десять найду», — подумал Степан Сергеич и отправился в каттинг-салон.

К нему вышел задумчивый человек в черном. Степан Сергеич знал его. Раньше тот работал в поликлинике хирургом.

— Ухо? Фаланга? – осведомился стилист.

— Палец, — отозвался Степан Сергеич. – Для начала.

Тот управился быстро, зашил, выдал таблетки, пощелкал калькулятором. Степан Сергеич выложил деньги, и стилист начал рыться в поисках сдачи.

— Рубля не будет? – спросил он.

У Степана Сергеича не было.

— Да ладно, — махнул он рукой.

Дома он завернул палец в тряпочку и спрятал, как завещала мама, под подушку.

Фея пришла, но другая.

— Пальцевая? – сонно улыбнулся Степан Сергеич.

— Нет, — помотала головой Фея. – Мозговая. Ты рубль искал? Он за подкладкой.

 

Трафарет

 

— Давайте фокус-группу, — сказал кондитер.

Дизайнер вышел. Через минуту он вернулся, уже не один.

Фокус-группа исчерпывалась одной персоной. Это был толстый человек с выпуклыми глазами. Ему дали стул, он сел.

— Начинайте, — пригласил дизайнер.

Человек высунул язык. В этом было много удивительного. Язык расстелился ковром, заняв целую комнату. Вкусовые сосочки, увеличенные в сотни раз, слагались в слово «говно», выписанное печатными буквами.

Дизайнер достал из ящика «лего» и принялся надевать на сосочки. Он действовал быстро, дело было привычное. Детали садились плотно, и слово обретало объем.

— Лужа натекла! – закричал кондитер. – Он слюни пустил! Маша, слюни потекли, живо тряпку!

Прибежала уборщица, начала вытирать. Когда стало сухо, дизайнер достроил слово и отступил полюбоваться. Язык подрагивал.

— Настилайте, — велел кондитер.

Дизайнер накрыл трафарет полимерной пленкой.

— Ну, показывайте, — кондитер присел на корточки.

Дизайнер распечатал коробку, тот заглянул.

— Святые угодники! Да вы с ума сошли? Зачем так много? Пленка просядет! Он не распробует или подавится. А то и сблюет.

— Жалко, задумка богатая, — возразил дизайнер и начал выкладывать на пленку поверх трафарета узор.

— Плевать на задумку, это всего лишь пирожное. Убирайте вот это. И это.

— Тогда лучше просто повторить матрицу.

— Нельзя, это государственный бренд. Нужно свое. Вот этот вензель оставьте. И здесь. Мы все-таки грант осваиваем. Вот так. А это все уберите.

Дизайнер отошел на пару шагов и полюбовался.

— Как хотите, — пожал он плечами. – Шаблону соответствует, читается легко. Но изюминки нет.

— И не надо. Вполне достаточно, пирожное без изюма. Снимайте все.

Обратный процесс пошел быстрее, дизайнер воспользовался специальной лопаточкой. Фокус-группа втянула язык, встала и вышла.

Кондитер сидел и заполнял документы.

— Интересно, — сказал дизайнер, — а что у него в глазах, какой трафарет? Там тоже палочки, колбочки.

— Не проверял, — рассеянно пробормотал кондитер. – Но он ни на что не жалуется – наверное, его все устраивает.

 

На злобу дня

 

Промчавшись по проспекту Боромира, лимузин остановился перед дворцом. Охрана засуетилась. Арагорн вышел и рассеянно посмотрел на утренний Минас-Тирит. Горожане сновали туда-сюда, вращались билборды, гудели машины. В ослепительном небе таял рыхлый реактивный след. Король перевел взгляд на площадь: забальзамированное Белое Дерево в вечном цвету стояло под пуленепробиваемым колпаком. Рядом высился флагшток. Синее полотнище реяло на ветру, сверкая Кольцом Всевластья из мелких звездочек: Гондор, Ханд, Хородрим, Рохан, Фангорн, Ривендейл, Шир, Лориэн и Мория.

Подошел озабоченный Фарамир.

— Биржа закрылась, ваше величество. Рохан на грани дефолта.

— И Гондор придет на помощь, — кивнул Арагорн. – Если Рохан заморозит вклады.

— Рохан этого не сделает, — покачал головой тот. – Эомер вылетел в Барад-дур.

— Зачем? – встрепенулся Арагорн.

— Продавать конюшню.

Бормоча проклятья, Арагорн оттолкнул Фарамира и устремился в тронный зал. Там он навис над Палантиром, еле сдерживая гнев. Шар включился, сверкнуло Око.

— Саурон, ты забыл меч Элендила, — зарычал Арагорн.

— Постой, не кипятись, — забеспокоился шар. – Что случилось?

— Ты покупаешь у конокрадов конюшню. Мы так не договаривались. Я закрывал глаза на твои дела с Роханом, пока ты занимался сбытом краденого. Но ты замахнулся на активы!

— Да не волнуйся, — моргнуло Око. – Нам не из чего делать тушенку. Ты же сам ее у нас покупаешь за полцены!

— Это верно, — Арагорн успокоился. – Отбой.

Он накрыл Палантир носовым платком, позвонил, и горничная вошла с подносом, на котором лежал последний сэндвич с назгулятиной.

 

Дело о шарфе (на смерть Березовского)

 

— Но как же, Холмс? – воскликнул я. – Как такое возможно? Мориарти повесился?

Мой друг сочувственно посмотрел на меня.

— Ватсон, — мягко проговорил Холмс. – Прочтите, что написано на шарфе.

— «Зенит», — прочел я по складам.

— Ватсон, мало-мальски культурный человек должен знать, что этот клуб в последнее время преследуют неудачи. Мориарти тяжело это переживал.

Подошел Лестрейд.

— Мистер Холмс, я прошу, пусть это останется между нами…

— Конечно, Лестрейд. Поздравляю вас. Вы блестяще раскрыли это дело.

— Снова вся слава Лестрейду, — вздохнул я. – А что же вам?

— А мне – кокаин, — улыбнулся Холмс, насыпая две дорожки.

Я смотрел, как он нюхает.

— Но все-таки как же? – Какая-то мелочь не давала мне покоя. – Мориарти пошел в ванную, повесился там на шарфе, бросил его на пол, лег сам и умер?

— А вот так!

Холмс пустился в пляс.

— Кокаин, кокаин! – кричал он радостно.

 

Икотка

 

Биоэнерготерапевт путешествовал по округе и занимался экзорцизмом. Работа была скучная. Чаще он бывал лаконичен:

— Выдайте ее замуж.

— Ослабьте резинку.

— Выбросьте телевизор.

И так далее. Но иногда ему жаловались по существу.

— Федора наша! – приговаривали деревенские, за руку проводя биоэнерготерапевта в избу. – Кривляется, пищит, хрипит, матюкается. Ссытся. Икотка у нее!

Экзорцист рассеянно кивал.

— И посуда летает. Тарелки, кастрюли. Ухват! Еще подушки и одеяло.

Тот, обнаруживая легкий интерес, поднял брови:

— Неужели? Посуда летает? Икотка?

— Да! Наваждение. Батюшка пришел отчитывать и уже лежит без чувств…

— Ладно, ведите…

Экзорциста оставили с Федорой наедине. Батюшка, распростершийся в беспамятстве на полу, в счет не шел. Биоэнерготерапевт сел напротив Федоры, которая  корчила рожи, и некоторое время наблюдал. Потом вздохнул:

— Давай, рассказывай, довольно предисловий.

Лицо Федоры закаменело, и она вдруг заговорила посторонним басом:

— Я застрял. Мне плохо здесь. Грязь, свинство – я хочу выйти.

Экзорцист пожал плечами:

— Так выходи, если тошно.

— Говорю же – застрял, — напомнила Федора. – Меня надо позвать по имени.

— Тогда назовись.

Федора осклабилась, черты ее исказились в предельно демоническом модусе:

— Не дождешься. Кто знает имя – имеет власть.

— Ах, так… — Биоэнерготерапевт помолчал и подумал. – А знаешь, как тебя называют?

— Как?

— Икоткой, — мстительно улыбнулся тот.

— Как??.. – взвыл демон.

— Икоткой, — удовлетворенно кивнул экзорцист.

— Этому не бывать! Я Бафомет, повелитель высот и пустот!

— Ну, выходи, Бафомет, — облегченно вздохнул тот.

Федора разинула рот, и наружу пополз удушливый черный дым.

— О, как ты хитер! – стонал демон, растекаясь по грязному полу. – О, сколь силен! Но все равно спасибо. Знал бы ты, как я настрадался!

Он извивался, клубился, тыкался в отверстия и щели.

— Приказывай, могучий чародей! Куда мне теперь? В него?

Бафомет завис над бесчувственным батюшкой.

— Не советую, — покачал головой экзорцист. – Там уже десять тысяч таких мигрантов.

— Тогда, может быть, в тебя?

— Я тоже не резиновый.

— Горе, горе, — запричитал демон и скрылся в углу среди прочего мрака и мусора.

Биоэнерготерапевт вышел.

— Все в порядке, — молвил он и пошел из избы. – Посуда больше не будет летать.

За воротами его нагнали.

— Она снова кривляется, — доложили ему. – Опять обоссалась. И матом сказала.

— Ну, такая она у вас.

 

Ядовитый Плюш

 

Следствие не спало всю ночь и наносило последние штрихи. Наутро пригласили сержанта.

— Будем брать этого хищника, — объявил инспектор. – Мы следили за ним пять лет, еще пять – собирали доказательства. Дело очень сложное. Маньяк изобретателен и умен. Его зовут Ядовитый Плюш. Он научился вырабатывать смертельный яд собственными гонадами. Вопросы есть?

— Есть, — поднял руку сержант. – Что такое гонады?

— Яйца. Применив новейшую технологию, он оборудовался генитальным вайфаем и носит в кармане пульт. Вопросы есть?

— Есть, — кивнул сержант. – Как это и зачем?

— Он жмет на кнопку, поступает сигнал, образуется яд. Плюш впрыскивает отраву жертве и спит. Утром съедает яичницу, прощается и уходит. Жертва погибает в адских мучениях часа через два. Вопросы есть?

— Конечно, — отозвался сержант. – Как же он сам не отравится?

— Вы плохо учились в школе. Яичная начинка не сообщается с телесными соками. Еще вопросы есть?

— Так точно. Почему его называют Плюшем?

— За фактуру головки. Неужели и это приходится разжевать? Надеюсь, больше вопросов не будет.

— Один остался, — сказал сержант. – Но он философский. Это же очень сложно, соорудить такое устройство, да еще в деликатном месте. Столько времени, сил, напряжения мысли! И ради чего? Не отвечайте, я спрашиваю риторически и поражаюсь глубинам человеческого зла. Я сам у него узнаю.

…Он так и сделал, когда придавил Плюшеву голову сапогом и чуть ее не расплющил.

— Зачем? – взмолился сержант. – Это же мировое открытие!

— Вы же прекрасно знаете, — прохрипел Ядовитый Плюш, корчась в пыли, — что ради женщин ведутся войны, слагаются песни, берутся барьеры и покоряются звезды. Открытия тоже совершаются ради них.

 

МФУ

 

Постовой священник остановил меня на первом же перекрестке. Он встал, ибо до этого притворялся лежачим полицейским.

— Нарушаем! – пробасил он церковным басом. – Дышим в трубочку.

Я подышал.

— Промилле! – восхитился постовой.

— Вчера разрешили, — парировал я.

— Уже запретили. – Он вынул яблочный планшет, вышел в сеть и проворно изменил правило.

Плащ-палатка отъехала, мелькнул значок постового депутата.

— Ничего, — произнес я зловеще, вынимая деньги. – Я напишу Президенту.

— Я уже в курсе, — улыбнулся постовой и снял темные очки.

Конечно, я сразу его узнал.

— Езжайте с богом, — произнес он, махнув кадилом и кропилом.

Я тронулся, наблюдая в зеркальце, как он снова ложится. Ехал я с черепашьей скоростью, впереди растянулся еще один.

 

Охота на копрофага

 

Депутат был похож на ошпаренного дородного воробья, которого два часа кряду приучали к горшку. На лице у него застыла детская удивленная улыбка, готовая в любую секунду смениться негодованием. Он намертво вцепился в трибуну.

— День Охоты на Копрофага, — громко сказал депутат, — станет ярким событием в жизни нашего города. Смета скромная…

— Что вам сделали копрофаги? – закричал с места кто-то оппозиционный. – Надуманная сепарация и сегрегация! Пусть занимаются чем хотят!

Депутат улыбнулся и подождал, пока крикуну отключат микрофон. Затем продолжил:

— В программе акции – выступление дружинников и показательная поимка нарушителя. Казачьи патрули, военно-полевые кухни, угощение зрителей кашей. Молебен и крестный ход. Реконструкция берестяной грамоты, в которой описано нечто подобное…

— Доколе? – закричал другой, совсем радикальный и сочувствующий гонимым, но его тоже отключили. — Это нормально! – вопил он уже соседям. – Даже звери едят! У меня жил хомяк…

Встал третий:

— Не забывайте, что мировое сообщество возмутится и бойкотирует нас…

— Тишина! – протрубил спикер и обратился к инициатору: — Давайте, пожалуйста, закругляться. В целом мы уловили. Что у вас дальше, чем завершится праздник?

— Праздник завершится колоноскопией преступника.

И депутат вдруг замолчал, не находя больше слов от избытка государственного томления.

В зале тоже стало тихо.

— Зачем? – осторожно осведомился спикер.

— Ну как же? – удивился депутат. – Он же копрофаг! Без колоноскопии невозможно.

— Но почему, зачем? Вы знаете, что это такое? Погодите кричать, мы же не против, — взмолился спикер. – Только объясните, зачем?

— Невозможно!

Депутат вдруг начал визжать. Пальцы, впившиеся в трибуну, побелели. Он визжал на одной ноте, не меняя выражения лица, и топал в трибуне ногами. Не добившись больше ни слова, его отодрали. Он сделался невменяем и был уведен в бешеных слезах.

Вопрос перенесли.

 

Саперное мастерство

 

Высокий, румяный и статный, королевич Елисей обливался потом.

Хрустальный гроб стоял нараспашку.

Три девицы лежали в нем. На одной сарафан был красный, на другой синий, на третьей – белый.

Кащей хохотал на троне:

— Думай скорее! Которую целовать? Таймер включен!

Королевич заламывал руки: белую? Он вытянул губы в дудочку и подался вперед, но звериное чутье остановило его. Красную! Или синюю? Нет, белую!

Кащей хлопал себя по острым коленкам:

— Сорок секунд! Тридцать пять! Двадцать восемь!

Бомба, примотанная к Елисею, оглушительно тикала.

Красную, белую или синюю?

— Пятнадцать! – ликовал Кащей. – Двенадцать!

Королевич Елисей решительно выпрямился, откинул намокшие пряди. Он шагнул и поцеловал Кащея.

Тот осел на троне кулем. Королевич ждал. Кащей досидел до последней секунды и выключил бомбу.

— Просыпайтесь, — буркнул он девицам. – Бери любую, хоть всех, — обратился он к Елисею. – Мне они ни к чему, я в последнее время больше по лебедям и лягушкам. Только ни шагу со двора.

 

Минута славы

 

— Скажу вам честно, — признался главврач. – Я нахожу этот почин обременительным.

— Почему? – быстро спросил репортер и весь подобрался.

— Потому что колошматят и мешают рожать. Что ни день, то доска. Роддом трещит, фундамент проседает! Являются делегациями. Возлагают цветы, читают стихи, играют скрипичные концерты. Окуривают, кадят, устраивают молебны!

Репортер повернулся к камере и зачастил, делая большие глаза:

— Как видите, не каждому по душе такая слава родильного дома! Но что же делать? В старину можно было не покривить душой, сказав, что такой-то поэт, писатель, политик или композитор родился в таком-то доме. Вешалась мемориальная доска. Все было просто. Другое дело современность! Выяснилось, что в этом роддоме родилось… подскажите мне поточнее?

— Десять поэтов, — скорбно отозвался главврач. – Четырнадцать прозаиков. Восемь композиторов. Три художника. Двадцать четыре деятеля партии и правительства. Это пока! Нас еще ждут открытия! И еще здесь выступал Ленин.

— Вы полагаете, что доски опасны для здания?

— Сами полюбуйтесь – живого места нет. Роддом скоро рухнет. И невозможен никакой режим. Никто не спит. Младенцы не берут грудь. Сплошные мероприятия – то в пионеры принимают, то вечную память поют, то просто окружат и молчат. Это производит неприятное впечатление. Вот вы? – набросился вдруг главврач на пышную даму, сунувшуюся с бумагой. Репортер отступил, изнемогая от своей удачливости. – Что? Опять доска? Для кого? Кто еще народился?

— Умер, — надменно молвила дама.

Главврач попятился.

— Что, еще кто-то умер? – спросил он хрипло.

— Будущий композитор. Акушерка утопила его в ведре, чтобы не мучился. Две с половиной головы. У нас музыкальная династия!

Доктор начал визжать, и репортер поспешно увлек просительницу в коридор. «Надеюсь, ваше дело решится, когда выйдет сюжет», — донеслось из-за двери.

 

Портрет

 

Министр потянул за веревочку, и дерюга сползла. Правитель впился глазами в свой портрет.

— Шедевр, — молвил он. – Мир еще не видел такой красоты.

— Истинно так, — поклонился министр.

Правитель полистал айфон, развернул к нему:

— А как же пишут, что премьер прекраснее и белее?

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Его уже доставили в лес. Поживет пока с гномами.

— А фотограф? Его ослепили?

— Разумеется. Камеру под пресс. Он больше никого не сфотографирует.

Правитель помолчал, пожевал губами.

— Все это какое-то средневековье. А население? Вдруг население увидит кого-то еще?

Министр изобразил беспомощную судорогу и согнулся вдвое.

— Заливайте в инстаграм, — велел Правитель. – Покажите всем. И распорядитесь насчет метилового спирта. Наладьте выпуск недорогой водки. А этот портрет – на этикетку, для верности.

 

Корне-Плод

 

Раздавали Жизнь.

Она была как две капли воды похожа на капустные кочаны. Жизнь свалили в телегу. Средь кочанов хозяйничал дюжий молодец в картузе и с фиолетовым карандашом за ухом.

Вокруг телеги колыхалась людская каша. Тянулись руки, там и сям была давка. Кого-то убили. Молодец раздавал кочаны, какие подвернутся. Они были разные: лохматые, крепкие, мелкие, крупные, гнилые, надкусанные, давленые. Да, молодец вскарабкивался на них и давил. Часто оскальзывался. Жизнь отвратительно скрипела под его сапогами. Потом детина перестал совать кочаны в руки и начал швырять их в кого придется. Иным досталось прилично, по голове, некоторые упали.

Николай поднырнул под локти и принял последний кочан. Тот был маленький, грязный, с фиолетовой восьмеркой на подгнившем боку. Молодец наподдал осклизлые ошметки и крикнул:

— Все! Кончилась Жизнь!

Николай прижал Жизнь к груди. Отскочил. Рассвирепевшие соискатели, которым больше не было Жизни, раскачали телегу, перевернули. Детина ловко прыгнул в сторону, выдернул из-за голенища кнут и оглушительно щелкнул. Народ побрел жить дальше кто чем сумеет. Николай остался. Он робко подошел к молодцу и протянул кочан:

— А подписать можно? Николаю.

Детина покосился на него, подумал, вынул из-за уха карандаш. Нацарапал: «Николаю на добрую память о встрече». Проставил число, расписался крестиком, отдал кочан и пошел на козлы. Там он чмокнул, тронул вожжи, и кобыла снялась.

Николай подождал, пока он отъедет, и впился в кочан, где не было надписи. Во рту сделалось горько, но чрево через минуту притихло, а через две – насытилось.

 

Зараза

 

 

— Здравствуйте, доктор! У меня неприятности. Капает, жжет, покраснело и вообще.

— Дело житейское. Была ли у вас половая связь?

— Виртуально-сенсорная. Полный комплект. Шлем, напальчники, нагубники, на…

— Понятно. Скорее всего, у вас Псевдотриппер.

— А что это такое?

— Виртуально-сенсорное заражение. Компьютерный вирус. Он вызвал у вас не триппер, а Представление о Триппере.

— Ничего себе представление! Вон все какое стало!

— Ничего удивительного. Сознание порождает реальность. Вам известно, что под гипнозом возникают ожоги? Тут еще хуже. Можно заработать Псевдозаворот кишок, Псевдобеременность или Псевдогангрену.

— Ну, хорошо. Вы, главное, вылечите!

— Сейчас я возьму мазок и посмотрю микробов. Если их нет, это точно Псевдотриппер. Слияние с машиной, голубчик, дело небезопасное!

— Мне лечь?

— Не надо. Подойдите ближе и стойте тихо. Вот так. Ну, посмотрим! Знаете, голубчик, ваши дела не так уж плохи. Даже эрекция у вас. Так… Минуточку… Теперь на стеклышко и под линзу… Ну вот! Ни одного микроба! То есть немножко шевелятся, но это другие, чепуха. Плюс мандавошки. Вот вам мазь, и все пройдет. С вас десять тысяч.

— А подешевле никак?

— Вы стеснены в средствах?

— Отчасти. Я еще вызвал компьютерного мастера. Подруга-то тоже чешется и вьется ужом.

 

Мечтатели

 

— Спит еще, — прошептал Седьмой.

— Я больше не могу, — простонал Двенадцатый. – Голова идет кругом от этих колес. Уже четыре штуки в желудке!

— Терпи. Слыхал, ему деньги перевели?

— Как не слыхать!

— Теперь он нами займется! – подал голос Второй.

— А может, и пополнение будет! – подхватил Двадцать Пятый.

— Мудачье, — проскрипел старый и мудрый Тридцать Первый. – Надежды юношей питают!

— Больно уже снова, сил нет, — снова заныл Двенадцатый.

— Терпи! Помнишь Девятого?

— Еще бы не помнить! Ну и где он теперь?

— Хана Девятому, — сказали хором Третий и Девятнадцатый.

— Тихо! – зашипел Седьмой. – Проснулся, пошел куда-то! Деньги взял!

— Точно займется, — возликовал Второй.

— Что это? – вмешался Двадцать Восьмой. – Опять! Опять! Берегись!…

Хлынула сладковатая волна, растекся отвратительный смрад.

— Сука! – захлебнулся Второй. – Сука, он снова за свое!

Тут накрыло всех.

Потом они вынырнули.

— А это что?! – успел спросить в ужасе Двенадцатый.

Но тут в щербатую пасть врезался кулак, сломав Седьмого с Двенадцатым и выбив Первого, Второго, Третьего, и Шестого.

Тридцать Первый, будучи зубом мудрости, вздохнул из своего далека и укоризненно покачался. Мечтатели никогда ему не верили.

 

Грабеж

 

Степану выдали зарплату. Он засиделся с друзьями за гаражами и вышел оттуда уже запоздно, немного пошатываясь. На улице было безлюдно. Мигали светофоры. От стены отделились две тени, и вскоре Степан услышал за спиной шаги. Он быстро свернул в переулок. Хмурый и Рваный перешли на бег и мигом обнаружили Степана согнувшимся в блевотных движениях.

Хмурый приставил к нему нож.

— Выворачивай карманы, падла, — приказал он.

Тот залепетал:

— Мужики! Мужики! Вот все, что есть…

— Мужики в колхозе лопатой машут! – рявкнул Рваный, всматриваясь в его грязную ладонь. На ней лежали жалкие деньги: пять сантиметров полосатой ленточки – пять рублей; десять сантиметров ее же и еще сколько-то, скомканных, вроде бы двадцать.

— Где остальные?

— С ребятами пропил, — ответил Степан, давясь.

— Да? Ну-ка, разинь пасть!

Степан послушно распахнул рот. Хмурый засунул ему в глотку татуированную руку и принялся шарить. Степан выпучивал глаза и внутренне сокращался.

— Есть, — удовлетворенно сказал Хмурый. – Вот они, денежки!

Он начал пятиться, держа и вытягивая двумя пальцами полосатую ленту. Она поползла изо рта. Рваный дружески похлопал Степана по брюху, где скрывался целый моток.

— Ни хера себе! – изумился Рваный. – Он метров сто заглотил!

— Это премия, — сказал Степан, чуть не плача. – Оставьте хотя бы на хлеб.

Но его ударили по голове, и он упал. Грабители разделили выручку пополам и порознь, огородами, поспешили на ближайшую малину.

 

Вехи и рубежи

 

Попаданец Максим удобно устроился в еловых ветвях. До верхушки было рукой подать. Оседлав ветку, он пожирал из банки тушенку. Слева закуковала кукушка.

«Коллега, — благодушно подумал Максим. – Однополчанка».

Внезапно он различил приближающееся хоровое пение. Максим быстро сунул тушенку в заплечный мешок, облизал пальцы, вскинул полевой бинокль. Через лес шла процессия. Во главе шагал высокий бородатый субъект в богатых одеждах. Следом семенили монахи с крестами. По бокам качались в седлах всадники. Еще дальше гнали сивобородую толпу. Чумазое население обнимало обожаемых идолов, обреченных костру. Его подгоняли рогатинами и просто тычками.

Максим снял винтовку, прицелился. Вскоре в перекрестии прицела нарисовался князь. Максим плавно нажал на спуск, и княжеская голова разлетелась вдребезги. Попал! Недаром он попаданец.

Удовлетворенно вздохнув, он привалился к еловому стволу, не слушая воплей. Кукушка все куковала. Максим посмотрел на свою камуфляжную куртку, штаны. Пригляделся к берцам. Все прежнее – та же винтовка и даже тушенка. А шрамов от пулевых ранений сделалось даже пять, а не три, как раньше. Больше ничего не изменилось. Он снова вздохнул, теперь сокрушенно. Коли так, придется ждать следующего. И третьего, и четвертого. Красное Солнышко он погасил неделю назад.

 

Живот даровав

 

Министра похоронили в жемчужном гробу. Сбоку был кармашек для генетического материала. Министр отошел к праотцам с твердой уверенностью в неизбежном прогрессе науки.

Его надежды не были беспочвенны. За тысячу лет наука развилась достаточно, чтобы подсадить уменьшившегося до цепочки нуклеотидов министра в дрожжи. При этом, как и рассчитывал министр, он пробудился в полном сознании и с багажом важных воспоминаний.

Его второе пришествие отметили с помпой. Объявили выходной. На совместном заседании Совета безопасности и Синода решили добавлять министра в пасхальные куличи, чтобы каждый благонамеренный гражданин усваивал в себя его небольшую часть и на шаг приближался к такой же блестящей будущности.

Размноженный министр все видел, слышал и чувствовал. Не будучи раньше сильно верующим, теперь он думал только о Страшном суде. Он мечтал устроить его, проникнув в канализацию. Он неустанно молился, чтобы какой-нибудь служка или пекарь нечаянно добавил его туда. Но в обществе, которое помнило его былые заслуги, отлично понимали эти настроения и были начеку.

 

Расстрел

 

— К стенке, гниды! – заорал начальник зондеркоманды.

Продукты понуро побрели к кирпичной стене, сплошь изрешеченной пулями. Неуклюже катился Авокадо. Шпрот еле полз, оставляя за собой маслянистый след. Переваливался Хамон, уже облепленный пылью.

— А степная трава пахнет горечью, — затянул Сыр.

— Молчать! – гаркнул начальник.

Подбежал запыхавшийся сержант.

— Тюльпана куда? – спросил он.

Тюльпан маялся в стороне, удерживаемый двумя карателями.

— Его последним, — осклабился начальник. – На могилку положим!

Тюльпан обильно покрылся росой.

— Взвод! Целься! Пли!

Видя все это, на обочине радостно хохотали Крапива и Лебеда. Но паспорта на всякий случай держали наготове.

Дурак

 

Жил да был один человек.

Он очень любил ввернуть куда-нибудь слово. Сказать ему было не то чтобы нечего, а больше незачем.

Шагая с кем-нибудь по улице, он вдруг показывал, например, на едущие машины, качал головой и весело пел из песни:

— Автомобили, автомобили, буквально все заполонили!

Спутник вежливо кивал. Иногда даже односложно соглашался.

Или еще: оглядится, как бы внезапно заинтересованный, и спросит:

— Куда подевались авоськи? Никто не ходит с авоськами!

И улыбался, довольный.

А иногда, не так уж редко, рифмовал. Скажет ему кто-нибудь – все у вас, дескать, шутки! А он с готовностью запоет:

— Летять утки, летять утки!

И, разумеется, много общался в социальных сетях. Расскажет кто-нибудь анекдот, а он мгновенно напишет ему такой же, только не про волка и зайца, скажем, а про медведя и ежика. Или объяснит автору, в чем соль. Но чаще бывало иначе. Чаще он просто писал: «Хи-хи!» — если смешное. Или «увы…» — если грустное. Вот пожалуется собеседник на те же автомобили, которые окатили его из лужи, а он напишет: «не повезло». И многоточие. А если не окатили, то выскажется наоборот. «Повезло!» — напишет. И добавит смайлик.

Бывало, что он нарывался на ядовитых, недобрых людей.

— Лучше не скажешь! – гноились одни.

— Браво! – издевались другие.

Ну, а он отвечал, допустим: «Браво-браво – ну что вы, право».

И очень любил шутить о политике. Пожалуется кто-то: мол, одолели его тяжкие думы!

«Госдумы!» — немедленно отзовется он.

Или в другой раз напомнит, что Буш наелся груш, если тема зарубежная.

И вот однажды назвали его дураком. Не то чтобы в первый раз, но как-то удачно выбрали момент, когда он на минуту оказался без брони.

Тогда он прыгнул в окно. И оставил записку.

Эта записка потом облетела весь интернет и обошла все газеты. Ее прочли по телевидению и радио. Былые недоброжелатели разделились и затеяли о ней жаркие споры. Некоторые тоже не выжили.

А потом все как-то улеглось.

 

Прах

 

— Товарищ министр! – Конструктор подвел министра к машине. – Докладываю. Аппарат для проекта «Погост» готов. Для торжественного запуска вам надо нажать красную кнопку. Сюда потянутся прахи лучших сынов Отечества, по недоразумению почивших за рубежом. Засосет всех. Величие к величию! Места хватит. Целые тучи праха взовьются над Парижем, Венецией, Лондоном, Вашингтоном и полетят на Родину, как стосковавшиеся журавли!

— Очень хорошо, — кивнул министр. – А живые?

— Это синяя кнопка.

  

В начале славных дел

 

Избушка на курьих ножках чиркнула когтем. Из брюха Ивана вывалился клубок кишок.

— Ступай за ним, — посоветовала Баба Яга.

Иного выхода и не было. Клубок покатился, разматываясь, и удивленный Иван невольно пошел за ним. Кишки кончились возле дуба.

Испытав странную слабость, Иван лег навзничь и уставился в синее небо Аустерлица.

Нависла тень: это приблизился медведь.

— Voilà une belle mort! – сказал он, поправляя треуголку. – Вот прекрасная смерть!

 

Ветрянка

 

Квартира. На пороге – Он. В маске, помахивает авоськой с апельсинами, нетерпеливо переминается, оглядывается, смотрит на часы.

Она: — Что с тобой, дорогой?

Он: — Вот, любимая, кушай. А я побегу.

Она: — У меня аллергия на цитрусовые.

Он: — Какая жалость. Ну, не кушай тогда. А я все равно побегу.

Она: — Не бойся, милый! Заходи. У меня нет никакого гриппа.

Хватает его за руку и втягивает в прихожую. Он роет каблуками паркет, оставляя борозды.

Он (в ужасе): — А что, что у тебя? Ветрянка?

Она (смеясь): — Нет, милый, и не ветрянка! Сними же эту дурацкую маску. Дай я тебя поцелую.

Он (опасливо приспускает маску): — Точно не ветрянка?

Она (целует долго и проникновенно): — Нет, не ветрянка. Свинка. У тебя распухнут, а потом откажут яички – и все. Не будешь ни чесаться, ни кашлять.

 

Старое кино

 

Тоня вбежала в избу.

— Девчата! Идемте скорее, там Сашка на гармошке играет.

Весело защебетав, девчата надели валенки, закутались в платки и побежали к околице. Там на плетне сидел Сашка и упоенно наяривал. Шапка была сбита набекрень, выбился чуб, на лице играла лукавая улыбка. К нижней губе прилипла папироса.

— Тонь! Ты погляди, как он на тебя смотрит!

— Ой, скажете тоже! – зарделась Тоня.

Сашка усиленно растягивал и сжимал меха. Из гармошки лилась странная, неопознаваемая мелодия. Сашка раскраснелся, у него сверкали глаза.

— Иэээх! – Анфиса топнула валенком и поплыла лебедью.

Тоня фыркала и прикрывалась ладонью.

Сашка чуть подался вперед. Улыбка застыла, глаза остекленели. Гармошка зазвучала совсем уже яростно.

Мимо шел комендант в роли Михаила Пуговкина.

— Сашка! – гаркнул он. – Брысь с плетня! Опять в гармошке дырку провертел!

 

Свиной шок

 

— Человеку плохо!

— Маску, маску снимите с него! Скорее!

— Зачем? Надо массаж сердца!

— Надо адреналин!

— Надо дефибриллятор!

— Нет, снимите маску, вам сказано!

— Он прав, надо делать дыхание рот в рот!

— Ни в коем случае! С ума сошли? Наоборот, расступитесь пошире! Пропустите меня. Дайте какую-нибудь палку.

— Такая годится?

— Да, отлично. Сучок на ней, чтобы подцепить. Оп!

— Не дышит. Позеленел весь.

— Не уберегся небось от гриппа. Что толку в этой маске?

— Тем более что грипп-то свиной.

— Ну да, тут ему и конец! Адресно!

— Отойдите еще дальше! Сейчас тоже надышите, вы не лучше!

— Смотрите, шевельнулся!

— Еще бы. Это самоотравление. Анафилактический шок. Интоксикация личными парами.

— Да, на воздухе-то пожиже!

— Не то чтобы очень. Отойдите еще на пару шагов. Ну что, дебил? Рассказывай, чем дышишь!

— Я что… я как все… натуральный газообмен…

— Выкинь маску. Термостат получается. Все живое и дохнет.

 

Стоп-слово

 

Степан Егорыч забыл стоп-слово. Перед глазами плавали разноцветные пятна.

— Карандаш! – крикнул он.

— Шалунишка! – весело ответили сзади.

— Будьте любезны!

— С удовольствием!

— Хватит! – взвыл Степан Егорыч.

— Ну-ну-ну, — успокоили его.

В подвальчике стоял ровный гул от синхронного развлечения многих пар. Были и одиночки. Кто-то с перешнурованной спиной висел на крюке. Кто-то размеренно испытывал насадки величиной с ногу.

— Пощадите, — прохрипел Степан Егорыч.

— Вы мой хороший, — сказали ему.

Наконец его отпустили.

— Бля, — выдохнул он.

— А, ну как скажете, — отозвались сзади. – Жаль. Второй раз было бы легче.

 

Лишнее

 

 

Пластическая хирургия дымилась, как паровозная топка.

-…Лишнее? – спрашивал доктор.

— О да. Оно все лишнее. Оно наросло на боках. Оно исказило мои ягодицы. Оно выросло бородавкой и сплющилось в родинку. Я не узнаю себя. Я прошу вас, доктор, что-нибудь отсосать.

— С этим не будет никаких проблем, — отозвался доктор. – Эй, ассистенты! Итак, вы желаете избавиться от Лишнего?

— О да, — мечтательно отозвалась дама.

— Это наша работа. Это скульпторство, если хотите. Берете колоду и отсекаете все лишнее…

Дама примолкла, ибо доктор уже оделся оперировать.

Вскоре вся операционная залилась кровью.

— Но руки-то! – кричала дама. – Оставьте мне руки!

Доктор кивнул на картину Венеры Милосской.

— И ноги лишние, — улыбнулся он. – Будет чистое Я. Ничего Лишнего – только Вы.

— Чистое Я… мне так понимается, что я не получусь и пукнуть…

— Да, — кивнул доктор. – Это Загадка. Возможно, ваше чистое Я взывает о себе Само, но я сомневаюсь, чтобы Вы имели способность отразить…

Скоро пришла старшая медсестра.

— Доктор, — заметила она сурово. – Все в крови. Мне кажется, больная теряет Юридическое лицо.

— Да? – нахмурился доктор. И обратился к ассистентам: — Ну, тогда пришивайте обратно все Нужное. Соберите из Лишнего.

 

Слова и птицы

 

Пословица про вылетевшее Слово не нравилась Воробью.

«Получается, что меня, в отличие от Слова, воротить можно. Куда? Зачем? Кто меня воротит? Я вольная птица. Я не сею, не жну. У меня нет мозгов. Разве я канарейка или попугай? Сдохну, но не вернусь…»

Слово тоже кипятилось:

«Почему не воротишь? Да, я не воробей. Я голубь. Зато я вернусь. Я только устрою тут так, чтобы меня все надолго запомнили, и обязательно вернусь, откуда пришло. Кстати о «воробье» — это тоже Слово. Я сказало его давным-давно. Сдохнет – вернется…»

 

Батюшки Светы

 

Пот лил с батюшек градом. Они остались в исподнем. Омофоры, епитрахили и рясы были свалены как попало. Молитвы не помогали.

Света застыла в мостике, изрыгая чудовищные богохульства. Она висела в полуметре от пола. От глаз остались одни белки, изо рта текла смрадная пена.

— Вот что, — сказал запыхавшийся настоятель. – Есть еще одна молитва, самая новая. В ней поминается сладчайшее имя нашего Государя. Не будет беды, если мы возьмемся за руки и хором ее прочтем.

— Я еще не разучил, — сказал один батюшка.

— Подвывай соразмерно. Только с благолепием.

Они окружили Свету, взялись за руки, и настоятель приступил к делу.

Как только сладчайшее имя прозвучало, у Светы повалил из всех отверстий черный дым. В изнеможении рухнула она на пол, а через полминуты открыла вполне разумные глаза.

Батюшки дружно перекрестились.

— Как ты себя чувствуешь, дочь моя? – спросил настоятель. – Кто это был, кто из тебя вышел?

— Это мои батюшки, — слабым голосом ответила Света. – А матушка сейчас придет. И с нею брат Кузя.

Перпендикуляр

 

На уроке алгебры-геометрии объяснили:

— Палочки должны быть перпендикулярны.

На уроке родного языка продиктовали и проверили:

— Палочки должны быть перпендикулярны. Вставьте, где нужно, яти.

На уроке православия показали:

— Палочки должны быть перпендикулярны. Вот как здесь.

На уроке труда выдали гвозди и молотки:

— Получите доски. Помните, что палочки должны быть перпендикулярны.

На уроке физкультуры скомандовали:

— Изделие на закорки! Километр бегом марш!

 

В тихом омуте

 

…И так они, головы очертя, низринулись в тихие омуты, где черти победно завыли и поймали их на вилы.

Чертям было тоскливо в тихих омутах.

Они развлекались прибытием свиней, когда омут переставал быть тихим.

— Вот же свиньи, — отозвались новички. — А с виду не скажешь.

У чертей потекли слюни:

— Откушаем, чем Бог послал, — сказали они.

— А чем он послал?

— Чем обычно…

 

Благоухание седин

 

— Но как же, Холмс! – вскричал Ватсон. – Мориарти на всех экранах.
— Это иллюзия, Ватсон, — невозмутимо ответил Холмс. – Это Трамп. Я уговорил Федора Конюхова взять его в кругосветное путешествие. На воздушном шаре. Через Арктику. Очень духоподъемное. А сейчас мы едем ко второму акту «Аиды». Помните? Там-там, трам-пам-пам. Миссис Хадсон! У нас остался холодный ростбиф? И шампанское. У меня зверский аппетит.
— Но он же задохнется в стратосфере!
— Естественно. Одной Обамой станет меньше.
— Холмс, сколько процентный кокаин вы нынче приняли?
— Я? – удивился Холмс. – Уже и не помню. 10 или 15.
— Но Федор Конюхов летит через Атлантику во Флориду!
— Тем лучше, заберет там Хиллари и Монику. Он превратит их в истинных православных перед лицом вечности.
…Ложа в театре опустела. Всем не понравился запах путешественника Федора Конюхова. Да и остальные не благоухали.

О будущности кота Урфина

 

Вообще, по преданию Урфин Джюс был одинокий столяр, к которому прибился не то воображаемый, не то настоящий медведь Топотун. Так и жили: мрачный Урфин мастерил, как и я, всякую ерунду, а Топотун способствовал. Но в дальнейшем мастер воспользовался веществом и вообразил себе свирепых Дуболомов. Чем кончилось – известно. Изумрудный город оказался не лыком шит, и все галлюцинации заулыбались, а Урфин навсегда покончил с веществами. Отсюда мораль. Доволен будь судьбой своею и не ищи ярма на шею..

 

Досмотр

 

В метро вошел чернявый юноша.

— Мужчина, да вы же пьяненький! – метнулся к нему Шарапов. – Пройдите через рамку.

Рамка смолчала.

— Положите рюкзачок сюда, на ленту, — велел Жеглов, и рюкзачок уполз в черную ленточную пасть.

— Какой-то вы взволнованный, — заметил Шарапов. – Вспотели.

— Это от любви! – запальчиво пояснил юноша.

— Разве так любят? То ли дело у нас с Шараповым! – И он многозначительно постучал по тумбе стола. Там глухо звякнуло.

Шарапов зарделся.

— Варя уже давно на Небесах среди ангелов, и ей там хорошо. Ты же не лучше ангела, Шарапов?

Тот покачал фуражкой.

— Ну вот, а я вот точно не хуже. Короче, ничего там нет, — кивнул Жеглов на выползший рюкзачок. – Шампанское, конфеты…

Но у юноши сдали нервы.

— Это от любви к Аллаху и его пророку! – выпалил он. – В бутылке – нитроглицерин, а в конфетах – поражающие элементы!

— Шарапов, посади его в поезд и отправь к соседям на конечную. Я его хорошо знаю. Целый месяц здесь ошивается с букетом хризантем. У Шарафутдинова как раз шампанское кончилось. А если там и правда нитроглицерин – тем лучше. Ты ведь тоже не лучше ангела, Шарапов?

Тот снова мотнул головой.

— Тогда веди его, пока не сверзился на пути, а то нам пистон.

МЫ ИЗ БУДУЩЕГО-4

 

— Можем повторить, — сказала гимнастерка, и подала знак бармену.

— Можем, — уверенно кивнула фуражка, доставленная из прошлого.

Они чокнулись.

— Можем и повторить! — с растущей угрозой произнесла гимнастерка.

Фуражка беспрекословно кивнула.

Через час они вывалились на улицу. Фуражку стошнило.

— Можем повторить, — сказала она без тени сомнений.

— Конечно, — кивнула гимнастерка.

Фуражка повторила.

— Теперь к Катюше, — объявила гимнастерка. — Можем повторить.

— Не можем, — беспомощно промямлила фуражка и легла.

 

Градус политики

 

В стене неожиданно образовалась широкая брешь. Турецкие и российские каратели отложили огнеметы. Досадливо урча, отъехал голодный, не успевший напиться крови бульдозер.

Колючую проволоку с ошметками отчаявшихся, током поджаренных овощей, с проклятьями отодрали.

— Мама! – бросился помидор к кукурузе.

— Сынок! – обняла его та, слегка поцарапав.

Опасливо растекались пшеничные зерна – кто куда.

— Мне бы на папину могилку в Ханты-Мансийск, — заливался слезами лимон.

— А ведь Трамп приказал разбомбить, — выругался офицер зондеркоманды.

— Асад с досады ебанул бутылку зарина, — подхватил второй.

— Все на пляжи! Все на пляжи! – кричали освобожденные фрукты и овощи.

В небе недобро кружил ероплан запрещенной в России организации. Крапива и лебеда, давно завербованные всеми участвующими сторонами, поспешно надевали взрывоопасные пояса и рвали документы.

Глина для волос

 

Косте Варламову

 

В стародавнюю пору вероломная Далила срезала Самсону семь богатырских кос, в которых заключалась его сила, и он в конце концов дошел до импотенции. Оборотистые соплеменники пустили эти косы на парик, который купила Медуза Горгона. Эта особо стервозная особа надеялась хоть чем-то привлечь мужчин, ибо своих волосин у нее было штуки четыре. Она выучилась на психолога и начала лечить импотенцию. Но пациенты каменели и дохли от одного ее проницательного психотерапевтического взгляда. Живым ушел один Приап. А парик, поскольку был волшебный и обладал мстительной генетической памятью, возьми и приживись. Сказочные косы дополнительно обратились в ядовитых змей. На змей-то Медуза и валила все свои врачебные ошибки. Она сбривала их, но вскоре на голом черепе вновь появлялись змеиные яйца. Медуза выдавала их за бигуди, а лопнувшую скорлупу – за перхоть. Змееныши вырастали за ночь и брались за старое, парализовали могучих мужей.

Будучи простой истеричкой, Медуза не чуяла никакой беды в своем собственном взгляде и отправилась к Гиппократу, чтобы он научил ее сдаивать повышающий потенцию яд. Тот-то был в курсе, на лицо не смотрел, научить – научил, но заставил дать не свою клятву, а присягу врача Советского Союза. У него же она купила магическую глину для волос – для красоты разноцветную и с успокаивающим действием. Эта глина вообще превратила змей в цветы. Выросли смрадные росянки.

Тут лечиться от половой слабости пожаловали спартанцы. Им так понравились оральные связи с росянками, что вскоре они утратили всякий интерес друг к другу, боевое братство распалось, и Спарте пришел конец. С Медузой справился только Персей: показал ей зеркальный щит и спросил: не видишь, что ли, какая ты страшная, что твоя водородная бомба. Ушел невредимым. Голову, легенде вопреки, он отрубить побрезговал, особенно после спартанцев. Медуза же сама на полчаса окаменела от его слов, но потом отогрелась на груди какого-то фельдфебеля. Тот был настолько туп, что не понимал ни взглядов, ни слов, а росянок употребил всю прическу. В этой истории перепутались все времена, но это не страшно, ибо нечто подобное творится постоянно и повсеместно.

 

Аппроксимация

 

— Не убивайтесь из-за вашей ксенофобии, — доброжелательно посоветовал коуч. – Ксенофобия естественна. Иначе бы на Земле и жизни-то не осталось. Остерегайся всего необычного и чуждого! Бей или беги – вот главные реакции человечества. Мы начнем с простенького: арахнофобии. Итак, вы боитесь пауков?

— Боюсь, — честно признался Олег.

— Тогда мы применим метод последовательной аппроксимации. Это переводится как постепенное сближение. Вот банка, в ней сидит паук. Ему не вылезти. Так ли уж вам боязно за ним наблюдать?

Олегу и правда было не очень страшно смотреть на паука в банке.

Через пару дней паук уже беспрепятственно ползал по столу. Олег отодвинулся на стуле, но убежать не порывался.

Через неделю он дотронулся до паука. Тому было начхать и даже больше, что он и сделал. Еще четыре дня спустя Олег весело играл с пауком, катая его на себе и устраивая ему разные каверзы.

— Отлично, — похвалил коуч. – Что у нас дальше? Вы боитесь летать? Не отчаивайтесь. Наш инструктор даст вам для начала просто посидеть в своем аэроплане. Он у него времен Первой мировой. Архивная вещь! Музей, раритет. Да и сам инструктор не мальчик.

Коуч не обманул: за штурвалом древней посудины сидел столетний старец. Днем позже они пошли на разгон, на следующий – сделали круг, дальше – сбросили на условного врага маленькое пиротехническое устройство.

Не прошло и полугода, как Олег избавился от гомофобии и пристрастился к фистингу. Коуч сумел оптимизировать расходы и привлечь к терапии авиаинструктора.

— Дела продвигаются прекрасно! – воскликнул коуч. – Кто у нас следующий? Террорист? Ахмет, заходи и заводи Абдуллу.

Вошли двое – чернобородые, в масках.

— Они настоящие, — заверил Олега коуч. – Ахмет – суннит, а Абдулла – шиит. Ахмет, отруби Абдулле голову.

Голова Абдуллы со стуком покатилась по полу.

— Главное – не бойся, — напомнил коуч. – Аппроксимация происходит последовательно. Думай о фистинге. Скажи Ахмету «аллах акбар». Вот так. Теперь подойди и потрогай его. Не пересаживайся подальше, а подойди.

Олег потрогал неподвижного Ахмета.

— Теперь голову Абдуллы.

Тот провел пальцем по вытаращенным глазам.

— Видишь у него рюкзак? Ничего же страшного, согласись. Надень-ка сам.

Олег надел.

— С этим мы тоже разобрались, — удовлетворенно вздохнул коуч. – Что у нас там осталось? Боязнь толпы? Завтра будет праздник города. Наденешь этот рюкзак, возьмешь с собой паука и на всякий случай – Ахмета.

Административное нарушение

 

Егор сидел в чистом поле и курил. В ногах у него похаживал и терся кот. Тихо бубнил радиоприемник. Стоявший невдалеке агрегат деловито жужжал и майнил биткоин. Ему вторил самогонный аппарат.

Вокруг цвели ромашки и лютики, жужжали жуки и пчелы.

Подошел Иван. При нем ничего не было.

— Тебя тоже сюда? – посмотрел на него Егор. – А за что?

— Да совсем охуели, — ответил Иван. – Ни за что! Вот за это!

Он расстегнул штаны и начал мастурбировать.

Егор вынул мобилу.

— Але, — сказал он. – Полиция? Примите меры к соседу. Да, нарушает и создает мне невыносимые условия.

 

Случай на заставе

 

 

Пионеры столпились в штабе погранзаставы.

— Что у вас, ребята? – оторвался от карты Светлов.

— Мы встретили подозрительного дяденьку, — сказал звеньевой.

— Снова фотографировал мост? – нахмурился Светлов.

— Нет. Он оставил у моста биологический материал. Это какой-то не наш материал. У нас другой. И штаны застегивались не по-русски.

— Так-так. Пуговка часом не отвалилась?

— Я потихоньку сам оторвал. – Звеньевой протянул ему пуговицу. – Они у него не спереди, а сзади застегивались.

— Маде ин Хина, — прочитал Светлов. – Молодцы!

— У нас он тоже взял биологический материал, — хором добавили пионеры.

Начальник заставы побагровел.

— Зачем же вы ему дали?

— Он сказал, что за это запишет всех в парашютный кружок.

— А образы? Образы ваши собирал?

— Ну да. Фотографировал, когда собирал у нас биологический материал. Такой длинной палкой.

— Так держать, ребята. – Светлов сорвал телефонную трубку. – Дежурный!

Через полчаса нарушителя задержали.

— Ихь бин правозащитник! – рыдал тот в пыли, терзаемый Джульбарсом. – Же суи Шарль Ибдо! Ай хэв онли сфотографироваль мост!

На это Джульбарс лязгнул зубами и, виляя хвостом, принес Светлову биологический материал.

 

Звукоподражание

 

— За него просили очень серьезные люди, — предупредил председатель худсовета. – Прошу отнестись с пониманием.

За столом закивали.

— Пригласите его, пусть войдет.

Вошел человек неопределенного возраста, внешности и пола. Он широко улыбнулся и поздоровался.

— Итак, — сказал ему продюсер, — у нас будет праздничная передача. Развлекательная. Какое у вас амплуа, что за номер?

— Я звукоподражатель, — ответил тот.

Собравшиеся переглянулись.

— Покажите что-нибудь, — предложили ему. – Изобразите какой-нибудь звук.

Артист подчинился. В студии надолго воцарилось молчание.

— Это все? – спросил наконец режиссер.

— Нет, вот еще.

Артист воспроизвел второй звук. На этот раз тишина была гробовой.

— Спасибо, мы с вами свяжемся, — сказал продюсер.

Звукоподражатель вышел.

Продюсер стал протирать очки.

— Нет, — проговорил он, — я понимаю, что передача для скотов. У нас телевидение. Но это, согласитесь, неуместно даже… в красноармейском клубе столетней давности. Мой внутренний камертон…

— Стоп, — перебил его председатель. – Я же сказал: просили влиятельные люди. Самые влиятельные, — добавил он, и все содрогнулись.

— Хорошо, — поразмыслив, сказал режиссер. – А если не сольный номер? Давайте пустим его фоном для всей передачи. Как бы рефреном.

Председатель взглянул на него с сомнением.

— Хорошо, я попробую. – Он снял трубку и набрал номер влиятельных людей. – Добрый день, — залебезил он, — у нас тут вопросик и даже предложеньице, давайте мы пустим вашего человечка фоном, ну да, это не отдельный номер, зато целая передача… да. Да. Простите, что? Я туговат на ухо… Понятно. Хорошо, до свидания.

Он положил трубку.

— Ну, что? – спросили все.

— Вроде не возражают, — неуверенно сказал председатель, пожимая плечами. – Они тоже звукоподражатели, и я ничего не разобрал. Звуки те же. Но риторика благодушная.

 

Père

 

— Ты будешь недоволен, дорогой, но я все-таки заглянула в ту комнату.

Синяя Борода пригорюнился. Потом развел руками:

— Ничего не попишешь! Я тебя предупреждал!

— Секундочку, — остановила его герцогиня. – Я написала заявление в прокуратуру. И в случае моей гибели…

Синяя Борода расхохотался:

— В прокуратуру? Пойдем, у меня есть еще одна комната, вся прокуратура там…

— И в полицию…

— Эти в подвале. Если хочешь убедиться, придется поднимать пол.

Он засучил рукава и направился к герцогине.

— Не трепыхайся, радость моя, на моей улице праздник.

— Стой! – воскликнула та. – Я еще не сказала, что у меня тоже есть тайная комната.

Герцог посмотрел озадаченно.

— Неужели? Что же там? Орден кармелиток? Или твои бывшие кобели? Тогда одной будет мало…

— Нет, — улыбнулась герцогиня. – Там сюрприз. Ты ничего подобного еще не видел.

Помрачневший герцог поплелся за ней. Очутившись на месте, Синяя Борода оторопел. Его взору предстал арсенал для укрепления семьи, доставленный из заграничного супермаркета. Кляпы, плеточки, седла, насадки и многое прочее, чему он не знал названия.

— И не узнаешь, если не успокоишься, — пообещала герцогиня.

После первого испытания сотой части этой аппаратуры герцог сделался шелковым. Он согласился на все. Отправил на кухню свою старшенькую, Золушку; выставил на мороз Настеньку, проводил в лес Ганса и Гретель, послал за подснежниками еще одну, которую даже не вспомнил по имени.

 

Военная тайна

 

— Скажи вашу главную тайну, — приказал Буржуин. – А то мы сделаем тебе самую страшную муку.

Мальчиш покосился на Плохиша, который жрал печенье с вареньем. Уровень в бочке стремительно понижался.

— Только вам, — предупредил Мальчиш. – На ухо.

— Давай, — обрадовался Буржуин и нагнулся.

Тот прошептал ему пару слов. Буржуин попятился.

— Правда, что ли? – спросил он.

— Правда, — кивнул Мальчиш. – И еще. – Он поманил Буржуина и зашептал снова.

— Да не может быть, — выдавил тот. Волосы встали дыбом, цилиндр подпрыгнул.

— Чтоб я сдох, — сказал Мальчиш.

— Бля, — произнес Буржуин. – Бля, бля, бля.

Его стошнило, и он заспешил прочь, повторяя сквозь слезы «бля». Уже вдали крикнул:

— К стенке его! Нет, отставить — в чистое поле! И пепел по ветру!

 

Чучхе

 

— Мы сейчас пошалим, — удовлетворенно сказал Карлсон и сбросил с крыши пустую банку из-под варенья.

Он выпятил живот:

— Жми!

Малыш опасливо утопил кнопку.

— А что скажет папа?

— Из мавзолея-то? Ничего, — сказал Карлсон. — К тому же это ядерная кнопка.

 

 

© 2004-2018