Мощи

 

 

Дети съехались на дачу.

Когда к середине июня вся их компания была в сборе, они решили обследовать запретное место: чердак, где не надеялись, конечно, найти сундуки с сокровищами или спугнуть привидение. Они полезли туда просто так, из упрямого любопытства и своеволия, потому что им не разрешали этого делать. Но все получилось, как в сказке: явились и кипы рухляди, и скрипы, и стоны, и шорохи, и, как это ни удивительно – привидение.

На самом деле то был скелет, забытый в шкафу какой-то прабабушкой. Статный и ладный, в изъеденном молью костюме, он вывалился, едва ребятня отворила скрипучую дверцу. По полу покатился цилиндр; с шейных, обглоданных вечностью позвонков, соскользнула бабочка-галстук и тут же скрылась, потому что это был настоящий, живой мотылек, случайно залетевший в гардеробную усыпальницу и теперь торопившийся по своим суточным, но для него судьбоносным, делам. В скелете – в том, как он повалился –сохранилась военная выправка, по которой можно было судить, что он только вышел в отставку — и мигом угодил в злополучный шкаф.

В оживших скелетах нет ничего загадочного. Это тот же человек, только его стало намного меньше — и что же он сделает? чем займется? Скорее всего, какими-нибудь обыденными делами, но он быстро столкнется с недоступностью былых радостей. И как же ему в этом случае не крушить все подряд, и не стращать разочарованно и мстительно все живое? Скелету бы в церковь сходить, да назваться мощами и потолкаться там – авось, заработает хоть какое внимание, побывает на экспертизе, и были бы кости, а мясо нарастет. Но он поступит сугубо по-человечески: все сокрушит, уляжется в койку, отвернется к стенке и будет скрипеть зубами. Всего этого от скелетов ждут заранее, и потому остерегаются их на кладбищах; сжигают, закапывают и распихивают по шкафам.

Возможен ли, впрочем, добрый скелет?

Вполне.

Тот скелет, о котором идет речь, при жизни был очень добропорядочным и благородным человеком. Не обнаружив в себе достаточного офицерского бесчестия, чтобы скомпрометировать прабабушку, которая слыла особой легкомысленной и непостоянной в привязанностях, он сразу спрятался в шкаф, когда по лестнице загремели шаги не то ее мужа, не то его старшего по званию.

Теперь же внуки и правнуки той особы, окопавшиеся на даче, принялись рыться в старых архивах и письмах, посетили краеведческий музей, изучили местные хроники, ибо местность славилась древней библиотекой под властью полупомешанного учителя литературы. Так и вышло, что им удалось установить личность покойного, а самим превратиться в настоящих следопытов неопределенной окраски.

И вот былого офицера, десятилетиями исправно, как на часах, стоявшего в шкафу — его, который был не чета современным ходокам, что выпали бы из этого шкафа как были, в семейных трусах, при первых звуках трубного гнева — похоронили, как положено, на сельском кладбище, по христианскому обряду.

Своим благородством и верностью скелет сохранил себе толику активного бытия. И по ночам, особенно в канун всех святых, он выбирался из-под плиты и присаживался рядом, внимательно изучая эмаль с коричневой фотографией. Последнюю раскопали дотошные людопыты, и было особенно следопытно взирать на дату рождения с последующим прочерком и знаком вопроса. С фотографии смотрел насупленный кавалер с подкрученными усами, но добрыми – по всей вероятности, карими – глазами, при воротничке и фуражке, а из-под погона струился, теряясь на границе овала, аксельбант. «Вот я какой был», — обращался скелет к местному сброду, но кладбищенское отребье, чьи души так и не нашли упокоения, духовно разложилось и не ценило прошлого, и ничего о нем не помнило – какие-то обрубки и ошметки, воображая себя сущностями, ползали наподобие гусениц, не обращая на новенького никакого внимания. Эти черви, недоразложившиеся призраки, продолжали судачить о житейской чепухе, которая уже не имела к ним никакого отношения.

Тогда скелет решил, что ему не обязательно укладываться на место. Но злобствовать не захотел. «Зачем? – подумал он. – Ведь мне ничего и не надо».

И начал творить всяческое добро, насмерть запугивая тех, кому покровительствовал, и совершая прочие бескорыстные благодеяния.

Однако же, странствуя, скелет наткнулся на очень упертого не то евангелиста, не то свидетеля Иеговы, ненадолго покинувшего Сторожевую Башню ради пешего дозора.

— А что это ты, скелет, вдруг добренький? – прищурился проповедник.

— С чего мне гневаться? Я все раздал, мне ничего не нужно – вот я и говорю: оставьте все и ступайте за мной!

— Нет, не все! – возразил проповедник, багровея лицом и прочей плотью. – А как же череп? А тазовый пояс?

Он размахнулся, ударил скелет в самое темя, и тот рассыпался в прах.

— Вот теперь все, — довольно молвил проповедник.  – Теперь можно и за тобой, но только не сейчас, а в назначенный срок.

Ибо любая глубинная мудрость, будь она хоть какого вероисповедания, гласит, что идти, кто бы тебя ни позвал за собой, полагается к непостижимому абсолюту, в котором и затеряться приятно.

 

© сентябрь 2004