Мутагорск

У меня болит зуб, и время не терпит.

Вооружившись газовым баллончиком, я собираюсь угнать самолет. Я не боюсь тюрьмы, потому что переночуешь, глядишь – она уже вовсе и не тюрьма. Самолет летит достаточно быстро, чтобы я не успел вырубиться, рискуя очнуться в конюшне или на складе пиротехники. Не лайнер, кто меня пустит в лайнер? мне нужен самый простенький самолет, сельскохозяйственная развалина, отравляющая посевы. За городом доживает последние дни старенький аэродром. Он уже наполовину зарос травой и не сегодня-завтра пойдет с молотка. Я иду и беседую сам с собой, обретая опору в себе же, ибо на вас полагаться нельзя. Мне как раз хватит до аэродрома.

Я пробовал убраться пешком, но на первой же сотне километров мне что-нибудь, да мешало: наваливался сон, и я просыпался совершенно не там, где отключился – вставал, направлялся, куда выведет кривая, и она всегда выводила в город; еще меня прибирала милиция, я засыпал в участке, и открывал глаза в парикмахерской. Мысль о побеге возникла сразу, едва я вполне осознал, что мой родной Бобровник превратился в Мутагорск. Вокзалы работали, аэропорт – тоже. К сожалению, без документов меня не брали в вагон, хотя денег я раздобыл, но после этого мои фотороботы были развешаны по всем углам и столбам. Вот они не меняются, мои фотороботы. Водить машину я не обучен; в попутке меня укачивает. Даже зубная боль отступала, и я засыпал в кабине, сколько бы кофе не выпил, а просыпался под забором.

Раз в сутки все проворачивается.

Я обращаюсь к миру и говорю: остановись, мгновенье! Прекрасно ли ты? Неважно. Я готов любоваться тобой, если замрешь; мне не надобно красот, я полон смирения. Во сне мне явился черт: восхитился, поцеловал и велел стоять. Вот я и остановился. Впрочем, нет, это чертово восхищение я додумал позднее. И поцелуй помню смутно как общее представление о целовании, которое почему-то прицепилось к воспоминанию. На самом деле был только голос. Нейтральный – не мужской и не женский, бесчувственный, но не в плохом смысле, а просто лишенный окраски. Он окликнул меня, когда я засыпал. Выделил. И, проснувшись, я обнаружил, что развалился непонятно где. Какое-то присутственное место, контора. Я лежал на ковровой дорожке, одетый в домашнее. Я никогда не раздеваюсь на ночь, мне лень. Раньше это было небрежностью бирюка, теперь она обернулась необходимостью. Раздеваться нельзя, так как неизвестно, где тебя застигнет рассвет.

Сперва я решил, что стал жертвой идиотского розыгрыша. Некие лица пришли ко мне ночью, похитили с дивана, перенесли в казенное учреждение и бросили. Не иначе, они мошенническим путем завладели моим жильем и уже перепродали его десятерым алчущим. Я замерз и все себе отлежал. Меня не интересовало, куда я попал, мне прежде хотелось выбраться наружу, что я и сделал, не встретив препятствий. Час был довольно ранний, рабочий день еще не начался, никто на меня не наткнулся. Я выскочил на улицу, и там все выглядело как обычно. Пожав плечами, я затрусил по тротуару. Одетый не по сезону, я ежился под взглядами прохожих. Мне в ногу вцепилась совесть и принялась грызть, хотя я не сделал ничего плохого. Бежал я недолго, так как быстро сообразил, что убегаю от собственного дома. Улица была моя и дом был мой, привычного вида, все вокруг представало будничным и незыблемым.

Стоять в таком виде я тоже не мог. Я зашел в первую попавшуюся дверь, под вывеску «Химчистка» — погреться и подумать. Внутри я не заметил ничего, похожего на химчистку. Там сияли ванны и раковины, змеились сверкающие шланги, раскрывали объятия унитазы. Странно, подумал я. Еще накануне здесь не было никаких раковин. Я проходил мимо, видел витрину, и в ней стоял щит с нарисованным енотом-прачкой. Я протянул руку, потрогал смеситель. Возможно, то была волшебная лампа, ибо сразу явился джинн, представший в обличии крепкого молодого человека в белой рубашке и с бейджиком. Мой внешний вид исключал переговоры о купле-продаже. Пренебрегая профессиональной любезностью, молодой человек осведомился, что я делаю в его магазине.

— Мне нужно в химчистку, — ничего лучше в мою голову не пришло.

— Мы продаем сантехнику, — последовал ответ.

Я попробовал защититься, предстать обиженным потребителем.

— Тогда смените вывеску. Как висела «Химчистка», так и висит.

— Где она висит? – Молодой человек взирал на меня с жалостью.

Мы вышли на улицу.

— Вот… — Я дернул подбородком и подбоченился. Должно быть, я уморительно выглядел в трениках. Они были прожжены в семи местах.

— Ну и в чем дело? – Менеджер растопырился на пороге, недвусмысленно давая понять, что не пустит меня обратно. – Тут написано: «Сантехника. Для дома и офиса». Читать умеете?

Я протер глаза. Вывеска гласила, что я имею дело с химчисткой. Кто-то из нас двоих сошел с ума.

— Сходите к врачу, — посоветовал молодой человек. – Только оденьтесь потеплее.

Мне ничего не осталось, как отправиться восвояси. Я пошел домой – туда, откуда только что смылся. На сей раз я выбрал дворы, чтобы не привлекать внимания; дворы оставались дворами, хотя и дом выглядел домом. Ключа при мне, разумеется, не было. Я взошел на крыльцо и стал топтаться в ожидании добрых самаритян. Никто не шел, и я не выдержал, вызвал соседей. Домофон обнадеживающе закурлыкал, но все надежды растаяли, когда мне ответили. Не то чтобы я хорошо помнил соседские голоса, но если чего в них и не было, так это колючего корпоративного сахара. Я начал мямлить беспомощную чепуху насчет потерянных ключей, на что мне ответили, что я ошибся дверью и совершенно напрасно пытаюсь проникнуть в деловой центр.

Так я лишился дома.

Я ищу его до сих пор. Я ощущаю себя постоянным током в сети переменного, одинокой свечкой среди разгула цветомузыки. Я похож на зубную боль. Самое скверное в ней – постоянство. Клетки мутируют, отмирают, сшелушиваются, обновляются, кругом кипит жизнь, но эта заноза сидит и сидит, привлекая внимание, стреляя туда и сюда, одеваясь гноем, подбираясь к мозгам. Она обретает форму, воображается существом; его фоторобот разослан по этажам памяти; существо притворяется пойманным, обманчиво засыпает и временно унимается под действием средств, но сон не вечен, и демон приходит в себя, и принимается за старое. Он орудует в мозговом городе, устойчивый в калейдоскопе подвижных образов. Он тоскует по дому, а живет он в аду, так что занят поиском ада, и если они безуспешны – его обустройством.

Мой дом способен оказаться где угодно.

Вернувшись на улицу, дрожа от холода, я уставился на предвыборный плакат, призывавший голосовать за достойное будущее Мутагорска.

Убеждаясь, что случилась беда, я начал заходить во все двери подряд. Я видел одно, а внутри оказывалось другое. Вместо кофейни образовалось ограниченное товарищество, вместо аптеки – театральная касса. Мое жилище тоже где-то шлялось, скрываясь под вывеской какого-нибудь свадебного салона или, быть может, студии звукозаписи. Я нашел кафе за дверью с табличкой «Нотариальная контора»; там я украл пальто и шапку. Хорошее было кафе, я любил в нем бывать – домашняя обстановка, полутьма, побуждавшие расположиться основательно, раздеться. Кто-то и разделся, а я – оделся. Я сам не ожидал от себя такого проворства и действовал автоматически. Потом я долго петлял по переулкам и дворам, забирая все дальше. Удалившись достаточно, я украл второе пальто – вернее, поменял его, в очередном кафе, которое отыскал под вывеской прачечной. Теперь я мог возвращаться. Но я пошел дальше, благо неподалеку жил мой старый приятель. Больших надежд я на эту затею не возлагал, и правильно делал, так как не нашел ни приятеля, ни его квартиры. Дом обезлюдел, готовясь не то к ремонту, не то к сносу. Я сунулся внутрь и был изгнан каким-то пролетарием; тот орал мне, что дом давно нежилой, а я все никак не мог в это поверить, ибо наблюдал совсем другое – во всяком случае, снаружи.

Я тер глаза, и зрение искажалось. Город дрожал, но стоял прежним, зато менялись прохожие. Я хотел познавать внутренности аптек и ресторанов, чтобы не попадать впросак, а мне взамен являлась уродливая изменчивость субъектов, которые, очевидно, сотворяли и мыслили этот неустойчивый мир. Полагаю, они вошли в силу воображения и наделили мироздание чрезмерной подвижностью, подстроиться под которую мне стало не по плечу.

Чтобы вернуть себе реальность, я должен был отловить мое жилище. Оно, несомненно, продолжало существовать, перебегая с места на место. Оно могло скрываться в бане, на почте, в кино. Без него я был фикцией – как ни странно, при моем постоянстве. Я догадывался, что возможностей нагнать его у меня маловато, а есть мне уже хотелось. Поэтому я украл деньги. Ограбил маленький овощной магазин, где не знали налетчиков. Оказалось, что это очень просто. Я сунул руку в карман, нацелил на продавщицу палец и потребовал выручку. Та сочла за лучшее подчиниться. С моими скромными запросами вышло прилично, однако я недолго радовался. Проскитавшись до вечера, я устроился на ночлег в незнакомом подъезде, а утром нашел себя в вытрезвителе. Денег при мне, разумеется, не осталось, и мне еще крупно повезло, что милиция не признала во мне грабителя. Выйдя на волю и удалившись на приличное расстояние, я немедленно повторил вчерашний подвиг. Атаковал первую мелкую лавочку, какая подвернулась. Как нарочно, там только что сняли кассу, и я ушел с ерундой. Здравый смысл подсказывал расширить территорию промысла, не ограничиваясь знакомым районом. И я принялся ее расширять.

Оказалось, что грабить вообще очень просто, и я мог бы сделаться городской достопримечательностью, ужасом и грозой. К сожалению, разгуляться не получалось. Не прошло и нескольких дней, а я уже примелькался в милиции, куда меня исправно доставляли работники офисов, пекарен, киностудий, ремонтных мастерских и поликлиник. Они будили меня, иногда пинали, крутили руки, вызывали наряд. Однажды мне повезло проснуться в ограбленном магазине. Меня не узнали, но я глубже осознал, насколько опасно мое положение. Еще немного, и они-таки сложат два и два.

Решение напрашивалось само собой: не спать. Очень хотелось подкараулить момент трансформации. Я предчувствовал неудачу и оказался прав. Мир устоял, и я оставался там, где обосновался на ночь – в строительной бытовке, которую отважился взломать. По брови набравшись кофе с какими-то бодрящими таблетками, я сидел и не знал, на чем сосредоточиться. Мутное оконце не привлекало и возбуждало тревогу: фокусировка на нем могла оказать убаюкивающее воздействие; прикованный к нему, я мог не заметить, как изменяется обстановка, а потому сидел и смотрел на увечный табурет, покрытый газетой и увенчанный граненым стаканом. Вагончик не тронулся, перрон остался; в этом раунде победа досталась мне.

Долго я не протянул. Мир терпеливо ждал. На третью ночь я допустил неосторожность и вздремнул, всего-то на полминуты. Этого оказалось достаточно, чтобы бытовка превратилась в диспетчерскую автобусной станции. Между прочим, я, едва увидел, где очутился, решил, что нет худа без добра. И как я не подумал об этой станции? При покупке билета на автобус паспорт не спрашивают. Увы. Автостанция стала единственным объектом, который трансформировался средь бела дня, когда я бодрствовал. Я на секунду отвернулся, а когда взглянул вновь, увидел вместо станции платную стоянку. Больше такое не повторилось, но я понятливый. Мироздание показало, что принялось за меня всерьез и готово пойти на крайности, лишь бы не дать мне уехать из Мутагорска.

Ну, и в скором времени разразилась последняя беда, я заболел. Этот зуб давно заслуживал ремонта. Нет нужды пояснять, что он был зубом мудрости, это и дураку понятно. Мудрость начала с нытья на тему всего на свете – что бы я ни жевал, все ей не нравилось, а закончила она монотонным воем. Он все набирал децибелы и набирал. Я пробовал то, я пробовал это, менял шило на мыло; мудрость хворала и просилась наружу, глухая к изменчивой среде. И я отправился на поиски зубной поликлиники. Мне нужна была та, где оказывают первую помощь, без карты с пропиской – пустые надежды. Да, я нашел такую поликлинику – вернее, табличку: все, что осталось от поликлиники. За дверью скрывалась кондитерская.

Так что в конце концов я похитил доктора.

Когда разыскал еще одну поликлинику, но не дежурную круглосуточную, а самую обычную. Она пряталась в зоопарке. Меня, разумеется, отказались принять, но я на радушие не рассчитывал. Спрятался в туалете, потом перебрался под лестницу, потом вернулся обратно и так – несколько раз, до закрытия. Я вышел из тени, приставил к доктору палец, упакованный в карман, и приказал следовать за мной – вернее, впереди меня, в мое укрытие.

Доктор был тщедушный армянин с колоссальным подбородком.

Я объяснил доктору, что хочу вылечиться и обращаюсь к нему за помощью. Это было сказано после того, как доктор встал у бормашины, пристегнутый наручником к каким-то перилам. Наручники я раздобыл в интимном магазине, имевшем вид старого бомбоубежища, я ограбил его третьего дня. Пробовал спать в них, пристегнутый к трубе отопления, но нашел себя прикрепленным к водопроводной и вовсе не там, где вырубился. Я вернул доктора из-под лестницы в кабинет, когда поликлиника опустела, и больше ничего объяснять не стал.

— В поликлинике сторож, — только и сказал доктор.

На этот случай у меня была припасена монтировка, обернутая войлоком. Сторож явился через минуту, и я уложил его двумя ударами. Надеюсь, не насовсем.

Лицо у доктора напоминало влажную слоновую кость.

— Лечите, — скомандовал я.

— Отстегните меня, — возразил он. – Мне неудобно. То есть вообще никак.

Я перестегнул его к собственному запястью.

Черт меня дернул позволить ему анестезию. Мой рассудок мутился от боли, и я недодумал. Очевидно, я плохо переношу новокаин, теперь знаю; я потерял сознание – минуты на две, но этого хватило, чтобы мы с доктором переместились в разоренный вагон поезда, не первый год торчавший среди мусора на отдаленном запасном пути. Мой узник впал в прострацию, а я испытал подобие торжества и держался нарочито невозмутимо.

— Немного неожиданно? Да, знание порой обескураживает. Не отвлекайтесь, лечите зуб.

Доктор трясся и дергал меня за руку. Он порывался что-то произнести, но не мог.

— Знаю-знаю, — кивал я ему, предвосхищая протесты. – У вас нет инструментов. Ну, постарайтесь обойтись без них. Вас же учили хотя бы рвать зубы? Рвите. Пальцами.

Для большей убедительности я гримасничал, нагнетая ужас и показывая, что шутить не намерен. Я сообщал себе изменчивость кривляниями, подстраивался под среду, и мне доставляло удовольствие изменяться хоть в чем-то, потому что я устал быть константой.

Но доктор тоже не хотел быть константой, однако был ею в новом мире, где я воплощал изменение. Он спятил в секунду, завыл и принялся лупить меня свободной рукой, придя в совершенное умоисступление. Защищаясь, я ударил его в лоб маленькой наковальней, подвернувшейся под руку – понятия не имею, откуда она взялась в вагоне. Слоновая кость дала трещину, оказавшись фарфором. Мне показалось, что доктор вздохнул с облегчением. Мне было интересно, что он такое пережил, пока я был без сознания, если даже не попытался завладеть ключом. Возможно, он приобрел уникальный опыт осознанного перемещения, которого не было у меня. Так или иначе, а я перестарался. Доктор переместился вторично, в мир постоянства – а может, изменчивости, куда в итоге попадают все. Надеюсь, он обрел там стабильность, которой здесь не хватало. А на мне – в буквальном и переносном смысле – повис покойник, добавившись к пульпиту.

И я решился на последнее, пока у меня не расплавились мозги.

Договариваю скороговоркой, потому что шагаю уже по летному полю.

Я константа, и я ищу константу, где из меня вынут константу, пока она меня не прикончила.

Самолет – естественный выбор, но почему я решил, что где-то будет иначе? Я не знаю, но мне хочется перемен.

 

©  март 2010