Летний концерт по заявкам: десять историй

Эпидемический очаг

 

Ирине Волковой

 

Выйдя из корпуса, белокурая лейтенант юстиции не сдержалась и промокнула глаза платком. Майор юстиции, вышедший следом, потрепал ее по плечу.

— Бедные, бедные дети! – всхлипнула лейтенант, приданная ему в усиление. – А туалет? Вы видели, во что превратился туалет? За это надо возбуждать отдельное дело.

— Ничего, — с преувеличенной бодростью отозвался майор. – Это же скауты! Ребята закаленные. Врачи говорят, что все они непременно поправятся.

Тут подошла перепуганная вожатая.

— Товарищи полицейские, — обратилась она к ним дрожащим голосом и принялась кусать ноготь.

— Мы Следственный комитет, — бесцветным тоном поправил ее майор.

— Товарищ Следственный комитет, — кивнула та. – Я что хочу сказать – тут наша повариха все ходит и приговаривает: «Я сама все испортила».

— Да? – вскинул брови майор. – А где же она сейчас?

— У начальницы лагеря. Она ее вызвала.

— Благодарю за содействие, — кивнул майор и тронул лейтенанта за локоть. – Придется навестить!

В этот момент в кабинете начальницы шел неприятный разговор.

Начальница, жилистая особа, почти начисто лишенная губ и бровей, показывала поварихе банку тушенки.

— Вера Васильевна, — говорила она. – Как же вы не посмотрели? Ведь здесь отчетливо пропечатано, что это НЗ времен Отечественной войны. Разве этим можно кормить современных детей?

Пожилая, дородная и краснолицая, словно только что из бани, повариха негодующе фыркнула.

— При чем тут тушенка? Я сама все испортила. Сама. Своими руками.

Она сказала это с запальчивой гордостью и нескрываемым удовольствием.

— Пусть только посмеют списать это на какую-то консерву! Я испортила все сама.

Начальница побледнела.

— Что значит – сама?

— То и значит, что много чего у меня есть – жабки, мышки. Крови гнилой надавила целую банку из ваты ихней…

— Зачем?…

— Видеть этих высерков не могу…

— Молчите, — прошептала начальница. – Если спросят – молчите! Я все возьму на себя. Слава богу, есть эта тушенка. Не вы же ее закупали. Скажу, что мой недосмотр.

— Еще чего, — хрюкнула повариха. – Пусть знают!

— Вера Васильевна! – взмолилась та. – Ну, прошу вас! Смена только началась, заезд был неделю назад. Где я возьму нового повара? Это же какие деньги пропадут!

— Сама, — уперлась Вера Васильевна.

— Двойной оклад, — шепнула начальница. – Тройной. Если не повторится.

Повариха погрузилась в раздумья.

В дверь без стука вошли работники юстиции.

— Честь имеем, — представился майор, садясь. – Вы будете повар? – безошибочно обратился он к Вере Васильевне.

— Он самый, — буркнула она.

— А что говорят, что вы ходите и причитаете, будто все сами испортили?

— Я не причитаю, — сердито ответила повариха. Начальница напряглась. – Ну да, это ведь я наклала им тушенку. А она просроченная.

— Мой грех, — поспешила вставить начальница. – Недоглядела. Готова понести. Сегодня же ни банки не будет на складе.

— Отобедать не желаете? – исподлобья взглянула повариха.

— Нет уж, увольте, — усмехнулся майор.

— Да полно вам! Не с общего стола, с моего. Все домашнее, с пылу с жару.

Майор и лейтенант переглянулись.

— Ну, если домашнее…

Уголовное дело разваливалось на глазах.

 

Срыв

 

Олегу Булгаку

 

Вампиром Леша стал при обстоятельствах вполне обыденных.

Однажды он выпил лишнего, набрал номер и заказал себе женскую услугу. Была полночь. Ночная бабочка припорхала быстро. Леша с порога предупредил ее, что предпочитает БДСМ, и возражений не встретил. В скором времени он уже лежал ничком в наручниках, во рту у него засел кляп. Специалист применила к нему кожаную плеточку и страпон, а затем неожиданно укусила в шею. Леша троекратно взмыкнул, что было оговоренным стоп-словом, но укус продолжился. И дальше он ничего не помнил.

Очнулся утром, без наручников и кляпа. Он обнаружил пропажу оставленных на виду десяти тысяч рублей, порожнюю водочную бутылку и незапертую дверь. В ванной Леша вытянул шею, чтобы рассмотреть следы от зубов. Они имелись: две красные точки, не похожие на отметины, которые оставил бы человек. Леша обработал мирамистином сначала точки, потом все остальное, хотя и догадывался, что поздно.

День прошел обычно. Следующий – тоже. На третий Леша начал испытывать непривычную сонливость. Он справился, но на четвертый свалился и проспал до ночи. А через неделю уже ночевал в гробу, который купил в похоронной конторе, удачно расположенной по соседству. Было новолуние. Как только обозначилась молодая луна, Леша вышел на пустынный ночной проспект и через полчаса укусил свою первую жертву.

Он был человеком, может быть, аморальным, но не злым. Происходящее всерьез угнетало его. Через полгода он твердо решил покончить с пристрастием и начал наводить справки, нет ли где терапевтических групп для анонимных вампиров. Он слышал, что при других аддикциях это порой помогает. Двенадцать шагов. Признать, что ты бессилен против своего недуга. Обратиться к Высшей силе. И так далее.

Лечебных кровососущих групп он, увы, не нашел, однако не отступился и вознамерился действовать самостоятельно. Ночь наступила трудная, луна была полной, соблазн был едва ли преодолим. Но Леша, глядя на полную луну, зло сказал: «А вот хрен тебе!» Откупорив пузырек, он бросил в пасть добрую пригоршню снотворных таблеток, после чего улегся не в гроб, а на нормальную кровать, и до полудня проспал, как убитый.

В полдень же он, совершив над собой неимоверное усилие, раздернул плотные шторы. Солнечный свет был почти невыносим, но не убил его и даже не подпалил. Победоносно хмыкнув, Леша оделся и вышел на улицу.

Шел он, конечно, средненько, цепляясь ногою за ногу. Казалось, что он бредет сквозь толщу воды. От него шел пар. Кое-кто оглядывался и замедлял шаг, оценивая, насколько человеку плохо. Леша подумал, что переборщил. Нельзя все и сразу. Шагов же двенадцать, и надо действовать постепенно, а он маханул их все, как прыгун в длину.

Через полчаса ему сделалось и вовсе дурно.

Подняв замутившийся взгляд, он прочел: «Планетарий». Невольно улыбнувшись, купил билет и вошел.

Тут и сеанс начался. Свет погас, на черном небосклоне вспыхнули звезды. Взошла луна. Леша облегченно вздохнул и пошел по рядам.

Помощь подоспела быстро, и окровавленные тела начали выносить уже через четверть часа, но он успел много, а в наручниках ему было даже приятно.

 

Бумеранг

 

Лие Кинибаевой

 

Федот был заместителем начальника, а Яков подчинялся Федоту, будучи бригадиром. Начальник же был редкостным и глупым скотом. Как-то раз на банкете разобрала его икота, и кто-то добросердечный подсказал ему верное средство – твердить на одном дыхании заклинание: икота, икота, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого.

Помогло.

Как многие состоявшиеся алкоголики, начальник любил рифмовать к месту и не к месту. Сочинял короткие стихи про спиртное и естественные отправления. Ему очень понравилось заклинание, и он немедленно зарифмовал его с «работой».

Каждое утро, на летучке, он потирал ладони и подмигивал:

— Работа, работа, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого!

Помогало и тут. Работы оказывался непочатый край — Федоту с Яковом обычно приходилось переделывать все, что накануне нагородил всякий.

— Это какое-то волшебство, — сказал однажды Федот.

— Чем дальше, тем хуже, — согласился Яков. – Так больше нельзя.

— Когда же этого мудака снимут? Почему его терпят, кто за ним стоит?

Яков задумался.

— Давай, попробуем свою рифмовочку!

Взявшись за руки и встав у трубы, проложенной не там, где нужно, и вообще неправильно, они хором произнесли:

— Работа, работа, сойди со всякого на Якова, с Якова на Федота, а с Федота обратно на этого идиота!

На следующий день начальника вызвали в главк. Он не вернулся. Вскоре явился новый. Когда на банкете его разобрала икота, никто не оказал ему содействия.

 

 

Особенности национального карго-культа

 

Виктору Рудневу

 

Летающая тарелка безнаказанно зависла на безопасном удалении от голубой планеты. Координатор, представлявший собой мыслящую кишечную трубку, свернулся в кольцо и настроился на волну Разведчика. Разведчик был такой же, только мышечных колец у него было побольше, а мыслей – поменьше.

— Докладывайте, — проурчал Координатор.

— Как мы и ожидали, миссия гуманоидов провалилась.

— Это хорошо, — сказал Координатор.

— Гуманоиды посетили эту планету несколько тысяч лет назад по местному времени. Они вообразили, что им удалось создать карго-культ…

— Это еще что? – сократился Координатор.

— То самое, чем они похвалялись на всех конференциях. Карго-культ – система верований здешних диких племен. Видя летательные аппараты более развитых особей, которые сбрасывают им пищу и лекарства, они имитируют эту технику, пользуясь древесиной и всем, что попадется под руку… воспроизводят взлетно-посадочные площадки, поклоняются им… сооружают все, что запомнили, вплоть до наушников, которые делают из лопуха. С гуманоидами вышло так же. Аборигены возвели подобающие сооружения, изобразили гостей графически, сложили легенды, но после их развитие отклонилось от заданного пути. Сейчас гуманоидов никто не воспринимает всерьез.

— Вот мы их обрадуем, — раздулся выходным отверстием Координатор.

Разведчик почтительно повторил его жест.

— Есть ли возможность создать наш собственный карго-культ?

— Она не исключена, — осторожно ответил Разведчик. – Здесь есть государство, весьма восприимчивое к внешним влияниям и расположенное к заимствованиям. По сути, все оно является подражательством от начала и до конца. Но подражает оно не высшему разуму, а соседям. Видя у них выборные органы, оно тоже называет то, что имеет, выборными органами; видя полицию – называет свои отбросы полицией; обнаружив президента – нарекает своего главаря президентом…

Координатор, естественно, не знал, что означают все эти слова, но Разведчик передавал ему пропущенные через себя образы.

— Гуманоиды их не посещали, — добавил Разведчик.

— Отлично! – сказал Координатор. – А мы посетим. Какие у тебя предложения?

— Там проживает один весьма перспективный субъект. Занимает руководящую должность. Смекалист, отлично играет в довольно сложную местную игру – шахматы. Мы можем взять его, покатать, ознакомить с нашим образом мышления… А дальше пусть советует своим.

— Очень хорошо. – Координатор несколько раз сократился и вытянулся. – А если не получится, посадим к ним кого-нибудь из наших. Какова вероятность, что его утвердят или как там у них принято – выберут, что ли?

Разведчик прикинул.

— Восемьдесят шесть процентов, — ответил он.

 

Рейс Токио-Шанхай

 

Дмитрию Финоженку

 

Николай проснулся одетым и в состоянии полной очумелости. Светлана учуяла его бодрствование звериным чутьем. В халате и бигудях, уже красная от с горя выпитой водки, она быстро подошла к дивану.

— Где ты был? – крикнула она.

— Я…

— Три дня. Где ты был?

— Я не помню! – совершенно искренне взмолился Николай и кое-как встал. Его шатало.

— Это что? – Светлана помахала какими-то бумажками.

— Это что, — тупо повторил Николай.

— Рейс Токио-Шанхай! Компания Олл Ниппон Эйрвейз! Время в полете два часа сорок минут!

Николай бестолково моргал. Ему очень хотелось выпить.

— Богом клянусь, я ни хрена не помню… Это кто-нибудь подложил…

— Нет! Ты мне звонил! Я смотрю – номер странный. Записала. Это японский номер!

— И что сказал? – наморщил лоб Николай.

— Ты ничего не сказал! Ты мычал, как свинья! Что ты делал в Японии?

— Не знаю. Я ничего не помню…

— Ах ты сука! Сука! Как тебя туда занесло?

— Откуда мне знать? – вспылил наконец Николай, не сдержавшись. – Сама сука!

Светлана замотала головой, словно отгоняя рой мух.

— Где ты взял деньги?

— Какие деньги?

— На Японию сраную. Где деньги?

— Не видел я никаких денег!

Вкупе с яростью выпитое помутило рассудок Светланы. Она быстро сходила на кухню и вернулась с огромным ножом.

— Где деньги, паскуда?

— Не брал я денег!

— Где деньги?!

— Ах ты, падла! – Николай замахнулся.

— Помаши мне еще. – Светлана сделала шаг и ударила Николая ножом в проем расстегнутой рубашки. Нож вошел по самую рукоятку.

…Лейтенант полиции, закончив писать, навалился на стол и уставился на Светлану.

— Светлана Андреевна, — проговорил он вдруг почти по-людски. – Мне чисто по-человечески хочется знать: вот муж ваш оказался в Японии. Непонятно, как. У него даже нет загранпаспорта. Это же загадка, головоломка. А вы его сразу ножом, и теперь мы уже ничего не узнаем. Неужели не интересно?

— Да пошел он на хер, — сказала Светлана и залилась слезами.

 

Щелевики

 

Наталье Калиниченко

 

Фельетонист Яблунев в очередной раз взбесился, когда заправлял одеяло. В пододеяльнике была боковая щель, которая всегда приводила его в несоразмерную ярость.

«На сей раз не обойдется, — поклялся он. – Я вам покажу».

Он написал разгромный, на удивление смешной и ядовитый текст, который приняли без правки и через сутки поставили в номер. Вечером ему позвонили и попросили о встрече. Абонент назвался директором фабрики, на которой шили такие неудобные вещи.

Яблунев даже обрадовался. Такого подарка он не ждал. Он слегка оробел, но в следующий миг приосанился. Личная беседа – не газетная полоса, и можно позволить себе много большее.

Директор прибыл незамедлительно. Внешне он больше смахивал на циркового факира: напомаженные усики, прямой пробор, галстук-бабочка, лакированные туфли и трость. Недоставало только цилиндра. И взгляд у него был гипнотический, как у удава. Все гадости, которые заготовил Яблунев, вдруг вылетели из головы.

— Вы написали статью, а мы ведь Орден, — мягко сказал директор, присаживаясь к столу напротив фельетониста. – Все это не просто так. Мы Орден Щелевиков и служим Разобщению Материи.

Он вежливо, но крепко взял руки Яблунева в свои.

— Чему вы служите? – пролепетал тот.

— Божьему замыслу, — уточнил тот. – Творение невозможно без разобщения, то есть щелей. Дерево бесполезно, пока не распилено на доски. Из досок можно построить дом, а между ними будут щели. И так везде. Создатель, когда творил, нарезал изначальное Ничто, как колбасу. А дальше пошли уже раздельные звезды, планеты, камни, земля и небо, суша и вода. Мы продолжаем Его дело, не упуская ни единой мелочи, вплоть до пододеяльника, на который вы изволили обратить ваше юмористическое внимание.

Директор вперил взгляд в глаза фельетониста. Яблунев испытал головокружение.

— Но было же удобнее с дыркой, — дерзнул он возразить.

— А, это Дыроколы, — презрительно скривился директор. – Это шантрапа, не связывайтесь с ними. Дыра всегда ограничена, а щель не имеет пределов. Сейчас мы работаем над живой материей. В живом организме все спаяно чересчур плотно. Мы ищем способы расширить межклеточное пространство, впустить в него космос…

— Но в организме есть щели, — промямлил Яблунев. – Например, рот или…

— Не продолжайте, — перебил его тот. – Они не сквозные, это не то. Хотите вступить в наш Орден? Служить Создателю и размыкать слитное?

Из глаз его потекли волны. И Яблунев вдруг ощутил, что не желает заниматься ничем другим. Смысл жизни был найден.

— Как же это сделать? – спросил он хрипло.

— Посвящение происходит в два этапа, — прошептал директор. – Сначала в вас делают щель. С вашего разрешения. Потом происходит собственно церемония, отчасти напоминающая масонскую. Свечи, маски, клятвы, клинок на плечо. Согласны?

— Да, но какую же щель вы хотите во мне проделать?

— Зуб вам выбью, — просто ответил тот. – Готовы?

Яблунев молча кивнул.

— Тогда давайте ближе ко мне, и голову вытяните.

Фельетонист подчинился, и директор со всей мочи врезал ему по зубам.

— Даже два, — удивился он. – Вы отмечены особым знаком и далеко пойдете! Записывайте адрес, куда явиться для второго этапа. Завтра, без четверти полночь.

Глотая кровь, Яблунев послушно записал, и директор с широкой улыбкой откланялся.

На следующий день фельетонист оделся поприличнее и на ночь глядя отправился, куда было велено. Но там оказался какой-то товарный склад, и на воротах висел внушительный замок, а дюжий охранник, наряженный в зимний камуфляж, послал его на хер.

 

Эмпирический опыт

 

Дмитрию Шайко

 

Рассеянно наблюдая за тем, как бык Пиночет кроет рябую корову Зорьку, Шувалов дал прикурить скотнику Петровичу и закурил сам.

— Дело такое, Петрович, — заговорил он. – Контора требует с меня статью. Степень, говорит, у тебя есть, а работ чего-то давно не видно.

— Так напиши, — равнодушно отозвался Петрович.

— Куда деваться, напишу. Тему я выбрал такую: субъективная оценка генетической способности быка поддерживать энергетический баланс. Температуру мерить быку. Улавливаешь?

— Чего ж не уловить, — кивнул Петрович. – Меряй.

— Ты не догоняешь, — улыбнулся Шувалов. – Субъективная! – Он поднял палец. – Субъективная оценка. Дошло?

— Наше дело деревенское.

— Я тебе объясню. Субъективная значит, что как мне покажется, так и будет. Потому что объективно это сплошная морока. Сотни замеров, да суточные колебания, да дневные, да контроль, да попьет холодного, да еще что-нибудь. Заманаешься! А тут как решишь, так и ладно. Наше дурачье подмахнуло. Не въехало в тему и утвердило. Вот гляди: сейчас он отстреляется, и температура упадет. Энергия-то пшик!

— Это точно, — кивнул Петрович. – Я намедни Наталку отхарил. Лежу. И тут холодильник привозят. Меня чуть кондрат не обнял, пока затаскивал.

— То-то и оно.

Пиночет съехал с Зорьки и отошел, раздувая ноздри.

— Ну, пошли, — пригласил Шувалов, беря большой градусник и банку с вазелином. – Торро! Торро! – крикнул он весело и помахал красным платком.

Пиночет смотрел безучастно.

— Подержи ему голову, — попросил Шувалов.

— Это можно, — согласился Петрович, беря быка за рога.

Шувалов зашел сзади.

— Вставлять нужно вращательным движением, — пробормотал он под нос и поднял Пиночету хвост.

Сделал, как положено. Пиночет прянул, резко мотнул головой, и Петрович взлетел, не выпуская рогов. Из кармана штопанного пиджака выскочила чекушка и с приглушенным звоном разбилась о камень. Видя такое дело, Шувалов поспешно выдернул градусник.

— Сорок! – воскликнул он, округляя глаза. – Это выше нормы!

Петрович, плюхнувшийся на землю и уже вставший, смотрел на осколки, не веря своим глазам. Пиночет отошел в сторону и стоял. Глаза его были налиты кровью.

— Субъективная оценка такова: ни хрена он не поддерживает свой баланс, — заключил Шувалов. – Надо бы завтра, Петрович, повторить исследование для контроля. В обычном состоянии Пиночета, без Зорьки.

— Дай-ка сюда градусник, — сказал Петрович и протянул руку. — Дай.

Шувалов поспешно спрятал градусник за спину.

— Зачем? Петрович, ты чего?

— Дай градусник, тебе сказано!

Шувалов, не слушая дальше, быстро зашагал прочь, а потом, оглянувшись, перешел на бег.

 

Сумерки завтрашних дней

 

Сергею Шабутскому

 

О том, что на карте Тверской области есть деревня Паника, Андрей знал невесть откуда. Он остановился и справился с навигатором. Поправил рюкзак и повернулся к Кириллу:

— Здесь есть деревушка под названием, представь себе, Паника. В километре от шоссе. Навестим?

— Солнце садится, — ответил тот, отягощенный таким же грузом.

— Тем более. Может, там и перекантуемся.

— Если возьмут на постой.

— А там, наверно, и брать-то некому. Несколько лет назад оставалось человек семь. Или шесть.

— Откуда ты все это знаешь? – недоуменно спросил Кирилл.

— Просто интересовался маршрутом. Там симпатичные каменные мостики и водопад Святого источника в честь Николая Угодника.

— Ладно, идем, — не стал возражать тот.

Они свернули с шоссе на проселочную дорогу.

— Надо же, и правда водопад, — удивился Кирилл, когда дошли до тех самых мостиков.

— Лет сорок ему. Работяги разрабатывали карьер и ненароком вскрыли карстовую реку. А вообще деревенька древняя, еще татаро-монгольских времен. Форпост. Отсюда предупреждали о набегах.

— Поэтому и Паника?

— Черт ее знает. Может, поэтому. А может, из-за речки от слова «поникшая». Местные считали, что если река понижается, то это орудует нечистая сила. Еще было древнее божество, страшилище по имени Паникс.

— Ты круто подготовился.

— Интересно стало. К концу позапрошлого века там жило человек девяносто. А теперь пусто. При таком-то названии. Тебя не торкает?

Кирилл пожал плечами.

Впереди возник указатель: ПАНИКА. Поверх стереотипных черных буквы было грубо намалевано красной краской: ПИЗДЕЦ.

— Переименовали, — усмехнулся Андрей. – Комиссия по топонимике не дремлет.

Деревня не заставила себя ждать. Она появилась: сирые избы, заброшенные более или менее давно. Не видно было ни людей, ни скотины. Стояла мертвая тишина, и даже кузнечики приумолкли. Не каркали вороны, не гудели мухи. Дело шло к вечеру, но воздух был знойным, как в полдень. Кирилл остановился.

— Давай-ка валить отсюда. Лучше станем лагерем в лесу.

— Да погоди, — отмахнулся Андрей. – Раз уж дошли, пойдем посмотрим.

Зайдя за покосившийся плетень, они обошли избу, стоявшую первой. Дверь была нараспашку, внутри было темно. Пахло затхлостью.

— Не хочу внутрь, — твердо заявил Кирилл.

— Ну, идем тогда дальше.

Возле следующего дома обнаружился человек. Он сидел на камне и листал блокнот. Человек был одет как чиновник царских времен: сюртук, воротничок, галстух, ботинки на пуговицах, хотя фуражка на нем была современная – правда, непонятного ведомства. С руками у него было что-то не так.

Подняв глаза, чиновник бесцветным голосом произнес:

— Деревня Паника, двадцать пять дворов. Лиц мужеского пола восемьдесят, женского – восемьдесят одно. Окромя них ещё трое мужчин бездомных, один от одного до пяти лет, один от восемнадцати до шестидесяти и один более шестидесяти. И женщин также две бездомные. Без работников и подростков двое, бобылей трое, бездомных один. Разумеющих грамоту мужчин семнадцать, учащихся один. Женщин грамотных и учащихся нет.

Андрей хотел спросить насчет ночлега, но что-то его удержало. Кирилл, не отрываясь, смотрел на руки чиновника.

— Желаете приобресть недвижимость? – осведомился тот.

Тут и Андрей понял, что у чиновника неправильно растут большие пальцы. Они торчали наружу, как будто руки поменялись местами. Чиновник перехватил его взгляд. Левый ус вдруг сделался гуще. Кадык разбух, а зрачки превратились в точки. Лицо пошло рябью.

— Мы пойдем, — выдавил Кирилл.

— Откуда будете? – строго спросил чиновник.

— Из Воронежа, — послушно ответил Андрей, словно был обязан.

— А, — кивнул тот. – Ну, тогда скоро увидимся.

— Это почему? – осведомился Кирилл, медленно пятясь.

— Зачем и почему – то мне неведомо. Но разговоры идут давно.

 

Летающий город

 

Юрию Смирнову

 

На восьмой день рождения тетя Алла, про которую родители давно говорили, что она тронулась, подарила Михрютке игрушку. Лучась загадочной улыбкой, она вручила ему огромную плоскую коробку с надписью: «Небесный град Ерусалим». Тетя Алла собственноручно распустила ленточку, сняла крышку, и Михрютка увидел дивное диво.

Это был почти всамделишный город, который вырастал, если повернуть боковое колесико. Отдельно лежал здоровенный пропеллер. С изнанки находился моторчик с веревочкой.

— Похоже на вертолет, — вымученно заметил папа. – Раньше такие вертолеты запускали. Только прошу вас – не дома. Он очень большой.

Тетя Алла присела на корточки.

— Смотри, Михрютка, — зашептала она. – Узнаешь? Вот Кремль, вот Дворец Съездов. Вот храм Христа нашего Спасителя. Вот Петропавловская крепость. А это Ласточкино Гнездо, оно в Крыму. А вот здесь расквартирована Кантемировская дивизия. Поднимем флаг? Давай, поднимем.

Она поддела ногтем шест и потянула за ниточку. Взвился триколор.

— Теперь втыкаем вот сюда пропеллер и дергаем за веревочку. Нет-нет, не здесь. Папа не разрешает. Ступай во двор, покажи ребятам. Донесешь, не тяжело тебе будет?

Глотая слюну, Михрютка только кивнул. Небесный град Ерусалим и правда был не тяжелый, просто громоздкий. Кое-как пристроив его под мышку, он вышел на игровую площадку. Его моментально окружили мальчишки и девчонки.

— Это Ерусалим, — гордо сообщил Михрютка. – Он летает! Смотрите.

Установив пропеллер, он поднял град повыше и дернул за веревочку. Пропеллер взвыл, и град устремился в небеса. Триколор развевался на ветру. Солнечный луч пал на Спасскую башню. К общему восторгу вдруг забили куранты – это был сюрприз, о котором тетя Алла умолчала.

Нашлись завистники.

— Это не Ерусалим, — заявил десятилетний Давид. – Ерусалим в Израиле, и у него другой флаг.

Валера молча отошел в сторонку и вынул рогатку.

Ерусалим тем временем совершил мягкую посадку на газон, и ребятня, толкаясь, побежала к нему, наперебой выпрашивая у Михрютки разрешения его запустить.

— Нет! – крикнул тот, прикрывая град телом. – Потом! Сейчас я сам!

Он дернул, и Ерусалим воспарил вторично. Валера прицелился и выстрелил. Солидный голыш пробил Красную площадь и повредил лопасть; град завалился на бок и с нездоровым стрекотом рухнул.

Михрютка онемел. По лицу его заструились слезы, он стоял и смотрел.

С соседней скамейки поднялся дед. Он был в пиджаке и картузе, при орденских планках, с клюкой. Сдвинув пегие брови, старик заковылял к Валере.

— Ты што ж это делаешь, — зашамкал он. – Это же флаг! Флаг твоей Родины! А ну-ка, идем!

Костлявые пальцы впились в плечо Валеры, который вмиг перестал ликовать. Он съежился и стал меньше ростом. Краска отхлынула от лица. Он безропотно пошел в подвал, подталкиваемый дедом.

— Идем-идем, — приговаривал тот.

Старик переложил клюку под мышку и принялся распускать на ходу ремень. У Михрютки высохли слезы. Он тоже перепугался даже не за Валеру, а вообще. Дед, судя по всему, намеревался выпороть Валеру в подвале ремнем.

Тот, расстегнув ремень, зачем-то взялся и за брюки. Валера уже спускался по ступенькам. Дед торопливо ковылял следом, как будто обретал вторую молодость.

Давид вдруг развернулся и бросился наутек. Михрютка, подобрав Ерусалим и снова расплакавшись от обиды, поплелся домой. По пути он проклинал всех на свете, не исключая тетю Аллу, и желал им смерти.

 

Мимими

 

Марине Маркиной

 

Секретарша задержалась в дверях.

— Простите, Ефим Николаевич, — робко сказала она, — я давно хотела спросить, но все не решалась…

— Да? – Ефим Николаевич поднял глаза.

— Что это у вас на плече?

— На каком плече?

— На левом.

Ефим Николаевич покосился и ничего не заметил.

— А что с ним не так?

— Ну, там кто-то сидит. Очень милый такой, не человек и не зверь. Свесил ножки, просто очарование. Ми-ми-ми.

— Света, с вами все хорошо?

— Я понимаю, о чем вы думаете! – раскрасневшаяся Света прижала руки к груди. – Я тоже решила, что мне мерещится – странно, что только у вас, а больше нигде… Но Петр Игнатьевич тоже видит. И Наталья Павловна. Она даже сказала, когда я с ней поделилась, что у нее от сердца отлегло. Не она одна. А то боялась рот раскрыть.

Ефим Николаевич для верности подошел к зеркалу. На плече никого не было.

— Ступайте, Света, — раздраженно распорядился он. – И передайте Петру Игнатьичу с Натальей Павловной, чтоб не дурили. А то втроем поедете в дурдом.

— Ой, вы такой милый! – всплеснула руками Света и исчезла

Ефим Николаевич какое-то время сидел за столом, постукивая карандашом. Потом резко встал и направился в кафетерий. Там доедал салат его заместитель.

— Игорь Михалыч, — подсел к нему Ефим Николаевич. – Ну-ка, скажи, есть у меня что-нибудь на левом плече?

Тот поперхнулся, осторожно глянул по сторонам.

— Значит, вы в курсе? – осторожно спросил он. – Вы тоже видите?

— Ничего я не вижу! Что там такое?

— Я сам не знаю, но что-то такое доброе, светлое… От него так и растекаются волны! За это вас и любят, все к вам тянутся… я так подозреваю, хотя ни с кем не говорил. Все боятся признаться.

Ефим Николаевич вспомнил, что не раз ловил на себе взгляды странные и умиленные. Ни слова больше не сказав, он пошел к гендиректору.

— Откровенно говоря, Ефим Николаевич, мы вас и взяли, и повысили исключительно из-за этого, — признался тот сразу. – От вас исходит настоящая благодать! А все этот пупсик. Но я, понятно, помалкиваю, потому что дело деликатное.

Дома Ефим Николаевич переговорил с женой.

— Да я поэтому и вышла за тебя, Фима, и живу с тобой до сих пор! Жаль, нельзя ему почесать за ушком…

Всю ночь он проворочался без сна. На следующий день вызвал Свету.

— Света, — произнес он нерешительно. – Вот оно сидит, на мне пиджак. Сейчас я его сниму. Что происходит с этим ангелом, когда я снимаю?

— Пиджак проходит сквозь него, — с готовностью ответила Света.

— А если вот пальцем ткну?

— Тоже насквозь. Ему все равно.

Ладно, подумал Ефим Николаевич. Вам люб какой-то черт, а личность моя по сараю. Посмотрим, какое будет дальше мимими!

Вечером он вдрызг напился и съездил жене по уху. Заблевал прихожую, поджег одеяло, разбил заварочный чайник.

— Что же ты так вчера, милый? – пожурила его утром жена. – Так жалко тебя! Не пей, пожалуйста! Ты такой цыпа!

Назло всему миру Ефим Николаевич выпил и с утра. Пришел на работу пьяный. Гендиректор лично заглянул к нему в кабинет, отечески потрепал по тому самому плечу и предложил взять отпуск.

— Мы все вас любим, — улыбнулся он.

— Меня? – взорвался тот. – Вы сами сказали, что любите эту тварь!

— Так вы нераздельны, — покачал головой босс. – Смотрите, какая у нас доброжелательная атмосфера благодаря вам!

Шатаясь, Ефим Николаевич вышел из кабинета. Он пил весь отпуск и дальше тоже. Его уволили, но явились целой сочувственной делегацией с роскошным адресом и пухлым конвертом. Жена ушла, но оставила душераздирающую записку с обещанием вернуться, как только он угомонится.

Ефим Николаевич понял, что его истинное «я» не справляется с этой тварью. Он пошел на улицу пороть животы. Первая же жертва встревоженно выпучила глаза:

— Осторожнее, уважаемый! – выдавила она, зажимая рану.

— Эк же вас угораздило, — с необычным сочувствием сказали в полиции.

Судья назначил Ефиму Николаевичу наказание ниже нижнего.

В тюрьме его сразу определили в библиотеку.

Тогда он соорудил из простыни жгут с петлей. Ночью взгромоздился на табурет и надел последнюю на шею. Повернул голову.

— Ну, что? – зловеще спросил он. – Что ты теперь сделаешь?

В темноте вдруг проступил силуэт, обозначилось встревоженное лицо – скорее, морда не то енота, не то капибары, плюс нечто младенческое. Ефим Николаевич даже залился от радости смехом, похожим на лай. И спрыгнул.

Едва он замер, что-то лопнуло с еле слышным хлопком. Когда явился надзиратель, это нечто вылетело за порог, как сквозняк. Оно вытекло наружу и повисло над тюремным двориком.

В час прогулки заключенных разморило. Они сидели и тихо млели на солнышке.

— Жизнь-то все-таки как хороша! – произнес кто-то, дыша полной грудью.

 

июль 2016