Лиственница

— Вот что ты думаешь про Бога? – спросил Николай.

Они с Борисом чокнулись и выпили. Борис немного подумал и вяло ответил:

— Не знаю я. Наверно, есть. Только если все правда, то каким я воскресну? Вот таким, как сейчас? Или старым, как сдохну? И на фига это надо?

Николай снисходительно усмехнулся, кивнул на окно:

— Все же перед тобой, разуй глаза! Тебе все явлено в природе.

Борис наполнил стопки и выпил, не дожидаясь его.

— Чего там явлено? Середина марта, слякоть. Все серое, с души воротит.

Подцепивши грибочек, Николай заурчал в предвкушении закуски и лекции. Он заранее праздновал победу над приземленным Борисом.

— Смотри: вот дерево. Листва облетела. Остались эти… черенки, что ли? Нет, не они. Завязь? Ну, не важно. Места, откуда они растут. Эти места всегда одни и те же. Так? Один лист слетел, другой вырос.

— Ну, — тупо кивнул Борис.

— Так и мы. Те же самые листья, мы с тобой. Но душа-то вечная! Душа это и есть то самое место на ветке. Оболочка слетит, а она прорастет заново. И у каждого листа своя судьба. Кого-то ветром сорвет, кого-то тля пожрет. А кто-то провисит до последнего. И будешь ты в новом листе называться не Борисом, а хер тебя знает, как.

Борис взял бутылку, взвесил в руке, оценивая остаток.

— Ну а Бог-то при чем?

— Еще как при чем. Бог это ствол. Листья слетят, но память о них отложится в годовые кольца. И так из года в год. Все, кем мы были, запомнятся в годовых кольцах.

— Херню ты какую-то порешь, — решил Борис и вдруг начал пить из горла. Николай еле успел вмешаться. – Я тебе про воскресение, а ты мне про дерево.

— Скучный ты человек. Не понимаешь ни метафор, ни аллегорий.

— Кончай с такими словами-то, — сказал Борис. – В лектории своем их говори. Я в твоем обществе «Знание» не бываю.

Николай допил, что не успел Борис, отъел грибочков лицом прямо из мисочки. Потом поставил на стол локти, сцепил толстые пальцы и сверху положил подбородок.

— Бог это и есть ствол. Все мы братья, растущие листьями на одном дереве. Меняются времена года, и так же уходим мы, а дерево стоит. Но потом, когда-нибудь, оно даст плод. Вроде яблока или груши. Это и есть воскресение. Этот плод будет помнить всех, кем мы были. Из годовых колец. А ты мне тут гонишь, что возродишься мудаком, какой ты сейчас. Не только! Какой вчера был мудак и будешь завтра ты тоже воскреснешь!

Повисло молчание. Борис задумчиво ковырял вилкой в бульоне, который натек из пельменей.

— А как же елка? – спросил он вдруг. – И сосна?

— Что – елка и сосна? – не понял Николай.

— Ну, они же всегда зеленые. Как с ними быть?

— Вот тайга неогороженная! – в сердцах сказал тот. – Как будто хвоя не меняется! Еще как меняется, только не вся сразу.

— Ладно, — согласился Борис. – Ты вот говоришь, что в природе все показано, что у людей. И кто тогда сосна и елка? Чтобы постепенно менялись, не как все?

Тут пришлось задуматься и Николаю. Он коротко глянул на шифоньер, в который спрятал заначку.

— Не знаю, — сказал он наконец. – Евреи, наверно.

— Это почему же евреи?

— Ну, потому что не как все.

— А я вот наполовину еврей. Кто я тогда такой?

Николай ощутил прилив вдохновения и прищурился.

— Ты лиственница. Вроде и елка, а с гнильцой. Осыпаешься.

— А ты?

— Ну, я-то, пожалуй, дуб. Или, по крайнему случаю, клен. Татары, по-моему,были в роду.

— А я лиственница? С гнильцой?

— Ага. Или туя. Хотя черт ее знает, линяет она или нет.

Про тую он зря сказал.

Борис встал и что было мочи врезал ему бутылкой по голове.

Его нашли сидящим над трупом и приговаривающим: «Клен ты мой опавший».

— Удачного тебе лесоповала! – сказал представитель власти, захлопнув папку.

Тут Борис слабо улыбнулся.

— Круче Бога, — пробормотал он.

— Хотя сначала, наверное, в дурку, — покосился полицейский.