Мистер Оккам

Лысый, Крашеный, Завитый и еще один, Сердитый, остановились перед богатым особняком. Тот имел форму раскрытой книги с ученой совой. Стемнело, зажглись фонари. Светились и окна по паре штук на страницу. Каштаны, продуваемые осенью, шелестели и перестукивались. В палисаднике там и тут торчали садовые изваяния: кошки, собаки,  фламинго, слоны и отдельный гиппопотам, служивший фонтаном. Латунная табличка на двери гласила: «Натуралисты – стихи и проза». Рядом висел тяжелый молоток.

Все четверо знали, что обратного хода не будет. В том и таилась остротá этой изысканной забавы, которая была интереснее рулетки, тоньше альпинизма, опаснее рыбы фугу. То был удел немногочисленной творческой аристократии, сюда наведывалась соль соли земли при том, что вход оставался бесплатным.

Восемь рук сложились сложным бутербродом, который провалился и разломился под дружный выдох. Так делают себе на счастье перед премьерой молодые актеры.

Все полезли за пазухи, достали рукописи. Лысый взялся за молоток и в последний раз оглянулся. Сердитый смотрел в сторону, Завитый кивнул, Крашеный облизнулся. Три ровных удара отозвались не то похоронным звоном, не то сгустившейся дробью могильной земли. Тут же полил дождь, а рыхлые небеса прорезала молния, подчеркнуто задержавшаяся. Жеманно мяукнул флюгер. Дверь распахнулась на громовом раскате.

— Ах-ха-ха-ха! – прогремел исполин в белой тунике, венке и парчовых крыльях. – Ха! – Он воздел руки. – Входите. Не часто отважные мушкетеры пера навещают сию обитель! Прошу в процедурную.

Он повернулся и пошел; крылья сидели прочно, имея в себе литой каркас. Изрядная тяжесть! и человек в тунике ступал размороженным мамонтом. На ходу он приотворил какую-то дверь и пригласил всех по очереди заглянуть. В щели виднелся стол, заставленный яствами.

— Лауреату, — подмигнул архангел. – Но обычно все достается мне и собакам. Идемте дальше. Отрадно видеть, что натуралисты еще не перевелись, но готовы перевестись. О животных нынче пишут редко. Оно и к лучшему! Смотрите, как здесь по-домашнему скромно. Мы обходимся простенькой печью. Никаких крематориев и траурного фанфаронства! Тут не фантастика, не поэзия, не дамская проза. И пусть, — он доверительно улыбнулся процессии. – У тех, кто пишет о животных, о братьях наших меньших, о всяконьких мышках, бабочках и гусеницах пышных, щетинисто-щеточных, бархатистых, шипастых и ядоносных, уготовленных кокону и обреченных… простите, я увлекся. Короче говоря, писатели о животных имеют серьезные шансы сохранить жизнь.

Натуралисты тянулись за ним. Лысый поминутно оправлял пиджак, на вид пропущенный через жевачнейших коров, да не однажды; пиджак был короток. Лысый спешил за ряженым архангелом, кругля глаза и делая бровки домиком, а губы трубочкой. Крашеный широко улыбался, измятый не одеждой, а лицом; его пшеничный полубокс пламенел в свете настенных факелов. Сердитый немного отстал и выглядел не столько разгневанным, сколько жалостно увлеченным; похоже, в нем возрастал сарказм; он шествовал пузом, его ширинка начиналась огромной пуговицей, подобной паровозному фонарю, и завершалась параллельно земле между ног, исчезая там по гиперболе. Завитый шагал размашисто, чуть враскоряку загребая ногами, готовый все порешать и наладить.

— Я мистер Оккам, — представился, обернувшись, архангел и остановился у двери неприглядной, оцинкованной. – Надеюсь, вам незачем объяснять смысл псевдонима. Он напрямую связан с ликвидацией необязательных сущностей.

Хозяин посторонился и сделал учтивый жест. Помещение немного напоминало конференц-зал. Кресел, правда, был выстроен на возвышении всего один ряд, а ниже  тянулись стоки, соединявшиеся в слив. Сами кресла оказались стальными, с цепными фиксаторами.

— Располагайтесь, — пригласил Оккам.

Он подошел к столу и отбросил простынку, обнажив всевозможные орудия, инструменты и механизмы. Некоторые были созданы для убийства изначально, другие имели иное предназначение, сельскохозяйственное и хирургическое в том числе, от чего представлялись еще более страшными.

— Итак, вы отважились явиться на высший и окончательный суд.

Оккам, поглаживая бороду, которой кроме как в классической словесности и не отпустишь, притиснул Лысого – тот несколько растерялся и перестал учитывать, что Рубикон позади. Защелкнув фиксаторы, архангел выполнил неуловимое движение и поиграл увесистыми крылами. Остальные натуралисты сидели смирно, хотя и несколько напряженно. Оккам, проверив замки, удовлетворенно вздохнул, отступил и привалился к столу.

— Итак, я вкратце напоминаю условия. Победителя, то бишь призера, он же лауреат, может не оказаться. Теоретически возможно и обратное: не будет аутсайдеров, хотя на моей памяти такого не случалось. Ваши шансы заведомо высоки. Вы отважились на риск, имея достаточную уверенность в удобочитаемости написанного. Судить, конечно, мне, но шаг показательный. Оценка будет выполнена стремительно и неотвратимо. Последнему даруется вторая попытка: он сможет уйти, если не будет уверен в качестве своего труда.

Архангел отвел тунику, под которой мелькнули домашние брюки, порылся в кармане. Отвернулся, поколдовал и выставил кулак с четырьмя спичечными головками.

— Читаю короткую.

Он поднес спички Лысому, и тот перестал делать трубочку. Взамен он преувеличенно оскалился и выцепил зубами крайнюю слева. Длинная. Короткую вынул Крашеный. Мистер Оккам забрал у него рукопись и присел к столу.

— Так, — молвил он, надевая очки. – Вы написали о вечной музыке лесного бурелома. Медведь… хорошо… дятел и сойка… Легкое шебуршание папоротника… Увы! – Оккам отложил бумаги вместе с очками. – Да не умножатся сущности без нужды!

Крашеный покрылся сырыми пятнами. Несвежие щеки тронул мгновенный грибок. С тех пор, как издательское дело поделили на Доминионы с архангелами на страже, он возлагал большие надежды на эту особую, почти не востребованную секцию, где собственно выбор жанра предполагал уже если не дар, то врожденную склонность.

Мистер Оккам взял топорик для рубки мяса, широко размахнулся и всадил аккуратно по следованию пробора. Пшеничные кудри наполнились давленой земляникой. Крашеный издал лошадиный всхрап и обмяк, стремительно пропитываясь красным: сначала пиджак в шершавую крупную клетку, далее — бархатные штаны.

— Вы думали, небось, что здесь какой-нибудь шуточный Доминион, — зловеще заметил Оккам. – Опрометчивое мнение!

Лысый был следующий.

— О, да у вас поэма! Еще и детская! Ребятам о зверятах. – Мистер Оккам вернулся за стол. – Позволю себе заметить, что вы ответственный и мужественный человек. Другой пошел бы в детскую секцию, там сплошное прекраснодушие… Но видно, что вам дороже истинная литература! Итак… сиянье солнца… танец рыб… примолк под листом белый гриб… Гражданская отвага, уважаемый, и верное служение музам заслуживают гибели легкой и быстрой.

Он дважды выстрелил, и Лысый ткнулся подбородком в развороченную грудь.

— Кусаем, — приказал Оккам.

Сердитый дернулся вперед, как делает хищный, проворный зверь. Комплекция не помешала ему преуспеть и вернуться в исходное положение со спичечной головкой в зубах. Архангел принял у него верительные грамоты и расположился читать. Сердитый смотрел, не мигая. На сей раз дело затянулось. Мистер Оккам перевернул страницу, затем следующую. На третьей отодвинул листы и свел брови. Воцарилось молчание.

— А ведь неплохо! – воскликнул он наконец. – Даже и ничего! Но сами понимаете… когда доходит до искусства, возможны лишь степени превосходные. А здесь, — он постучал по рукописи согнутым пальцем, — мы наблюдаем плоды усердного труда, не лишенного искры, который в иных условиях сочли бы похвальным, но…

— Постойте, — сдавленно рыкнул Сердитый. – Нельзя же так!

— Только так и можно, — утешил его мистер Оккам и метнул кинжал.

Тот вонзился в объемное брюхо. Архангел вскочил, схватил со стола чайник с крутым кипятком. Разжал Сердитому челюсти, пока тот еще не умер, и стал заливать.

— Это особенное воздаяние, — приговаривал он. – Специально для тех, которые неплохо и ничего… Самая сволочь!

Сердитый булькал, хрипел и клокотал. Пуговица щелкнула, отскочила. Когда он затих, Оккам поставил чайник на место и потер руки.

— Ну-с! – обратился он к Завитому. – Судьба распорядилась так, что вы оказались последним. Процедура обязывает спросить, готовы ли вы пройти испытание. Пример ваших товарищей может побудить вас изменить первоначальное намерение. Что скажете?

Завитый сидел белее мела, но стоически улыбался. Он вздохнул и скосил глаза на свой манускрипт.

— Все мы служим одному делу, — изрек он хрипло. – Я готов.

Гонору у него поубавилось, и Завитый отводил взгляд от недавних спутников.

Мистер Оккам медленно улыбнулся. Он погрозил пальцем и покачал головой.

— Я раскусил вас, — молвил он. – Я вижу вас насквозь. Да, вы действительно преданы литературе. Вы пойдете ради нее на костер и на плаху. Вам очевидно, что я не могу не учитывать вашего героизма. Это богатое содержание, которое не может не отразиться в форме. Есть все основания полагать, что ваше произведение окажется вещью достойной.

Архангел забрал рукопись, уселся поудобнее, развернул и погрузился в чтение.

Через минуту он поднял голову и глянул поверх очков.

— Мда.

Мистер Оккам перебросил лист, второй. Всмотрелся, поджал губы, перешел к четвертому.

— Мда.

Он недоверчиво заглянул в конец.

— Ну и ну, — сказал наконец мистер Оккам.

Поднявшись, он рассеянно пробил завитую голову молотком и скрылся в соседней комнате. Вскоре зашумела вода, и он вернулся без крыльев, но в фартуке, вооруженный шлангом.

 

© октябрь 2013