Лента МRU

(полная исправленная версия; журнальный вариант: «Полдень, XXI век», 2004 № 4)

 

 

Любые совпадения с подлинными людьми и событиями случайны.

 

 

Как напротив зла — добро, и напротив смерти — жизнь,

 так напротив благочестивого — грешник.

Так смотри и на все дела Всевышнего:

 их по два, одно напротив другого.

 

Сир. 33-14

 

 

Пролог

 

 

Его звали Нор; он оправдывался, говоря, что подозрительная фамилия происходит от английского названия логической схемы «или-не». Люди, которые владели чувством толка и расстановки, злословили его, говоря, будто Нора можно смело перевести как «ни то, ни се». Многие видели в нем заурядного инородца низких кровей; мало кто, правда, высказывался вслух на эту неудобную тему. Нор не очень обижался. Он мирно жил, он тиражировал себя, издаваясь в звуках, зевках и гримасах.

Особенностью Нора было то, что он не старел во сне.

Человек расходует на сон около трети отмеренной жизни; Нор избежал общей участи. Когда он засыпал, время для него останавливалось. Днем, бодрствуя, он развивался, как все: приобретал знания и навыки, впитывал полезные и вредные влияния среды; что до ночных часов, то он, сам не понимая, как именно, записывал их себе в резерв. По всему получалось, что ночью, когда никто не видит, ему впору было вовсе исчезать из привычной вселенной, чтобы придать чуду логическую завершенность. Но чудо на то и чудо, что не нуждается в логике, и Нор никуда не исчезал. Однако тайная физическая жизнь его организма резко замедлялась, как будто в состоянии анабиоза, а днем Нор, евший за десятерых, наверстывал упущенный ночью обмен веществ. Он казался моложе, чем был, но не настолько, чтобы разница резала глаз.

Разумеется, он никогда не видел снов.

Нор не мог знать об этой особенности своего существования и считал, что устроен обычным образом. Что касается снов, которых не было, то он думал, что сон его попросту необычайно глубок и крепок, а значит, быстро забывается, как все здоровое и скучное, с чем поздравлял себя, усматривая в этом признак расположения небес.

Сэкономленный сон откладывался в невидимый астральный горб.

Нор жил безмятежно до поры, пока не начал чувствовать внутри себя настоятельный зов, который приказывал ему пойти и найти свой дом.

Его семья сменила много мест, которые Нор помнил все до последнего, кроме самого первого. Поначалу он думал, что поиски выйдут легкими. Но как ни старался Нор, ему никак не удавалось отыскать дом своего рождения. Нечто могущественное и настойчивое снова и снова гнало Нора на поиски. Сведения, бесполезные на первый взгляд, кучковались в изгнании, в погребах памяти; аромат сундука вплетался в интуитивные построения ищущего рассудка. Нор не сомневался, что предчувствие опирается на предзнание.

Он вызубрил адрес; он углублялся в тоскливые архитектурные лабиринты, расспрашивал редких прохожих, которые давно существовали под видом ходячих столпов соляных, словно многие годы тому назад посмотрели через плечо и понесли наказание. Настороженные встречные шарахались от Нора, выслушивали его нехотя, отвечали торопливо и не по делу.

Дом же прятался в тень, отступал, приседал.

Наконец, Нору повезло. Бродя среди хаоса, спотыкаясь и прыгая с одного битого кирпича на другой, он вдруг наткнулся на ржавую тарелку с выбитым номером; кто-то сшиб ее со стены здания, давно предназначенного то ли под снос, то ли под капитальный ремонт. Трехэтажный домик цвета желтой сыроежки с нездоровым сиреневым отливом устроился на корточках в глубине дворов и разглядывал пришельца рядами оголодавших окон. Неподалеку располагался забытый фонтан; его каменная окружность покрылась трещинами и багряными проплешинами. В центре высилась невзрачная фигура, которая в лучшие годы своей жизни отливала из бронзы.

Подбирая полы пальто, Нор перемахнул через груду щебня, загромождавшую проход, и осторожно вошел. За порогом, повалившись внутрь, лежала облупленная дверь. Казалось, что некто разнузданный, долго копивший силы, явился с бумагой, дозволявшей устроить вольнонаемный погром, и начал с двери, вышибив ее одним ударом праздной ноги. Наверное, в этом доме было опасно; все висело на соплях, и любая балка могла стать для беспечного посетителя Божьим бичом.

Круша мусорные кручи, Нор поднялся во второй этаж, где, наконец, остановился посреди разоренной комнаты. Квартира, в которую он вошел, казалась ему самой вероятной претенденткой на роль родового гнезда. Точно он не знал, ибо двери были сняты, косяки выломаны, номера сохранились лишь кое-где. Со стен свисали ошметки темно-зеленых, в черный цветочек, обоев. Нор прислушался к себе: нет, ничто в нем не шелохнулось и не аукнулось. С потолка, из сердца грязной лепной завитушки спускался шнур без лампочки; к шнуру была прилажена бурая от времени мушиная лента. Из комнаты вынесли все, оставив сор или, напротив, доставив его взамен. Нор остановился перед лентой. Когда-то в этой комнате жили приличные люди, способные позаботиться о защите от насекомых. Он качнул ленту пальцем: клей давно высох. Мушиные трупы за давностью лет обернулись мелкими кляксами. Нор тронул уцелевшую лапку, та, похожая на ресницу, беззвучно отломилась и канула. На ленту падал солнечный луч, изловчившийся протолкнуться в сырой и сумрачный колодец двора. Нор сделал последний шаг, и едва на упал: из-под подошвы выскользнула старенькая свинья-копилка с облупленной краской. У Нора перехватило дыхание. Он сел на корточки, мгновенно вспоминая все — и копилку, и ленту, и мрачный, но теперь уже полный былого достоинства, узор обоев. Копилка лежала на боку, беспомощно выставив коротенькие ножки. Нарисованные копытца давно стерлись, пятачок потрескался. Когда-то свинья улыбалась нервной улыбкой полоумного скряги; теперь ее рыло торчало всерьез.

Нор встряхнул копилку, которая оказалась неожиданно увесистой. Внутри загремело и странно зашебуршало. Он готов был подумать, что внутрь пролезли мыши, но щель была слишком узкой даже для лягушки. В голове у Нора зазвучал легкий звон; все остальные вещи он проделал не вполне осознанно: снял пальто и пиджак, положил их прямо в мусор, подобрал какую-то ржавую железяку, прицелился и метко поразил раздувшийся бок. Копилка разломилась надвое. Из нее хлынули крошечные человечки в разноцветных колпаках, похожие на гномов, но гладко выбритые; человечки полезли на Нора. Выяснилось, что они обладают огромной силой: Нор упал, они повалили его. Рассевшись кто куда — по плечам, животу, коленям и щекам — лилипуты дружно вздохнули и запустили руки в микроскопические карманы. В следующую секунду сверкнула тысяча ножей, каждый из которых был не длиннее хвоинки, снятой с молодой елочки. Нор попытался дернуться, но его конечности налились свинцом. Лилипуты ударили одновременно; каждый удар, перешедший в аккуратный надрез, был столь же смешон и слаб, сколь наносивший его инструмент, однако ударов было много, и Нор окрасился кровью. Ножи взлетели вновь и вонзились в прежние точки, забирая глубже; Нор крикнул, десять молодчиков зажали ему рот. Работа продолжалась; ножи мелькали и кромсали, покрывая Нора тысячами, десятками тысяч порезов. Рубашку давно расстегнули, брюки стянули всем миром. Малыши трудились молча, и только шорох стоял, мешаясь со свистом ножей. Кровь залила глаза Нора; он с трудом различил нового человека, который прошел в растерзанный дверной проем.

Человеку было лет сорок; он радостно вышагивал, поводя добродушным брюшком. Брюшко мешало ему, и он, шагая, слегка отклонялся назад: как бы для противовеса. Песочные волосы завивались колечками лука. Голубые глаза светились ласковым и внимательным светом; пухлым губам не сиделось на месте, они постоянно двигались — очень мелко и неопределенно, готовые сорваться то ли в брезгливую гримасу, то ли в приветственную улыбку, но так и не срывались. Вельветовая куртка была расстегнута; змеиной кожи галстук чуть западал на груди и ладно переваливался через живот, лежа покойно и с достоинством. Двигаясь к Нору, человек выбрасывал вперед себя ноги, почти не сгибая, а, напротив, едва ли не прогибая их кзади в коленях; руки были чуть разведены, и пальцы тоже. Рубашка в полосочку, опрятные брюки и бархатный румянец выдавали в нем ухоженного семьянина, с адом в душе и злобными планами в мыслях — как оказалось.

— Я очень стар, — без предисловий заговорил человек, останавливаясь в шаге от окровавленного Нора. — Не смотри, что я держусь бодрячком. Мое время истекает. Мне пора уходить, и ты займешь мое место. Противиться и благодарить бесполезно. Ты носишь за плечами целую ночь, ты сможешь погасить солнце. Откажись от всего и слушай внимательно.

Человек опустился на колени, склонился над Нором и начал шептать ему в ухо. Лилипуты попрятали ножи; в их маленьких ручках замелькали нитки, продетые в невидимые иглы. Они принялись шить, стежок за стежком: быстро, слаженно и аккуратно.

 

 

Часть первая

 

ДИНАМИКА: ЗЕНИТ — НАДИР

 

 

Глава 1

 

 

Мотор заглушили, немного не доехав до поворота. Сквозь редкие деревья виднелась уродливая изба. От самогона, припасенного лет за триста до появления мотора, ее куриные ножки заплелись и подвели основную массу. Они отказали, а избушка села в грязь и осталась сидеть, врастая в участок.

Какой-то шутник воткнул ей телевизионную антенну, точно иголку. Наверно, ему захотелось проверить уколом, осталась ли жизнь в ее стенах, которые заросли мхом и грязью, образовали с крышей единый землистый конгломерат без окон и без дверей. Избушка дернулась и вырвалась; она захрипела, иголка осталась, шутник убежал.

— Двери там есть, — шепнул человек, сидевший справа от водителя. Он угадал мысли своих товарищей; те напряженно дышали ему в спину. От их дыхания человеку давно сделалось жарко. — И окна есть, — добавил человек. — Они погасили свет.

— Вы про какой дом говорите, командир? — недоверчиво спросил заплечный голос. — Про то вон убожество, что ли?

Командир обернулся:

— Не похоже? — осклабился он. — Ты их, брат, не знаешь. Я таких дюжину взял. Они, демоны, хитрые… Они в землю закапываются. Снаружи посмотришь — обнулённый сортир, а провалишься — там тебе княжеские палаты, евростандарт, спутниковая связь, трепанация черепа…

Сзади как будто вздохнули — так показалось, но командир не ручался. Он взял автомат, снял с предохранителя.

— С Богом, пошли, — шепнул он ветровому стеклу. — Заходим без шума. Главное — проникнуть в подпол. Когда войдем, гасите любого. Но если заденете Ярослава, уляжетесь на его место, в раствор.

— Не пыли, командир, — покладисто пророкотало уже несколько голосов. — Кто же Ярослава не знает! Целехонек останется.

Машина лопнула почти беззвучно, будто состарившийся гриб, когда он взрывается спорами. Из нагретого кузова посыпались фигурки; приседая и поводя стволами, они растянулись в муравейный полукруг и устремились в подлесок. Командир, стараясь не шуметь, выпрыгнул из кабины. Он слился с левым флангом, которому предстояло атаковать фасад: в незапамятные времена избушка отведала русского духа и, подавившись при повороте, поворотилась к лесу не передом и не задом, но боком.

Предводитель отделился от бойцов, пробежал чуть дальше, притормозил и взялся делать яростные жесты. Короткими махами, сложив указательный палец со средним, он подсказывал отряду направление движения. Черные тени бежали направо, как мальчики, и налево, как девочки. Командир дернул плотную шапочку вниз, после чего сделался неотличим от обычных автоматчиков. Сверкая глазами, он первым пересек дремучий за ненадобностью огород и подбежал к крыльцу, которое, конечно же, намеренно никто не чинил, чтобы оно скрипело и предупреждало об опасности. Командир привалился к двери ухом, пробившимся сквозь специальную прорезь в шапочке: мертвая тишина. Ухо мгновенно отсырело, в него поползла озабоченная мокрица. У нее были важные сведения. Ей давно не терпелось рассказать, что горница, что бы о ней ни думали, на самом деле полна людей, которые, в количестве семерых человек, разместились по лавкам и приготовились к бою. Восьмой же человек, самый опасный, стоит посреди комнаты и готовит неприятный сюрприз.

Информация была настолько безотлагательной, что мокрица, не доверяя обманчивым барабанным косточкам, намеревалась передать эти сведения лично, непосредственно в мозг. Командир отклеился от двери, раздраженно запихнул в ухо палец ровно настолько, насколько позволила обрезанная перчатка; провернул его там и вытер о камуфляж.

Поэтому во всем дальнейшем виноват был он, и только он.

— Ну, Ладушкин, ты сам напросился, — шепнул командир. Он дал отмашку и выбил дверь, почти не затратив на то мускульного усилия.

В ту же секунду вспыхнул свет, и бойцы, ворвавшиеся в горницу, обнаружили там видного террориста, бородатого и усатого Семена Ладушкина, который стоял отдельно с напруженной гранатой в правой руке. Снаряд был похож на позеленевший от времени шоколадный снежок. К животу Семена Ладушкина был примотан вчерашний, как показалось командиру, батон в неблагодарной роли шахидского пояса.

Левая рука террориста рассеянно поигрывала красивыми проводами.

— Стоять! — Семен Ладушкин осклабился. — Ложи стволы на пол!

Вбежавшие споткнулись и растерянно замерли. Ладушкин начал пятиться к окну, и командир задал себе вопрос, когда же это успели распахнуть створки, и почему он прозевал.

— Всех подорву, — предупредил Ладушкин, видя, что командир дернулся вперед. — Ложи ствол, ментяра! Зарежу, — добавил он неуверенно.

— Тебе все равно не уйти, — быстро заговорил командир и стал медленно нагибаться, как будто принял решение подчиниться и выполнить грубое требование. — Дом окружен. Тебя возьмут в огороде.

— Попробуйте, — улыбнулся Семен Ладушкин. Его благородное тонкое лицо с печальными глазами, подернутыми восточной дымкой, неприятно исказилось, являя собравшимся подлинный облик бандита. Не выпуская гранаты, Ладушкин погладил себя по окладистой бороде. — Может, и возьмешь. Это как посмотреть. К ангелам-то вместе полетим.

Он сел на подоконник и перебросил ноги в темноту. Испуганные кузнечики притихли.

Подручные Ладушкина, не выдержав напряжения, начали подниматься с лавок и боком перемещаться к окошку. Ладушкин вновь улыбнулся прощальной улыбкой.

— Скажи мне, где Ярослав, и всем дам уйти, — хрипло сказал командир.

Ладушкин принял гранату в ослепительные зубы и показал командиру средний палец: жест, которому он научился из западного кино.

— Огонь! — заорал командир, вмиг распрямился и вскинул автомат.

Ладушкин перевалился в ночь и замелькал белым заполошным пятном. Командир, не заботясь о творившемся сзади, утвердился на подоконнике и открыл стрельбу. За его спиной разразилась буря. Пули щелкали о панцирь, мешая командиру прицелиться. Автоматчики, широко расставив ноги, крошили шайку; горницу заволокло матерным дымом, и острый запах пороха оставался после каждого выкрика. Командир занял, наконец, удобную позицию и выпустил Ладушкину вдогонку длинную очередь. Убегающее пятно замедлило движение, потом остановилось совсем, помаячило среди лопухов и рухнуло в прохладную черную зелень. Командир свалился следом. Пригнувшись, он побежал к Семену, который, когда его, наконец, разыскали в лопухах, выглядел целым и невредимым: разбойник лежал и хитро смотрел на запыхавшегося преследователя.

Подтянулись остальные; из яркого освещенного окна медленно выплывал и расползался кровавый туман. В покинутой комнате что-то чавкало и мычало; крышка подпола начала подниматься, но этого никто не увидел. Все столпились вокруг подобравшегося Ладушкина. Командир присел на корточки. Он легко хлопнул террориста по правой щеке, и Ладушкин с готовностью, не переставая улыбаться, подставил ему левую.

— Где Ярослав, паскуда? — осведомился командир.

Тем временем Ярослав Голлюбика, кряхтя и отплевываясь от мерзкой жижи, отряхиваясь от слизистых наслоений, был уже в брошенной комнате по самую грудь. Он выбирался из погреба. Упершись разлапистыми ладонями в скользкий от крови пол, он, когда командир затеял допрос, как раз подтягивался.

Ладушкин, не отвечая, добродушно прикрыл веки и снова их поднял.

— Что ты скалишься! — командир замахнулся. В замахе он скосил глаза на взрывоопасный батон.

— Ага, — кивнул Ладушкин. — Правильно глядишь.

Он что-то сделал рукой, и командир не успел ему помешать. В следующее мгновение и сам он, с подсыхающим следом от непонятой мокрицы на камуфляже, и Семен Ладушкин, и бронированные соколы специального предназначения взлетели на воздух, разделившись в полете на многочисленные фрагменты и ступени. Ярослав Голлюбика к тому моменту полностью выкарабкался из подпола и как раз шел к окошку. Взрыв заставил его отшатнуться; Голлюбика прикрыл глаза, одновременно защищая некогда русую, а ныне невнятной окраски бороду. Ладони хватило сразу на все.

— Эх, — он покачал головой, когда ударная волна, разбившись о его торс, утратила свои поражающие свойства. Ярослав присмотрелся к дыму и пламени, но ничего не разобрал. Бормоча что-то досадливое, он вернулся к отверстию, опустился на колени и позвал: — Обмылок! Вылезай, не шали. Руки на затылок.

Ответа не было. Голлюбика сунул перепачканное лицо в авангардную черноту квадрата, откуда тянуло морквой, рассолом и фиксирующими растворами. Он крикнул еще раз, на сей раз погромче:

— Обмылок! Вылезай, кому сказано!

Выждав немного, он выпрямился, поискал вокруг и нашел спички.

— Я иду искать, — предупредил Ярослав. Он спрыгнул в подпол, в самую уголовную закуску — вышеназванную моркву, квашенную капусту и картохи, откуда тотчас же послышались топот, глухие удары, звон стекла, сопровождавшиеся неразборчивыми ругательствами. Потом шум стих. Минутой позже он сменился безнадежными причитаниями: — Ушел! Ушел, сволочь! Обмылок! Если ты еще здесь, я из тебя душу выну! Тебе ли не знать!

Последовала новая пауза.

Голлюбика, проклиная проворного и сметливого Обмылка, прыгнул наружу. Он вытянул из-под ближайшего, дикого видом трупа короткоствольный автомат и пошел вон из избы. Перед умственным взором Голлюбики стояла обшарпанная ванна, до краев наполненная жирным раствором. Случись ему сейчас послушать недавние речи погибшего командира, рассуждавшего про евростандарт, он бы нашелся с ответом и мигом развеял заблуждения освободителя.

— Что за публика, — ругался Ярослав, за неимением командира обращаясь к мелким жителям перепуганного ночного мира. — Скоты. Клонируют в ванных, где спирт бодяжили. Тема для научного исследования: Ленька Пантелеев и новейшие технологии. Двойная спираль под прицелом нагана. Ванька Каин забыл вымыть руки и теперь ковыряет геном.

Приусадебная живность потерянно соглашалась.

Голлюбика прошел подлеском; око, натренированное до ястребиной зоркости, подмечало отломанные веточки, да примятую траву: ребята явились отсюда, понятное дело, опять же и машина виднеется, брошенная. Темнота не мешала Голлюбике смотреть. Водитель, конечно, не выдержал и присоединился к отряду. Неизвестно, думал ли он, что присоединится к товарищам намного прочнее, чем рассчитывал, и даже перемешается с ними структурно.

Ярослав отомкнул дверцу, надеясь, что жадный до подвига шофер не удосужился прибрать ключ зажигания. Но у шофера, видимо, сработал рефлекс, и ключа не было. Голлюбика плюхнулся на остывшее место, запустил руку под панель, рванул оттуда пучок проводов, которые были очень похожи на те, что послужили к воздушному перемещению Ладушкина в недоступное измерение.

Через короткое время мотор проснулся. Машина недоуменно кашлянула, спросонья не разбирая, кто в ней хозяин. Босая пята, с медвежьей силой надавившая на газ, перекрыла ей всякое удивление. Ярослав протер слипавшиеся от жижи глаза, наддал еще и вскоре вырулил на пустынное шоссе. Сверившись по десять лет как оторопелому, завалившемуся указателю, он быстро взглянул на мерцавшую стрелку: бензина осталось в обрез. Но до города хватит, прикинул Голлюбика. Он скорбно хмыкнул. Повернись дело так, что дошло бы до погони за джипом Ладушкина, который, в чем Голлюбика не сомневался, так и стоял себе в замаскированном под муравейник ангаре, отряду пришлось бы туго. Впрочем, Семен воспользовался транспортным средством, которое оказалось куда более скоростным, чем джип. К тому же оно доставило его в место, куда джипы не ходят.

Ярослав уставился в зеркальце заднего вида: там стояла недовольная луна. Серые цепи лунных гор и кратеров складывались в осуждающую надпись. Голлюбика отвернулся. Он знал, что рано или поздно посрамит луну, а вместе с ней — все мрачное и зловещее, что принято приписывать этому второстепенному светилу. Другое дело — солнце, думал Голлюбика, разматывая версту за верстой. Если на нем и написано что-то плохое, то ничего страшного: все равно ослепительный свет не позволит прочесть.

 

 

Глава 2

 

 

В коридорах ДК есть что-то подлинное и правильное, полумрак и паркет, эхо шагов — то размеренных, утомленно осиливающих мраморную лестницу, то бегущих. Звуки рояля из-за одинаковых дверей в полтора человеческих роста, кружки и студии, непременно — одинокие посетители, которые с той или иной степенью деловитости уходят за дверь, все это истинно, и речь не о советском ностальжи — это тянется куда-то дальше, в музей, к мебели красного дерева, резным бюро, па-де-де, зеркалам — и, может быть, глубже, в пыль и темноту, где уже ничего не разобрать: оно не возникает оттуда и не пропадает там, оно перетекает. Одна из люстр обязательно не работает. И люди не те, каких встречаешь на улице, их не хочется убивать: зимой — за неуклюжее толстошубие, летом — за горячее дыхание с примесью пельменей и сусла; они заняты ненужным миру, но важным делом, каждый одинокий посетитель — он целеустремлен, он зачем-то явился в здание, куда, казалось бы, давно никто не ходит, предпочитая развивать в себе иные навыки и умения.

На такого одинокого пилигрима взираешь с непроизвольным уважением и порываешься подсказать нужную комнату.

Погожим июльским днем, в четыре часа пополудни, пока Ярослава Голлюбику отпаивали, подкармливали, да сканировали, в пустынный ДК вошли посетители из тех, кому не надо подсказывать комнат — такие сами отлично знают, в какую им нужно дверь, а любопытных не жалуют и могут уложить на пол для проверки документов и общего запаса прочности.

По случаю лета ДК дремал. Студии и кружки, которыми он изобиловал, не работали; молчал рояль; жизнерадостный хореографический топот мотыльков притих и осел вместе с пылью; пестрые художественные мольберты, израненные тысячами кнопок, были сложены и задвинуты в мрачный угол вместе с бюстами, кубами и шарами.

Пришедшим это безлюдье было на руку. Бесшумный отряд, со стороны казавшийся точной копией того, что погиб по малодумной прихоти Семена Ладушкина, струился черным потоком вверх, попирая законы, предусмотренные природой для текучих субстанций. Намеченной целью был фотографический кружок — едва ли не единственное из многих прочих вольных образований, которое не замирало в летнюю пору.

Направляющий, достигнув четвертого этажа, отрывистыми знаками велел своим товарищам рассредоточиться. Тем временем вторая группа, посланная под арку во внутренний двор, изучала босые следы; цепочка мокрых пятен быстро подсыхала в горячем воздухе, сквозным проходом убегая в соседнюю подворотню и далее — на узенький проспект, вечно закупоренный серной автомобильной пробкой.

Очередной командир, повторяя действия своего испарившегося в деревне двойника, отошел от двери на два шага. Ударом железной пяты он объявил фотостудию открытой.

Внутри было темно — вероятно, из общего уважения к фотографическому делу, ибо пленки проявлялись в соседней каморке, где стояли раковины и кухонного вида столы со шкафчиками. Кто-то побежал; громко разбился стеклянный предмет.

— На пол, милиция! — заорал командир и ворвался в студию.

Следом, нервно поводя бронебойным оружием, протиснулось спортивное сопровождение. Помещение пустовало, но из-под запертой двери в лабораторию бил красный свет магического кристалла.

Командир навел на замочную скважину автомат:

— Эй, за дверью! Выходи по одному, руки за голову, шаг влево — шаг вправо… хранить молчание!

— Не открывайте! — взвизгнули из-за двери. — Это какое-то недоразумение! Я печатаю фотографии, сюда нельзя!…

Командир повернулся к бойцам и кивнул. Двое мгновенно отделились от кучи, присели под дверью и занялись разматыванием горючих шнуров. Невидимый фотограф безошибочно угадал смысл наступившего молчания.

— Нельзя! Нельзя! — вопли возобновились. — Вы не понимаете! У меня выставка! К юбилею!… Вы погубите результаты кропотливой работы! Вы ответите!

— Быстрее, — прошептал командир.

Ловко скользнув руками по дверному периметру, согбенные минеры бросились по углам. Бойцы повалились ничком, ужимаясь на черепаший манер. Мрак замер предсмертной куколкой, из которой вот-вот появится огненная бабочка-однодневка.

— Давай! — прошептал главный. Нетерпеливый глаз, которым он подглядывал, сверкал полярной звездой.

Грохот впечатался в уши, застывая в монотонный звон. Дверь медленно опрокинулась и выпала. Из лаборатории ударило лазерное сияние. В багровой дымке виднелись контуры жестяной ванны, из которой, прилагая к тому неимоверные усилия, выдирался голый, облепленный чем-то клейким мужчина.

— Тебе для фотографий ванна нужна! — командир ударил прикладом в затылок другого человека, щуплого и обезумевшего от ужаса. Человек, пользуясь туманной неразберихой, мчался к выходу, и удар сообщил ему непомерное ускорение. Беглец перешел в горизонтальное летательное положение, расправил крылья черного фотографического халата и врезался головой в паркет. По несчастливой случайности маленький пятачок пространства, в которое целился его лакированный череп, ответил каверзой, как будто в некоем невидимом измерении пятачок этот, как и положено приличному пятачку, принадлежал буквальной и астральной свинье. Известно, что при ударе по голове ломается что-то одно: либо кость, либо бьющий предмет. Пробить паркет фотографу оказалось не под силу, и все приказания немедленно встать, все наведенные в его спину стволы орудий сделались бессильными перед вечной загадкой небытия.

Ругательства полетели из-под маски командира, как мокрые, отрывистые шлепки на букву «я». Но служебный автопилот, продираясь сквозь непогоду сквернословия, успел вставить между шлепками приказ:

— Склепка не упустите!

«Склепками» называли «слепков», которых тайно и очень споро выращивали в таких вот жестяных корытах-ваннах, каких командир повидал немало — на блатных малинах, в благопристойных на вид гаражах, в дачных подвалах, тупиковых вагонах и финских банях. Левые копии обходились недорого, но прибыль приносили неимоверную. На них обучались стрельбе; их покупали богатые граждане с противоестественной озабоченностью; клонов набирали в охрану, посылали воевать в незаконных формированиях, раздавали медицинским студентам, продавали в микробиологические лаборатории. Из-за своей относительной дешевизны левые клоны пользовались бешеным спросом; образовался черный рынок, похожий на те, где торгуют пиратскими дисками и кассетами. Милиция громила секретные лаборатории, топила изготовителей в питательной бульонной среде, мучила противогазом и била дубинкой. Толку от этого, понятно, не было никакого; производство росло. Оперативные рейды сделались заурядным явлением. Однако штурм фотостудии, внешне ничем не отличаясь от обычного захвата с последующим разгромом и назидательными плюхами, никак не укладывался в череду будничных мероприятий. Одно дело — вылепить из пищевых отходов копию зазевавшегося прохожего, и совершенно другое — похитить ценного секретного сотрудника с неординарными профессиональными качествами.

Командир зачем-то вспомнил, что сообщение о рождении первого клона показалось ему будничным и пресным. К тому времени сенсации давно надоели, и удивляться было лень. Снежного человека догнали, скрутили и чуть не доставили в вытрезвитель, но, разобравшись, отпустили с миром. Телепат нечаянно прочитал мысли Снегурочки и удавился. А марсиане явились на Марсово Поле возложить цветы и похитить, по инопланетной привычке, невесту.

— Наждак! — командир не сдержался, зашвырнул автомат за спину и раскрыл объятия.

Голый человек, самозабвенно харкая в согласии с розой ветров, брел ему навстречу.

— Ты же Наждак? Ты не склепок? — забеспокоился командир.

— Ушел ваш склепок, — прохрипел человек. Он приблизился к командиру, в объятия не полез — напротив, насильственно-властным движением опустил тому руки. — Там запасной выход. Он сразу и соскочил, как услышал ваш топот на лестнице. Что же вы за бараны! Без шума не умеете.

Командир жадно прислушивался к интонациям и тембру, желая удостовериться, что собеседник не морочит ему голову и не подделывается под настоящего Наждака.

— Закурить дай, — потребовал голый.

Тот полез за сигаретами, краем глаза следя, как руководитель второго звена, которому была поручена подворотня, уже летит к нему вверх по лестнице.

— Товарищ капитан! — жалобно выпалил громила. — Сбежал! Его, не иначе, машина ждала. Дошлепал босиком до проезжей части, а дальше — как отрезало.

Капитан выдернул рацию:

— Гнездо, ответьте. Гнездо, это Зимородок. Перекрывайте улицы по пятому варианту. Досматривать всех, и чтобы не церемонились. Прием.

 

 

Глава 3

 

 

Зимородок напрасно распорядился перекрывать улицы. Благие намерения, которые обычно выстилают дорогу в ад, на сей раз, вздыбившись, эту дорогу перегородили. И сделали это в самый неподходящий момент, помешав продвижению еще одного, третьего по счету, отряда, действовавшего самостоятельно и, как водится, вне служебной компетенции Зимородка.

Гладенький микроавтобус тормознули на перекрестке. Еще бы немного, и он успел, и мчался бы дальше, настигая давным-давно выслеженную молочную автоцистерну. Уже были записаны эфирные переговоры этой цистерны. Уже было с точностью установлено ее вредное предназначение. В микроавтобусе приняли решение проследить за объектом и, благо тот, если верить эфиру, намеревался вырулить за городскую черту, захватить его на пригородной трассе, без помех, свидетелей и случайного гражданского кровопускания.

И вот автоцистерна преспокойно оторвалась, проскочив гибельный поворот, зато микроавтобусу велели остановиться какие-то демоны, налетевшие справа и слева. Их послали бы ловить на хуторе блистательных махаонов с непрезентабельными капустницами, но демонам на подмогу выскочил старенький правоохранительный «козел». Микроавтобус едва не врезался в его раскрашенный бок, где желтое символизировало бескрайнюю пустыню разума, а синее — недостижимую цель, безоблачное мирное небо.

Поэтому операция по захвату и досмотру молочной машины пошла наперекосяк.

Конечно, из микроавтобуса выскочил серьезный и безжалостный человек.

Конечно, он пообещал такому же серьезному и безжалостному человеку, начальствовавшему над бестолковыми смежниками, вскрыть его туловище длинным прямым разрезом и после зашить через край.

Все эти события не спасли дела, так как они моментально отразились в зеркальце заднего вида — точно таком же, в каком Ярослав Голлюбика минувшей ночью рассматривал угрюмую луну. Зеркальце принадлежало молоковозу. В кабине преследуемых слушали радиопередачу о свекле. Звучала бодрая джазовая музыка, которая намекала на радость обладания свеклой. Еще больший восторг вызывала подразумевавшаяся осведомленность в самом существовании свеклы.

— Ох, сука, — пробормотал, косясь на зеркальце, сидевший за рулем человек в кепке.

— Что там? — подпрыгнул его сосед, лицо у которого было такое, что впору снимать ножом-мажом и намазывать на свежую булку.

— Менты! — огрызнулся шофер. — Уходим, керя! Уходим по-быстрому!

— Надо сбросить матерьял! — завопил второй. Машина рванулась вперед, и его вдавило в спинку сиденья. — Тормози!

— Сначала оторвемся, — процедил сквозь зубы человек в кепке и припал к рулевому колесу. Перед этим он стремительно, чтобы легче было гнать молоковоз, переключил музыку на шансон; веселый менестрель с готовностью запел про лихую любовь.

«Там сидел Амурка в кожаной тужурке!» — кричал менестрель из кабины.

Молочная цистерна, преобразившись из механического аналога мирной коровы в отмороженное чудовище, понеслась, не разбирая пути. Детские коляски, которых хватило бы на дюжину броненосно-художественных фильмов, только и успевали выпархивать из-под ее сокрушительных колес в последний, уже останавливающийся, миг.

К тому времени микроавтобус успел вырваться из козлиного плена. Командир захотел приготовить себе отверстие для ездовой стрельбы и топнул сапогом в боковое стекло.

— Кнопку нажми, оно же пуленепробиваемое, — напомнил водитель.

Тот плюнул и ударил кулаком по кнопке. Стекло поплыло вниз; командир щелкнул предохранителем и приказал держать себя за ноги.

— Руки заняты! — удивился водитель.

— После поговорим! Плохому танцору вечно что-нибудь мешает…

Командир, сколько мог, высунулся в окно и начал целиться в молочную цистерну, которая успела прилично оторваться от погони. Он собирался, по собственному любимому выражению, направить «эпистолу»: не чуждый муз, командир в годы бездумной юности научился играть словами в одном литературном кружке. Под словом «эпистола» он разумел английский пистолет, «a pistol».

— Хххолера, — пробормотал стрелок. Он очень боялся продырявить саму цистерну — вернее, тех, кого в ней прятали, кто бултыхался сейчас в теплом бульоне. Для одной из узниц этот бульон был материнским, для другой же — блевотным и ненавистным варевом. Командир надеялся, что Вера Светова придушит свою незаконную копию, но тут же, себе возражая, качал головой: нет, Света Верова наверняка примотана цепью к какой-нибудь ручке, и над бульонной поверхностью едва выступает ее голова, краса и гордость ССЭР, Специальной Службы Эсхатологического Реагирования. Он помотал головой, досадуя на выверты памяти. К чему бы это? Командир вспомнил, что в запасе у Веры Световой лежали два конспиративно-аварийных паспорта, выписанных на имена Светы Веровой и светофоровой — последняя фамилия по разгильдяйскому недосмотру была прописана с маленькой буквы.

По бокам от погони расплылись акварельные окраины.

Командир втянулся обратно в кабину. Он решил подождать, пока не кончатся сверкающие новостройки со звучными названиями: Лазоревые Терема, Желтые Дома и Пенаты-Закаты.

— Через мост переедем и будем брать, — в его голосе звякнула напряженная сытость. Она звякнула и пропала, потому что в следующую секунду командир чуть привстал и взволнованно ахнул: — Что они делают? Ты погляди, погляди!

Мост уже виднелся. Правая дверца молоковоза, который все набирал и наращивал скорость, распахнулась. Из нее высунулся сосредоточенный блин: лицо со ртом, то сокращавшимся, то растягивавшимся в каторжную улыбку. Почему-то это движение лицевых мускулов делало его похожим на решку, сменявшуюся орлом. Командир, любивший стрелять по мелким монетам, непроизвольно стиснул рукоять пистолета. Лицо высунулось еще дальше, показались плечи. Наконец, приземистый человечек выбрался на подножку; нагретый ветер трепал его жидкие волосы. В зубах у него сидела маленькая отвертка; гримасы человечка были вызваны стараниями ее удержать. Он осторожно шагнул, подтянул ногу, схватился за скобу и вдруг, проворнее обезьяны, впрыгнул на самую цистерну.

— Гони! Гони! — закричал главный. Он догадался о дальнейшем.

Акробатическая мишень легла на живот. Утвердившись на цистерне, масляный человек вынул изо рта отвертку и начал яростно ковырять ею под крышкой люка. Тот, вероятно, был с неисправностью, и нужно было поддеть какую-то деталь.

Командир чертыхнулся и отдал приказ бойцам:

— Они сбрасывают склепка. Как только склепок соскочит, двое прыгают. Ты и ты. Брать живьем.

План оказался неудачным: крышка люка откинулась и в то же мгновение цистерна влетела на мост. Из микроавтобуса, рискуя здоровьем Веры Световой, открыли стрельбу. Человечек не обращал никакого внимания на пули, которые высекали из боков молоковоза рыжие искры. Он погрузился в отверстие люка по самые плечи, яростно шаря руками внутри. Наконец, он стал выбираться; за ним, хватаясь пальцами за края, лезла новорожденная нимфа. Ее волосы свалялись в грязную кашу, но фигура смотрелась отменно. Она в точности повторяла контуры Веры Световой, на которую заглядывались все сотрудники ССЭР, от охранников до генерала-полковника. Теперь командир, без толку паливший в «Молоко», не мог отказать себе в удовольствии хотя бы на склепке рассмотреть достопримечательности недосягаемой светофоровой. Он любовался недолго: склепок выскользнул из цистерны, которая к тому времени уже одолела две трети моста. Фигурка скатилась с машины, перемахнула через перила и оловянным солдатиком бултыхнулась в темные промывные воды реки.

— Взять! Сдохнуть, но взять ее!

Микроавтобус замедлил ход, выпуская двух панцирных автоматчиков. Они упали на корточки, лихо перекатились и прыгнули с моста в полусотне метров от склепка, который, резво загребая, мчался к ближайшему берегу.

Молоковоз уходил.

Командир сунул руку под сиденье и выволок стальную трубу с присобаченным спусковым устройством. Водитель быстро посмотрел на эту страшную вещь и машинально предупредил :

— Мало не будет!

— А мы не мелочимся. Глуши мотор!

Главный сжал губы. Микроавтобус истошно завизжал, разворачиваясь на ходу. Стрелок выпрыгнул прямо на полосу, где заканчивался мост и начинался дикий берег. Цистерна улепетывала. Командир упал на колено, вскинул трубу на плечо, небрежно прицелился и послал вдогонку взвывший снаряд. Молочная машина подпрыгнула на полтора метра, занялась огнем и, продолжая движение, улеглась на шоссе округлым боком.

Пылающая фигура выбежала из дыма, повалилась и стала кататься в жидкости, которая струями била из лопнувшего бака. От микроавтобуса мчались люди. Двое забежали спереди: шофер — как был, в кепке — горел в кабине. Тот, что катался в грязи, затих. Древо его жизни свесилось к корням, изучило площадь ожоговой поверхности, тряхнуло кроной и вынесло вердикт: несовместимо с дальнейшим существованием.

Командир отшвырнул смертоносную трубу. Он бросился в самое пламя, взгромоздился на цистерну и там, не забывая похлопывать себя по дымящейся одежде, начал ввинчиваться в люк. Из глубин загудел его голос:

— Вера! Вера! Где ты, Вера?

Другие бойцы колотили прикладами в стенки. Лязгнула крышка второго люка, и наружу полезла новая нимфа, до мельчайших подробностей похожая на сбежавшую. Она бормотала проклятья.

— Руки убери! — гаркнула нимфа, когда кто-то из спасателей вздумал помочь ей спуститься. — Еще раз попробуешь лапать… и будет нечем… и незачем….

Она ловко приземлилась на ноги, чуть присев. На запястье болтался обрывок цепи, изо рта торчал кончик пластмассового зонда, уходившего в желудок и немного дальше.

Предводитель запоздало выдрался из отверстия и съехал к Вере, как с накатанной горки. Он приготовился обнять жемчужину сыска, но та увернулась.

— Эта сука меня укусила, — Вера Светова обеспокоенно рассматривала измазанную в бульоне руку. — Взяли?

Тот не успел ответить. За него ответил старший помощник, который прижимался к перилам и наблюдал за речными событиями в бинокль.

— Склепок на берегу! — он в отчаянии уронил бесполезный прибор. — Командир! Объявляйте перехват.

— Что за невезенье, — пробормотал командир, вынимая рацию. Вера Светова повела плечами, которые постепенно схватывались коркой.

— Хрен вы перехватите, — сказала она зло. — Вы забыли, кого ловите. Это же я. Вы всерьез надеетесь поймать меня?

Командира так и подмывало напомнить Вере Световой про цистерну. А как же вы сами туда попали? — спросил бы он. Но не посмел и опустил глаза.

 

 

Глава 4

 

 

И сделалось Тихо.

Большую букву, предложи кто собравшимся написать последнее слово, те начертали бы дружно и не советуясь друг с другом. В погребе тоже было тихо — большую часть времени; и в жестяной ванне шумели не слишком, да и в цистерну молоковоза проникали только смутные, приглушенные звуки. Но кровь! кровь стучала в ушах войлочными литаврами. Пленники не успокаивались ни на секунду, мечтая о шуме и громе — лишь бы кончилась черная тишина, которая означала, что столь же черное дело продолжает твориться по плану.

…Приемная была обставлена на домашний манер: доставили предварительные закуски — чай, пряники, хлебный квас. Карельская береза привычно впитывала звуки и мысли. Генерал-полковник Точняк вел себя так, будто был всем троим угодливым, стосковавшимся родителем. Он сам подливал им в чашки и смахивал крошки, мурлыча любимые мелодии из «Кинга-Кримзона». «Трата-та-Как, — бормотал генерал-полковник. — Врум! Врум!»

Раздобревший генерал-полковник, которого, казалось, тугая форма удерживала от полного распада и конфуза, немного смахивал на согрешившего Будду. Это впечатление сбивало с толку: генералу не было равных ни в бою, ни в созидательной деятельности. За ним водился лишь один недостаток, но и тот провидение оборачивало к генераловой пользе: он панически боялся темноты. Правды не знал никто, все считали, что генерал-полковник ненавидит Тьму идейно, в любом ее проявлении. Он имел секретаршу при свете, и спал тоже днем, но и здесь набирал очки: зарабатывал себе репутацию оригинала. В нем видели человека с неуставным отношением к действительности. Сегодня генерал надел форму, обычно предназначавшуюся для первичных половых праздников — мартовских и февральских.

Ярослав Голлюбика отлично знал генерала. Генеральское радушие было искренним. Поэтому он расслабился, перечил генералу, возражал ему, понимая, что от неизбежного все равно не уйти: предстоит задание. Генерал-полковник приготовил поручение, которое будет не так-то легко выполнить. Во-первых, он собрал за столом всю осрамившуюся троицу. Но в том, что все трое давились генеральским чаем, еще не было ничего странного. Произошло чрезвычайное происшествие, и каждый из приглашенных обязан был предоставить подробный отчет о причинно-следственных связях, покрывших ведомство свежим слоем незаслуженного позора. Даже если бы дело не шло о звездах ССЭР, одновременный захват сразу троих сотрудников побуждал к разбирательству на ковре и под ковром. Наждак теребил непривычный пиджак, а Вера Светова чинно окунала губы в голубую чашку гайдаровской старины. Отлакированный мизинец, таивший в себе силу четырех бицепсов, она привычно отвела, не заботясь о правилах культурного чаепития. Провинциальное прошлое никогда не смущало Веру — напротив, наполняло ее здоровой спесью.

К сожалению, было и «во-вторых»: генерал-полковник завел разговор о спасении Родины в исторической ретроспективе и перспективе. Ярослав Голлюбика, который внешностью былинного витязя воплощал в себе самые радужные представления о далеком прошлом и неизбежном будущем страны, держал в уме, что подобные разговоры просто так не заводятся — по крайней мере, в березовом кабинете. И мягко спорил, изображая увлеченность предметом беседы:

— Вот вы нам говорите про тучи на горизонте, — Ярослав снисходительно усмехнулся в бороду. — Не знаю, не знаю. Когда я вижу, как останавливается трамвай, вылезает вожатый и кочергой ковыряется в рельсах, меня охватывает… м-м… — Ярослав подобрал нежный крестообразный пряник и стал вертеть его в пальцах, словно игральную карту треф. — Назовем это умиротворением. Я спокоен за нашу страну. Что с того, что у него кочерга? Трамвай-то идет!

— Конечно, он идет, — согласился Точняк, задумчиво глядя в просвет, образованный мышиными шторами. — Покуда кто-то не вздумает взорвать трамвайный парк…

— Товарищ генерал-полковник, — Вера Светова легонько стукнула чашкой о блюдце, и генерал нехотя повернул к ним свою складчатую голову, отвлекаясь от Конструкции Света. — Мы не малые дети. Нас не нужно готовить. Вы пригласили нас попить чаю?

Вере Световой прощалось многое. Сейчас она сидела, как сказочная Аленушка: кроткая, терпеливая, с васильковым рассветом в одном глазу и васильковым закатом — в другом. Правда, коса у нее была накладная, потому что правила ближнего боя, до которого Вера Светова была большая охотница и мастерица, не позволяли носить длинные волосы. Вера стриглась под мальчика, но по торжественным и важным случаям переодевалась в сарафан, румянила щеки, цепляла косу. Впрочем, она не могла отказать себе в маленьком удовольствии. Таким удовольствием был заслуженный черный пояс, ладно перетянувший этнографический костюм.

— В том числе, — вздохнул генерал Точняк. — В том числе.

Он отошел от окна, вернулся к своему местечку во главе министерского стола, сел, расстегнул китель.

— Значит так, барсики, — сказал он тоном, из которого ребенку было бы ясно, что благочинное чаепитие переходит в деловую стадию, от которой недалеко до карательной. — Самый цвет ССЭР, легендарную тройку, на счету которой насчитывается в общей сложности пятьдесят восемь акций по захвату территории вероятного и невероятного противника с удачным возвращением на родину, отлавливают по одиночке и топят, словно борзых котят, в биологических резервуарах. Одного этого хватило бы, чтобы сорвать с вас погоны. Я не делаю этого только потому, что знаю, с каким изворотливым и страшным противником мы столкнулись. Его цели очевидны, ему понадобились ваши дубликаты — именно потому, что вы лучшие из лучших. Враг обнаглел и тянется к самому дорогому. Он вооружается. Ему мало простых отщепенцев, его не устраивают уголовные подголоски. Он замахнулся на Кадры! — генерал возвысил голос. — Ему хочется Кадров — собственных, послушных, и чтобы не хуже, чем у нас.

Генерал-полковник сунул руку за пазуху, вынул фотографию и швырнул ее на стол.

— Этот снимок сделан со спутника.

«Кем?» — едва не вырвалось у Ярослава Голлюбики. Он сидел ближе всех, и ему первому достался снимок. Ярослав, позабыв про живучий трамвай, сглотнул глупое восклицание и внимательно присмотрелся к картинке. Там были серые разводы, черные пятна, иррациональные цифры и толстая стрелочка. Понять, что же изображено на снимке, не представлялось возможным. Голлюбика ничем не обнаружил своего замешательства, и это далось ему легко, ибо названного неуместного чувства не возникло. Всякое замешательство успешно преодолевается и устраняется руководством. Ярослав передал фотографию Наждаку и стал ждать разъяснений.

Наждак для верности протер глаза и взял снимок вверх ногами. Вера Светова, силой своей прославленной интуиции — благо ничем другим нельзя было объяснить, как же ей удалось отследить простительную ошибку, не видя снимка — протянула руку и деликатно перевернула листок. Это было тем более странно, что комедию расположения нельзя было заметить даже при внимательном взгляде на фотографию.

— Спасибо, — кивнул Наждак. После переворачивания понимания не прибавилось. Он намертво запомнил картинку и вручил ее Вере, которая бросила на нее быстрый взгляд и отодвинула.

— Что скажете? — осведомился генерал.

— Мне кажется, это вход в катакомбы, — скромно сказала Вера Светова. — Если позволите, я попробую уточнить, куда он ведет.

— Позволю, — недоверчиво хмыкнул Точняк.

— В центр Хирама.

Генерал плавно развел руками, намекая на отсутствие слов. Из кителя пахнуло твердым освежителем, Вера потупилась. Она слишком ценила себя, а потому нисколько не удивилась своему участию в событиях мирового масштаба. Иначе, по ее мнению, и быть не могло.

Ярослав Голлюбика забрал фотографию назад и погрузился в ее изучение. Наждак придвинулся и заглянул через локоть.

— Откуда вы, лапушка, знаете про центр Хирама? — генерал спросил очень мягко, но Вера была тертый калач. Встречая мягкое, она перво-наперво думала об остром, которое скрывается в девяносто девяти случаях мягкости.

— Из инструкции по перехвату электронных писем, — спокойно ответила Вера. — «Центр Хирама» был назван среди словосочетаний, на которые все сотрудники должны обращать особое внимание.

Не обманувшись фальшивой лаской, она, скорее, докладывала, чем говорила.

Генерал-полковник пожевал губами.

— В самом деле, — проворчал он с долей смущения. — Я совсем забыл.

Он мрачно воззрился на Веру, подозревая, что та добывает сведения не только из служебных инструкций. Вмешался Наждак:

— Что такое центр Хирама, товарищ генерал-полковник?

У него были честные глаза, и генерал немного успокоился. Утечка информации показалась ему небольшой. Потом, конечно, придется проверить все щели, засыпать их дустом и залить кипящей смолой, но время терпит. Вернее, не терпит.

— Центр Хирама, — генерал отхлебнул из остывшего стакана, — есть центр Мирового Зла. Его построил небезызвестный Хирам — масон, оккультист, каббалист и, по нашим данным, каннибал. Тот самый, что числился в окружении царя Соломона. Этим Центром издавна заправляют черные каменщики — Магистры, они же иллюминаты. Вы, разумеется, слышали про династию Черных Магистров, которые виноваты во Всем. Именно из-за Магистров наша страна который век терпит лишения и бедствия. Именно деятельностью Магистров объясняется, почему у нас все так Плохо. Последний же, нынешний Магистр, как видно из посмертных сообщений нашей агентуры, возомнил себя главной движущей силой истории. Он — сама уклончивость, упрямая двусмысленность, сатанинская неопределенность. Он мечтает нанести заключительный удар. Дергая нити в своем подземном масонском логове, он хочет разрушить центр Мирового Добра — наш центр. Этот центр был построен богатырем Святогором десять миллионов лет назад, когда на берегах Волги зародилось человечество. Поговаривают, будто на самом деле его воздвиг второстепенный бог Ярило, но это, по-моему, бабушкины сказки.

Речь генерала была гладкой и колоритной. Она, предназначенная для узкого круга слушателей, разительно отличалась от обычных выступлений того же генерала перед публикой, которая только и успевала понять из них, что кто-то, раскачивая лодку на переправе, мечется из стороны в сторону и при этом, с риском зарезаться, несет золотые яйца.

Наждак разволновался:

— Этого не может быть!

— Чего не может быть? — прищурился Точняк. — Вы сомневаетесь в зарождении человечества на берегах Волги?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник. Я сомневаюсь в реальности планов Черного Магистра. Разрушить центр Мирового Добра невозможно по причинам этического и метафизического характера.

— Вы слишком много читаете, Наждак, — неодобрительно заметил генерал. — Вам это ни к чему. Уверяю вас, что нет ничего невозможного в том, чтобы разрушить что-то уже построенное. Иначе бы вы здесь не сидели. Я вызвал вас из расчета, что вы сумеете опередить Магистра, пока не поздно. Вы сами видите, как растут его аппетиты. Сегодня он скопировал вас, а завтра, чего доброго, скопирует и меня. Боюсь, что в скором будущем он окрепнет и пойдет на диверсию в центре богатыря Святогора. Настало время дать ему по рукам и сыграть, повторяю, на опережение. Неровен час, он напечатает с ваших копий новые, пока не построит целую армию. Тогда нам конец. Поэтому я поручаю вам первыми уничтожить центр мирового Зла.

И генерал кивнул на фотографию.

— Это все, что нам удалось получить. Отправная точка. Куда вас приведет лабиринт — а я уверен, что вы окажетесь в лабиринте — я не знаю.

Вера Светова сбросила с плеча бутафорскую косу.

— Товарищ генерал-полковник! Не сомневайтесь на наш счет, мы вас не подведем. Мы загладим вину. Тем более, что у Магистра процветает головотяпство — Сема Ладушкин, фотограф, молочники… Наши всех раскокали!

Генерал заносчиво хмыкнул:

— Мы все-таки покрепче будем! Кто прав, того и берет. Это, друзья мои, закон вселенной. На том стоит мир. И он не просто стоит, а с каждым днем становится краше и краше, так что Магистру все труднее находить себе приспешников. Магистр пользуется услугами отбросов, отродья, отребья. Да, впрочем, и не такие уж они неумелые, позвольте напомнить! Вот вас, Голлюбика, на чем подловили?

Ярослав помял бороду.

— Я, товарищ генерал-полковник, выходной был. Поехал за город, ближе к земле. Соловья послушать, жаворонка, горлицу, глухаря… Это ж какая красотища! Но лучше прочих поет, доложу я вам, колибри. Мне приходилось слышать — песни колибри слышны только русскому уху. Наш слух… — Ярослав Голлюбика запнулся, смекнув, что вот-вот усядется на любимого, но лишнего в березовом кабинете, конька. — Виноват, не повторится. Иду и слышу, как кто-то из-под земли зовет меня жалобным таким голоском. Сначала вообще послышалось: «Иванушка! Иванушка!» Потом разбираю, что кличет меня по имени, но остального не понимаю. Это ж какими, товарищ генерал-полковник, извергами надо быть, чтобы на тонких струнах играть, над душою глумиться! Выбил я дверь, зашел в горницу, заглянул в погреб, а оттуда мне зеленым светом, да прямо по глазам! И по затылку чем-то тяжелым…

Голлюбика сокрушенно помолчал, вспоминая испорченные загородные впечатления. Ему было жаль вида на довольно карликовую сосну в соседстве с плакучей по этому поводу ивой.

Генерал Точняк покачал головой:

— Мудрый же ты, Ярослав! Смотри! — он погрозил пальцем. — Там, в катакомбах… кто бы тебя ни позвал — царевна-лягушка или там золушка, зайчик… Даже если хомячка пообещают показать — не ходи! Ну, кто прошлое помянет, те вон где, — и генерал невольно взглянул на книжный шкаф, заполненный пухлыми папками с личными делами. — А вы, Наждак? Вас тоже позвали?

— Попросили помочь вынести вытяжной шкаф, — проскрежетал Наждак, сжимая кулаки.

— Ну вот! Где были ваши глаза? Где вы парили? Зачем в фотолаборатории вытяжной шкаф?

Наждак скрипнул зубами.

— Вас, светофорова, и спрашивать боязно, — признался генерал, принимаясь за Веру Светову. — Боюсь разувериться в человечестве. Боюсь услышать что-нибудь чудовищное. Ну? Не томите! Как вас туда занесло? За каким бесом вы поперлись к ним в машину?

— Молока захотелось, — коротко ответила Вера.

 

 

Глава 5

 

 

Мы нуждаемся в отдыхе. Нас утомило мелькание лиц и вещей.

Мы снова оказываемся в фотографической лаборатории — правда, в абстрактной, но это зависит от точки зрения. И, может быть, от его угла. Кому-то место, откуда мы ведем рассуждения, покажется реальнее и нужнее всех прочих мыслимых мест. Мы беспомощно наблюдаем, как проявляются лица Ярослава Голлюбики, Наждака и Веры Световой, она же Света Верова, она же, не будем забывать, светофорова. Проявитель давно состарился; лица проступают медленно и неравномерно. Нам видно, как топорщится упрямая борода Голлюбики; мы различаем его лапы-ладони, мирно застывшие на сукне близ недопитого чая. Наш взгляд задерживается на синем подбородке колючего Наждака. Наждак встревожен и пристыжен, в глазах его пляшут черные молнии, которых мы пока что не видели, но появление которых легко предугадываем. Мы уже отметили про себя, какие глаза у Веры, и какая Вера у декоративной косы; короче говоря, мы кое-чем располагаем: быстрым ли взором, порывистой фразой, веским молчанием, ухом, глазом или даже талией, перепоясанной черным кушаком — все это разрозненные фрагменты, надерганные из бытия неразборчивым объективом. Мы бессильны, нам остается ждать, пока проступит окончательная картинка, которую припечатает Время, лучший фиксаж.

Мы не больше и не меньше, чем простые звезды; мы глядим издалёка и гораздо меньше замешаны в человеческие дела, чем принято думать. Мы — одна из вещей, достойных, по мнению великого мыслителя, удивления. «Две вещи достойны удивления, — сказал тот человек, — звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас». Мы неподвижны, и за нас уже принялись знатоки: в ССЭР, например, имеется собственный звездочет, который работает в построенной на окраине города обсерватории. По воскресным дням в обсерваторию открывается свободный доступ, и все интересующиеся могут за скромную плату заглянуть в телескоп и ознакомиться с апокалиптическим созвездием Жопы. Другие же деятели отвернулись от небесных светил: они взялись за второй предмет, вызывающий удивление, и препарируют нравственный закон, понемногу выясняя, чем он образован, из чего состоит и стоит ли мессы. Эти люди не жалуют неба, забывая о древнем правиле соответствия и подобия. Внутри они найдут то же, что над собой: бесконечную темную пустоту с обнадеживающими вкраплениями бесполезных светил.

Наш удел — наблюдение. Утомившись созерцанием обманчивых снимков, где прежде проявляются достоинства и скучные плюсы, мы стремимся к привычному — черному, холодному и пустому, а потому покидаем благородное совещание. Мы слишком высоко и далеко, чтобы затрудниться смещением взора на тысячу верст и ознакомиться с иными качествами наших избранцев — не теми вовсе, что были воспитаны и развиты целенаправленно, так, чтобы намертво задавить теневые черты. В противоправных копиях, которые в спешке и лихорадочном предвкушении снимались с положительных прототипов, эти скверные качества были, напротив, раздуты до неприличия. Раздуты настолько, что безнадежно похоронили все светлое. Если на уже знакомой нам, недопроявленной, фотографии Голлюбики кудрявилась добрая борода и топорщились работящие руки-лапы, то его подпольная копия бросалась в глаза, прежде всего, перешибленной переносицей, которая скопировалась в нарушение законов генетики.

Еще были глазки. Про них, разумея прототип, самым худшим, что только можно было сказать, оказывалось зоологическое прилагательное: медвежьи. Совсем иначе обстояло дело с копией: ее глаза, посаженные столь же глубоко, настороженные и очень маленькие, наводили на мысль о совершенно другой фауне: злобно похрюкивающей, неразборчивой в средствах к существованию и сообща презираемой.

Эти черты, фотографически проступившие в субъекте, который явился кустарной, но процедурно безупречной копией Ярослава Голлюбики, вызывают у нас отвращение, естественное для прекрасных созвездий. Мы призываем тучу, чтобы не видеть Обмылка. Но небосклон ясен и чист; Обмылок, в недобрую минуту образовавшийся из Ярослава, уже стоит на крыльце богатого загородного особняка и нажимает кнопку: он сам не знает, силою какой кошачьей проницательности очутился здесь, перед этой дверью; ему пока невдомек, какие тайные интуитивные импульсы привели его в нужное место. Обмылок позвонил. Голый, подмерзший, он стоял и поеживался под вяжущей коркой. В двери зажужжало. Распахнулся глазок; туда уставился следующий, механический. Устройство считывало информацию с сетчатки. Потом, один за другим, защелкали запоры.

— Кто здесь? — скрипучий голос не удовольствовался увиденным.

— Я, — прохрипел Обмылок и приложился лицом к холодному железу. Глазок только брал и ничего не давал взамен; Обмылок не сумел рассмотреть лица хозяина.

Раздался последний щелчок, и дверь немного приотворилась.

Обмылок переминался, не смея войти. В образовавшуюся щель нырнула рука. Рукав шелкового халата съехал; луна осветила бледное предплечье с аккуратно причесанными волосками. Скрипичные пальцы вцепились в Обмылка:

— Быстрее заходи! Ты один?

— Один, — кивнул тот и, следуя содранному с Голлюбики порыву, взялся за бороду. Но тут же брезгливо отдернул ладонь: борода была мокрая и скользкая. В нем уже просыпалась брезгливость — чувство, присущее настоящему человеку, про которого не стыдно и повесть сложить.

Хозяин особняка потянул Обмылка внутрь. Дверь захлопнулась. Перед новорожденным стоял высокий, худой человек лет сорока. Лицо его испещряли ровные шрамы, которые шли параллельно друг другу, лесенкой. Вокруг неожиданно пухлого рта запеклась кровь, седые волосы стояли ежом. Японский халат распахнулся, и шитые грациозные цапли сложились в гармошку, как будто спрятались в камыши. Безволосую грудь покрывали точно такие же шрамы. Их, вне всякого сомнения, наносили специально, с особым намерением. Их были сотни. При близком рассмотрении выяснялось, что руку, скользнувшую из халата, тоже покрывают не волосы, но снова шрамы. В глазах, которые оценили Обмылка за считанные мгновения, беззвучно облегчился зеленый страх. Ноздри дрогнули; их движение передалось заостренным ушам.

— Называй меня Нор, — улыбнулся человек со шрамами.

— Нор, — поклонился Обмылок.

— Ванная там, — Нор изобразил из пальцев гнутые ножки, побежал ими в воздухе. Ножки спешили направо, к белой офисной двери.

Обмылок вздрогнул:

— Ванна? — пролепетал он жалобно. — Снова ванна?

— Не дрожи, — нахмурился Нор и погладил шрамы. — Посмотри на себя. В каком ты виде? Ступай и приведи себя в порядок. Когда закончишь, поднимайся наверх, я тебя покормлю.

Обмылок поплелся по коридору. За его спиной ножки вытянулись, превратились в козу и задергались. Убедившись, что Обмылок проник, куда нужно, Нор сунул руки в карманы халата и мягко поднялся во второй этаж. Но прежде столовой он заглянул в специальную комнату, где темнота обручилась с темным же, по странному свойству тамошнего огня, светом: там горели черные свечи в количестве четырех штук; за окном важно и холодно следила луна. Отовсюду торчали, везде громоздились мудреные предметы средневековой специфики — чучела крокодилов и ящериц; древние глобусы: земные, на которых еще не было ни Америки, ни Австралии, а также лунные, современного поточного выпуска; также высовывались носы реторт, пыжились колбы, запрокидывался телескоп, торчали штандарты с неразличимыми в сумраке, но страшными ликами; на полках стеллажей рядами стояли толстые банки со столь же толстыми уродами в спирту-формалине, спавшими и видевшими мертвые сны о сотворении мира. Рулоны карт и таблиц были сложены в штабеля и поленницы, на полу проступали пентаграммы. Посреди комнаты стоял треножник, увенчанный медным тазом. Таз был наполнен густой кровью. Под лавкой лежало что-то, завернутое в полиэтилен и перевязанное пеньковой веревкой.

Нор припал к тазу, отпил, взял засаленную тряпицу и промокнул губы. Потом приблизился к окну и внимательно рассмотрел окрестности. Восток покрывался предрассветным пеплом. Нор опустил штору и вышел из комнаты, наступив по дороге на крошечный детский крестик, сверкнувший серебристым лучом.

— Обмылок! — крикнул Нор, прислушиваясь к плеску воды внизу. — Закругляйся! Поднимайся наверх, поешь.

Не дожидаясь ответа, он распахнул обе створки двери в столовую, которую еще при постройке пропитали могильные запахи. Тарелки черного фарфора и фужеры черного хрусталя сливались с ночью. Из камина тянуло дымом: отсырели дрова. Это происходило вопреки старанию Нора держать их сухими, ибо гнилостное существо дома, подкрепленное столь же гнилостными деяниями, проникало повсюду и заражало собою любой предмет, с которым соприкасалось.

По лестнице зашлепали босые шаги. Пришел Обмылок с торсом, обмотанным махровым полотенцем, которое украшали каббалистические и астрологические знаки; все, что ниже, было выставлено напоказ. Новорожденный еще не успел разобраться во многих навыках, наспех скопированных с Ярослава, и получалась простительная путаница. По шрамам Нора пробежала нервная рябь: он не знал, сколько времени понадобится для полной акклиматизации склепка. А сроки поджимали.

— В доме всех положили? — осведомился Нор.

— Всех, — кивнул Обмылок, поглядывая на стол.

— Так я и знал, следовало ожидать, — Нор взялся за жесткое кресло и чуть отодвинул его от стола. — Садись сюда, наливай из графина.

Он пригласил Обмылка посмотреть на графин, наполненный жидкостью, которая, как две капли воды — нет, не воды, о воде речи нет — которая, короче, выглядела точно тем же, чем только что подкрепился сам Нор. Хозяин собрался услужить гостю, но неожиданно замер и прислушался к содержимому своего черепа.

— Пляши, — сказал Нор Обмылку, послушав.

Тот покорно встал и приготовился плясать.

— Нет, это иносказание, сядь на место, — махнул Магистр. — Я имел в виду, что тебе будут помощники, и ты волен возрадоваться. Мне пришла весть. Они уже вполне сформировались, понемногу оживают и завтра должны подтянуться. Ты будешь старшим в группе.

— Хорошо, — Обмылок не возражал.

Нор вручил ему фужер; Обмылок выпил кровь залпом и непроизвольно зарычал.

— Молодец, — Нор хлопнул его по спине. — Почему не спрашиваешь, какая группа? Для чего? Не интересуешься?

— Интересуюсь, — виновато сказал Обмылок. — Какая группа? Для чего?

Нор сел напротив, откинулся на спинку барского кресла, с мудреным вензелем, и положил руки перед собой. В свете, дрожащие волны которого расходились от задыхающегося камина и нескольких свечей черного воска, его шрамы казались бурыми, сомлевшими червяками.

— Пойдете и взорвете центр богатыря Святогора, — объяснил он беззаботно, словно говорил о пустяке. — Это центр Добра. Надо разрушить.

 

 

Глава 6

 

 

После разбора полетов, сдобренного дежурным чаем-затравкой, генерал-полковник объявил обеденный перерыв. Он хлопнул в ладоши, но, когда ничего не произошло, спохватился, выругал себя за оплошность и нажал на кнопку, скрытую в тумбе стола. Сотрудник, невзрачный до полной двухмерности, растолкнул двери, отворившиеся внутрь кабинета. Сам того не зная, он скопировал движение Нора, которым тот минувшей ночью открывал себе путь в кладбищенскую столовую. Сотрудник вкатил очаровательный столик, уставленный простой и сытной пищей. Он же проворно и предупредительно обслужил посетителей; генерал от еды отказался.

Все заказали себе разное.

Голлюбика взял пельмени. Он густо посыпал их антисексом из перечницы, чтобы не отвлекаться на светофорову; в трапезной ССЭР такие перечницы и солонки можно было встретить на каждом столике; они являлись приправой столь же фирменной, сколь и принудительно-добровольной. Голлюбика нанизал на вилку шарик соляриса и рассеянно положил в рот. Вера Светова предпочла голубцы с дефектным хромосомным набором. Наждак, сославшись на разыгравшийся гастрит, пасмурно ковырялся в специальном салате из райских яблочек и адских, по единодушному мнению, тыковок.

Генерал-полковник Точняк грустно следил за чужой едой.

Не вытерпев, он перегнулся через стол и бросил Ярославу еще один снимок так, что тот едва не воспользовался вилкой, чтобы подцепить документ. На этот раз фотография была цветной. Она изображала какое-то дурное гуляние с толстым клоуном, который с трудом поместился на маленьком складном стульчике; с шавермой в киоске, воздушными шарами и праздношатающимися обывателями.

— Что здесь? — бесстрастно поинтересовался Голлюбика.

— Тот же самый вход, в центр Хирама. Только снятый уже не со спутника, а с земли.

Голлюбика прищурился. На заднем плане виднелся большой плакат с приглашением посетить и осмотреть Доисторические Пещеры. Клоун же, как прояснилось при внимательном рассмотрении, торговал билетами.

— Вы отправитесь туда под видом обычных туристов, — генерал-полковник предупредил назревающий вопрос. — Нынче сезон. Там их полно. Европыши. Евробушки…— Он потер руки. — Когда проникнете внутрь, оторветесь от группы и будете действовать по обстановке.

Вера Светова положила вилку и нож.

— Неплохо было бы найти проводника, — молвила она, задумчиво покусывая земляничную губу: очередную симпатичную деталь, которая сподобилась, наконец, проявиться под нашим томительным и неусыпным звездным наблюдением. Ярослав Голлюбика взирал на эту деталь с ненатуральным равнодушием. Взирая, он безотчетно поглаживал противозачаточную перечницу.

Генерал пожал стариковскими плечами:

— Кто бы, милостивые государи, возражал — только не я. Но дело в том, что все предполагаемые проводники, каких нам удавалось заполучить, поступили с собой, как сущие скорпионы. Натура такая, — он сухо и брезгливо сплюнул (стариковство закончилось). — Повадки их по делам их, — добавил генерал туманно, так что присутствующие задумались над первоисточником этого апокрифического высказывания.

— Самоликвидировались, — уточнил Наждак.

— Не совсем, — откликнулся генерал. — Только мучили себя, жалили. Искали смерти, но не находили ее… Подобные апокалиптической саранче…

Чувствуя, что начальник вот-вот запутается в энтомологии, а также резонно усматривая в неладах с захваченными языками чье-то ротозейство, Голлюбика предпочел сменить тему. О ротозействе он не сказал ни слова, ибо последнее, при всей своей широте, традиционно считалось результатом иноземной гипноиндукции.

— Нам кое-что понадобится, — сообщил Ярослав и потер вдавленную переносицу. По закону земляческого близнячества Обмылок, который в этот момент, предоставленный себе, раздумывал над похожим аэрофотоснимком, и в котором отозвался бездумный порыв Голлюбики, тоже взялся за нос и начал его теребить, напряженно рассматривая смутный и неразборчивый центр богатыря Святогора. — Альпинистское снаряжение. Взрывчатка. Приборы ночного видения. Теплая одежда. Оружие. Продовольствие. Средства связи…

— Вы все получите, — остановил его генерал и вдруг стал хищным. «Крякают ли росомахи? — подумали все. — Должны». Перевоплощенный генерал уподобился раскормленной росомахе, и в нем угадывалось умение и желание крякать. — Мы оборудуем схрон, в самой пещере. В одном из ближайших залов… Когда оторветесь от экскурсии, заберете. А как же иначе? — и генерал снова крякнул. — Как вы все это попрете? Как вы затеряетесь среди граждан? Мы, например, собираемся оставить вам специальные скафандры. Вы же не потащите туда скафандр на радость зевакам! Вы бы его еще напялили на себя!

Генерал поплыл, вообразив, будто кто-то ему оппонирует, смеет спорить — это заблуждение было простительным, благо потребность в оппонентах осталась, а самих оппонентов — нет.

Он сердито замолчал и начал водить пальцем по столу. Сотрудники ССЭР вежливо ждали продолжения. Они понимали, что разницы нет никакой — они ли попрут рюкзаки или кто-то еще. Гораздо вернее было бы не усложнять дело и вовсе обойтись без схрона: риск, при двойном-то заходе, тоже удваивался, но всем было ясно, что вся процедура придумана для карьерного продвижения чьих-то породистых деток. Кому-то пора отличиться, но малой кровью, зато крупным головотяпством.

— Взорвете его к чертовой матери, — буркнул генерал, сбиваясь на умозрительные картины гибели центра Зла. В его фантазии событие уже состоялось, и миссия завершилась благополучно. Забегая вперед, он даже вообразил скупые корпоративные поминки по трем героям, без некрологов и ружейных салютов, без доступа прощающегося населения. Одновременно генерал обдумывал карантинные мероприятия, потому что хотел передать героям ядерные заряды. Но это был секрет.

— А я вот думаю о нашем центре Добра, — сказала Вера Светова. Она положила локти на стол, сцепила пальцы и утвердилась на них подбородком, став похожей на вечно ждущую и вечно любящую архетипическую жену.

— Я тоже о нем думаю, — согласился Точняк. — Постоянно. Это святыня. В этом центре бывали Гостомысл, Рюрик, Ярослав Мудрый, Александр Невский, Дмитрий Донской… Емельян Пугачев… Бирон, Ломоносов, Александр-Освободитель, Блаватская и Рерих, Косыгин, академик Келдыш… Эрнест Мулдашев. Оттуда, погрузившись в созерцание и размышление, черпали они энергию… Не знаю, зачем это понадобилось Святогору, но только от середки расходятся восемнадцать лучей-коридоров — как, знаете ли, в радиальном лабиринте для подопытных крыс…

— Я и про нас думаю, — не отставала Вера. — Если мы, по мнению руководства, настолько незаменимы, то почему бы Специальной Службе не изготовить с нас свои копии, для служебного пользования? Вы опасаетесь, что противник построит армию. Давайте сами построим армию!

На лбу генерала-полковника выступила горькая испарина:

— А кто за это заплатит? Сопоставьте финансы, которые вращаются в среде, где обитают семены ладушкины, с нашими возможностями. В руках у наших врагов — капиталы, награбленные самим Соломоном. За ними — несметная сила, имя которой: Ложь, Коварство, Беспринципность и Безбожие. Короче говоря, легион. Мы не можем позволить себе клонов, особенно в нынешние времена, когда гибнут солдаты, и нам приходится… впрочем, я думаю, что этот вопрос можно считать исчерпанным.

— За это заплатят те, кто имел глупость передрать с меня слепок, — вмешался Наждак не без пафоса.

Генерал-полковник отнесся к его словам как к метафоре, позволяющей подвести под опасной темой толстую черту.

— Есть и еще кое-что, — значительно добавил он. — Небольшое знамение. Ваши имена, которыми ведают звезды, — генерал быстро посмотрел в потолок и нас, естественно, не увидел, а потому и не получил нашего подтверждения. Но генерал не нуждался в подтверждении. — Вы замечали, что в ваших именах прослеживается вечная троица? При желании вы найдете там и Веру, и Любовь, и Надежду. Конечно, для этого нужно известное воображение. Не так ли? — он хитро взглянул на смутившихся сослуживцев, которые до нынешнего момента наивно думали, что в романтичных именных аналогиях имеют частную тайну. Эта тайна, по их непростительному заблуждению, других не касалась. — Это высокий знак. Я думаю, что наши противники тоже, вольно или невольно, соответствуют некой троичности. Как вы, Голлюбика, его называли? Обмылок?

— Не я называл, это Ладушкин, — поправил генерала Ярослав Голлюбика.

— Понятно, понятно, — Точняк задумался и чмокнул губами. — Обмылок… обмылок… обломок… обло… да, именно так — обло, стозевно. Что скажете, Наждак?

Найти Надежду в Наждаке сумел бы только очень и очень художественный человек, но других в ССЭР не держали. Наждак ответил:

— Фотограф, когда обращался к нему, говорил: Зевок. Прыгал над ним, словно курица над яйцом, сюсюкал.

— Замечательно, — тот показал Наждаку большой палец. Этот палец нацелился в нас, безответных, через казенный потолок. — По-моему, параллель очевидна. Есть еще вопросы? — поинтересовался генерал-полковник, намекая на обратное.

— Никак нет, — товарищ генерал-полковник, — ответил Ярослав Голлюбика за себя и за товарищей.

— Лайка, — одними губами прошептала Вера Светова.

— Это судьба, — решительно подытожил генерал Точняк. — Аналогия подсказывает, что близится, — генерал сменил стиль и заговорил в духе писательского дневника Достоевского, — близится уж нечто совсем окончательное; подходят времена, когда будет сказано что-то последнее, доселе неслыханное… И этому есть уже знаки, вы сами видите; это чувствуется в воздухе; народы и государства мучительно ждут этого решительного, громового слова, и не в том ли наше предназначение, чтобы изречь его… Ваша группа получит кодовое название «Зенит». Противника обозначим «Надиром». Мы тоже не лыком шиты, и если слова нагружаются тайным смыслом, то и нам позволителен определенный… символизм, — по лицу генерала было понятно, что последнее слово ему сильно не по душе. — Поэтому будете отображать высокое солнцестояние.

Начальник встал. Он снял с восточной стены здоровенный образ, на котором с трудом просматривался чей-то лик, обязанный к покровительству над ССЭР. Генерал-полковник все-таки не сдержался и крякнул, благо портрет был тяжел; в окладе генерал оборудовал личный тайник и под завязку набил его важными компрометирующими документами. Благословляя сотрудников на доброе дело, он вечно забывал о тайнике и всякий раз удивлялся тяжести предмета. Сотрудники со значением переглянулись. Генерал вышел из-за стола и направился к Голлюбике. Он заслонял себя образом, как мирный демонстрант, который затеял неприятное ходатайство и шагает под высоко вероятные пули.

Ярослав поднялся, пригнул голову и пошел ему навстречу. Генерал поводил образом туда-сюда, что означало напутственное перекрещивание. Голлюбика вытянул губы и ткнулся ими в угол доски, прямо в авторский росчерк штатного иконописца.

Генерал вдруг напрягся. Сотрудники застыли кто как был: они почувствовали, что сейчас родится Мудрость; редкий, глубокий экспромт, после которого становится ясно, что и кабинет, и образ, и генеральские звезды — не просто так, что за плечами у этого Будды, воплощенного, как уже видно было со звезд, в росомаху, тяжелый груз воспоминаний и размышлений, астральный горб тревожного бодрствования. Не каждому везло быть свидетелем генеральских пророчеств; плодоносное напряжение генерала еще раз напомнило о ставках в назревающей авантюре.

— Создатель видит в людях черновики и лучшие фрагменты потом перепишет набело, — генерал сообщил об этом с кажущейся небрежностью. — Но это случится не скоро: в далекий день, когда Он вернется к покинутому творению. Пока же про Бога разумнее будет забыть и отдаться игре, в которой поровну белого и черного.

Старый мудрец замолчал. Слово вырвалось, полетело и выросло из воробья в приличного ворона с десятиметровым размахом крыл. Генерал нахмурился и потащил икону к светофоровой и Наждаку. Те, догадываясь, что им не следует затягивать процедуру, быстро приложились к образу и сделали шаг назад. Генерал, действуя все так же молча, взгромоздился на кресло, чтобы повесить неустановленного чудотворца обратно на гвоздь.

— Можете идти… сынки, — добавил он неуверенно. — Загляните в канцелярию. Там получите пакет и сухие пайки. — Он снова помедлил и добавил еще: — Говорят, будто там, в катакомбах находится настоящий Престол Сатаны. Не в канцелярии, в пещерах…

Когда Наджак, покинувший кабинет последним, притворил за собой стопудовую дверь, генерал-полковник почувствовал себя обессиленным. Он тяжело опустился в кресло, вытащил из кармана носовой платок — с вензелем, добротного армейского сукна; вытер затылок и лоб.

«…И вот мы вступаем в историю под обновленный перезвон колоколов, пропитываясь гордостью и воплощая собой Красоту, которая неизбежно спасет мир; готовые сразиться с Неправдой; с помолодевшей властью и запасным бронепоездом; с жаждой мирной созидательной деятельности и многополярными галлюцинациями — но что же мы видим, что это? Вокруг порхают микроскопические роботы, уменьшенные до размера шпионов; заморские ферфлюхтеры чинно влагают десницы, украшенные звериным начертанием, в специальные отверстия для считывания полного генетического кода и получения вечной молодости; невидимые самолеты заходят на мечеть, где точат ножики на правых и виноватых; бьет хвостом виртуальный Годзилла; улыбается Марс; никто не желает знать наших Вечных Понятий о Кривде и Правде, по которым мы думаем жить до 3017 года; нас не видят в упор и только морщатся от сильного запаха: это шибает в ноздри перебродивший березовый сок…»

 

 

Глава 7

 

 

Чем южнее широты, тем острее наш взор. И чем чернее ночь, тем ярче сверкают наши глаза. Они — всё, что мы есть. Нам виден изнеженный кипарис, мы любуемся пенными волнами, для нас не существует тайн.

Мы не дремлем и днями, скрываясь за светом мелкого по нашим меркам светила.

Нам хорошо виден клоун, который с приближением вечера начинает скучать. На исходе дня он раздраженно прохаживается по асфальтовой площадке, нетерпеливо оглядываясь на зев увеселительной пещеры. Последняя группа зевак задерживается. Клоун успел проголодаться и обоняет отдаленный шашлык. В этом занятии ему не помеха накладной шарообразный нос. Вдобавок этому клоуну очень жарко в его нелепом костюме, который ничем не отличается от других, заурядных, клоунских нарядов: рыжий кудрявый парик, заломленная на затылок соломенная шляпа, долгополый синий пиджак, желтые штаны в крупную клетку, доходящие до груди. Позолоченные подтяжки, утиные башмаки, подарочный бант под двойным подбородком, да впридачу — подушка за пазухой, подложенная для пущего юмора, и толстый слой белил пополам с румянами. Немудрено, что клоун сильно вспотел. Мусорная корзина, притаившаяся неподалеку, доверху набита пустыми пластиковыми бутылками, каждая емкостью в полтора литра. Под белилами и румянами, в паху и на груди выступает сладость. От выпитой газировки у клоуна пучит живот. Он смотрит на часы и сердито бьет кулаком в приготовленную ладонь.

И не только на часы. Клоун уже полчаса как поглядывает на расписную служебную будку, в которой можно будет снять, наконец, идиотское облачение.

Время сгущается, клоун хватает ртом жаркий воздух. Его начинают одолевать тяжелые подозрения. Играет дежурная завлекательная музыка и кажется, будто кто-то топчется перед случкой.

Ему сразу не понравились бравые молодцы с тяжелыми рюкзаками. «С рюкзаками сюда нельзя! — клоун заступил экскурсантам дорогу. — Рюкзаки оставьте в нашей камере хранения!»

В этом была мудрая предосторожность.

Рюкзак наводил на мысли о тщательной подготовке к долгому пещерному путешествию. Между тем, подобные странствия были строго запрещены. Спасение заблудившихся обходилось слишком дорого. Оно грузно вставало в копеечку; копеечка разбухала и превращалась в рубль, который копейка, как ей вообще-то полагалось по статусу, должна была беречь. Но не спасался и рубль…

Поэтому рюкзаки отбирали на входе.

Но молодцы, навьюченные поклажей, улыбнулись клоуну настолько проникновенно и кровожадно, что у него пропало желание спорить.

«Это на всякий случай, — экскурсанты дружно выставили большие пальцы и потыкали себе за спину, имея в виду запрещенный груз. — А вдруг мы потеряемся!»

«Идите, мне-то что», — пробормотал он, отступая.

Когда группа, наконец, стала выбираться из проема («Усталые, но довольные», — презрительно скривился клоун, чего, впрочем, никто не заметил из-за грима и накладного носа), замыкавшая процессию троица отделилась от остальных и окружила клоуна. Клоун с тоской посмотрел на заурядную публику: мирные, безобидные люди мирно и безопасно зевали, щурились на заходящее солнце и расходились, предвкушая вечернюю развлекательную программу — тоже, в известном приближении, мирную и безобидную. Троица, как и подсказывало удивительное клоунское предчувствие, вернулась из пещеры налегке. Рюкзаков не было.

Первый подступил к клоуну и взял его за билетный рулон, болтавшийся на пузе.

— В этом лабиринте ноги переломаешь, — посетовал он, глядя поверх рыжего парика. — Себе в том числе. И заблудиться — проще простого. Вы представляете — те самые рюкзаки, из-за которых у нас с вами вышла маленькая заминка… помните, да? — так вот эти-то рюкзаки мы, дорогой товарищ, потеряли. Да! Такая тяжесть, — вздохнул добрый молодец. — Сняли, сложили в какую-то нишу, хотели забрать на обратном пути. И где теперь эта ниша? Всей группой искали. Потом глядим — уже поздно. Черт с ними, думаем, с рюкзаками. Вперед будем умнее. Правильно я говорю, ребята?

— Да, да, — ребята хладнокровно кивнули. — Я что думаю, — продолжил первый, оттянул рулон и отпустил. Рулон висел на резиночке, вышел шлепок. — По-моему, не стоит по этому поводу шуметь. Докладывать, снаряжать поисковые команды — вы понимаете, о чем я говорю. А то мне сегодня сон нехороший приснился. Кладбище клоунов. Можете вообразить? Много аккуратных могилок, и над каждой — шапито. А рядом привязано по воздушному шарику.

Кусок грима отвалился от щеки клоуна.

— Мужики, я и сам, как могила. Самая аккуратная. Какое мне дело?

Главный молодец оставил рулон в покое и взялся за клоунский нос, который тоже держался на резинке.

— Не знаю, ребята, — проговорил он лукаво. — Может быть, захватим его с собой и вернемся? Пусть он поищет. Он же наверняка знает все входы и выходы. Он не заблудится. А то он нас мужиками называет. Откуда ему знать, что мы мужики? Ты которую зону топтал, баклан?

— Нет-нет-нет, — быстро заговорил клоун. — Я никогда не ходил в пещеру. Я маленький человек. Мне дали билеты, выдали спецодежду, приказали завлекать отдыхающих. Я знать не знаю никаких пещер, у меня клаустрофобия.

Ему было совершенно ясно, что приглашение в пещеру не связано с поисками рюкзаков. И он возвел к небу свои увлажнившиеся глаза, благо видел, что мы уже проступили, следим за событиями, и можно нас о чем-нибудь попросить — о чем-нибудь невозможном, как чаще всего бывает. Но мы на то и звезды, чтобы нас спрашивали о невозможном. Клоун попросил, чтобы предложение ужасного молодого человека оказалось шуткой. Оно и было шуткой, но клоун про то не знал, а потому, когда троица хором погрозила ему толстыми пальцами, да пошла восвояси, решил, что мы услышали его сердечную просьбу и выполнили ее в качестве аванса за будущее благочестие.

Он начал, путаясь в тряпках, стягивать с себя надоевший костюм, одновременно расцарапывая белила и румяна. Малиновый нос, набитый казенным весельем, спружинил и запрыгал по полу. Свистнули подтяжки, скрипнули башмаки-гулливеры, отстегнулся бант. Родилась переношенная подушка, упали штаны. Через пять минут клоун исчез; из него получился затравленный мужчина лет пятидесяти, с перепуганным лицом и мокрыми руками, лысый. Рулон, как и прежде, болтался на тощей шее; клоун забыл про него впопыхах.

Новоявленный персонаж осторожно приотворил дверь и выглянул в сгустившиеся сумерки. В далеком, невидимом месте рокотала монотонная музыка. Он посмотрел на небо и возомнил, будто мы подмигиваем ему — так этот клоун расценил наше мерцание. И подмигнул нам в ответ, уверенный, что мы на его стороне и спешим защитить обиженных. Но мы не подмигивали, мы просто кривлялись. Клоун проклял тот день, когда в поисках заработка позвонил теневому диспетчеру по рекламному объявлению. Его моментально взяли в оборот. Вручили штаны и рулон, размалевали лицо, отяготили подушкой. Он сразу смекнул, что ввязывается в какую-то нехорошую историю, хотя внешне все выглядело пристойно и безобидно.

Мысли клоуна переключились на саму пещеру. Он с неодобрением изучил еле видное пятно провала: пещера находилась в плачевном состоянии. Надо что-то делать, надо писать в правительство, выстраивать пикеты. Первый же грот, куда попадаешь при входе, совершенно загажен. Туалетов, конечно, нет. Постоянно устраивается какая-то потеха, городские власти присосались к пещере и не в состоянии оторваться. Дня не проходит без какого-нибудь фестиваля: то он пивной, то водочный, а бывают еще фестивали наскального творчества, спортивные состязания с бегом в полосатых мешках, эстафеты. Позавчера, например, затеяли церемониальное вручение, а позапозавчера — церемониальное изъятие.

Все больше возмущаясь, клоун начал загибать пальцы, вспоминая бедствующие пещеры: Аскинская, Дивья, Кунгурская, Бахарденская, Карлюкская, Абрскила, Адимчигринская, Воронцовская, Скельская, Красная, Мамина, Бузлук, Макрушинская, Худугунская, Нижнеудинская, Пятигорский провал и Ичалковский бор.

«Как же так! — клоун закипал все сильнее. — Это же уникальные заповедники. Там водятся троглобионты и троглофилы, а стоит подумать о судьбе рукокрылых, которым, если их дважды пробудить от спячки, вообще конец, так даже слезы наворачиваются на глаза, честное слово! Неимоверный стресс! Прибудешь так на зимовку, расположишься, но тебе не дают отдохнуть и набраться сил; тебя пугают и шугают, снимают с места, гоняют веником, глупо улюлюкают…»

Мы же перенесли наши взоры на мол, порт, пальмы, порочные городские огни, разгоряченные подвыпившие компании. Земля, завернувшись в траурные одежды, взрывалась редкими петардами; пьяно звенело стекло. Из окон струилась музыка, смешивая эпохи: придурковатый рэп накладывался на дородную рио-риту и прыгал по ней макакой, тщетно пытаясь доставить удовольствие этой большой и доброй женщине, вечной ягодке сорока пяти лет. Голосили сирены — безнадежно опаздывающие и уже никому не нужные. Они выли слева и справа, заставляя прохожих не мчаться к источнику звука, как это могло бы случиться под песни действительных, обворожительных сирен, но понуждая их к бегству, сгоняя в середку и достигая, собственно, того же результата: граждане надежно застревали между Харибдой и Сциллой в относительной безопасности.

 

 

Глава 8

 

 

Обмылок осторожно натягивался на горячую картофелину.

Нор подсматривал за едоками, делая вид, будто сосредоточенно катает в ладонях стакан с каким-то сложным пуншем, приготовленным по древнему рецепту и лунному наитию.

За столом ему с двух боков прислуживали правый и, соответственно, левый U-клоны — уроды, названные так за умышленную деформацию их тел: короткие скорые ножки; длинные, ухватистые руки при почти полном отсутствии головы.

— Осваивайтесь, — улыбнулся Нор пуншу. — Побудьте как дома, время терпит.

— Мне нужно зеркало, — промычала отмытая и расчесанная Лайка. Рот у нее тоже был набит картошкой, и она уже разламывала новую столовым ножом. — Мне кажется, что я все еще липкая.

— Все мы некогда были Первичным Бульоном, — покровительственно успокоил ее Нор, мечтательно повертывая на вилке маленький кусочек сыра. Но тут же оставил сыр в покое, вооружился ножом, взял сардельку и произвел в ней разделение. — Нас залили в естественные емкости и поставили вариться на медленный вулканический огонь; накрошили морковки и свеклы, булькнули луковицей и прикрыли крышкой для соблюдения умеренного парникового эффекта. И всем там было просто замечательно. У нас была длинная сопля ДНК, одна на всех, которая стала дробиться по эгоистическому произволу своих фрагментов, возмечтавших о самостийности. А когда после длительного исторического взаимообмена, возникла, скажем, Единая Информационная Сеть, эти фрагменты объединились в новую, эфирного качества целостность. Образовавшийся навар благоухает информационными испарениями. Теперь приближаются последние времена, теперь уж наверное будет сказано нечто совсем окончательное. Например, к нам движется демиургическая в своей непознаваемости Черная Дыра, которая, по моему глубокому убеждению, хочет сожрать готовый бульон. Возможно, что это и есть наш повар, воплощение космического разума. А может быть, просто прохожий, который соблазнился фаст-фудом — как знать?…

Зевок, попытавшийся пропитаться этой мыслью, перестал жевать.

— Попроще бы, ваше… ваше… — он крепко задумался.

— Не напрягайся, дорогой, — Нор пришел ему на помощь. — Твои затруднения при подборе слов лишний раз доказывают совершенство технологии, потому что оригинал тоже не блещет словарным запасом. Он ему и ни к чему! — Нор удивленно повел плечами и рассмеялся. — Я хотел сказать только то, что презрительное прозвище «склепки», которые вы наверняка услышите в свой адрес, говорит о бессилии насмешников. Вы — часть естественного процесса. Вы являетесь продуктами эволюции не в меньшей степени, чем ваши прототипы. В каком то смысле вы даже совершеннее, потому что созданы вопреки воле природы. Зато — по воле звезд, ибо звезды выше.

Мы, слыша слабые отзвуки его рассуждения, переглянулись и вздохнули.

— Это именно так, — настаивал Нор, словно сумел уловить наш сарказм. — Ваши имена… почему ты Зевок, любезнейший?

Зевка передернуло:

— Мне постоянно подливали в ванну питательное, из банки. Шуточки отпускали насчет аппетита. Я засыпал, накушавшись, и длинно зевал от недостатка кислорода.

— А ты? — повернулся Нор к его соседке. — Почему ты — Лайка?

— Потому что лабораторная, — отрезала та возмущенно. Она, как любая женщина, не умела ценить, что имеет.

— Вполне земные имена, — заметил Обмылок, успевший достаточно освоиться, чтобы говорить с Нором запросто. — Я не понимаю, при чем тут звезды.

«И мы не понимаем!» — закричали мы дружно, но звук распространяется гораздо медленнее света. Компания продолжала беседовать. Мы смирились, утешившись тем, что и компании этой давно уже нет: ее отображение летело к нам не одну тысячу лет.

— Это простительно, — заметил Нор, берясь за кофейник. — Существу, которому всего пара дней от роду, недосуг удивляться звездам. Между тем, философом было изречено…

И он довольно складно повторил наше любимое изречение. Новость о звездном небе и нравственном законе, которым положено удивиться, не произвела на Обмылка сильного впечатления.

— Не знаю никакого закона, — пренебрежительно молвил Обмылок и прицелился во вторую картошку.

— И прекрасно, — похвалил его Нор. — Не хватало еще, чтобы ты его знал. У склепков, прошу прощения, этого закона… — он подумал и не стал договаривать.

— Нет? — встрепенулась Лайка. — Чего-то, выходит, все-таки не хватает?

— Наоборот, — убежденно возразил ей Нор. — У склепков этого закона с запасом, через край. Так много, что всякое осознавание становится опасным для рассудка.

…Трапеза давно затянулась за полночь. Склепки успели отдохнуть, вымыться, переодеться и привыкнуть к существованию. Зевку и Лайке пришлось труднее, чем Обмылку, которому повезло пробираться к хозяину ночью. Они многих перепугали и рассмешили, но им помогало незнание собственной наготы. Вернее, унаследованная память подсказывала беглецам причину неприятного впечатления, которое они производили на встречных, однако отсутствие реального опыта общения, равно как и погоня, наступавшая на скользкие пятки, облегчили неловкость, и чувство стыда было погублено в зародыше. «Еще и лучше», — отметил про себя Нор, наблюдая, как чешется Лайка. В ожидании гостей он долго решал, как бы их встретить, и вполне серьезно рассматривал вариант недружественного приема, которым внушил бы новорожденным существам враждебность подлунного и подсолнечного мира. Он думал их бить и жечь, хлестать плетьми, кормить помоями, унижать словами и действиями. Но выбрал-таки пряник, спрятавши кнут, ибо вспомнил картины рая, которые рисуют мусульманским самоубийцам — и не только рисуют, но и создают на деле: окружают блаженством, одурманивают сознание, и те в результате, познавши многие радости, но не познавши гурий, только и ждут, чтобы скорее взорваться и возвратиться к отобранному блаженному бытию. Пускай стремятся — Нор включил тихую симфоническую музыку, вторично разлил по сосудам запретную жидкость. Чем больше им здесь понравится, тем сильнее будет стремление вернуться с победой и заслуженно отдохнуть.

— Кто это вас так изрезал? — осведомился Зевок, насыщаясь десертом и внимательно рассматривая шрамы хозяина.

— Стог сена представляешь? — ответил вопросом Нор и весь хрустнул, потянувшись при сладком воспоминании. Было больно, но было и приятно.

— Ну, а как же, — кивнул Зевок. — Я уже знаю стог. Я спрятался в нем, когда понадобилось пересидеть. Вокруг милиция разъезжала, военные и еще какие-то, в пятнистых костюмах. Я даже удивился, потому что уже выбрался из города и думал, что там милиции не бывает…

— Отлично, — перебил его Нор, видя, что Зевок через секунду забудет, о чем спросил. Ему хотелось поговорить, и он продолжил: — Иголку в стогу такого сена искать не пробовал? Слышал поговорку? Или, точнее, знал ли ее Наждак?

— Знал, — прорычал Зевок. Его лицо потемнело при упоминании ненавистного родителя, в котором он, что было понятно, видел опасного конкурента.

— И смысл разумеешь?

— Смысл в том, что ее не найти, — не выдержала Лайка. Правильный ответ так и вертелся на ее свежем, еще не запятнанном словами языке, и она с трудом удержалась, чтобы не поднять руку, как часто делала отличница Вера Светова, когда училась в начальной школе.

— Ну, с вами неинтересно, — протянул Нор. — Все-то вы знаете. Правда, вам неизвестно, что в моем случае такой иголкой становится неимоверная сила, способная погасить солнце и остановить жизнь. С этой силой я родился на свет, но не знал о ней, пока меня не просветили. Тот человек… подробности, впрочем, вас не касаются. Он пошарил у меня за спиной, словил что-то в горсть и вылепил маленькую горошину — крохотную, как маковое зернышко. Показал ее мне… — Нор прикрыл глаза, вспоминая жуткие мгновения блаженства. — И я все мгновенно понял. Тогда эту горошину зашили в меня… спрятали среди множества ложных… среди целого множеложества шрамов, чтобы никто не нашел… Я и сам не знаю, в котором она зашита. В ней моя сила, ее нельзя доставать… Я не знал о ней, ее пришлось вынуть из-за спины, показать мне и после зашить, чтобы я осознал и применил…

Тут он поймал изучающий лайковый взгляд и прикусил язык.

— Мы отвлеклись, — холодно заметил Нор. — Доедайте, нам пора переходить к делу.

Лайка задумчиво ковырялась в новой тарелке, по которой теперь была размазана неопознаваемая снедь скользкого вида.

— Давайте переходить, — согласилась она. — Но сначала хотелось бы уточнить: что нам за это будет?

— Будет? — ненатурально изумился Нор и всплеснул руками. — Я не ослышался? Что это значит — будет? Жизнь, милочка! Вам подарили жизнь, у вас все уже есть, пора отрабатывать!

Лайка таинственно улыбнулась и не ответила. «Сущая стерва, — подумал Нор. — С ней надо пожестче». Волосы Лайки, зализанные кзади и прихваченные в хвост, превращали милое личико в лисью морду, на которой застыло усилие вырваться из тесной оболочки. Казалось, что какая-то сила придерживает вырывающуюся Лайку, так что та, готовая выплеснуть на Луну тоскливый и яростный вой, вот-вот приподнимет верхнюю губку и покажет кривые зубы.

Звякнул прибор, отложенный почтительно и виновато. Громыхнул стул; Обмылок, развернувшись вполоборота, подарил сестрицу свирепым ворчанием, но обратился не к ней, а к Нору:

— Разрешите мне с ней перетереть, командир! Не волнуйтесь, я быстро управлюсь!

Нор не без удивления отметил, что смышленый Обмылок уже успел набраться уголовной лексики. «Не иначе, заслуга Ладушкина и его махновцев», — сообразил Нор.

— В кровь не сотрись, — огрызнулась хищница.

Обмылок, исказившись и без того не блестящим лицом, приподнялся и отвел руку для оплеухи.

— Ну, давайте, подеритесь, скороспелки помойные, — брезгливо протянул Нор. — Ведь я сейчас свистну, и вы мигом вернетесь в раствор. Понаделаем новых, чтобы мозгов поменьше, мышц побольше, а языки вообще вырежем! Забыли, откуда взялись? Еще позавчера болтались, как замоченное исподнее, а сегодня уже рассуждать лезете, голос подаете!

Зевок с грохотом выехал на стуле из-за стола, сжимая ножи в обеих руках. Он тяжело напрягся, готовый к бою — за что и во имя чего, Зевок не успел подумать, в нем сработал рефлекс.

«Интересно, откуда у них такие замашки? — подумал Нор. — Наследственность или среда? Вечный вопрос!»

— Вот! Видите? — Нор отбросил философию и указал на Зевка. — Робот! Никаких рассуждений! Ни тени претензий! И чтобы все у меня такими были!

Обмылок опасливо зыркал глазками по сторонам, снова сидел и копался в бороде, скопированной кое-как, уже напоследок. Лайка, вежливо скалясь, продолжала рассматривать недоеденное блюдо.

Возбужденный и освеженный стычкой, Нор поднялся и стал расхаживать по столовой. Пламя свечей встрепенулось: оно то кланялось, то билось в забавном желании сорваться и улететь. Не останавливаясь, Нор опустил руку в карман халата, вынул пачку фотографий и швырнул на скатерть. Он приказал:

— Внимательно изучить и вернуть!

Снимки пошли по рукам.

— Что это… господин? — подхалимски осведомился Обмылок. Лайка дернулась, услышав, как статус хозяйского превосходства ни с того, ни с сего повысился до абстрактной величины.

— Это замаскированный вход в так называемый центр Добра, который, если верить нашим противникам, выстроил некий Святогор. Много тысяч лет назад, — уточнил Нор. — Говорят, будто там покоится настоящий Гроб Господень. Все эти россказни, конечно, вранье, верить не стоит. На самом деле их центр построили сотрудники госбезопасности. Работали сообща, штатные и внештатные. Центр ужасно мешает нашей работе. Нашими планами давно предусмотрено разделение этой страны на маленькие кусочки. Мы собираемся пустить кровь и распродать национальное достояние. Для полного мирового господства нам придется высосать недра, споить народ, вытоптать флору и надругаться над фауной. Но ничего дельного пока не получается. Мы, конечно, добились некоторого успеха, но о победе говорить не приходится. Чего только не делалось! — Нор увлекся и забыл, что начал с выволочки. Обмылок, Зевок и Лайка вертели в руках спутниковые фотографии. Рассказ Нора возбуждал в них настороженный интерес.

Нор взмахнул рукавами:

— Вот! Вот такую махину отгрохали — специально, чтобы ввести их в заблуждение! Снарядили фальшивую экспедицию, отправили подальше, в самые горы: там, дескать, колыбель человечества, а значит, и наш секретный центр. Были написаны целые книги, я их читал как редактор, корректор, да еще верстку делал сам; читал и сам поражался — какое же наглое нужно воображение, чтобы сочинить столько небылиц? Мы старались соответствовать. Если зависнуть над махиной на вертолете, можно различить геометрическую фигуру…

Зевок, оставаясь на расстоянии полутора метров от обеденного стола, сверлил Нора нетерпеливым взглядом и по инерции жевал, хотя жевать уже было нечего. Нор перехватил этот взгляд и сделал Зевку замечание, посоветовал слушать, когда в первый и последний раз рассказывают такое, чего не найдешь ни в книгах, ни в газетах, ни в старушечьих сплетнях. Обмылок, перенявший от Голлюбики отменный слух, мерно подергивал ушными раковинами в резонанс с информацией. Лайка рассматривала черных лепных амуров, осадивших спящую люстру.

— Если правильно провести биссектрисы и медианы, — продолжил Нор, возобновив хождение взад и вперед, — можно якобы вычислить замаскированное отверстие, ведущее в пирамиду. В пирамиде, на глубине десяти тысяч метров под землей, тоже якобы, спят законсервированные прародители человечества, то есть Генофонд. У них есть третий глаз, а на руках по шесть пальцев. Ростом они около трех метров и совершенно лишены мозгов. Мы, когда их выращивали, решили вообще обойтись без мозга, потому что одно дело — продублировать голову, которая уже есть, и совсем другое — соорудить новую. Ведь их никто не собирается будить. Считается, что они будут спать до последних времен, когда звезда упадет, кладези отверзнутся, на небе сделается тишина, и все такое. Под одним из саркофагов находится еще один люк, через который, минуя тысячу опасностей, можно добраться до замаскированного командного пункта — фальшивого, разумеется. Там ничего нет. Посреди комнаты стоит старенький осциллограф, а на стенах висят портреты всех бывших и будущих правителей государства. Некоторым кто-то уже успел подрисовать рога и усы. Мы даже заложили капсулу с говном для потомков, но потом политика поменялась, и ее отправили сразу на Марс. В ССЭР сделали вид, будто поверили в сказку. И втайне продолжали искать настоящий центр Хирама, потому что там не принято верить никому, даже себе, и даже в последнюю очередь — себе. Сетовать я не стану — понятно, что нашим врагом может считаться только достойный противник, приблизительно равный нам по силе и хитрости. Там тоже наштамповали разных генералов-полковников, — и шрамы на лице Нора умножились вдвое, придав ему гневное выражение, — отъявленных мерзавцев, — проскрежетал Нор и сжал кулаки. Зевок и Обмылок сочувственно закивали, Лайка фыркнула. — Их, якобы, самостоятельно нарожала родная земля, они считают себя богатырями… Короче говоря, они догадались, что наши водят их за нос. Вечно их инородцы обманывают, все кругом виноваты — а сами? Вековая любовь к Правде заставила обмануться? Поддакивая наемным психам, которые читали лекции о спящих пращурах и пирамидах, они приступили к поискам настоящего центра Хирама. А тот, кто ищет, тот находит. Сейчас наши шансы примерно равны. Остается надеяться, что звезды склонятся в нашу сторону…

В ответ на это мы, взявшись за руки-лучики, сложили наш свет в осведомительное послание. В нем говорилось, что зрители часто симпатизируют злодеям, но все же предпочитают, чтобы в конце победил добрый герой. Нам было слегка досадно оттого, что никто его никогда не прочтет, но сколько отзывов пропадает впустую — кто знает? К тому же мы помнили, что тоже, в конце концов, не являемся очевидцами современных событий. Мы видим давние дела, которые успели превратиться не то что в седую, но в лысую старину. Мы будем замирать перед последним актом, сопереживая его участникам, когда актеры давно уже исчезнут со сцены.

Нор утомленно и беспорядочно вещал:

— Не зря у них идолы были деревянные… Деревянный идол есть ложь о добрых делах. Это ясно из пророка Иеремии… И сделается сей Вавилон владением ежей и болотом. Юные кем-товцы, сидящие рядом… Авангард стада есть стая….

Обмылок, ощутив, что лекция заканчивается сумбуром, начал рассматривать снимок.

— Тут ничего не понятно, — пожаловался он. — Какие-то пятна и белая стрелочка.

Нор пожал плечами:

— Чего же ты хочешь? Снимок сделан со спутника, — он снова полез в карман и вынул новые фотографии. — Вот, изволь — то же самое с близкого расстояния.

Обмылок впился в картинку злыми глазками. Подъехал Зевок, придвинулась Лайка. Их взорам предстала каменистая поляна: кое-где пробивалась голодная зелень, да еще серебрились мхи, из-за которых мерзлые земли напоминали щеки прокаженного. В отдалении прохаживался размалеванный клоун в дворницких рукавицах; изо рта валил пар, похожий на сырое привидение. Еще дальше, на предпоследнем плане, зияло черное отверстие. А совсем вдалеке тянулись унылые сопки.

— Северный городишко, — Нор уперся ладонями в стол и смотрел в сторону, на свечи. — Сзади — вход в пещеру, замаскированную под увеселительный аукцион. Туда-то вы и отправитесь. Наши люди приготовят для вас все необходимое, вы пройдете по радиомаячку. Поедете под видом туристов… впрочем, нет. С туристами там неважно. Будете изображать морских офицеров-отпускников. Это морской город, в нем полно военных. Возьмете водки…

— А зачем? — спросила Лайка.

— Что — зачем?

— Зачем все это понадобилось? Зачем нужен центр Хирама? Зачем взрывать центр Святогора?

Шрамы Нора чуть приоткрылись, сочась недоумением:

— Глупый вопрос. Это же метафизика, философия. Мы существуем, чтобы в этой стране царил постоянный кошмар. Потому что если в ней будет все хорошо, то плохо будет всем остальным. Однажды Россия уже побывала в силе и едва не устроила по-своему, да так, что все до сих пор под впечатлением…

Сказавши так, Нор представил, как Истина тонет в огне и крови — процесс, донельзя любезный бесчувственному, каменному сердцу Нора. «Может быть, и нету уж сердца, — подумалось Нору. — По-моему, там резали особенно глубоко».

Он отрешенно забормотал из Исайи: «И страусы поселятся, и косматые будут скакать там…»

Потом завел новую философию, не обращая внимания, слушают его или нет:

— Что доброго в Солнце? Подсолнух, олицетворение ласковой жизни, следит за ним и поворачивается, открываясь ему — но что же в том растении созревает? корм для двуногих свиней, звуковая дорожка к сельскому кинофильму…

Нор чувствовал не сердцем, а перикардом, но от тесного соседства выходило похоже, и все обманывались.

 

 

Глава 9

 

 

Аэропорт — это специальный орган для восприятия внешнего мира, положенный всякому приличному городу. Города поменьше остаются одноглазыми циклопами; мегаполисы обзаводятся вторым, а то и третьим глазом в тщетной надежде просмотреть вселенную насквозь, протереть в ней дыры — напрасный труд! все, что они получают, оказывается утроенным потоком ненужных сведений, которые они не в состоянии переварить, а потому постоянно пропускают внутрь себя разную шушеру: нелегальных иммигрантов, террористов и провинциалов, которые готовы разбавить своей ослиной мочой благородную городскую кровь.

Остальные, затрапезные, городишки, так и остаются слепорожденным пометом, сонным в своем унылом неведении. Южному городу, что приковал к себе наше праздное любопытство, повезло прирасти таким органом благодаря удобной и приятной географии. В раннее августовское утро сей чуткий орган был поражен очередной стрелой: стремительным лайнером, который прилетел и по-хозяйски раскорячился на летном поле. Город вяло отреагировал на соринку, принявшись почесывать проснувшееся око; расточительные ночные огни погасли; из брюха лайнера посыпались беспечные букарашки, привлетевшие в отпуск. Городу, погрязшему в порочных усладах, было невдомек, что своим содержанием брюхо самолета походило больше не на соринку, но на доброе бревно. Среди прибывших были три человека, которые своим видом нисколько не выделялись из пляжной толпы: двое мужчин и одна женщина.

Первый был одет в гавайское платье: цветастые шорты и рубаху навыпуск, той же попугайской раскраски. На голове пришельца с Большой Земли сидело сомбреро, глаза попрятались за солнечными очками. На шее качался дорогой фотоаппарат, в руке покачивалась спортивная сумка, из которой весело торчали ракетки. Непривычные гольфы причиняли зуд, и турист иногда останавливал, чтобы почесать беспокойное место плоским, как стейк, каблуком сандалии.

Его спутник смотрелся обычным рыночным рэкетиром: спортивный костюм с лампасами, новенькие кеды, обязательные очки, но, в отличие от очков напарника, узкие-стильные. Рукава были закатаны; обнаженные руки, белые и густо волосатые, обездолили, забрав на себя всю шерсть, не только холодную бледную грудь, видневшуюся в проеме расстегнутой куртки, но, казалось, и череп, выбритый наголо. Выступала синеватая челюсть; подрагивал чуткий нос; женские, неуместного вида уши доверчиво льнули к бугристой голове: капля Инь в океане напряженного мужества.

Приезжие вышагивали след в след; женщина шла последней. На ней были старые джинсы и легкая блузка; за спиной приютился тугой рюкзачок. Талию перетягивал — да и вся эта женщина казалась какой-то перепоясанно-перетянутой — широкий пояс черного цвета; очки, похожие на велосипед, наполовину скрывали лицо. Подстриженная под мальчика, и даже под очень маленького и бесправного мальчика, который не посмел возразить жестокому цирюльнику, то есть предельно коротко, приезжая сжимала лямки рюкзака и жевала резину. Челюсти приезжей так и ходили ходуном-шатуном преувеличенной амплитуды. Голова ее медленно, как перископ, поворачивалась на ходу то влево, то вправо, контролируя ситуацию.

Все трое двигались целеустремленно и не разменивались на дешевые мелочи: шли мимо пива и мороженого, мимо проснувшихся после недолгого сна баров и сувенирных базаров, мимо фотографа и весов, мимо турникетов и банкоматов. Мы, хотя и не ждали ничего необычного, разочарованно мигнули: взошедшее солнце слепило взор. На выходе из здания аэровокзала Ярослав Голлюбика остановился, не без труда запихнул в шорты огромную лапу, достал крошечный телефон и коротко доложил:

— «Зенит» прибыл на место. Выдвигаемся вперед, начинаем движение.

Он выслушал ответ и, не отключаясь, обернулся к спутникам:

— Спрашивают, нет ли желания высказаться, что-то передать? Заявить претензии? Патрон предупреждает, что там, внизу, — Ярослав указал себе под ноги, — связь, скорее всего, прервется. Туда не проникают радиоволны.

Подумав, он исправил ошибку и перестал указывать вниз, ибо вспомнил, что сперва им придется подняться в горы.

Наждак почесал в голом затылке:

— Передать? Я бы привет передал, но некому. Я детдомовский.

Вера Светова на секунду задумалась.

— Жалко, что город не успеем посмотреть, — сказала она капризно. У нее вышло очень правдоподобно. Вообще, когда Вера Светова приходила в особенное оперативное настроение, нельзя было понять, шутит она или говорит всерьез.

Ярослав послушно передал жалобу.

— Жалеть не велено, — успокоил он Веру. — Товарищ генерал говорит, что ничего хорошего тут нет. Клоака.

— Тогда ладно, — отозвалась светофорова.

Голлюбика, обременившись последним напутствием, дал отбой. Он спрятал сотового малютку и вспомнил, как в первый раз взял его неудобно и, видно, сделал ему больно, тот пронзительно пискнул. Они спустились по лестнице; Наждак ступил вперед, дверь такси суетливо распахнулась.

— К пещерам, — хрипло выдохнул Наждак, всовываясь в салон.

Шофер, напрягшийся от алчности, был готов ехать куда угодно. Наждак попятился, высвободился, отворил заднюю дверцу, бросил сумку, пропустил вперед Веру и следом уселся сам. Ярослав Голлюбика занял переднее сиденье.

— К самим пещерам не надо, — приказал он небрежным тоном. — Остановишься за полкилометра. Хотим поразмяться, полюбоваться видами.

— Ясно, — водитель был с ним полностью согласен. — Туристы? Диггеры? Или спелеологи? — он покосился на поклажу седоков, оценивая бедность экипировки.

— Еще чего! — легко рассмеялся Голлюбика. — Что мы, психи? — Он зачем-то постучал по ракеткам. — Так — побродить чуток, шашлыков поесть.

— Ага, — кивнул шофер и прытко объехал бестолкового чайника. — Я там нынче проезжал. Что-то пусто! Обычно они начинают ни свет, ни заря. А сегодня закрыто.

Вера Светова и Наждак переглянулись.

— Пещера закрыта? — осторожно спросила Вера.

— Ну, кто же ее закроет? Закрыт балаган, который рядом. И билетная касса. Кассы, точнее, нет вообще, она у нас ходячая. Загуляла, наверное… Ремешок накиньте, — спохватился шофер.

— Не люблю ремешков, — отказался Голлюбика. — Да ты, командир, не бойся, мы заплатим, если будут проблемы. А что — контролер там любитель? — Он щелкнул себя по горлу, и по салону прокатилось звонкое эхо.

— На такой работе станешь любителем, — усмехнулся тот. — Чем ему там заниматься? Книжки читать?

— А хоть бы и книжки, — подал голос Наждак. Не слишком начитанный, он болезненно относился к этому пробелу, и всякое упоминание о печатном слове возбуждало в нем ревнивое уважение.

— Да я так просто, — шофер пошел на попятный, расслышав в голосе пассажира неудовольствие. — Мне-то самому читать некогда. Колесишь целый день, чинишься, заправляешься, отстегиваешь…

Голлюбика, не говоря ни слова, повернулся назад и уставился на дорогу. Туманное утреннее молоко успело скиснуть и хлопьями стлалось по мокрой траве. Путь был открыт и свободен, городишко быстро закончился, и машина летела в горы. Ярослав Голлюбика по привычке скосился на зеркальце: пусто и сзади. Они ползли по ленте обманчивой одинокой мурашкой, таящей в себе созидательное разрушение.

Наждак, боясь подвоха, сверлил колючим взглядом безобидный затылок водителя. Попавшись на вытяжном шкафе, он видел измену во всем — даже в зеркале, и это последнее открытие, с учетом невесть где шлявшегося Зевка, было простительно. Водитель рулил, догадываясь, что смерть, которая и так постоянно маячит за левым, как утверждает наука, плечом, приобрела материальную форму. Он свернул с шоссе, и теперь они ехали по каменистой дороге, забиравшей вверх.

— Далеко еще? — зловеще осведомился Наждак.

От грубости, сквозившей в вопросе, шофер поежился.

— Рукой подать! Вон, видите — площадка? — он выпустил руль и указал направление.

— Тормози, — велел Голлюбика.

— Здесь? — удивился шофер. — Могли бы… — Празднуя труса, он тут же обругал себя за радушие и услужливость. Какое ему, к дьяволу, дело? С этими пассажирами было что-то неладно. В пещеру, с утра пораньше, налегке… Секретные переговоры. Враждебное поведение. Уединенное место…

Машина остановилась. Наждак выпрыгнул и быстро огляделся по сторонам. Городок зеленел далеко внизу; где-то ровно шумел водопад. Было холодно. В прозрачном небе парила голодная, хищная птица.

Ярослав, подражая богатым и властным персонам, достал купюру, безжалостно скомкал ее и запихнул водителю в нагрудный карман. Тот глотнул, надеясь на скорое прощание.

Вера Светова, недовольная тем ярким впечатлением, которое, несомненно, произвел их отряд на чужака, подошла к самому краю обрыва, сложила ладони рупором и закричала:

— Ого-го-го!….

Эхо немедленно заметалось шариком-раскидаем.

Шофер облегченно вздохнул. Шаловливый поступок Веры был обычным поступком глупой девицы, которую распирает от горной романтики. Ярослав Голлюбика мысленно похвалил Веру за маскировочную непринужденность; Наждак же вздрогнул от неожиданности и чуть не испортил все дело, схватившись за карман и готовый стрелять.

Проводив машину тяжелым взглядом, он наподдал камешек. Ему не верилось в окружающую горбезопасность и не терпелось показать себя достойным бойцом. Вокруг, к его большому разочарованию, никого не было — разве что кот, невесть откуда взявшийся. Наждак нагнулся и подобрал новый камень. Кот прижал уши и раздулся, как жук, готовящийся взлететь.

— Киса, — умиленно позвала Вера Светова, отступая от пропасти. — Откуда ты здесь? — Оттуда, небось, — процедил Наждак и с надеждой посмотрел на Голлюбику. Он преклонялся перед Ярославом, в котором видел воплощенную славянскую силу; преклонение усиливалось генетическим чувством вины, так как в жилах Наждака текла татарская кровь. Он всячески старался перенять от Голлюбики умение обернуться горным соколом, серым волком, древесной мысью; бежать, подметая брюхом пожухлые листья; верблюдом протиснуться в игольное ушко; плеснуть плавником — короче все, чем славен и силен Голлюбика, когда наступает пора сразиться с Неправдой. И этот кот, записной сопроводила разнообразной нечисти, наверняка обозначился не просто так, но тоже рыщет каким-нибудь оборотнем, прислужником тьмы. Возможно, это робот для ночного и утреннего слежения. А может быть, он…

— Оставь ты кота в покое, — поморщился Голлюбика.

— Командиру виднее, — смирился Наждак. — Хромай отсюда, — предложил он коту.

Кот, оскорбившись таким клеветническим подчеркиванием своего общего несовершенства, гордо пошел прочь и нырнул в какую-то нору.

Вера прислушалась.

— Кто-то едет, — заметила она.

— Я уж давно услышал, — буркнул Ярослав. — Сели, приготовились, делаем вид.

Наждак поставил сумку, выхватил из бокового отделения колоду карт и бросил сверху. Голлюбика подсел поближе, подвернув под себя ногу цвета отварного цыпленка. Вера опустилась на колени, грациозно изогнувшись, и завела руки за шею, как будто копаясь в замке на паутине-цепочке.

Шум мотора приблизился. Краем глаза Голлюбика увидел старый «москвич», который на секунду притормозил, высадил пассажира и сразу, не задерживаясь, попятился и стал разворачиваться.

— Задержать? — шепнул Наждак. — Не поймешь, кто за рулем…

— Обожди, — возразил Голлюбика, поглядывая на клоуна. Тот растерянно топтался на тропинке; вид у клоуна был очумелый, но не похмельный. Однако помятый: парик съехал набекрень, бант сбился, подтяжки перекрутились. Клоунские ботинки казались тесными, клоун то и дело подбирал ногу, словно ушибленная птица. Ярослав машинально покосился на свою, здоровую и сильную.

Клоун направился к ним.

Наждак встал и скрестил на груди руки. Вера Светова отложила карточный веер и приготовилась вмешаться, боясь, что ее вспыльчивый товарищ напугает билетера и тем обнаружит отличие их маленькой группы от обычных экскурсантов, которым всего-то и нужно, что наорать и напакостить в горах.

Но строгий Наждак проявил благоразумие. Он только спросил:

— Опаздываем?…

Клоун робко захлопал глазами:

— Я пришел на работу, — сообщил он неуверенно и не вполне в резонанс с вопросом. — Туда, — он указал пальцем вверх, на площадку.

Наждак повел носом и свирепо оскалился, почуяв знакомый по фотолаборатории запах.

Остальные, сделав то же, разделили чувства Наждака, но не стали их обнаруживать. Ярослав, желая предупредить бесполезный допрос, любезно и ласково осведомился:

— Почем билеты?

— Почем? Почем? — клоун порылся в новенькой памяти, где не все еще уложилось и утряслось. Взгляд его упал на свежий рулон: — Пятьдесят рублей!

— Недорого — правда? — Вера Светова обняла Голлюбику за талию. — Пойдемте же скорее наверх, здесь ужасно дует!

— Пойдемте, — обратился Голлюбика к клоуну. — Хочется поскорее зайти, пока не собралась толпа.

Клоун послушно направился в гору.

— А вы… м-м-м… разве не станете… — он попробовал слово на вкус, — эк-скур-сию ждать?

— Да ну ее, — весело рассмеялся Голлюбика. — Хотя постойте…

Клоун с неизменной покорностью остановился.

Ярослав не сумел отказать себе в удовольствии, завладел рулоном клоуна, оттянул и отпустил. Последовал удовлетворяющий шлепок.

— Иди, — разрешил Голлюбика. Клоун пошел; Голлюбика пристально всматривался в клетчатую спину, подозревая неладное.

— Это склепок, — шепнул ему Наждак. — Нюх не обманешь.

— Обоняю, — чуть слышно ответил ему Ярослав. — Весь вопрос — почему и зачем?

— Это наши, — предположила Вера Светова, и по ее виду легко было догадаться, что сама она поступила бы именно так. — Чтобы прежний не болтал. Этого, когда мы пройдем, тоже поменяют.

Голлюбика негромко выругался, проклиная дороговизну склепков. Минно-взрывное мясо, проводящее на манеже не более одного вечера. Сознательная душа Ярослава искренне переживала за ведомственную казну.

Клоун успел уйти далеко вперед. Он старательно карабкался; мелкие камешки сыпались из-под его гигантских подошв. Бедняга начал помогать себе руками, смешно ими размахивая. «Неуклюжий, как новорожденный жеребенок», — заметила Вера.

…Мы бледнели, прощаясь; нашему любопытству не под силу проникнуть под землю. Мы растворялись в синеве, подобно веснушкам, с которыми все происходит наоборот: на солнце им жизнь, без солнца — небытие. Последнее усилие, заключительные шаги: перед пришельцами разверзлось изломанное жерло пещеры. Повсюду валялись окурки и сплющенные жестянки; щелкая, перекатывались пластиковые бутылки; будка съежилась и притихла, подозрительно глядя на нового хозяина, который скользнул по ней равнодушным взглядом, остановился перед входом в пещеру, повернулся лицом к агентам и бездумно распахнул огромный рот, намереваясь выпустить на волю лекцию, заученную своим прототипом.

 

 

Глава 10

 

 

Не знаем, как в жизни земной, но в жизни звездной сочувствие идет рука об руку со злорадством. Посочувствовав первой команде, понадеявшись на благополучный исход ее миссии, которая, какими бы не сопровождалась она явлениями, была все-таки продиктована возвышенными желаниями, мы, утомившись от благостных чувств, простительным образом переключились на север, дабы предаться гневному злопыхательству. Мы не умеем свистеть, не то бы вмиг освистали агентов «Надира» — те, к нашему спортивному неудовольствию, не хуже первых справились с тяготами пути, каких было не так-то и много — сам перелет, да отвратительный авиационный сервис, от которого у Зевка расстроился желудок.

Ощущая прилив справедливого вдохновения, мы не замедлили провести аналогии с параллелями. Например, мы с удовольствием отметили, что даже климат, в котором разворачиваются события, промыслительно совпадает с внутренней сущностью действующих лиц. Если «Зениту» судьба назначила стартовать в теплой и мягкой, без малого — когда бы не суровые горы — оранжерейной атмосфере, то «Надир» получил по заслугам, очутившись среди простуженных и неприветливых северных сопок. Задувал ледяной ветер, неуместная обмороженная зелень гнулась к земле и давно уже потемнела, едва родившись. Море, которое лишь по дурацкому капризу судьбы не получило название «Мертвого», качалось и волновалось холодным, тяжелым обедом, съеденным от отчаяния. Шаги, выбивавшие дробь из длинных деревянных лестниц — тех, что лентами перекинулись с сопки на сопку — стучали гробовым стуком. Если уж сравнивать, то, по нашему рассуждению, даже в ночной окровавленной Трансильвании бывало веселее, чем в этом унылом могильнике.

Военно-морской городок требовал военно-морского маскарада.

Обмылок, назначенный старшим, повысился в чине от безродного склепка до капитана третьего ранга. Бороду, как ни настаивал Обмылок на традициях русского флота, откуда-то взявшихся в его голове, пришлось обрить. Нор, чтобы отбить любовь к традициям, сделал Обмылку длинное внушение, в котором последовательно, не упуская ни одного, осквернил святые понятия. Среди этих понятий, с дьявольской догадливостью уловленные, были Вера, Надежда, Любовь, Мечта, Родина, Честь и Хлебушко. Он добился успеха: Обмылок сделался совершенно равнодушен к офицерской форме и даже не дрогнул лицом, когда Нор собственноручно, авансом прицепил к его кителю значок «За дальний поход». «Все носят, — объяснил Нор. — Носи и ты».

Зевку достался костюм капитана-лейтенанта. В памяти Наждака Зевок накопал обычай обмывать звездочки. Он даже немного подразнил Обмылка, указывая, что звезда у того хотя и была побольше, но одна, зато у Зевка — целых четыре («Ну и подавишься», — огрызнулся капитан третьего ранга). Мы, считая звезды, негодовали; нам казалось кощунственным само сгущение отвлеченной и прекрасной звездной идеи в шершавые украшения для незаслуженных погон. Наш взор отдохнул на Лайке, которая предстала разбитной и растрепанной бабой, без обмундирования. Ей отвели роль морячки, вечно ждущей на берегу и озабоченной отсутствием мужа. Озабоченность, развивал легенду Нор, понуждает соломенную вдову к многочисленным встречам с однополчанами и побратимами мужа в надежде получить сизокрылую весточку. Вот и теперь, слегка разочарованная молчанием далекого героя, Пенелопа, как умеет, скрашивает отпуск двум скромным воинам. Ведет их, в том числе, на экскурсию в местную пещеру, которой одною город и знаменит, а так в нем нет больше ничего достопримечательного, если не считать страшного памятника на главной площади, в расклешенных штанах, бескозырке и с чугунным автоматом наперевес.

Спрыснутые одеколоном, сияя белыми шарфиками, военные моряки без приключений дошли до пещеры. Лайка шла между ними, держа спутников под руки и чуть провисая, намекая на утреннюю утомленность. Их встретил клоун, как две капли воды похожий на своего южного коллегу; Зевок потянул воздух и злобно оскалился из-под фуражки, почуяв химию.

Клоун дул на руки; под клетчатый пиджак был надет дворницкий ватник. Экскурсию он не ждал; здесь, на севере, желающих посетить пещеру было несравнимо меньше, чем в теплых широтах. Хозяева пещеры были рады любому случайному посетителю. Клоун с жалостью посмотрел на сверкающие ботинки моряков и с жадностью заглянул в нарочно опухшее лицо Лайки. Вообще, он встрепенулся при виде гостей: успел нырнуть в бытовочку и там включил завлекательную музыку, которая означала начало осмотра. Сразу заквакало; зарубежный певец начал песню, и фоном крякал фагот, словно кто-то тучный не без грациозности взбрыкивал, отбивая фуэте.

Слушая, Обмылок воспользовался генетическим дарованием Голлюбики, обладавшего отменным слухом и живо интересовавшегося акустическими вопросами. «Есть музыка, которая ведет, и музыка, которая водит. Слух древнее. Не видеть легче, чем не слышать, — эти мысли проносились в обмылковой голове без всякой связи с происходящим, незваные и ненужные, но занимали сознание, укреплялись в нем. — Медленная танцевальная музыка есть звуковой аналог обломовщины. Не кавалер приглашает к танцу, приглашает музыка. Сам Подколесин — кто это, черт побери? — не при делах. Еще лучше, когда танец — белый…»

— Прогуляться думаете, или как? — хрипло осведомился клоун.

— Ой, ну только давай без этого, — пьяным голосом проскулила Лайка. — Получи деньги и отвали.

— Лекцию слушать будете? — не отставал клоун, у которого новорожденный ум зашел, похоже, за старый разум. «Не все еще утряслось, — рассудил Зевок. — Зачем, интересно, его скопировали?»

Он, впрочем, догадывался, что ночные гости, которые заложили снаряжение для группы «Надир» (условное название, о котором он, понятно, не знал), получили приказ позаботиться о свидетеле. Свидетелей не убирать! Свидетелей заменять!

— Какую лекцию? — Обмылок угрожающе сжал кулаки. Имея смутное представление о соленых морских высказываниях, он выругался: — Морская ведьма в зубы! В сундук с чертями тебя, к мертвецу!

Клоун не удивился.

— Возьмите билет, — предложил он.

Обмылок замолчал и подозрительно шмыгнул носом. Их было четверо на входе, и он не знал, есть ли резон ломать комедию дальше. В конце концов он решил доиграть и степенно полез за пазуху; вынул новенький бумажник, развалил его пополам.

— Ну, и сколько же с нас? — надменно спросил Обмылок.

— Билет только девушке. Военные проходят бесплатно.

— Девушке! Ой, не могу, — Лайка пьяно качнулась. — Никто еще девушкой не называл!

Клоун выдавил из себя улыбку:

— Никогда?

Зевок шагнул вперед. Обмылок придержал его, достал из бумажника новенькую, насквозь фальшивую бумажку и протянул билетеру. Не удержавшись, он потянул за билеты и отпустил. Клоун отнесся к этому равнодушно, передал ему билет для Лайки, сопроводив свои действия предупреждением:

— Ведиnt себя в пещере аккуратно, соблюдайте осторожность. Держитесь указателей. Не сорите, не гадьте. Сифоны с обводненками обходите. Не трогайте троглобионтов, они безобидны.

— Это еще кто такие? — вскинулся Зевок.

— Типичные жители пещер, — с готовностью и неожиданной страстью пояснил клоун. — Ложноскорпионы, пещерные многоножки. Не наступите на них. Они ничего не видят, но очень хорошо чувствуют. Малейшее прикосновение сказывается на них самым болезненным образом. Они занесены в красную книжечку, — в мыслях клоуна что-то спуталось, не до конца улегшись, и он добавил уменьшительный суффикс, который полностью исказил смысл сказанного. — Еще они бесцветны, — неуверенно добавил клоун. — Их совершенно не видно.

Лайка поджала губы. Прожив на свете всего ничего, она уже разобралась в своих антипатиях. Список возглавляли насекомые, особенно бесцветные и слепые.

Фагот крякал, не зная лучшего. Воображаемый танцор без устали вскидывал полную ногу, затянутую в лосину. Зевок, прислушиваясь, невольно отбивал такт носком офицерской обуви. До чувствительности троглобионтов ему, вообще-то, было далеко, но зато хорошо давалось восприятие ритма, о котором троглобионты умели только мечтать. В кряканье фагота слышался марш; боевой дух Зевка основательно укрепился.

— Вы так и пойдете, налегке? — спросил клоун.

— Что значит — налегке? — Обмылок помахал черным портфелем. — Мы люди служивые, нам много не надо. Перемена белья, бритвенный прибор, горсточка береговой земли, да письмо от любимой…

— А крем?

— Какой еще крем? — скривился Зевок. Лайка, по женскому своему естеству, стала слушать внимательно.

— Силиконовый. Чем вы будете смазывать трещины? Если долго работать в ледяной воде, обязательно потрескаются руки.

— С чего вы взяли, будто мы собираемся что-то делать в холодной воде? — подозрительно спросил Обмылок. Он, ища рукам другого, не такого зябкого дела, вторично подтянул к себе билетный рулон и отпустил, целясь в крупную костяную пуговицу.

— Не собираетесь… ну, тогда… — клоун затянулся воздухом, лихорадочно соображая, что бы еще посоветовать. Лицо его, незаметно под гримом, прояснилось: — Вот что: не бросайте в подземные ручьи камни. Это очень опасно. Камень перегородит поток, вода потечет в другом направлении, промоет новый ход и нарушит циркуляцию воздуха.

«Болван какой», — возмутилась Лайка. Вслух же она объявила:

— Не волнуйся, земляк. Мы люди бывалые, мы разбираемся в карстовых процессах.

Лайка говорила не очень уверенно, с запинками, словно настраивалась на телепатическую волну.

— Слава Богу, — клоун облегченно вздохнул. — Если так — я спокоен. Идите с миром. Когда войдете, забирайте правее и следите за указателями. Постарайтесь не заблудиться, спасательная операция обойдется вам очень дорого.

Обмылок нашарил в кармане устройство, позволявшее найти заложенный ночью маячок. Бестолковый разговор надоел ему; он хотел поскорее отправиться в путешествие, подальше от наземных пространств, по которым бродит мстительный Голлюбика. В искусственном подсознании Обмылка жил и здравствовал животный страх перед прообразом. «Я из тебя душу выну!» — вспомнил Обмылок угрозу Голлюбики, прозвучавшую в уголовной избе Семена Ладушкина. Его передернуло. Он только недавно заполучил душу и вовсе не хотел с ней расставаться.

 

 

Глава 11

 

 

Ярослав Голлюбика приготовился отказать клоуну в удовольствии прочитать лекцию. Он уже поднял руку и сделал, примериваясь, первое мотательное движение головой, но наткнулся на жалобное лицо Наждака. Голова Голлюбики замерла на половине лошадиного пути. Он вспомнил, с какой горячностью искал Наждак любого, даже бесполезного для себя знания; он в сотый раз посочувствовал его сиротскому детству и в сотый же раз возмутился мировой Неправде, с которой, собственно, и сражался всю свою сознательную жизнь. Он хорошо понимал эту милую слабость, которая всегда водилась за Наждаком, и часто выкраивал минуту для его просвещения, заимствуя время у долгих часов ожидания в засаде, а также у скоротечных мгновений, когда они зависали в прыжке, готовые растерзать и обезвредить неприятеля — не смог удержаться и здесь.

Собачье лицо Наждака, пока Голлюбика думал, успело смениться орлиным, как будто Наждак обернулся древнеегипетским божеством и занялся зоологическими метаморфозами. Пожалев товарища, Голлюбика увидел, что Наждак сейчас замкнется в неудовлетворенной гордыне, и поспешил разрешить:

— Хорошо, брат. Нам будет полезно освежить в памяти некоторые детали. Никогда не знаешь, что пригодится.

— А по-моему, мы зря теряем время, — недовольно встряла в разговор светофорова. — Монорельс недалеко. Мы доберемся до него в два счета, нам не обязательно заканчивать очередную школу выживания.

— С чего ты взяла, что будет монорельс? — тихо, чтобы не слышал клоун, спросил Голлюбика.

— А как же без монорельса? — удивилась та. — Ну, может быть, там будут парные рельсы, как в метро. Но вряд ли. Неужели ты думаешь, что хозяева центра…

— Ладно, увидим, — оборвал ее Голлюбика. И громко обратился к билетеру, который, запасшись воздухом, так и не выпустил его назад: — Мы послушаем лекцию. Только, пожалуйста, покороче.

Клоун просиял. Путешественники расселись полукругом и приготовились слушать. Из клоуна хлынуло:

— Вам, конечно, известно, что такое пещеры и как они образуются. Чаще всего они возникают благодаря выщелачиванию или размыву известняков. Но иногда это случается с гипсом, доломитами и другими легкорастворимыми породами. А есть еще, — тут клоун округлил глаза и поведал слушателям нечто вообще, по его мнению, захватывающее, — кое-где… если повезет наткнуться… ледяные и соляные пещеры. В пещерах чего только нет! Чего стоят хотя бы русловые процессы, динамика водных потоков и пещерного оледенения… Я уже не говорю об изменении параметров влажности. Вы можете себе вообразить — как это прекрасно и тонко: хемогенные породы, их растворение и волшебное возрождение. Не менее удивительны минералообразование и осадконакопление. Если присмотреться, в пещерах можно приметить и много других любопытных вещей: например, испарение и конденсацию водного пара, очаги многолетней и даже сезонной мерзлоты, сублимацию льда — или его возгонку? не берусь уточнить, потому что не специалист, но вовсе не исключаю, что и то, и другое… А как захватывают стихийные зрелища — сели, лавины, оползни, втекание наружных ледников!… Неописуемая красота, нечеловеческое творчество необходимости и случайности…

Наждак внимал этой речи, как заколдованный, да и Голлюбика заслушался. Вера же явно скучала и чертила прутиком мандаловидный знак, символ целостности и начала начал.

— Пещеры вполне устойчивы, не бойтесь, — клоун поднял палец и произнес это звонко и ласково. — Там, к сожалению, мало что растет, очень бедная микрофлора. На беду, пещеры не до конца изолированы от поверхности. Есть множество трещин, которые так и рассекают, так и пронзают податливый карстовый массив; есть много каналов, ходов… Поэтому, по мировому закону подобия, и здесь внизу оказывается то же, что наверху. В эти трещины попадает всякая дрянь. Люди, беспечно калечащие лицо планеты, горазды на всякие пакости. Они, вообразите, пасут скотину на альпийских лугах и загрязняют разломы… Все эти нечистоты стекают вниз. Они рубят лес, народное достояние; они пашут и жнут, откачивают воду из скважин, строят плотины, не щадя даже внешних водотоков, роют карьеры… безжалостно нарушая внутреннюю среду прекрасных, великолепных, незабываемых пещер.

Наждак, разгневанный, покачал головой. Рука Ярослава легла ему на плечо:

— Ничего, — шепнул Голлюбика. — Даст Бог, вернемся — тогда и посмотрим. Будем разбираться…

— Что такое — «карстовый»? — скучающим и ленивым голосом спросила Вера.

Клоун поклонился:

— Вы правильно ставите вопрос. Я забываю, что вы новички, и сыплю специальными терминами. Не приходилось ли вам путешествовать по Югославии?

Вера Светова вздрогнула, да и мужчины напряглись. Еще бы не приходилось! Об этом путешествии у тройки отважных сохранились самые мрачные и болезненные воспоминания. Их скрашивало лишь то обстоятельство, что принимающая сторона тоже надолго запомнила их приезд.

— Нет, — сказала Вера.

— Там, в Югославии, — клоун невинно похлопал долгими ресницами, слипшимися от туши, — есть одно горное плато, называется Крас. Слово «карст» происходит именно от него. Карст это все, что происходит с мягкими известковыми породами, когда их размывает вода. Ну, вы догадываетесь, — спохватился клоун, — что речь идет не только об известковых породах. То же касается пород карбонатных и некарбонатных…

— Это одно и то же, — заметил Ярослав Голлюбика.

— Да? — смешался клоун. — Вы полагаете?…

Путешественники переглянулись.

— Валяйте дальше, — сдержанно попросил Ярослав.

— А на чем я остановился? Да, на породах… В них, в мягоньких, — клоуна почему-то свело сладкой судорогой, — образуются наземные навесы и ниши. Еще образуются кое-какие подземные структуры: новые пещеры, гроты, колодцы. И знаете, что любопытно? Вам никогда не догадаться. Оказывается, что карстовые явления часты в местах, где много трещин и пор. В таких условиях поддерживается постоянный водообмен! — клоун победно рассмеялся и даже топнул ногой. — Вода! вода притекает и оттекает. Она все время свежая. До миллиона литров, между прочим! Но, разумеется, только в подземных полостях. Не забывайте об этом никогда, потому что в этом — премудрая красота и гармония…

— Мы не забудем, — эхом отозвался Наждак. От воспринятых научных сведений он будто помолодел.

Клоун, все больше обживаясь в новенькой оболочке, учтиво шаркнул ботинком и поблагодарил Наждака троекратным поклоном — по количеству слушателей. Голлюбика расслабился и даже позволил себе снять темные очки; светофорова выдернула блузку из-под черного пояса, собрала ее в гармошку и подставила солнцу голую спину, не упуская случая позагорать.

— Долго еще? — спросил Голлюбика.

— Очень! — с чувством закивал клоун. — Ведь я еще ни слова не сказал о высокоэнергетических пещерах. Известно ли вам, что их постоянно заливает? Один раз в год, как поется в песне, цветут сады, а высокоэнергетическую пещеру один раз в год затопляет. Но меженный сток значителен и хорош, — стиль клоуна сбился на высокопарный слог механического перевода, в каком исполнены китайские инструкции и аннотации. — Это замечательно. Русловые отложения сортированы хорошо и восхитительно, да только разве, по рассуждению предвечного замысла, хрупки они, недолговечны размером и формами, — теперь в манере повествования появилось что-то, напомнившее слушателям не то проповедь, не то уральский сказ. — Редки натеки, потоками пробуравленные, — напевно изрек клоун. — Мусор в таких пещерах не задерживается, — сказал он вдруг сухо.

— Что-то они напортачили, — шепнула Вера Светова Ярославу. — Послушай, как его плющит.

— Спешили, — согласился тот. — Вылитый кот ученый. Сколько же он думает нас развлекать?

— Еще чуть-чуть, — клоун, каким-то чудом расслышал этот бесстыдный вопрос, поджал накрашенные губы. — Я заканчиваю. Придется скомкать финал.

Голлюбика покраснел. Светофорова беззаботно провела по земле рукой в поисках травинки, чтобы сорвать и кусать. Лектор презрительно фыркнул и нехотя объявил:

— Чтобы вы знали: самые тихие пещеры — низкоэнергетические. В них ничего не происходит. Капнет вода, сорвется камешек — это уже ЧП. В таких пещерах приходится вести себя крайне аккуратно, потому что если нагадить там, что-нибудь поломать, то все пропало, обратно не восстановишь. Там все очень нежно и тонко. Я вообще не хотел бы, чтобы вы туда шли. Потому что даже ваше дыхание способно изменить температуру и влажность воздуха. Хорошо еще, что сегодня мало народу. От большой и шумной компании в полости будет беда. Ничего страшного, конечно, но рисунки первобытного человека могут здорово пострадать, да и кристаллам не поздоровится. Ну, что вам еще рассказать на прощание? Не ходите в тяжелые пещеры. Застрянете, не добравшись до дна, потеряете несколько суток. Узкие шкурники, глубокие колодцы… А где ваши вещи? — неожиданно встрепенулся клоун и ощетинился.

Ярослав Голлюбика тяжело встал.

— Какие вещи, любезный? Ваша лекция вполне профессиональна, но вы, признаюсь, зря потратили время. Какие шкурники, господь с вами? Мы отойдем шагов на двести-триста. Походим, полюбуемся, да и домой. Вот они, наши вещи, все здесь!

Он наподдал сумку, ракетки щелкнули.

Вера Светова закашлялась. В сумке у Ярослава не было ничего страшного, но бить ее не стоило.

— Вы кашляете? — сочувственно заметил клоун. — Не беспокойтесь, в пещере вы полностью поправитесь. В пещерах проходит даже бронхиальная астма. Да и ревматизм отступает, если вам повезет натолкнуться на золотоносную породу. В Германии, знаете ли, больных ревматизмом специально спускали в заброшенные копи — помогало! Но это было лет четыреста назад, рецепт забыт…

Болтовня клоуна смертельно надоела Вере Световой. Он смерила лектора тяжелым взглядом исподлобья; от этого взгляда у жертвы густела кровь и начиналась икота.

— Спасибо за интересную информацию, — холодно молвила Вера. — Почему бы вам теперь не посторониться? Мы хотим пройти внутрь.

— Теперь можно, — торжественно разрешил клоун. — Извольте. Сейчас, когда вы вооружены знанием, я не вижу никаких препятствий к экскурсии.

Голлюбика поднял сумку, Наждак застегнулся, Вера Светова заправила блузку. Все трое стояли плечом к плечу и молча рассматривали черную яму, гадая, что их ждет за порогом. Вполне возможно, что они замерли на краю собственной могилы, и этой мыслью стоит проникнуться, ибо не каждому дается подобный опыт. Наконец, Ярослав Голлюбика достал телефон и в последний раз набрал номер: все, что осталось от кабинета, где в это время волновался и переживал генерал-полковник Точняк, не зная, что давно превратился в субъективную реальность, а призрак старого Беркли злорадно посмеивается в кулак.

— Мы входим, — сказал он вполголоса, чтобы не слышал клоун.

Его товарищи так и не узнали, что ответил генерал, так как в дальнейшем были сильно заняты и не могли отвлекаться на ерунду. Клоун маялся, словно у него вышел завод.

— …И мы никогда не увидим, что было дальше? — этот вопрос огорченно задала самая маленькая из нас, крохотная звездочка, которая, впрочем, была и самой большой — просто она парила слишком далеко от нашего скопления.

— Потерпи немного, — мы, как умели, попытались ее успокоить. — Ничего страшного не случится. Оглянись вокруг: мир продолжается, и все в нем на местах. Они выйдут, они обязательно вернутся. И даже если не выйдут, космический порядок будет спасен.

Мы помолчали.

— А вообще, — добавили мы, — шутки кончились.

 

 

Глава 12

 

 

В узком и тесном предбаннике было темно. Откуда-то тянуло кладбищенской гнилью, на уши давила тишина; створки зрачков понапрасну распахивались, всасывая предполагаемый свет.

— Здесь должен быть какой-нибудь выключатель, — пробормотал Наждак, вслепую шаря по шершавой стенке. — Какие могут быть экскурсии без освещения?

— Бесполезно, — подала голос Вера. — Свет наверняка подается снаружи. Этот дурень забыл про него.

— Вернемся?

— Нет, плохая примета, — Голлюбика присел на корточки, расстегнул сумку и вынул три каски с фонарями. — Осторожно подойдите ко мне и получите головные уборы.

Через минуту кривую каморку прорезали три луча.

— Другое дело! — приободрился Наждак. — Теперь можно и дальше. Вот сюда, если не путаю…

Он шагнул к изломанному проему, достаточно широкому, чтобы в него протиснулся даже грузный человек. Ярослав Голлюбика, уже не стесняясь и не таясь, достал пеленгующее устройство, которое радостно замигало красной лампочкой и запищало комаром.

— Ты прав, нам туда. Отойди-ка, — Ярослав по праву старшего отодвинул Наждака. Он сунул голову в проем и поводил ею вправо-влево, высвечивая пространство. — Давайте сюда, — позвал он шепотом. — Посмотрите, какая тут красотища! Держитесь за меня.

Наждак, светя Голлюбике в затылок, забрал себе в лапу солидный клок гавайской рубахи. Светофорова пристроилась третьей; так, свадебным поездом, они миновали проем, за проемом — небольшой грот и замерли в невольном восхищении. Диверсанты находились в громадном зале с натуральной гипсовой отделкой. Потолок был не очень высок, однако сам зал простирался не менее, чем на сотню метров. В головы вошедших нацелились, складываясь в гирлянды, трехметровые ледяные сталактиты; их двоюродные сосульки наземного обитания, сталагмиты, торчали встречными надолбами. Пол пещеры был выстлан прозрачным льдом — вероятно, голубоватым, но свет фонарей не позволял до конца разобраться в оттенках. Вечный спокойный холод вливался в жилы, так что даже выносливый Голлюбика поежился, опустил сумку, и обнял себя за плечи.

— Мы тут дуба дадим, — хмыкнула Вера.

«Дадим», — согласилась пещера: от нее отломился кусочек эха.

— Постой, — укоризненно молвил Наждак, душа которого все шире открывалась прекрасному. — Дай полюбоваться! Ты только посмотри, — и он обвел рукой залу, что сразу напомнило Вере и Голлюбике старые плакаты, на которых правильные взрослые предлагали восторженным пионерам оценить панораму с Мавзолеем и примыкающими строениями. Этот жест был явно врожденным, наследственным, и Голлюбика задумался над таинственными родителями Наждака: откуда детдом? не иначе, какие-нибудь репрессии.

Он и сам был не в силах отвести глаза от самоцветных, калейдоскопических кристаллов, припорошенных инеем. Луч, ненароком соскальзывая, переходил на гипсовые джунгли, составленные из растений, которые никогда не сочетались в живой природе: тут были папоротники, грибы, водоросли, каштановые лапы, листья дуба и ясеня, пышные травы и отдельные соломинки, странные стебли, колонны, хитросплетения тропических лиан. В мелких лужицах-водоемчиках, отдыхая от бега воды, кружились бесполезные рачки-бокоплавы. При виде их Наждак прослезился; он расплакался от пещерного умиления к живой твари, ибо был чист душой, а потому — записан в Книге Жизни.

— А грязи-то сколько, — холодно молвила светофорова.

К несчастью, она была совершенно права. Справедливости ради Наждак с Голлюбикой были вынуждены признать, что искусственное человеческое скотство потрудилось над убранством пещеры не меньше, чем пришлось на долю естественных процессов. Наскальная роспись, оставленная неандертальцами и кроманьонцами, соседствовала с хулой и бранью. Прямо поверх изящных бизонов и мамонтов шли примитивные уравнения: коля плюс сережа равно любовь, света плюс миша равно уродливый половой орган. Забвение прекрасного, подлинное лицо прогресса — вот о чем повествовала мозаика прошлых и нынешних веков, показывая истинный путь, проделанный человечеством с первобытных времен.

— «Eminem», — шепотом прочитал Наждак и гневно выматерился.

— А набросали-то, набросали, — не унималась Вера. Она присела на корточки и стала перебирать мусор: банки, бумажки, окурки, шприцы, винтовые пробки, презервативы и палочки, отслужившие позвоночником в эскимо.

Ярослав пристроился рядом и тоже взял палочку:

— Паскудство какое — вот так, до хребта, сожрать… Ну как, что-нибудь есть?

— А что тебе нужно? — вопросом ответила Вера, сосредоточенно роясь в груде мусора. — Пока ничего замечательного. Пока…

Голлюбика приложил палец к губам. Из всех троих светофорова отличалась острым зрением, Наждак — не менее острым нюхом, а он яро славился отменными ушами. Наждак, которого прислушивания Голлюбики постоянно заставали врасплох, не уставал попадаться на одну и ту же удочку. Вот и теперь он забеспокоился, и губы его, опережая мысли, шепнули беззвучное: «Что?»

— Слушаю, — объяснил Ярослав.

Наждак ударил себя по лбу, зная наверняка, что за кратким ответом последует длинное наставление, до которого тот был охоч, и не ошибся. Голлюбика сел прямо в лунную пыль пещеры и значительно молвил:

— Ведь я же человек русский, а русские люди спокон веков воспринимали вселенную на слух. Тому причиной пространство. Постоял бы ты, брат Наждак, посреди зимнего поля, или нет — зимней равнины или даже степи, где даже тишина давит на уши. Простор, благодать, звуковая вольница! Слух гораздо древнее зрения, в нем явлено пассивное восприятие мира. Зрительное, — Голлюбика быстро глянул на Веру: не обидится ли, но та самозабвенно рылась в отбросах и ничего, казалось не слышала. — Зрительное восприятие, — повторил Ярослав, — дело западное, активное, проникающее в предмет, овладевающее предметом… А здесь — любовное внимание к Слову, и все из-за слуха. Неистребимое уважение к Слову, сегодня — печатному, но в самом начале — устному. Шпенглер один понимал, что русское сознание это равнина…

— Тут ничего нет, — Вера Светова вынесла свой приговор и распрямилась.

Но Голлюбика уже не мог остановиться. Он даже начал немного раскачиваться, придавая своему голосу архаическую напевность:

— А Слово — оно заслужило уважение своими акустическими свойствами. Зрение в нашей стране не было востребовано. Это в Европе тесно, там только и смотри, как бы не отдавить кому-нибудь лихтенштейн. А у нас места много, все на виду: вон Церква пригорюнилась, вон пиво привезли, а вон Мамай идет. Другое дело — во всем увиденном разобраться. Приходится ждать устного Слова от умного человека. Потому что все накроется медным тазом тысячу раз, пока Ваня Федоров запустит свой станок… Слух — он и ночью не подкачает, когда глаза спят. Все будет слышно: и как в дверь постучат, и как гром грянет. А если уж слух не поможет, то и зрение не спасет, вся надежда на жареного петуха.

Наждак, в сотый раз слушая наскучившую филиппику, в сотый же раз извинился перед Верой за зрительное унижение:

— Наверно, все это притянуто за уши, — он деликатно усмехнулся в кулак, радуясь каламбуру. — Но если что-то торчит, то и притянуть не грех, правильно?

— В России главное — неопределенность, — назидательно заметила Вера Светова. — Поэтому нам нечего бояться. Где что-то сложилось и вошло в привычку, там можно разрушить. А где ни то, ни се — там трудно.

— Все это здорово, — нетерпеливо сказал Наждак, видя, что вот-вот разгорится многолетний спор о том, что же все-таки главнее: неопределенность или слуховое восприятие. — По-моему, старшой, нам пора продвигаться. Чутье подсказывает, что нужно пробраться вон в тот камин, — он кивнул в сторону вертикального углубления, основание которого круто забирало вверх и тонуло в темноте. — Обходняками гуляют зеваки, простому люду не с руки прятаться по щелям…

— А вот и проверим, — на ладони Голлюбики лежал маленький пеленгатор. — Сейчас увидим, на что годится твое чутье против наших глаз и ушей.

Пеленгатор проявил полную солидарность с обонянием Наждака. Он взахлеб замигал, зовя отряд выдвинуться в направлении камина.

— Что ж, — Ярослав не стал спорить. — Если так, то мы пойдем в этот камин. Надо было клоуна взять с собой, как языка…

— Какого языка? — вскинулась Вера. — У тебя ум за разум заходит?

— А что? — пожал плечами Голлюбика. — Клоун и так сплошной язык…

— Пойдемте скорее, — попросила светофорова. — Это пещера действует. В пещерах люди быстро сходят с ума.

— Больно рано она действует, — удивился Наждак. — Не успели войти, а уже началось.

Он подул на озябшие пальцы, похрустел ими для физкультурного нагревания, подхватил сумку и пошел к углублению. Голлюбика тоже взял свою кладь. «Брось ракетки, — посоветовала Вера. — На что они? Пан или пропал». Лучи фонарей скрестились, образуя светонасыщенный символ — покинутый, но не сдающийся в окружении враждебной тьмы. Осторожно ступая, словно первые астронавты на луне, или, поднимай выше, на совсем неизвестной планете, путешественники приблизились к разлому. Лампочка перестала мигать и светила ровным, алым огнем. Наждак, очутившийся сзади, оглянулся и напоследок раздул ноздри: запахов не прибавилось. Вера Светова привычно прищурилась: никого. Ярослав Голлюбика прислушался: было тихо, как никогда не бывает при солнечном свете.

— Будем протискиваться, — объявил Ярослав.

Камин оказался узким и вел глубоко; в глаза путникам сыпался мелкий порошок, скала сжималась и обнимала; каменный пол взмывал вверх прихотливым рогом. Озноб исчез, идущим сделалось жарко.

— Я чувствую, — прошептал Наждак. — Здесь побывали люди.

— Надеюсь, — глухо молвил Голлюбика и остановился, чтобы лучше осветить дорогу. Оставалось немного; старший отряда боялся, что крутая тропинка завершится обрывом. Вера Светова отвела Ярослава, нашарила камешек и метнула вперед; тот вовсе не сгинул, а где-то запрыгал, невидимый, впереди; покатился, щелкая несерьезным эхом.

Пройдя еще два десятков шагов, они с удовольствием ощутили, что стены расступаются. Вскоре стало совсем просторно; Голлюбика негромко крикнул, и эхо, которое окрепло и налилось силой, заставило его сделать последнюю остановку. Ярослав начал медленно поворачивать голову, выхватывая сказочное убранство зала, снабженного, как уже было видно, несколькими ходами, ведущими в неизвестность. Пеленгатор настойчиво звал посетить самый правый рукав, и Голлюбика послушался. Отделившись от товарищей, он быстро вошел в проем, стал на колени, начал разгребать невесомый песок. Потом взялся за массивный камень, поднатужился, отвалил и запустил руку в образовавшуюся полость.

— Будем жить, — хрипло сообщил Ярослав.

Он начал тянуть и выволок на свет фонарей здоровенный рюкзак, за ним — второй и третий; все рюкзаки вынесли в середину зала, где, казалось путникам, сходились меридианы и перекрестки, катакомбные коридоры и судьбы человечества; где находилась точка отсчета, нулевая верста.

— Распаковываемся и одеваемся, — в голосе Голлюбики звучало умиротворенное облегчение.

В рюкзаках нашлось множество полезных вещей, совершенно необходимых для пещерного выживания.

Бойцы разобрали затребованное Голлюбикой альпинистское снаряжение — тросы и капроновые веревки, ледорубы и альпенштоки, костыли и горбыли; к названному добавились гидрокостюмы, резиновые перчатки, маски, ласты, рукавицы, продукты, шприц-тюбики с антибиотиками, электрические батареи, спиртовки, лампы и спички. Помимо названного, в мешках находились приборы ночного видения, пистолеты, три складных короткоствольных автомата с бесшумным боем без отдачи, с лазерными прицелами самопроизвольного наведения и с подробной инструкцией. Еще там были ножи для финской охоты, удавки, гранаты и увесистое шарообразное устройство, в котором сразу же угадывался его сокрушительный взрывной характер; к устройству тоже зачем-то прилагалась инструкция, запаянная в водонепроницаемый конверт, хотя механизм бомбы выглядел совершенно примитивным; в нем смог бы разобраться даже пещерный дикарь. Все перечисленное было проложено и переложено поролоном и полиэтиленом для пущей непромокаемости и противоударности; в пещерах, того и гляди, ударишься обо что-нибудь или сорвешься в подземную реку, и все, пиши пропало, если не подготовился. Комплектующие и оберточные материалы должны быть прочными на разрыв и не пропускать влагу; к тому же возможны и другие опасности, о которых Голлюбика, Наждак и Вера Светова тут же, не сходя с места, и прочитали в специальной, тоже надежно запакованной книжечке-памятке с грифом «Для служебного пользования» и штампом библиотеки ССЭР.

— Двигаться будем в связке, — решил Ярослав, поигрывая капроновым лассо.

— Запрещено, — Наждак нахмурился. — Чуть что — погибнем чохом!

— Не все в нашей жизни поверяется инструкцией, дружище, — Голлюбика потрепал его по плечу. — Сам погибай, а товарища выручай. Пуля дура, — он оскалился, запрятал пистолет поглубже и обнажил, любуясь им, зазубренный нож, — а штык…. — Он посерьезнел лицом: — Никакой стрельбы! Возможны обвалы и оползни. Работать ножами…

 

 

Глава 13

 

 

На привале Зевка сморило.

Полулежа на каменной плите, он спал; ему снился сон. Светлое сновидение, украденное у Наждака, а тем, в свою очередь, заимствованное из военных кинофильмов, смешалось с неестественной сущностью самого похитителя. Сон был наполнен отвратительной эротикой, заквашенной на героизме и шапкозакидательстве. Зевок, запихнувши за широкий ремень потемневшую пилотку, шагал через луг; его прямо в травах схватили за васильковый член, а тут и зарницы занялись, поплыл туман, заржала лошадь, да еще соловьи — соловьи, дорогие нашему сердцу, отпели свое для усталого воина: отпусти! отпусти! — застонал Зевок, падая навзничь, под прикрытие звездного неба; мы тоже спали и тоже, не имея возможности проникнуть под своды пещеры, видели сон Зевка в собственном сне. Мы укрылись под одеялом из перистых облаков, чтобы не помогать Зевку.

Очнувшись, он скривился, так как шея, изогнутая в неудобную сторону, сильно и больно ныла. Зевок стряхнул с себя руку Лайки, которая, тоже спросонок, уже подбиралась к бесплодным склепковым чреслам. Лайку тоже сморило, и сон ее полнился не менее пафосными сюжетными линиями: ей виделось, что Наждак ли, Зевок — все смешалось в биологической бадье, откуда мы, рассказывал ей собеседник, поголовно родом — будто он, статный, в красном плаще, стоит с нею рядом и строгим движением гордой десницы показывает надраенную до красноты площадь. Она же, Лайка, но может быть, и сама Вера Светова, стоит среди березок Аленушкой и держит в поводу подвыпившего козлика. И вдруг налетели нечистой тучей черноголовые гуси-лебеди, с Горынычем во главе, который одет в плащ-палатку и дышит перебродившей соляркой…

— Подъем, — пробурчал Обмылок.

Он встал во весь рост и от души потянулся. И оторвался от души, мгновенно сделавшись скользким резиновым гадом в специальном костюме; в приплюснутой каске с притушенным фонарем, вооруженный ножами, кастетами, летучими шестернями и нунчаками.

Группа «Надир» остановилась и залегла на отдых в «колокольне» — высоком, просторном гроте, походившем на купол. Диверсанты Нора достигли этого места к исходу вторых суток путешествия по многочисленным сбойкам, обводненкам, квершлагам и каминам. Их не заботили и не трогали пещерные красоты; они шутя, смеху ради, протыкали жестокими пальцами живописные глыбы, которые казались каменными, но в действительности были хрупкими, пуховыми шапками непотревоженной пыли. Подошвы ботинок без тени жалости давили пассивных и активных троглобионтов. Зевок затеял стрельбу по летучим мышам и, без сомнения, всех бы похоронил, не останови его вдумчивая Лайка. Обмылок, еще не до конца разобравшийся разумом в унаследованных от Голлюбики талантах, исправно прислушивался и двигался на мерный стук ледяной капели.

Все трое не сомневались, что заблудились давным-давно. Это ни на секунду не замедлило их упрямого продвижения в самые недра; Лайка рассматривала мышиный помет, пытаясь угадать в нем микроскопические, но очень информативные вкрапления, по которым она смогла бы судить об окрестностях. Зевок вынюхивал тончайшие колебания в стылом и пресном аромате, оттенков которого никто из них, за недоразвитостью речи, не смог бы передать художественными словами. Обмылок ждал отголосков подземной железной дороги. Ее существование не оговаривалось; было ясно, что постоянные посетители Святогорова центра не согласились бы на иной вариант, дорожа своими жизнями; ошибочно считая эти жизни залогом всеобщего благоденствия. В какой-то момент отряд «Надир» свернул не в тот коридор; потом они не смогли вернуться, ибо проклятый Зевок своей глупой стрельбой вызвал обвал — небольшой, но достаточный, чтобы намертво завалить карман. Пришлось идти в обход, незнакомыми тропами, а это в пещерах и катакомбах — верная гибель, непростительное легкомыслие. В итоге они натыкались то на водный сифон, то на подземное озеро; не раз им случалось выскальзывать из-под коварных «чемоданов» — огромных каменных глыб, нависавших над головами и готовых в любую секунду сорваться вниз.

Очнувшись от тяжелого привала, они продолжили путь.

— Колодец, — объявил Обмылок через пятнадцать минут.

Он стоял на краю широкой черной ямы, уходившей в неизвестное. Далеко внизу шумела вода.

— Нам придется спуститься, — Обмылок утерся резиновым рукавом и пристально посмотрел на чумазые лица своих спутников. Возражений не последовало, но не было и восторгов. — Нам нужно добраться до нижнего этажа, — пояснил Обмылок. — Здесь мы ходим по кругу. А там, похоже, бежит подземная речка. Мы спустим лодку; куда-нибудь, да вынесет.

Зевок улегся на живот и заглянул в яму.

— А если мы угодим прямо в реку? Я не вижу земли.

— Чего тут гадать, — язвительность и скепсис Веры Светой целиком преобразовались в скрипучий оттенок. Чуткие уши Обмылка дрогнули; ему почудилось, будто кто-то натирает пальцем стекло. — Нечего раздумывать, — продолжила Лайка. — Кинем жребий, кому идти первым. Пока не попадем — не узнаем, правильно?

— Правильно, — согласился Обмылок. — А ну-ка, прицепи трос и отправляйся, посмотри. Но никакой разведки боем; если что — сразу наверх. Дернешь два раза, и мы тебя поднимем.

Лайка смерила старшего долгим собачьим, но вовсе не преданным, взглядом.

— Старшой, я боюсь, между прочим, — напомнила она. — И вдобавок я как-никак дама. Ерепениться не буду, но что же так сразу — меня?

— Кто дама? Ты? — «Колокольня» наполнилась ненатуральным хохотом, в котором было не разобрать, где смеется Обмылок, а где кудахчет эхо. — Держи веревку, тебе говорят! Чего это ты боишься?

Лайка возилась с замком на поясе.

— Много чего, — сказала она зловеще. — Вдруг мы наткнемся на библиотеку Ивана Грозного? Что мы тогда будем делать? Еще я… — Лайка запнулась, не желая называть светофорову по имени, — Она… мы с ней слышали, что под землей водятся огромные крысы величиной с лошадь. Мы даже видели их…

— Мы тоже видели, — перебил ее Зевок. — Это было кино.

— Ну, не знаю. Ходят слухи, что под землей вообще хранится все Настоящее, а над землей — просто копии, вроде нас. Например, там спрятаны мумифицированные трупы Сионских мудрецов, одетые в царскую жандармскую форму. Пауки… величиной…

— Тоже с лошадь? — ядовито усмехнулся Обмылок.

— Да, тоже с лошадь, — Лайка не сдавалась. — Подземные города, в которых неизвестно, кто поселился. И в них слепые кобры стерегут сокровища.

— Хватит болтать, — Обмылок нетерпеливо сунул ей трос. — Правильнее думать, что все будет наоборот, и нам повезет. Например, мы найдем жемчуг. Думай о чем-нибудь хорошем, поняла? Жемчуг — огромная редкость, он образуется в таких ванночках с проточной водой. Посмотри хорошенько.

— Мы сюда не за жемчугом пришли, — вздохнула Лайка.

Вздохнул и Зевок, он не хотел спускаться в колодец. Еще ему было жалко морской формы, которую пришлось закопать и придавить камнем.

— Увидите, что там такое, — предупредила Лайка, пристегиваясь.

— Стикс, не иначе, — кивнул Обмылок.

— Конечно, — Лайка ничуть не смутилась. — Почему нет?

— Потому, что это выдумки, литература. Никакого Стикса нет и не было.

— Мне бы твою уверенность, — язвительная Лайка села на край отверстия и свесила ноги в монотонно шумевшую пустоту. Тем временем Зевок, набравшийся от Наждака почтения к напечатанной мысли, светил фонарем в популярную брошюру, которую нашел в тайнике среди прочих полезных вещей. Предусмотрительный Нор приказал не забывать о мелочах в деле, где каждая запятая способна сыграть роковую роль.

— Спелеон, — бормотал Зевок, водя грязным пальцем по строчкам. — Диодор, Древняя Греция, Карлюкские пещеры, хребет Кугитангтау… Ермак Тимофеевич… Мария де Сентуола, семи лет… нашла… заблудилась…так… грот Монтеспан… христиане… Ени-Сала… пещера Чжоу Коу-дянь… питекантроп… грот Гримальди… Бекки Тэтчер… Здесь ничего нету ни про какой Стикс, — довольный Зевок подвел итог и захлопнул книжицу.

— Посмотри на «Х», Харона, — посоветовала Лайка. Она уже по грудь погрузилась в провал и удерживалась руками. Обмылку это зрелище напомнило о неприятных событиях, связанных с погребом и бегством; он отвернулся. — Или на «Ц», Цербер. Или Коцит поищи…

Давая советы, она сама удивлялась Вериной эрудиции. Ничего удивительного, если выяснится, что в ее голову переместилась библиотека в десять тысяч томов.

— Чжоу Коу-дянь, — снова затянул Зевок, послушный от страха. — Десять тысяч уловок…

— Страхуйте меня крепче, — велела Лайка. Тон ее был презрительным и высокомерным. — Я пошла.

То, что она сделала, конечно, нельзя было назвать ходьбой. Лайка скользнула в колодец, трос натянулся, и у Обмылка под резиновыми рукавами гидрокостюма вздулись чугунные шары.

— Закрепи конец, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к Зевку. — Брось книжку! Присобачь его к чему-нибудь прочному.

Обмылку пришлось еще немного потерпеть, потому что ничего прочного, к чему можно было бы прикрепиться, поблизости не нашлось. Зевок, отчаявшись, вынул костыль и двумя ударами молотка вбил его в камень. За эхом от ударов они не расслышали крика, донесшегося из колодца. Зевок принял свободный конец и старательно зафиксировал; Обмылок ослабил хватку и стал осторожно укладывать трос на пол. Крик повторился; оба немедленно легли на живот и заглянули в провал.

— Что там? — прогудел Обмылок.

Внизу гулко щелкало и плескало.

— Река! — долетел ответ. — Большая и быстрая!

— Не потеряй в ней что-нибудь, — предостерег Обмылок. — Тебя поднимать?

— Лучше сами спускайтесь! Я стою на берегу, только он очень узкий. Когда пойдете, над выходом оттолкнитесь ногами от стенки, чтобы назад занесло. Тогда попадете на сухое.

— Лодка пролезет? — деловито осведомился Зевок.

Они выпрямились и смерили взглядами кладь.

— Утрамбуется, — решил, наконец, Обмылок.

— Порвется, — погрозил пальцем Зевок. — В пещерах легко зацепиться за острое, постоянно что-нибудь рвешь.

Обмылок недовольно поморщился:

— Откуда тебе… впрочем, ясно, откуда. Ничего, свинья не съест, — рассудил он, избегая озвучивать первую половину пословицы. — Волоки все сюда! — Он снова лег на пол, сунул голову в колодец и крикнул: — Готовься принимать! Там есть, где сложить?

— Вас, что ли? — отозвалась Лайка. — Найдется, где. Давайте живее, мне холодно стоять без дела!

— Попляши, — пробурчал Обмылок. Он ухватился за слово и стал напевать: «Ты все пела? Это дело!…»

Обмылок и Зевок, действуя четко и слаженно, распустили ремни, защелкнули магазины, подтащили мешки к проему и осторожно стравили… «Мы травим, начальник, да?» — усомнился в семантике Зевок. Обмылок пыхтел, проталкивая груз.

— Наверное… — пробормотал он. — Мне всегда… смешно, да?… всегда казалось, что это слово означает что-то другое… кое-что другое, вот так правильнее…

Рюкзак неожиданно поддался и стремительно, с грозным шуршанием, полетел вниз.

— Держи! Держи! — по-бабьи заголосили мужчины.

— Поймала, — ответила Лайка после паузы. — Высылайте второй.

…Через десять минут, с величайшей осторожностью, стараясь не пораниться и не испортить костюмы, Зевок и Обмылок соскользнули к Лайке. Обмылок зачем-то отряхнул руки и запрокинул голову, всматриваясь в черный провал, который теперь находился не под ногами, а над головой.

— Трос останется, — молвил он недовольно. — Любой осел поймет, куда мы пошли.

Лайка и Зевок готовили лодку. Та раздувалась, напоминая негритянскую лягушку с матово отсвечивающей кожей. Зевок не удержался и погладил ее по гладкому боку.

— Ослам здесь не место. Мы уже будем далеко, — Лайка ловко вставила весла в уключины. — Если не напоремся на пороги. Но и тогда нам осел не страшен, нам будет все равно, — закончила она, бросив быстрый взгляд на скорую реку.

Обмылок оставил в покое трос и внимательно изучил местность. Отряд стоял на узкой полоске каменистой суши. В полушаге струились мертвые воды неведомой глубины, проверить которую было нечем. Зевок поискал глазами, думая высмотреть длинную палку, но ничего, конечно же, не нашел. Стены не баловали: ни тебе лепки, ни рисованной сцены охоты на прыткого бизона. Свисали какие-то седые, омерзительные лохмотья, словно ослепшие под землей. Фонарь Зевка нашаривал полусонную живность: были там неизменные пауки да мокрицы; с места на место, одно не лучше другого, переползали пещерные многоножки.

Внезапно Обмылок закрыл глаза. Его метнуло к скале, он прижал к ней ухо и яростно махнул рукой, приказывая молчать. Река не послушалась, а двое спутников повиновались нехотя, думая об одном — о том, что старшой только и знает, что слушает, слушает, корчит из себя специалиста, но все это без толку. Они брошены, позабыты и сгинут так же бесславно, как и появились.

— Поезд, — шепнул Обмылок. — Я слышу стук колес.

Он снова замолчал, ерзая ухом и протирая им камень.

— Нам везет, — изрек он через четыре, как показалось Зевку, минуты, но прошло всего две: время в пещерах растягивается, внутренние хронометры запаздывают. — Шум стихает там, — Обмылок еще раз махнул, на этот раз — по течению реки.

— А может быть, нам в другую сторону, — Лайка, застывшая в неуклюжей позе, с удовольствием выпрямилась.

— Тогда мы пересядем на встречный, — окоротил ее Обмылок. — Возьмем билет и поедем, как баре. Ты не согласна? Боишься железной дороги? Ничего. Стерпится — слюбится.

Он, предчувствуя удачу, пощупал рюкзак: не промокла ли взрывчатка. Она не промокла, она и не могла промокнуть, будучи металлическим шаром с водонепроницаемым пультом, который напоминал надверный кодовый замок.

 

 

Глава 14

 

 

— Здесь должно быть электричество. Сезам, отворяйся, хозяева пришли.

Светофорову недолюбливали за ее манеру первой, с расторопностью отличницы, озвучивать очевидные вещи, а также вещи не очевидные, но моментально приходившие в головы окружающим и готовые сорваться с их языков.

Вера Светова, довольная, направилась к дальней, двояковыпуклой и трояковогнутой стене исполинского зала. Она рассчитывала найти выключатель: замаскированную под скальные породы трансформаторную будку, потайной распределительный щит, рубильник — что угодно.

— Стоять! — скомандовал Голлюбика. — Не лезь поперед батьки, здесь тебе не улица Сезам. Убить нас хочешь?

Вера остановилась как была, с занесенной ногой. Она не повернула головы и стояла в демонстративном кататоническом ступоре; верины спутники знали, что такое могло продолжаться часами и сутками, пока не приносились извинения. Наждак учуял яростные, негодующие феромоны.

— Старшой, — шепнул он, дотрагиваясь до локтя Голлюбики. — Не надо бы так резко…

— Вольно, расслабиться, — проворчал Ярослав. — Не надо сердиться, товарищ Светова. Лады? Это на меня подземелье действует. Я ждал еще третьего дня, думал — перегрыземся.

— Можно продолжать поиски? — холодно спросила Вера. Извинения прозвучали.

— Подожди. Сначала займемся поездом. Может быть, найдем какой-нибудь кабель, он нас выведет.

Двухнедельное путешествие по лабиринту не могло не сказаться на тонкостях внутреннего устройства странников. Биологические часы барахлили; время как будто заснуло и медленно дышало во сне, часы растягивались, фаза бодрствования смещалась. Утро и вечер поменялись местами, чему Голлюбика, раскинувшись на одном из немногих привалов, давал отвлеченные объяснения. «Общая Ночь близка, — растолковывал Голлюбика, жуя галеты и запивая фенамин подземной ключевой водой. — Солнце в опасности». При каждом удобном случае он снимал каску и направлял себе в глаза луч фонаря, боясь отвыкнуть от света и ослепнуть.

Наждаку снились устрашающие сны. В последний раз ему привиделся самый Центр, где уже орудовало странное существо: вроде бы он, Наждак, но в то же время не он, Зевок. Гибрид висел в хитроумных ремнях, позаимствованных у гимнастов из цирка; петли крепились к бандажу, который удерживал недавно открывшуюся грыжу. Наждак был законсервированным «кротом», его заслали в цирк и поручили по пробуждении выполнить какое-то важное задание. Но разошлась, как нарочно, linea alba — срединный брюшной шов, о чем его не раз предупреждали инструкторы; он, однако, боясь упасть в глазах акробатов, пропускал их советы мимо ушей. С гимнастами его свел липовый клоун-билетер, имевший какое-то непонятное отношение ко всей комедии. Чрево расползлось на трапеции, провисло колбасной гирляндой, гром аплодисментов, туш.

— Никакого аншлага! — орал он на Директора, умолявшего повременить со штопкой.

Но сейчас все держалось. В зубах горел мощный фонарик. Компьютер спал. Гибриду почудилось, будто секретный монитор помрачнел, как только трепетный зайчик запрыгал по его матовой коже. Сгустились и другие недовольные тени. Беззащитное стеклянное пузо втянулось — но это, разумеется, был просто обман зрения. И не мудрено: тьма тьмущая, отсюда и скачки теней, и розовые с зеленью пятна, которые прыгали и кривлялись вовсе не в аппаратной, а лишь в мозгу непрошеного гостя. Центр тяжести сместился, и он завис с приподнятыми к люку ногами. Кровь прилила к голове, к пятнам добавились змейки. Пытаясь устроиться поудобнее, гибрид нечаянно сжал зубы, и корпус фонарика тревожно хрустнул… Дальнейшее Наждак не досмотрел, его разбудили, призвав подтянуться и продолжить поход.

В колонном зале, где они теперь находились, работала слабая подсветка, источник которой оставался необнаруженным. Мертвящее голубоватое сияние позволяло различить тяжелые колонны, бахромчатые арки, ощетинившиеся рощи сталагмитов, естественные резервуары для сбора скудных вод, которыми скупо сочился недалекий, но растворившийся в темноте потолок. Зал пересекал предсказанный монорельс, натертый до тусклого блеска; один его конец заканчивался полосатым бревном, означавшим тупик; другой уходил за стальные ворота, которые преграждали вход в стратегический туннель. Трехвагонный, детского вида состав оседлал монорельс. Маленький поезд напоминал специальный «подкидыш» из тех, что трудятся по медвежьим углам, развозя по сельмагам вымирающих старух. Правда, локомотив на вид годился, скорее, для метро, чем для края дремучих лесов и людей. Состав был вычищен, вымыт и смазан, в него так и просился маленький детский ключик. Хотелось согнуть монорельс, замыкая его в бесконечное кольцо; завести паровоз и со счастливой улыбкой наблюдать за его игрушечным бесполезным бегом. Однако роспись, украшавшая вагоны, вынуждала задуматься и запастись благоразумием; последнее заклинало держаться от этого поезда подальше, впечатленное шестиконечными звездами, пятиугольниками, скрещенными костями, радиоактивными символами, да еще крючковатыми непонятными письменами, которые, впрочем, замыкались недвусмысленным восклицательным знаком.

— Ищи, Наждак, — пригласил Голлюбика. — Электричка наверняка заминирована. А если нет — научена подавать тревогу. Кабель бы…

— Кабель рубить нельзя, — напомнила Вера. — Иначе нам не уехать.

Прежде, чем ее успели остановить, она черной кошкой-пантерой взлетела на крышу последнего вагончика, распласталась там и стала медленно наглаживать ребристую поверхность. Не отлипая от крыши, она поползла к локомотиву — бесшумно, подобно молчаливой змее.

Ярослав напрягся, пытаясь уловить высоковольтное жужжание. Но в зябком пещерном молчании раздавались лишь отрывистые, плачущие звуки падающей воды. Голлюбика, мельком взглянув на черную тень, скользившую поверху, приблизился к локомотиву, сел на корточки, запустил руку под днище и осторожно пошарил. Последовал щелчок; из машины вывалился черный ящичек, повисший на пучке разноцветных проводов. С новым щелчком вагоны поезда зажглись ослепительным светом; ящичек, оказавшийся таймером, показал красные электронные цифры: пятерку и два нуля, которые мгновенно сменились четверкой и двумя девятками.

— Добро пожаловать! — весело прогрохотал локомотив. — Русским духом запахло! Вас приветствует взрывное устройство повышенной степени сложности. У вас четыре минуты с небольшим. Если вы разгадаете мою загадку…

— Заткни его, сделай милость, — скучающим тоном попросил Ярослав.

— …локомотивная бригада поприветствует вас и пожелает счастливого пути. Двери поезда работают автоматически. Во избежание несчастных случаев не прислоняйтесь к ним и не препятствуйте их открытию…

Наждак прыгнул в кабину, вооруженный ломиком. Брезгливо скривившись, он сунул инструмент в медленно разогревавшееся брюхо локомотива, надавил, и голос умолк.

— Ничем не пахнет, — авторитетно заметил Голлюбика. — — Никакого духа нет. Яга с избушкой это символ смерти, потусторонние явления. Иван-царевич сам проникает в глубины своего смертоносного подсознания, вот там-то и стоит аромат…

— Западная массовая культура, — объяснила Вера Светова, свешивая голову с крыши. Она перебила оратора, боясь, как бы тот снова не увлекся и не заехал говорливым языком в неаппетитную болтовню. — Эти недоумки начитались детских триллеров с говорящими поездами. Ты справишься?

Вопрос был адресован Ярославу, который уже достал кусачки, сел на пол и перебирал провода, гадая, какой перекусить — синий, желтый, красный или зеленый. Цифры таяли не то сосульками, не то угольками.

Голлюбика слизнул капельку пота с верхней губы, угодив языком в самую гущу колючих усов. Правильнее будет сказать, что он ее не слизнул, а добыл из зарослей после тщательного нашаривания.

— Желтый кусай, — прошептал над ухом натянутый голос Наждака.

— Не суйся под руку, — возразила Вера.

Цифры мельчали стремительно, отсчитывая последние секунды славы и доблести. Ярослав отложил кусачки, приклеился к проводам ухо и начал слушать бег смертоносных электронов. Вскоре он облегченно отнял голову, подмигнул товарищам и уверенно перекусил зеленый провод в самый последний миг. Таймер остановился, на его табло замерли три нуля, хранимые маленькой, но отважной единицей.

— «Единица — вздор, единица — ноль», — покачал головой Голлюбика, вставая с пола. — Поэт ошибся. Или сознательно соврал.

Локомотив захрипел, порываясь разразиться какой-то тирадой, но тщетно: Наждак навсегда вывел из строя его речевой аппарат. Вспыхнули фары, приветственно зашуршали двери вагончиков, открывшиеся разом, все вместе.

— Я предлагаю отцепить локомотив, — сказала светофорова. Она спрыгнула с крыши и недовольно пнула колесо, которое гудело и подрагивало от нетерпения. Было непонятно, как ему это удается, и поезд казался живым организмом, что еще больше усиливало желание Веры расчленить его на компактные фрагменты.

— Зачем? — Ярослав, держа в руке таймер, пристально посмотрел на Веру.

— Ты предпочитаешь ему довериться? — та кивнула на кабину, пораженную немотой. — Собираешься ехать в кибиточке, первым классом, с удобствами?

— Это верно, — поддержал ее Наждак. — Давай-ка мы, командир, останемся за рулем. А лишний груз нам только помеха.

— Согласен, — решился Голлюбика. — Размыкайте.

От маленького поезда, пускай неуместного и смешного в подземелье, которое никогда не подвергалось благоустройству; пускай обезвреженного, но все же являвшего неприятный контраст между технической современностью и пещерной древностью, веяло склепом. От запаха не спасали ни мягкие кожаные сиденья, ни хромированная панель управления с двумя эбеновыми рукоятями, ни толстая, как выяснилось, броня, составлявшая стены, крышу и пол. Семь раз отмерив, Наждак отстегнул скользкую кишку, взломал замки, громыхнул креплениями-сцеплениями. Подошел Голлюбика; вдвоем они уперлись локомотиву в тыл и налегли. Под гидрокостюмами вздыбились богатырские мускулы; Вера Светова, отступив на шаг, машинально залюбовалась товарищами, но быстро потупила взор и принялась ковырять инопланетную пыль носком тупого ботинка. Локомотив подчинился. Утюжа монорельс; пропуская его сквозь себя, оскверненным на выходе, полуигрушечное устройство проехало несколько метров. Голлюбика с Наждаком отняли руки, остановились и подождали, пока снаряд замрет снова.

Ярослав обошел локомотив, отворил дверцу, чуть поклонился и пригласил Веру Светову пожаловать внутрь. Та, не сдержавшись, ответила реверансом, оперлась на кавалерову руку и прыгнула на сиденье. Наждак уже тащил поклажу — с виду небрежно и вольно, однако ни на секунду не забывая о разрушительном содержимом. Округлый мешок будто плыл, едва касаясь грунта напружившимся днищем.

— А что же ты не ищешь рубильник, красавица? — поинтересовался Наждак и поставил рюкзак на подножку.

— Она уже догадалась, — усмехнулся Голлюбика. — Все перед нами, ничего искать не нужно.

Вера привычно фыркнула и показала глазами на ту рукоять, что торчала вертикально.

— Дистанционное управление воротами?

— Сейчас проверим, залезай, — поторопила Наждака Вера.

— Я пока не вижу ворот, — проворчал тот, легко забрасывая гибкое тело в кабину.

— Так и задумано, — сказал Ярослав. — Ты думаешь, хирамовы прихвостни — дураки? Ничего, сейчас ты увидишь такое, что и не снилось Али-Бабе.

— Зато снилось сорока разбойникам, — отозвалась светофорова, сосредоточенно изучая приборный щиток. Хотя изучать там было нечего: те же две рукояти, да циферблат, который, судя по всему, предназначался для замера скорости.

Наждак заглянул под панель, где, найденный умело и безошибочно, навеки замер вокальный аппарат локомотива. Он не мог не похвалить себя за точность разрушающей операции: ломик вошел, куда нужно, не задев двигателя. С уверенностью этого, конечно, никто не мог утверждать, но верткий нос Наждака, которым тот прямо-таки ввинтился в нанесенную рану, не чуял беды. И все же Наждак позволил себе усомниться:

— Может быть, не стоило затыкать ему рот?

— Пан или пропал, — Ярослав, статный и посерьезневший, высился за спиной Веры. Одну ладонь он положил ей на плечо, другой накрыл руку светофоровой, захватившую рычаг. — За нами… ты сам знаешь, что за нами. Обойдемся без пафоса, не время пока. Трогай, Вера! С Богом! Веди нас, Русь!

Снимая с Веры часть ответственности, он не отнял руки, так что рычаг отклонился стараниями обоих. Наждак поискал ремни, какими пристегнуться, но зря, не нашел. Подземелье ахнуло и вдруг озарилось подводным светом. Скалы окрасились в грязные, бурые тона; раздался длинный и неприятный звонок, прозвучавший сигналом с того света — настолько он был неуместен в первозданной дикости лабиринта.

— Нашли, значит, — задохнулся Наждак.

Тяготы долгого странствия, все сразу, навалились на него давящим грузом. Прессы, плитняки, шкуродеры, подземные реки, замороженные озера; безобразно-прекрасные статуи, которые оказывались тысячелетними натечниками; туго натянутая страховка, которая вот-вот не выдержит, и весь отряд сорвется в бездонную пропасть с оголодавшими адскими жителями на дне, ибо дно, как подсказывал опыт Наждака, всегда бывает даже в бездонных пропастях. Бессонные ночи, сонные дни; руки, испещренные кровоточащими трещинами; страх слепоты, выбросы удушливых газов. Вирусное бешенство летучих мышей; стаи вампиров и летучих псов, галдящих от близости крови; вкрадчивые шаги неизвестных, так и не проявившихся зримо, существ. Уже не пуднями и не чайниками, уже хлебнувшими лиха не то диггерами-ходоками, не то праздношатающимися шахтерами-шатунами, они штурмовали бесконечные этажи, чинили израненную о камни лодку, вызволяли друг друга из разломов и горловин. Тонули в сифонах, стирали руки стальными тросами…

Дальняя стена издала глубокий вздох и поехала в сторону. Казалось, что сейчас, в следующее мгновенье, оттуда выедет доселе невиданная в мире межконтинентальная ракета. Но все обстояло наоборот: ничто не выехало, но это им, напротив, предстояло въехать в открывшийся тоннель, сухой и ухоженный, с редкими голубоватыми маяками. Монорельс уходил вдаль и скрывался за поворотом.

В локомотиве что-то захрипело: слышно было, что онемевший поезд пытается вступить в разговор.

— Терпи, лапа, — Вера Светова, с готовностью раскрывая свое женское нутро всему мало-мальски мыслящему, погладила панель. Локомотив содрогнулся, как будто любой ласкательный жест самой своей сущностью был противен его естеству, которое перешло к нему по наследству от естества создателей и проектировщиков. В радиохрипе зазвучали ярость и негодование. Ярослав Голлюбика отвел ногу и с силой наподдал поезду, от чего тот сразу заткнулся.

— Машина, а туда же, — покачал головой Наждак.

— С дистанционным управлением ясно, — спокойно сказала Вера, очнувшись от ласк. — Двигатель, скорее всего, управляется программой. Неплохо бы покопаться…

— Забудь, — серьезно и тяжко молвил Голлюбика. — У этого состава одна программа. Если он свезет нас в пропасть или впечатает в стену — значит, такая наша судьба. Нам придется довериться тому, что имеем.

И он, не обращая больше внимания на товарищей, взялся за вторую рукоять.

Локомотив плавно, беззвучно снялся с места. Он покатил: сначала медленно, с затаенным предупреждением, предлагая подумать и спрыгнуть, пока не поздно. Никто не спрыгнул, и тогда, словно почувствовав бесповоротность принятого решения, включились мощные фары. Тоннель залило светом. Какие-то тени шарахнулись, спеша раствориться в гладких вогнутых стенах, на которых, в отличие от привычных заоконных пространств метрополитена, не было видно ни единого метра кабеля. Монорельс ни с того, ни с сего полыхнул искрами. Два снопа, справа и слева, разлетелись прощальным фейерверком, осыпая отряд тающими звездами. Поезд не нуждался в машинисте; он сам, без всякого вмешательства пассажиров, чинно и важно проехал под звездопадом; затем, с монорельсом вместе, свернул в боковой коридор, ничем не отличавшийся от первого.

— С нами не прощаются, — Голлюбика нехорошо оскалился. — Нас приветствуют, как свадебный поезд. Нас осыпают рисовыми зернами.

Он выжал рукоять до отказа.

Локомотив превратился в ошпаренный болид.

 

 

Глава 15

 

 

Двуглавый орел плакал. Сначала заплакала левая голова, и следом за ней прослезилась правая. Но если для орла это были бессильные слезы, выжатые надругательством, то для Обмылка — простая слюна.

Он харкнул прямо в лицо локомотиву, который хозяева нарядили праздничным паровозом. Двуглавый орел анфас, серпомолоты на щеках, да лихо заломленная шапка-крыша — вот все, чем был богат железный конь. Он не умел ответить, ибо лошадиная лихость временно передалась птице-тройке, или, вернее, тройке лиц птичьей наружности, которые брали верх. Птицы, на которых походили «надировцы», предпочитают питаться падалью и называются грифами.

В движениях и поведении тройки угадывалась не только пернатая, но и другая фауна, символика которой надоела до оскомины: все те же рукокрылые нетопыри, скользкие земноводные, хладнокровные рептилии, ядовитые членистоногие. В таких существах не было и не могло быть никакой благодарности к отлаженному, смазанному, передовому транспортному средству, хотя оно почти что безропотно доставило их в место, где их присутствие было совершенно излишним.

Конечно, железный конь, выкованный во славу Святогора, сперва покуражился и покапризничал. Так определила его строптивые действия Лайка, с интересом наблюдавшая с крыши, как Обмылок с Зевком вырезают локомотиву голосовые связки, перекусывают взрывоопасные провода и отстегивают ненужные вагончики. На самом же деле локомотив, украшенный добрыми символами, старался изо всех сил, хотел воспрепятствовать злодейству, не допустить чужаков к рукоятям, спасти человечество. Но что он мог?

За время, пока он, принужденный силком, мчался долгими коридорами, в которых нырял и взмывал, словно ехал по американским горам, его кабина превратилась в отхожее место. Каждый квадратный дюйм ее внутренней отделки был осквернен, изуродован, поруган. Зевок, чья любовь к печатному слову имела извращенные формы, лично выцарапал десантным ножом многочисленные проклятья, хульные слова, святотатственные изречения, простенькие половые органы. Обмылок, который на радостях устроил пирушку, объелся консервами и густо заблевал помещение. Гнусный запах, поднимавшийся от стекленеющих масс, не только не портил обедни, но даже воодушевлял. Остро пахло Лайкой. Ее выращивали в особенной спешке, и что-то напутали, что-то пошло не так. Репродуктивный цикл, присущий обычным женщинам, в ее варианте сделался животным, и Лайка, дьявольская карикатура на мужественную женственность светофоровой, пустовала. Ее спутники, не заботясь о сдерживании звериных импульсов, покрывали Лайку, метили территорию, дважды подрались, да так, что ей тоже досталось.

Надругательство длилось двое суток.

К исходу вторых, не имея понятия, сколько им еще ехать, Обмылок вынул из рюкзака географическую карту, разложил на коленях, отыскал северный город, откуда началось их странствие, и задумчиво провел пальцем гипотетическую черту.

— Мы где-то здесь, — заметил он неуверенно, указывая на Уральские горы. — Если, конечно, не катаемся по кругу. Что ты скажешь, Зевок?

Зевок, регулярно высовывавшийся в окошко и нюхавший воздух, помотал башкой:

— Нет, не по кругу. Я отвечаю… за рынок, да?

— За базар, — поправила Лайка. Она раскинулась в томной позе, сытая и довольная.

— Тогда мы скоро приедем, — Обмылок протер глазки, которые слипались от гадких испарений. — Очень похоже на гадов: соорудить логово на границе Европы и Азии. Им нравятся эффекты. Чтобы все было величественно.

Зевок пожал плечами. Он мучил ложноскорпиона, пойманного в карстовом колодце на километровой глубине. Он потешался над беспомощностью и отчаянием животного, то и дело отрезая от него по кусочку.

За окном мелькали надоевшие лампы.

— Сосну часок, — объявил Обмылок. Он устроился поудобнее, закрылся от света локтем, и в ту же секунду локомотив подпрыгнул, перескакивая на стрелку. Обмылок сразу сел и обеспокоенно всмотрелся в лобовое стекло, давно заляпанное мерзостью.

— Мы останавливаемся, — Лайка вскочила на ноги.

— Оружие к бою, — севшим голосом приказал Обмылок.

Все трое припали к панели, стараясь высмотреть конечный пункт путешествия.

— Что же — они всякий раз, как им нужно, едут так долго? — спросил Зевок. — Бывают же срочные вопросы, их надо решать сразу.

— Ясное дело, нет, — поморщилась Лайка. — Там, на месте, у них наверняка есть лифт. Прямо с земли и спускаются. Нор не знает, где этот лифт.

…Фары локомотива угрюмо, сопротивляясь неизбежному, высвечивали стальную дверь, снабженную поворотным колесом. Овальной формы, наглухо задраенный входной люк был той же выделки, что всякая дверь на подводной лодке или, поднимай выше, в бомбоубежище. Выбитый в стали, тускло поблескивал символ, знакомый одним посвященным и не ставший достоянием мировой общественности, благо мог вызвать пересуды, на которые скоры многие узколобые миряне от геополитики. И глупым их страхом обязательно воспользовались бы недруги, указывая на агрессивные свойства все того же двуглавого орла: тот, экспансивный уже, сжимал в одной лапе молот, а во второй — серп; при этом он восседал на земном шаре, будто сам и снес его вопреки самеческому естеству, чем лишний раз намекал на то, что больше себя самого, и для него нет ничего невозможного. Над головами орла, с их пронизанными электрической судорогой языками, парил древний куполообразный шлем-луковка. Скалясь вправо, скалясь влево, орел боковым зрением следил за своим оплеванным двойником.

— Ну, вот и все, — с облегчением вымолвил Зевок. Он отвернулся от поезда, потянулся и вперил взор во Святую святых.

— Если только это не муляж, — буркнул Обмылок. Глава диверсионного отряда проворно соскочил с подножки. — Не обманка. Не маневр и не мираж.

Он приблизился к двери и постучал по стали согнутым пальцем.

— Не западня… — добавил Обмылок. — Стойте, — произнес он свистящим шепотом и яростным знаком призвал остальных к тишине. — Вы слышите?

Лайка застыла с ногой, уже занесенной для мягкого шага.

— Люди? — встревоженно шепнул Зевок. — Звери? Духи?…

— Поезд, — одними губами выговорил Обмылок. — Там, в скалах.

Он приложил ладонь к стене и кивнул, уловив не то, чтобы вибрацию, но нечто вроде эха, оставленного памятью о самом событии.

— Ничего странного, — Лайка поджала губы, выполнила задуманный шаг и приготовила пистолет. — Нас предупреждали: здесь не один вход. Кто-то подъехал по соседнему тоннелю. Может, спустился сверху. Может, поднялся снизу…

Зевок восторженно ощерился:

— Устроим гадам братскую могилу! Давай, командир — подорвем прямо отсюда. Пригнемся — авось, не заденет!

— Может быть, нам вообще не стоит ничего взрывать, — обронила Лайка и моментально сложилась пополам от нестерпимой боли. Адская радуга перекинулась коромыслом от копчика до мозжечка, наказывая ослушницу за озвученное намерение. Лайка упала на колено, не выпуская оружия; ее лицо побелело, глаза выпучились.

— Нельзя, — в голосе Обмылка послышалось что-то, слабо напоминавшее сострадание. — Даже не думай. Начнешь своевольничать — лопнут мозги.

Лайка скрипела зубами, перемогая муку.

— Я что, — процедила она. — О себе похлопочите. Как вы думаете отсюда выбираться?

Зевок, старательно гнавший от себя эту мысль, сощурился на монорельс.

— Он же должен каким-то бесом отъехать назад, — пробормотало незадачливое подобие Наждака, имея в виду локомотив, который приготовился мстить за плевки.

Ужасная догадка посетила Обмылка. Одним ухом он продолжал слушать скалы; другое же, как маленький хрящеватый радар, развернул к разговору.

— Зачем же мы отцепили вагоны, — сказал он, только теперь понимая, что натворил. — Хвостовой локомотив! Это же… — он запнулся, подбирая слово. — Это же электричка…

Отвергнутая мысль обрела крылья, развела их, вспушила перья и принялась облетать стонущее сознание Зевка. Барьер сломался, безнадежность ситуации стала очевидной.

— Сучара! — Лайка подошла к Обмылку, размахнулась и ударила его по лицу. Обмылок немедленно ответил ей медвежьей затрещиной — ударом, который едва не снес Лайке голову.

— А ты где была? Что случилось с твоими хвалеными мозгами? Отсырели? Померзли?

— Лопнули, — простонала та, держась за голову. — По слову твоему…

Зевок бухнулся на камни, рванул на груди скафандр — ничуть его, между прочим, не повредив — и бессильно завыл:

— Падлы! Падлы! — выкрикивал он, колотя кулаком и выбивая кровь не то из камня, не то из плоти. — Только начали жить! Все, думал, будет, как у людей!…

— Чего захотел, — не удержалась Лайка.

Обмылок, проклиная себя за недальновидность, снова вжался в стальную дверь. Он нюхал ее, лизал, оглаживал, скребся подросшим ногтем, пытался принять в себя хоть малую толику ее существа в надежде, что это подскажет ему выход, подарит секрет. Свод пещеры похохатывал инфразвуковым басом, вселяя дополнительный ужас. Обмылок отлип от стены и пнул Зевка, который не унимался в своих стенаниях — вообще, на протяжении путешествия, в отряде «Надир» только и делали, что пинали, щипали, унижали друг друга, презирали за низкое происхождение, в котором сами же и отражались. Когда бы не пружина целенаправленности и повиновения, неутомимо гнавшая их вперед, распрямляясь; нашептанная Нором над жадным до содержания протоматериалом, то есть закваской, которую впоследствии развезли по верным ему малинам, — когда бы не все перечисленное, такому отряду, лишенному внутреннего согласия и не знающему любви, было бы нипочем не справиться с самой простой задачей; члены отряда передрались бы, разорвали друг дружку на второсортное мясо и умерли, подавившись собой.

Поэтому привыкший к худому Зевок не внял пинку и лишь отодвинулся. Он продолжал раскачивать головой, лепетать какие-то жалобы и, наконец, свернулся калачиком, притворился зародышем, смолк.

— Заводской брак, — Лайка плюнула на Зевка. — И ты не лучше, — она сверкнула глазами, перекинувшись на Обмылка, так как боль от затрещины успела рассеяться и забылась. — В тебе сработал механизм самоуничтожения, да не ко времени. Надо думать, прежде чем отцеплять.

— Ты помогала, — сумрачно напомнил Обмылок. — Какая нам разница, когда сработает механизм? Он включился, едва мы вышли из ванн и потянулись к хозяину. Который есть пастырь злой и недобрый; он с самого начала задумал сделать так, чтобы мы взорвались вместе с чертовым Центром.

Лайка пошла на мировую:

— Ладно, старшой, — каждое признание Обмылка начальником причиняло ей раздражение, вызванное мнимым умственным превосходством. — У нас нет другого выхода, кроме этого входа, — тень улыбки мелькнула и скрылась. — Мы не будем взрывать отсюда. Надо проникнуть внутрь, заминировать помещение и выйти другим коридором.

— Надо, — ехидно согласился Обмылок. — Ты сначала войди, а потом…

Он не договорил и бросился к двери, уловив новый звук.

— Молчать, — прошипел Обмылок так, что даже Зевок закаменел, уподобившись зверю, который припал к земле, думая прыгнуть.

— Еще одна дверь, — донеслось из скалы.

При звуке этого голоса нательные волосы Обмылка, приутюженные и обузданные скафандром, ожили и попытались подняться дыбом.

— Открываем, — продолжил сосредоточенный голос.

Обмылок отпрыгнул, попятился, наводя орудие смерти на массивное колесо, которое вдруг провернулось. Дверь осторожно приотворилась; хлынул свет. Толстый дверной овал отошел сперва на полметра, затем распахнулся настежь — резко, слепя отряду глаза. На пороге обозначился Голлюбика; Вера Светова и Наждак шли следом. Они были настороже, они приготовились к худшему.

 

 

Глава 16

 

 

Как получилось, что два отряда, столь неожиданно столкнувшиеся носами, не уничтожили себя в братоубийственном и скоротечном огневом контакте? И первые, и вторые готовы были бить на поражение без малейшей заминки — за исключением одного-единственного случая, не предусмотренного рассудком; вернее, предусмотренного, но высокомерно неучтенного. Зато подсознание не дремало и отказалось выстрелить в собственное зеркальное отражение. Бить зеркала — дурная примета, нашептывало оно, баюкая гневный разум.

«Разбитое зеркало — к покойнику», — любил говаривать генерал-полковник Точняк по поводу и без повода; дела развернулись так, что суеверная примета наполнилась буквальным смыслом.

Наполнилось и самое подземелье — змеиным шипением, в которое преобразовалась присказка, искавшая себе материальных звуковых форм. «Зенит» и «Надир», напоминая освирепевших котов, волею судьбы собранных в стаи: уши прижаты, глаза сощурены, клыки обнажены. Их будущность повисла на волоске, но верно сказано, что красота спасет мир. «Стойте!» — Вера Светова нашла в себе силы вострубить в тот самый последний, предсмертный миг, когда зеркальные страхи посторонились, освобождая пространство для шума и ярости.

— Да, стойте, — подхватила Лайка, не сводя ревнивого, испепеляющего взора с благообразной соперницы.

— А ведь я тебя предупреждал, Обмылок, — сказал Ярослав Голлюбика будничным тоном. — Я намекал тебе, что моя возьмет. Все могло кончиться быстрым и безболезненным добром, но ты подался в бега.

Последние слова Голлюбики прозвучали настолько фальшиво, что даже враг на секунду расслабился и улыбнулся. Напряжение немного снизилось. Обмылок, не опуская оружия, шагнул вперед, но Голлюбика, улыбаясь ответно, погрозил ему пальцем.

— Я никак не ждал такого сюрприза, — признался Голлюбика и демонстративно вложил пистолет в кобуру. Он угрожающе поиграл пальцами, как бы разминая их. — Голыми руками, — доверительно сообщил Ярослав. — Я с удовольствием задушу гадину в ее собственном гнезде.

Обмылок, не глядя, передал свой пистолет Зевку.

— С тем же удовольствием сделаю то же самое. Мне тоже не терпится задушить гадину в ее гнезде.

— Командир, — прозвенел Наждак, — посмотри сюда.

— Что там? — спросил Голлюбика, продолжая следить за Обмылком, который переминался, сокращался, напрягался и расслаблялся.

— Эмблема, — в смятении пояснил Наждак. — Здесь совсем другое. Здесь… — Он замолчал, не смея выговорить невозможное.

Голлюбика, владевший редким боевым искусством несопряженного зрения, скосил правый глаз на дверь, которую они столь предупредительно распахнули перед отрядом «Надир». Другой глаз остался на месте, изучая сломанную переносицу Обмылка. Двуглавая птица, которая со значением поблескивала на дверном овале, лишила Ярослава уверенности. Он не показал этого ни словом, ни жестом, однако затянувшееся молчание недвусмысленно говорило о сильном замешательстве. То, что предстало свободному глазу Голлюбики, сбивало с толку и не укладывалось в мозаику. Зато сложилось у Лайки — быстрее даже, чем у ее прародительницы, ибо мышление Лайки было вернее настроено на волну каверз, неприятностей и предательства.

— Вас объегорили, — изрекла она со вздохом отвратительного облегчения. В нем чувствовалась радость тому, что мир оказался еще хуже, чем грезилось. — Давайте же взрывать — вы со своей стороны, мы со своей. Все и поляжем, — она нервно зевнула, и стало ясно, что Лайка переигрывает, изображая усталую разочарованность.

Зевок не выпускал из поля зрения Наждака, но пуще — того, что виднелось за его левым плечом: дальнего дверного проема, где смутно маялся такой же локомотив, как и тот, на котором прибыли диверсанты «Надира». С такого расстояния череп и кости, заключенные в пентаграмму, были почти неразличимы, но Зевок готов был побиться об заклад, что видит слюнявые потеки. «Братишкина харкотина», — взволнованно угадал Зевок. Он присмотрелся внимательнее, и различил лукавую змею, прибитую двумя гвоздями к деревянному кресту в подражание алхимической акварели Авраама Еврея. Наждак, не выдержав острого взгляда, сделал страшное лицо и оглянулся, желая увидеть предмет, который владел вниманием двойника. Истина мало-помалу проникала в его огорошенный разум.

— Правильно, сестренка, — Вера Светова, сказав так, спрятала оружие, как и Ярослав, но не из жажды голого удушения. Готовыми к бою остались Лайка, Наждак и Зевок, у последнего было даже два пистолета, свой и Обмылка. Светофорова первой показала, что их отряд готов заключить временное тактическое перемирие. — Ярослав, — от этого редкого в простоте обращения по имени в душе Голлюбики набух маленький бутон, окруженный терниями и волчцами. — Мы попали в некрасивую историю. В этом Центре кадят двум богам. Это общий Центр.

Повисла тишина, и сделалось как бы очередное безмолвие — в который раз, столь частое в их противонаправленных странствиях, полных напряженных остановок, стоянок и секундных замираний, что сосчитать эти паузы было нельзя. Это внешнее молчание полнилось ожесточенной разноголосицей, яростными и бесплодными переговорами душ, не умевших достучаться одна до другой. Трое стояли против троих; первая тройка — во внешней тьме, не допускаемая в озеро машинного света; вторая — на границе между светом и тьмой, напоминая трех ангелов-стражей, поставленных стеречь Истину от грязных лап и чумазых копыт.

Над ними нависала километровая каменная толща, внутри которой напружились каверны и пузыри, пригодные для обитания бестолковых букашек; громадный, окаменелый, ноздреватый сыр, сочетавший в себе сразу приманку и мышеловку, заключивший чужаков в душные, враждебные недра. Два поезда, подобные жучкам-червячкам, проточившим ловкие ходы, стояли себе, уже бесполезные, и гордо сносили унижение от человеков — человеки их построили: ужели, обретя от человеков блеск и лоск, не принять и позор, не стерпеть наказание?

— Нам нужны гарантии, — разорвала тишину Лайка.

Ярослав Голлюбика выгнул бровь:

— Какие-такие гарантии, существо?

— Такие, что вы не ударите в спину. Мы попали в ловушку, нам надо принять коллективное решение. Мы готовы на какое-то время уступить вашему первородству…

— Совсем ополоумели, — сказал на это Наждак, которого передергивало при одной мысли о братских узах, роднивших его с Зевком.

Зевок, давно забывший, как убивался, растянул гуттаперчевые губы в гнусной улыбке и звонко пощелкал себя пальцами по длинным желтым зубам. Он забрал дыхание в горсть, сунул нос:

— Извиняйте, — он отвесил полупоклон с полуприсевом. — Пахнет от нас. Летучих мышей промышляли.

— Худые у вас господа, — заметил Голлюбика. — Нешто харчей пожадничали?

— По внутренней склонности кушали, — в Зевке все сильнее обозначалось юродивое начало: ерничество и карикатура, маскировавшие моральный вакуум.

— Притормози коней, — бросил Зевку Обмылок. Приняв решение, он осторожно предложил: — Мы готовы разоружиться при условии, что и у вас не будет оружия.

Голлюбика чуть поразмыслил над мирной инициативой, сводившейся к нулевому варианту.

— За всем не уследишь, — хмыкнул он. — Почем нам знать? Ваши дружки-уголовники в два счета могли обучить вас всяким штукам… полостному сокрытию, например.

Обмылок, заподозренный в анальной контрабанде гвоздей и бритв, развел руками:

— Давайте заголимся! Скинем все, предъявим полости… Полный учет и контроль!

— Инспекция, — поддакнул Зевок.

Света Верова тронула Ярослава за локоть:

— Командир, — прошептала она с некоторой досадой. — По статусу такие разумные предложения должны исходить от нас. Мы теряем позиции.

— Да, но дальше уже не пойдешь, — раздраженно огрызнулся Голлюбика. — Полостной досмотр это предел, чего же боле?

— Животы вспороть, — посоветовал Наждак, прислушивавшийся к разговору.

Ярославу было ясно, что придется рискнуть. Уничтожением противника ничего не добиться — во всяком случае, пока не разрешатся сложившиеся затруднительные обстоятельства.

— Договорились. Будь по-вашему. Раздеваемся, где стоим. Первые, кто заголится, изучат друг друга и отойдут на десять шагов. Следом — вторая пара…

— Женщины первые, — облизнулся Зевок.

— Здесь нет женщин, — осадила его светофорова. — Здесь бойцы.

— Бойницы. Да и с мужчинами не густо, — подхватила Лайка с неожиданным подобострастием. Если ненависть к старшей сестре откладывалась, то на смену этому понятному чувству приходило угодничество. Видя это, светофорова с жалостью смерила Лайку взглядом, испытывая желание погладить ее:

— Не иначе, схалтурили. Кустари! Как же тебе, милая, не повезло.

Несмотря на оскорбительный смысл таких речей, Лайка не обиделась — напротив, она ощутила к Вере доверчивое расположение: симпатию. За всю короткую жизнь ее еще ни разу не пожалели.

— Не так уж я и дурна, — возразила Лайка заносчиво, ступила вперед и, взявшись за облегающий капюшон ото лба, стала стягивать скафандр единым движением, как змеиную кожу.

Вера Светова последовала ее примеру. Она, подобная бабочке в той же мере, что и Вечной молочно-белой Невесте, переступила через утепленный прорезиненный блин. В пещере было холодно, но на ее коже, местами казавшейся гипсом, местами — мрамором, не проступил ни единый пупырышек. Светофорова остановилась, поджидая Лайку. Той не давалось единое движение. Досмотр задел древние струны, и Лайка спешила продублировать грациозный акт отважного и гордого бесстыдства. Ее жестам недоставало культуры; она освободилась от скафандра суетливыми и угловатыми рывками, которые приличествовали не змее, но, скорее, собаке, ловящей блох. Когда же ее старания увенчались успехом, и она сделала встречный шаг к Вере, никто уже не смог бы отрицать их обворожительного сходства. Короткие стрижки позволяли с легкостью дорисовывать то косу, то лепные ручные обрубки, то весло, то русалочий хвост.

— Мы будем принимать неэстетичные позы, — предупредила Вера Светова.

Лайка, не дожидаясь сигнала к началу и радостная от того, что ей хотя бы в интересах дела дозволяется оскорблять мужские взоры неаппетитными телодвижениями, встала на четвереньки и задрала зад. Светофорова, перенявшая от скульптур не только изящные контуры, но и ледяное спокойствие, поиграла пальцами совсем, как Голлюбика, и приступила к осмотру.

— Чи… пусто, — поправилась она через минуту. — Повернись лицом, открой рот.

— Вот черт, — не выдержал Зевок, которому вдруг сделалось тесно в обтягивающем костюме.

— Ты умеешь досматривать? — с беспокойством спросила Вера Светова. — Ты должна напрячься, вспомнить и выполнить все, что знаю я.

Лайка пожала плечами:

— Не боги горшки обжигают. Но и Москва не сразу строилась!

— Я девица, — предупредила светофорова. — Если порвешь мне что-нибудь — горько пожалеешь. Это пытались сделать люди, которые тебе не чета. И все отправились несолоно хлебавши.

Лайка захлопала глазами:

— А он… — Она запнулась, красноречиво взглянув на Зевка. Тот сделал вид, что пересчитывает каменные сосульки. Лайка вдруг залилась румянцем, догадавшись, сколь глупо и неосторожно шутила с клоуном, разыгрывая незнакомство с понятием «девушка».

— Время румянца и время багрянца, — изрек Обмылок, явно что-то путавший.

— Сделанного не вернешь, — вздохнула Света Верова и повысила голос: — Ну? Пошевеливайся, мне холодно.

На Голлюбике вздыбилась борода:

— Смотреть! Всем смотреть! — зловеще приказал Ярослав. Он тешил себя мыслью, что кто-нибудь, да заплатит за унижение жемчужины сыска.

Мужчины-«зенитовцы» подавленно смотрели, как Лайка, изрядно напуганная ответственностью, досматривает Веру; даже у Обмылка и Зевка промелькнула мысль о низости происходящего. Это насилие, сопровождавшееся вторжением в недозволенные сферы, оскорблением самой идеи прекрасного и доброго, на какой-то миг заставило их усомниться в правоте своего служения. Но такая крамола, пусть и занявшая доли секунды, не могла остаться безнаказанной. Ослушников скрутило и вывернуло наизнанку, как и саму Лайку, совсем недавно, когда она осмелилась помыслить неповиновение. К чести Ярослава и Наждака, они не воспользовались временной беспомощностью врагов и терпеливо, хотя и с удивлением, ждали, когда закончатся их мучения.

Голлюбика первым сообразил, в чем дело.

— Изуверство, — он сжал кулаки, пытаясь представить хозяев, которые послали эти неразумные копии на черное дело.

— Фашисты, — эхом отозвался Наждак. — Может, вольем им нашего, от всех напастей?

— Не сейчас, — сказал Голлюбика, видя, что противник приходит в себя. — Повременим. Посмотрим на их поведение…

Лайка отступила от Веры, которая даже непристойную позу сумела скрасить и обернуть к своей выгоде, выглядя гордой львицей.

— Пусто, — вердикт прозвучал вымученно и глухо.

Как ни в чем и ничто не бывало, Вера выпрямилась:

— Отходим, — она, в отличие от Лайки, говорила мирно и просто. — Давайте, юноши, ваша очередь. Мы можем отвернуться.

Голлюбика поскреб в затылке:

— Да, так будет лучше, — согласился он, решив, что мужские пары справятся с надзором и контролем самостоятельно. — Наждак и ты… — Он замялся. — Зевок, правильно?

Зевок хмуро кивнул.

— Позорные же у вас кликухи, — пожурил Ярослав самодельных мужчин. — И не противно вам?

— Чем богаты, — с вызовом, дерзко ответил Обмылок. — Хватит трепаться, дело не ждет. Ступай, — он подтолкнул Зевка в спину.

Не прошло и четверти часа, как шестеро близнецов, чья безоружность считалась отныне доказанной, вновь выстроились друг против друга посреди хтонического царства — такими, какими явились на свет и тьму; обнаженные, незащищенные, открытые как опасностям, так и благоизлияниям.

Локомотивы — ближний и дальний, стоявший по ту сторону неизученного покамест Центра Зла и Добра — внезапно ожили. Лишенные возможности разглагольствовать и пугать, они захрипели, как будто протестовали против обнажения голов, чресел и сути вообще. Но хрип самоуверенных машин, понесших наказание от господствующей расы, захлебнулся и стих, оставленный без внимания.

 

 

Глава 17

 

 

Центр Хирама и Святогора, Инь и Янь, пункт стратегического управления мировыми событиями, сверкал электрическими огнями, отраженными от стен, которые были убраны ладно подогнанными стальными панелями. Не решаясь выйти на середину круглого, как шайба, помещения размером с небольшой стадион, перемешавшаяся агентура предпочла красться по его периметру. Осторожно ступая, незваные гости щупали стену; та же, через каждые десять шагов, реагировала услужливым разъятием: одна за другой открывались двери, разверзались люки, за которыми чернели незнакомые коридоры («Восемнадцать штук», — вспомнил Голлюбика рассказ генерала Точняка). В каких-то ходах стояли локомотивы; в трех коридорах струились воды и покачивались лодки, готовые к отплытию в неведомое; однажды им даже встретился скучный ослик, впряженный в тележку; ослик спал; муляж кавказца-возницы тоже клевал носом — мешковатая, небритая кукла на сдохших батарейках, с дремотным орлиным профилем.

— Сто дорог, — отметил Ярослав. — Выбирай любую.

— Давай, выбирай, — подначил его Обмылок. — Приедешь, братка, прямиком на консервный завод, станешь завтраком для собак и туристов.

— Нам выбирать не из чего, — усмехнулась Вера. — Нам нужен лифт. Путь наверх, к свету — он самый верный. Я ни за что не доверюсь этим коридорам.

— Вау, — гавкнула Лайка, все прочнее подпадавшая под влияние Вериного авторитета.

— А если мы не найдем лифта? — спросил Наждак, запрокинул голову и сощурился на гладкий потолок, растекавшийся куполом-шапито.

— Тогда ты почитаешь брошюру, и все образуется, — съязвил подлый Зевок. Ему, не испытывавшему никакой любви к слову, приходилось мириться с этой страстью Наждака, которая кипела в нем как бы независимо и жгла огнем.

…Двери множились. Круг был пройден впустую: им открывались ходы — весьма вероятно, что спасительные, но не явилось ничего, способного вознести или низвергнуть. Поэтому, когда периметр был изучен и найден неутешительным, им не осталось иного выхода, как двинуться к центру окружности, куда они и так бы пошли при любом стечении обстоятельств. Изучение единственного и, по всей видимости, главного сооружения пустынной арены откладывалось на сладкое — или на горькое, как уточнил Обмылок, отравленный пессимизмом. Этим сооружением был огромный штурвал, закрепленный посреди зала: двуцветное, черное с белым, рулевое колесо, перенесенное, казалось, со старинной бригантины, отвоеванное у флибустьеров.

— Порулим, — бодро высказался Голлюбика и медленно двинулся к колесу.

— Поаккуратнее, — предостерег его Обмылок. — Может быть, там бомба?

— Что с того? — усмехнулся Ярослав. — Тебе-то какая беда? Выполню за тебя задание…

О том, что такое же задание висело над ним самим, Ярослав счел за лучшее не вспоминать до поры.

Штурвал был изготовлен под дерево, неизвестный мастер сымитировал даже трещины и отверстия, проточенные жучками. Настал неизбежный момент, когда его взяли в кольцо; оробели даже самые отчаянные, то есть все, и никто не решался первым дотронуться до колеса истории — в том, что это было именно оно, мало кто сомневался. Окружившие штурвал подступали к нему мелкими шажками, каждый по очереди, и боязливо возвращались в круг отчуждения.

— Интересно, что находится над нами, — задумчиво молвила Вера Светова, пожирая глазами руль. — Там, на поверхности.

— Горы, — уверенно сказал Ярослав. — Уральский хребет. Мы находимся в точке «ноль», в солнечном сплетении. С одного бока — Европа, с другого — Азия.

— А может быть, мы под Красной площадью, — Зевок, видя, что его никто не собирается убивать за вынужденную незаконорожденность, освоился и даже, будто имел право на размышление, почесал давно заросший подбородок. — Там стоит километровый столб номер один! — И он гордо посмотрел на своих товарищей, думая, что отличился.

— Формалист из формалина, — оборвал его Наждак. — Столб — деревяшка, где скажут, там и воткнут. А суть, ядро, всегда на одном месте.

Голлюбика присел на корточки, пригляделся.

— Видите? — спросил он заинтересованно и легко, не деля собравшихся на своих и чужих в угоду глобальному примирению и согласию. — Ось, а в ней — кнопка. Прямо под заводским клеймом, закрашенная.

Он выпрямился, отважно подошел к штурвалу и, по-прежнему, не касаясь его руками, осмотрел с обратной стороны.

— И здесь есть кнопка, — сообщил он.

Лайка ударила себя по лбу:

— Точно! — крикнула она. — Две штуки! Для ваших и наших!

— Не думаю, — снисходительно возразила светофорова. — Я совершенно уверена, что наше начальство не подозревает о присутствии противника.

— Что ты хочешь этим сказать? — оторопел Наждак. — Разве это не сговор?

— Скорее всего, нет — всего лишь незнакомство двух рук, правой и левой. Одна не ведает, что творит другая. В этот Центр приходят рулить то наши, то ихние. И рулят себе, как наметили. Это общий Центр для мирного сосуществования.

— Но стороны об этом не знают, — подхватил Голлюбика и с восхищением уставился на светофорову. Наждак крякнул, выставил большой палец. Обмылок, разумея, что все надежнее уравнивается в правах с прототипами, сделал то же, но выбрал, по неотработанности жестов, палец другой, неправильный — он вообразил, будто нет никакой разницы, но ему сделали замечание.

Ярослав Голлюбика перекрестился. Никто не успел остановить его, только Вера выдохнула: «Берегись!» — а он уже, взявшись левой рукой за верхний край колеса и ощутив потаенный сверхпрочный сплав, истинную текстуру изделия, воспользовался теперь уже указательным пальцем и утопил сердцевинную кнопку. Оба отряда попадали на пол, зажимая уши, потому что по залу прокатился грозный, невразумительный ропот. Что-то гулко лопнуло: это пришли в движение скрытые барабаны и шестерни. Где-то под полом ударил колокол; тяжкое эхо набата прокатилось по Центру, сметая редкую пыль. Верхняя половина купола, отслоившись и разделив помещение надвое, начала поворачиваться. Последовал оглушительный щелчок: какая-то деталь встала на свое место, взлетел шатун, заработали ходовые части. Купол разломился, панели разъехались. Ярослав Голлюбика, который первым справился с паникой и подсматривал за движением одним глазом, увидел, как в поднебесье обнажается огромная карта мира — нарочито выпуклая, благодаря чему создавалось впечатление, будто их родина, составлявшая пусть и значительную, но все же часть общей, выдается вперед, подминая и оставляя позади все прочие народы и государства. По телу родины бежала сыпь красных и синих огоньков — опорные пункты влияния, сообразил Ярослав. Красные огоньки наступали, тесня синие, но в следующую секунду картина менялась, и синие начинали одерживать верх.

— Как же так, — выдавил из себя Наждак. Глаза его так и бегали, повинуясь огонькам. — Как же они не пересеклись? не встретились здесь, наши с ихними? — Он, не обращаясь ни к кому конкретно, кивнул на группу «Надир», неотличимую в наготе от «Зенита»: ломброзеанская разница сгладилась под действием тягот путешествия, то есть внешней среды.

Вера Светова досадливо отмахнулась:

— Нашел проблему! Первые приходят днем, вторые — ночью. Раздельное существование, понимаешь? Солнце и Луна, Свет и Тьма, полдень и полночь. Им не встретиться. Это Центр — как место стыка двух полюсов магнита. Рука руку не знает, но рука руку моет и бьет.

— Но эти времена прошли, — угрожающе вымолвил Голлюбика, и все увидели, что он крепко сжимает штурвал. — Сейчас рулит Правда. Потом я застопорю колесо намертво…

Он не закончил, сбитый с ног Обмылком, который, воспользовавшись общим притуплением бдительности, взвился в воздух и обрушился на своего самонадеянного двойника.

— Руль!… — хрипел Обмылок в исступлении, раздирая вражескую бороду и не умея уберечь своей, тоже подросшей. — Верни руль! А! — вскрикнул он и ослабил хватку, ужаленный программным требованием, которое немилосердно включилось в нем в ответ на желание не взрывать, а лично рулить в Неправую сторону. — Взорвать! Взорвать! — жалобно застонал Обмылок, повинуясь. Сила вернулась, он снова навалился на Голлюбику, твердя одно: — Взорвать!… — Тупая программа, напрочь лишенная гибкости, хотела одного, не сообразуясь с выгодностью альтернативы.

Светофорова присела, сгруппировалась, распрямилась пружиной и пала на Обмылка, возившегося поверх Ярослава. Зевок и Лайка рванулись на помощь, но их остановил Наждак, в руках у которого неизвестно откуда объявились ножи. На лице Зевка, досматривавшего Наждака, написалось такое недоумение, что тот свирепо захохотал:

— Солобоны! С кем потягаться затеяли, а?

Вера Светова размахнулась и ударила Обмылка по шее хитрым крученым ударом, от которого у того сразу повисли руки. Ярослав высвободился, плюнул, вскочил на ноги и запрыгал, как боксер на ринге, ища себе грушу.

Карта мира продолжала мерцать, приглашая к участию в глобальных событиях. Светофорова отлепилась от Обмылка и обратилась к приплясывавшему Голлюбике с упреком:

— Ты погорячился, старшой. Они хотят участвовать в миростроительстве, это естественно. Имеют право. Нас предали, понимаешь? По незнанию, по недосмотру, но — предали.

— Кто имеет право? Они? Да спрячь ты ножи, — разозлился Голлюбика, имея в виду Наждака, и ножи исчезли так быстро, что никто не успел заметить, куда. — Они не могут рулить. Они одно заладили — разрушить.

— Это не вина, это беда, — наставительно напомнила Вера. — Ей, между прочим, можно помочь. Все необходимое есть в аптечке. Послушай, Ярослав! Сколько лет ты бьешься с Неправдой? И только ради того, чтобы в свой звездный час соблазниться? Мы с ними находимся в одинаковом положении. Давай установим настоящий паритет, а право рулить ты завоюешь в честном поединке…

Голлюбика рассерженно утерся рукой: с его усов капала кровь.

— Как будто поединок был нечестным, — проворчал он. — И что же будет, если он победит? — Ярослав качнулся к Обмылку, который теперь сидел смирно и растирал себе руки, сколько хватало восстанавливавшихся движений. Руки медленно оживали. — Дадим ему рулить? Чтобы на планету сошла ночь? Нам никто не поручал и нас никто не выбирал передавать ему руль, товарищ светова, — от волнения Голлюбика заговорил маленькими буквами там, где это не полагалось. — Не было такого приказа.

— Но ведь и ты потянулся к штурвалу не по приказу, — резонно заметила Вера. — Если бы все вышло по глупому приказу, Центр уже лежал бы в руинах, а там, наверху, воцарилась анархия. Здесь не Добро и не Зло, здесь Равновесие. Бог смотрит на нас и ждет нашего выбора. Мы отступим от казенщины и сделаем по совести, и будет либо Свет, либо Тьма. Мы избраны судьбой, командир. Неужели ты этого не чувствуешь? Другого такого случая не представится. Сегодняшняя встреча не случайна, от нее зависят судьбы…

— Да мне-то что, — сдался Голлюбика и фыркнул. — И с чего я распереживался? Все равно его не возьмет! Все равно по-моему будет! Наша всегда верх брала, возьмет и теперь!

Обмылок, явно несогласный с прогнозом погоды, молчал, боясь нового приступа болей.

— Так что же — подлечим ему мозги? — Вера Светова, не дожидаясь ответа, повернулась к проему, через который ее отряд проник в Святая Святых. — Я схожу за аптечкой, — сказала она решительно. Света Верова чувствовала, что больше не нуждается в командирском одобрении.

— Иди-иди, — сумрачно рыкнул Голлюбика, продолжавший оценивающе рассматривать выздоравливающего Обмылка. В его собственном мозгу нарисовалась картина будущего поединка Пересвета с Челубеем, здесь и сейчас. Правда куется не только на небесах, но и в преисподней.

Лайка и Зевок жадно следили за действиями светофоровой. Вера преломила ампулы, наполнила шприц и приблизилась к Обмылку. Двойник, темная ипостась Голлюбики, опасливо шевельнулся, готовый выбить лекарство из Вериных рук. В пяти шагах от них разгоралась перепалка:

— Подлянка будет, старшой! — пророчествовал Зевок. — Не давайся! Вспомни про их ножи!

— Угомонись ты, придурок, — огрызалась Лайка. — Они нас вылечат. Больше не будет больно, понимаешь?

— Сейчас, жди, — Зевок не верил и готовился защищаться.

— Заткнись, тебе сказано, — вмешался Наждак. — Сейчас как огурчики станете… с какими сразиться не стыдно…

А Вера Светова подступала, держа наготове ампулы. Голая площадка, залитая светом ламп; голая точеная фигурка со строгим лицом античного юноши и со шприцем в руке напоминали безвкусный многозначительный коллаж, посвященный гибельным путям цивилизации. Подобные коллажи создают претенциозные пьяницы в шарфах и беретах, ютящиеся в так называемых студиях, заполонившие разные антресоли, предпочитающие однополую любовь к таким же бесполым, как они, существам; все они почему-то именуют себя сюрреалистами, авангардистами, но, стоит делу зайти о свете и тьме, как фальшивая позолота слетает, и вот в зубах у античного юноши возникает уздечка, которая при близком рассмотрении оказывается резиновым жгутом — ближе к реальности, друзья, долой надуманную бездарность. Вера Светова ступала кошачьей поступью; выражением глаз она показывала, что делает доброе и бескорыстное дело.

— Зарежет, старшой, не подпускай! — взмолился, заламывая руки, Зевок. — Отравит!

Ни слова не говоря и даже не останавливаясь, Вера Светова взмахнула шприцем и демонстративно вонзила иглу в собственное предплечье слоновой кости. Обмылок и Голлюбика невольно прислушались, ожидая хруста; светофорова на ходу ввела себе кубиков пять из десяти. Она продолжала идти.

— Ну и что? — не успокаивался Зевок. Он не заметил, как Наждак зашел сзади; тот, сработав мгновенно, взял его горло захватом. Теперь из отряда склепков только Лайка сохраняла боеспособность; Зевок застыл, зная, что дернись он — и свет для него умрет; Обмылок же еще не до конца оправился от парализующего удара. Ярослав Голлюбика удовлетворенно констатировал:

— Итак, ребята, вы видите, что мы тут не шутки шутим. Правота придает нам силы. Оставим каверзы и подвохи на долю ваших магистров и чародеев. В шприце — наше безопасное ноу-хау, у ваших такого нет. Снимает гипноиндукцию на молекулярном уровне, нейтрализует порчу и наговор, ликвидирует сглаз…

— В глаз? — встрепенулся Обмылок. — В глаз? Почему — в глаз?

— Я согласная. — Лайка, чей светофорный путеводительный разум учился вовсю, благодаря чему она все сильнее склонялась к позиции противника, проводника мудрых и благолепных решений, подошла к Обмылку и доверчиво села рядом.

— Молодец, сестричка, — похвалила ее Вера Светова. Никто не заметил, когда она успела выплюнуть жгут и перетянуть им расслабленное плечо Обмылка. — Рука-то получше? — заботливо спросила светофорова с видом истинной сестры милосердия.

Обмылок, поддаваясь обаянию и ласке, кивнул.

— Почти прошла.

— Вот и славно, — игла вошла в белый обмылок плеча, покрытый липким и, по безжалостному замыслу Нора, ледяным потом.

— Уравняем шансы, — Наждак залихватски подмигнул из-за левого уха Зевка, который предусмотрительно откладывал сопротивление. Чугунный ошейник сжимался при малейшем рывке.

Вера Светова подула на ранку, ободряюще улыбнулась и отправилась за новой порцией.

— Эй! — окликнул ее Голлюбика. — Товарищ Светова, обожди! Может быть, остальным не надо? Дуэль-то наша!

— Это бесчеловечно, — нахмурилась Вера, и Ярослав, видя, что она сделалась мрачнее тучи, устыдился. — Всякая тварь стонет и изнемогает под игом, — рассуждала Света Верова, отворачиваясь от командира. Она грациозно вышагивала, удаляясь к проему. — Это не дело!

Больше никто не спорил. Пятью минутами позже агенты Нора были обработаны и ощущали угрюмую, робкую радость: отныне они могли без помех помышлять о мелком бунте, не страшась ужасных судорог и корчей.

— Доволен? — поинтересовался Наждак, разжал локоть и вытолкнул Зевка вон. — Молись, чтобы старшой — наш старшой, — уточнил он, — победил. Замолвлю словечко, возьму тебя на оклад, в гараж. Нареку тебя братом; сочиню, что ты приехал из деревни…

Обмылок успокоился настолько, что взялся расхаживать взад и вперед, что-то соображая.

— Как будем драться? — вдруг спросил он. — Стрелять с десяти шагов?

— Никакой стрельбы, — отрезала Вера. — У меня не полевой госпиталь.

Голлюбика в последний раз приценился к двойнику, подумал.

— Чего мудрить? Арм-реслинг — вот самая простая и надежная процедура. Бескровная, показательная, с убедительным результатом.

— Идет, — согласился Обмылок и стал озираться в поисках опоры. — На что локти поставим? На колесо?

— Нет, неудобно. Принеси бомбу, — приказал Ярослав Наждаку. — Символично получится.

— А не?… — тревожно взметнулся Наждак.

— Не дрожи, — усмехнулся Голлюбика. — Сколько раз ты ее стукнул, пока по колодцам лазал?

— Вот я и говорю, — недовольно пробормотал Наждак, однако повиновался и приволок рюкзак с диверсионной начинкой.

— Садимся по-турецки, друг против друга, — прикинул Ярослав. — Работаем на счет «три».

Когда противоборствующие стороны заняли положенные места, происходящее стало казаться странной смесью научной фантастики, былинного эпоса и спортивного состязания. Две обнаженные фигуры, мужиковато-бородатые, с хитрыми глазками, расположились в непосредственной близости от судьбоносного колеса, разделенные взрывоопасным рюкзаком. За их спинами, по двое на каждую, томились другие мужчины и с ними — женщины; тоже обнаженные, тоже атлетически сложенные, как будто прибыли из прогрессивного будущего нагишом, не зная местных пуританских обычаев, или позировали для голографического информационного выпуска с дальнейшей отправкой в глубокий космос, где потрясенные братья по разуму склонят свои водянистые головы перед величием земной цивилизации. Над ними же взволнованно играл огнями полигонистый полуглобус, выпячивая таинственную и непредсказуемую страну, надежду и совесть языков.

Соперников обуял простительный азарт. Обмылок, из головы которого мгновенно выветрилась память о причиненной ему милости, равно как о проявленном к нему великодушии, сверкнул глазами и выставил согнутую руку. В бицепсе и трицепсе пузырилась, ища себе выхода, прежняя сила, ныне полностью восстановленная.

— Играючи одолею, — пообещал он. — Штурвал будет мой! Рулить буду круто, загоню твое гнилое отечество в каменный век.

— Ошибаешься, оно отправится к звездам, — не уступил Голлюбика. (Мы не слышали этого, но догадаться не трудно). — Богу все видно, наше дело правое, победа будет за нами — так-то, братья и сестры. Я не завидую вашей компании, — с серьезным видом признался Ярослав и поставил локоть на бомбу. — Господь жалеет даже дьявола, но дьявол ежится от Божьей любви.

 

 

Глава 18

 

 

Кисти сложились, пальцы сплелись.

— Не так, — скривился Голлюбика. — Пусти меня.

Ладони потоптались, прилаживаясь одна к другой; наконец, они обнялись, склеились намертво и закаменели, готовые следовать векторам физической нагрузки.

— Считайте! — распорядился Ярослав.

— Да, считайте! — эхом вторил ему Обмылок.

Секунданты, они же болельщики, они же личный состав, набрали в грудь воздуха, который, ранее стерильный, уже осквернился пещерными примесями, и хором выкрикнули:

— Раз!

(Зевок крикнул «Ein!», но тут же смущенно поправился.)

По сплюснутым ладоням пробежало напряжение, посыпались мокрые искры.

— Два!

Ярослав Голлюбика заглянул Обмылку в глаза и содрогнулся перед открывшейся бездной; из расширенных зрачков ему подавал знаки Нор — Голлюбика не знал основного врага в лицо и видел лишь огненный силуэт в островерхой шляпе с полями и развевающемся халате; фигурка пританцовывала, поворачиваясь так и сяк, ударяла каблуком, раскидывала руки в издевательской «барыне»; халат оборачивался кафтаном с пламенным кушаком; поля шляпы приходили в движение и вращались сатурновым сатанинским кольцом. Что увидел в глазах Голлюбики Обмылок — неизвестно, но хищническая улыбка сползла с его физиономии.

«Генерал, верно, нацепил ордена», — обрадовался Голлюбика.

— Три! — единый вопль соединил «Зенит» и «Надир» так, что они сошлись в общей точке, положившей начало всему последующему.

— Ты знаешь, на кого ты тянешь? — прорычал Голлюбика и надавил. Лицо Обмылка исказилось. — Ты — ничто. Все ваши — ничто. Ты видел нашу ракету? Враги ужасаются, они называют ее «Черная Сатана»…

Обмылок молчал, на лбу его выступила испарина.

Позади него заключалось пари:

— Вставлю доллар, — шептал Зевок Лайке, в очередной раз попадая в безграмотный просак.

Ярослав утроил силу нажима.

— Ты видел наш истребитель? Напрасно! Враги боялись его. Они называли его «Черная Сатана»…

Вера Светова, забывшись от волнения, стиснула руку Наждака.

— Эта последняя, окончательная дуэль, — прошептала она вдохновенно и яростно. — За нами Пушкин… Лермонтов… Пьер Безухов… Базаров…

— Зорро, — продолжил Наждак, схватывая мысль на лету.

Ладонь Обмылка неотвратимо клонилась книзу («Потому что он — клон, — из последних сил догадалась светофорова. — Все гордое, обособившееся от первоисточника; всякий клон, возомнивший себя самостийным новообразованием, обречен клониться».)

— Ты видел нашу подводную лодку? — хрипел Ярослав. — Она хорошо известна врагам. Они называют ее «Черная Сатана»…

Обмылок натужно застонал, виски украсились вспухшими венами. Он изогнулся, стараясь сместить точку опоры, переместить центр тяжести.

— Ты видел нашего генерала-полковника? Враги разбегались от него в панике. Они прозвали его «Черная Сатана»…

Обмылок затрепетал; этот трепет передался Голлюбике, трансформируясь в озноб победного восторга. Зевок подался вперед, не веря глазам; Лайка прерывисто вздохнула.

— Так! Так! Так!

Ярослав Голлюбика, не находя новых аргументов, а может быть, считая из излишними, перешел к чему-то промежуточному между лаем и карканьем. Пот лил с него ручьями. Обескровленные кисти борцов отливали белым памятным мрамором.

— Херня это все, — выдохнул Обмылок и, совершив невозможное на этом выдохе, одним рывком вернул кулачному конгломерату прежнее равновесие. Он отбросил Голлюбику в исходную точку, восстановил утраченное, разинул пасть и начал гнуть соперника молча, без слов.

— Ты отвечай, отвечай! — вмешательство Наждака было бессмысленным и запоздалым. — Крыть-то нечем!

Но все видели, что Обмылку было чем крыть, а именно — всесокрушающей лапой, которая, как стало ясно через полминуты бесплодного единоборства, нисколько не уступала своей генетической копии.

Вера Светова сказала себе под нос:

— Вот что, товарищ Наждак… по-твоему — у кого из них первого лопнут мозги?

— Типун тебе, — охнул Наждак.

— По-моему, лопнут одновременно, — Вера продолжала строить предположения, не отвлекаясь на риторическое пожелание и вообще не нуждаясь в собеседнике, особенно в Наждаке. Боевые машины не предназначены для обмена мнениями. Вера Светова, еще какое-то время понаблюдав за схваткой, вдруг набрала в груди воздуха и громко провозгласила:

— Ничья!

— Ничья! — не позорным эхом, но по собственному миротворческому почину сказала Лайка.

— Врешь, шалишь, — не согласился Голлюбика и попытался напрячься еще пуще, но тщетно: своими стараниями он только поощрял соразмерное противодействие.

Обмылок трудился с огоньком; он ликовал, ибо сумел перебороть в себе чувство вины перед родителем, а следовательно, и страх вкупе с адлеровскими комплексами. Теперь он соревновался на равных; рядовые бойцы растерянно наблюдали за двумя королями, черным и белым, которые остались одни на доске и обрекли себя на бесперспективное препирательство. С этой шахматной задачей справился даже Зевок:

— Их надо разнять.

Наждак сделал вид, будто не слышит, и Зевок повторил, наглея с каждой фонемой все больше:

— Слышь, братан! Я с тобой разговариваю. Чего ты морду воротишь? Давай разнимать!

— Рубите узел, — постановила Вера.

— Все уже понятно, — Лайка сияла. Она была счастлива, примеряя на себя высокое качество кустарного изделия, то есть Обмылка, не уступившего оригиналу и в честном бою заслужившему штриховой код.

Обмылок и Голлюбика тяжело дышали и буравили друг друга злыми глазками, глядевшими из ям; взъерошенные, красные, с растрепанными бородами, как будто отведали доброго веника в русской парной.

— Парный случай? — с угрюмой иронией съязвил задыхавшийся Голлюбика. — Новая версия сомнительного закона.

— Мели, емеля, — Обмылок ушел от ответа. — Языком вы мастера…

Непримиримые антиподы, соединенные намертво запаянной перемычкой, разогрелись до легкого радиоактивного свечения. Оскорбительная реплика Обмылка адресовалась Голлюбике, но с тем же успехом могла подразумевать любого из зрителей, поскольку те так и не решились расщепить дуэлянтов; им оставалось смотреть и ждать заключительной вспышки, когда борцы перегорят, изойдут масляным дымом. Торсы Обмылка и Голлюбики мерно раскачивались; дыхание превратилось в механический скрежет, перераставший в пришепетывающий вой пробуксовки. Приз, совершенный в своей кругообразной форме, торчал равнодушным и абсолютным нулем. Светофорова рассмотрела, что он образован двумя стальными змеями, которые пожирали друг дружку с хвоста и навсегда подавились.

Бесполезность соревнования постепенно дошла до рассудка противников.

— Может, договоримся? — выдавил из себя Обмылок.

— Это как? О чем? — пропыхтел Ярослав.

— Порулим по очереди. Ты сделаешь, как хочешь… и я сделаю, как хочу…

— А как ты хочешь?

— Какое твое дело? Я же тебя не спрашиваю…

— Лучше взорвать, — заартачился Голлюбика, неожиданно поменявшись ролями с дубликатом.

— Зачем? Построят новый бункер…

— И так построят…

— Это мы еще поглядим… Мы все переменим… чуть влево, чуть вправо…

— А сдаться не хочешь?

— А ты?

Голлюбика натянуто рассмеялся.

— То-то, — сказал Обмылок, не отдавая сопернику ни сантиметра. — Давай, соглашайся… братский батя.

— Ты же обманешь, — Голлюбику не покидали сомнения. — Ты вывернешь руль до предела.

— Ну и что? И ты выверни. Все равно придется уравновесить…

— Их же там будет мотать и плющить, — Ярослав указал глазами на потолок.

— Их и так мотает и плющит, — напомнил Обмылок. — Небось и не заметят. В крайнем случае, купят крупы, соли, спичек…

— Разбираешься, гад, — удивился Голлюбика.

— Деньги ваши будут наши.

— Да-да, подрос, развился! А в чане лежал такой беспомощный, ручками шевелил…

— И мозгами, не забывай, мозгами тоже барахтал.

— Верно, — Ярослав смягчил тон, но не хватку. — Ты времени не терял.

— Ну, так что же? — Обмылок почувствовал, что партнер отправиться на компромисс, но боится унизить свое достоинство первородства. — Будешь рулить после меня. Я наломаю дров, а ты поправишь. И будет тебе твоя Правда, хотя я никак не разберу, что ты под ней понимаешь.

Ярослав закусил губу.

— Давай, командир, соглашайся, — помогла ему Вера. — В этой войне победителей не будет. А рулить все равно придется, надо все это переделать, — она обвела рукой помещение. — Ради наших детей.

(«Каких еще детей?» — некстати задумался Голлюбика)

— Головы полетят, — предупредил Наждак.

— Для тебя потеря невелика, — огрызнулась Вера. — Некому будет снимать головы, ты понимаешь? Там, наверху, все переиначится.

— Да мы просто не вернемся к хозяевам, — придумала Лайка, ловившая каждое слово. — Кто нам что сделает? Выберемся наверх и разбежимся!

— Нет, мы не станем разбегаться, это опасно, — возразила Вера. — Нам придется держаться вместе. Я предлагаю зажить одним хозяйством: построим дом, заведем животину, перекрасимся… Где-нибудь в тихой глуши. Назовемся родней, да и заживем по-простому.

Зевок не встревал, помалкивал. Его пугала возможность совместного проживания с Наждаком, от которого он еще в лаборатории наслушался обещаний, пересыпанных проклятьями.

— Дом, говоришь, построим? — повторил Ярослав, чье нутро с рождения было открыто бесхитростному и мирному труду на своей земле, простецким радостям, примитивному быту. И вдруг, для себя неожиданно, уставился на Лайку, в которой впервые увидел незнакомую светофорову — знакомая Вера, непокоренная, преломилась в собственном отражении так, что Ярославу померещилась возможность осуществить давнишнюю мечту. Он почавкал, с омерзением вызывая привкус ненавистного антисекса. И не заметил ответного внимания, которое явственно прочитывалось во взгляде Веры Световой, направленном на Обмылка. Вера почувствовала, как в ней вырастает нечто радостное, ранее не изведанное, и она вспомнила, как сделала Обмылку укол. Она выполняла инъекцию с несвойственной ей осторожностью, ласково и нежно, недаром и неспроста. Ей было жаль своего пациента, зрелого несмышленыша, которого, в отличие от Голлюбики, можно было учить, учить и учить практическому существованию, так как теория, высосанная из образца, не подмога житейской премудрости.

Телепатические конфигурации, образовавшиеся в ходе двусторонних раздумий, приготовились воплотиться. К ним приложились размышления Наждака, которым тот предавался, глядя, как отводит от него посерьезневший взор Зевок; эти мысли были слишком нетривиальны, чтобы в обозримом будущем привести к реальному результату. «Будем дерзать», — резюмировал Наждак и похвалил себя за проявленное душевное мужество.

…Теперь они проявлялись активнее, как будто нервная обстановка послужила катализатором к волшебному фотографическому деланию. Детали, ветвясь отростками, да простейшими псевдоподиями, утучнялись, сливались, насыщались и оттенялись, напитываясь третьим измерением. В Обмылке проклюнулось что-то домашнее, банно-прачечное, грубоватое и добродушное, с хитрецой, тогда как Ярославу Голлюбике добавилось расчетливого похотливого свинства; его славянское богатырство украсилось скрывавшимся до поры монголоидным варварством. Наждак бледнел; по щекам Зевка распространялся застенчивый румянец, видный даже через щетину, а их сердца колотились в большой и приятный унисон. «А ты не такой уж дуролом, каким тебя выставляют», — это послание Наждак прочитал в смущенной улыбке Зевка и понял, что жгучая неприязнь, которая маскировала предосудительную симпатию, отступает; барьеры и запреты ломались, поэтому и кровь отхлынула от щек Наждака, билась мысль: «что я делаю, что я делаю», а кулаки сжимались и разжимались сами собой. Что касается светофоровой, то она бессознательно дотронулась до своих коротко остриженных волос и впервые позавидовала Лайке, которую не стригли. Менялась и Лайка: в ее лице отступало животное и наступало одухотворенное существо; забывшись, она пожирала глазами Голлюбику и захлебывалась мечтой: «Мне бы такого командира», ибо насытилась грубостями и хамством Обмылка.

Вера Светова думала не только о личном, но и про дело: «Должен же кто-то остановиться, кому-то придется быть первым». Не прилагая усилий, стихийным выбросом, она испустила сильнейший разумный сигнал, в который вложила женскую тягу к покою, согласию, миру и домоводству. Обмылок вздрогнул, словил стрелу, и произошло невозможное. Ярослав, повинуясь инерции, так и не перестал тужиться, когда рука его сграбастала себя самое, огорошенная внезапной свободой. Обмылок разжал пальцы. Светлея ликом, но все еще черный в штурманских замыслах, он сделал первый шаг к перемирию.

— Бросаем это дело, брат, — сказал он твердо и дружелюбно. — Чего нам делить? Колесо? Оно же круглое.

Аргумент был слабенький, но Голлюбика не нашелся, чем возразить.

 

 

Глава 19

 

 

Округлость форм в сочетании с многочисленными рукоятями для постепенного перебора и перехвата, подсказала решение, удовлетворившее всех.

— Товарищ, я вахту не в силах стоять, — пробасил Обмылок и встал слева. Он приходил во все более приподнятое настроение, празднуя моральную победу.

— Сказал кочегар санитару, — с видимым принуждением поддержал его Ярослав, становясь справа и берясь за ближайшую рукоять.

Колесо замерло между ними, словно великовозрастный ребенок-дебил, которого родители зачем-то привели в планетарий. Однополость родителей в эти причудливые времена, да вдобавок — на пороге мировых перемен, никого не смущала.

— Нам снова считать? — осведомился Наждак.

— Обойдемся, — великодушно сказал Голлюбика.

Поле боя, представленное полуглобусом, подернулось невидимой дымкой; ее появление воспринималось копчиком — именно там, а не где-то в эпифизе, находился, по тайному убеждению Голлюбики, неуловимый третий глаз. Мельтешение огоньков ускорилось; красные и синие точки тревожно забегали, как в муравейнике, куда случайный дурак сунул палку.

— Начинай, — пригласил Ярослав, думая сгладить недавнюю неуступчивость. — Комментарии приветствуются.

Обмылок вздохнул и на секунду задумался.

— Поправишь меня, — сказал он. — Для начала… черт его знает — с чего начать? Ничего не приходит в голову. Цензуру ввести? — предположил он робко. — Чтобы талантов поприжали?

— Дело, — одобрил Зевок.

— Но не слишком суровую, — уточнила Вера.

— Беру на себя. — пообещал Голлюбика. — Пускай резвится. Я прослежу и сделаю оттепель.

Обмылок вертанул колесо, Ярослав отпустил. Синие огни слились в грозовую тучу и набухли чудовищным синяком. Красные искры бросились врассыпную; одни, запоздавшие, умерли; другие рассеялись по окраинам и обступили уродливую синеву, приукрасив ужас единомыслия багряной каймой.

— Послабже, полегче, — нахмурился Голлюбика, принял управление и крутанул вправо. Туча распалась, разъехалась в клочья, заполыхали костры, брызнул свет.

Обмылок поплевал на руки.

— Суррогаты алкоголя, — он вернул себе руль. — Бытовой травматизм. Промискуитет. Конкубинат юниоров.

Чернильная тьма выплеснулась и поползла на все четыре стороны, напоминая чумную кляксу.

— Духовная пища, — сказал Ярослав. — Соборное единение. Патриотическое воспитание.

С каждым градусом поворота огней прибавлялось: ярких и алых, победных, оптимистических. Полусфера молча расцвела, превозмогая полынную горечь синей напасти.

— Растление, — улыбнулся Обмылок. — Предательство национальных интересов. Танцы на отеческих гробах. Дым Отечества.

Карту заволокло сизым, а местами — сиреневым туманом; посыпались молнии, которых никто не ждал, где-то глухо загрохотало. Синева сгустилась, переходя в прежнюю черноту, потом приняла очертания спрута с конечностями, число которых было кратно восьми. На миг проступили благообразные старцы, которые пали ниц и разодрали на себе сверкающие одежды; процокал конь.

— Красота, — Голлюбика оглянулся на Веру, но тут же переместил взгляд на Лайку. — Красота спасет мир.

Из мира порскнуло; злонамеренный спрут лопнул чернильными спорами. Ночь съежилась, но всюду, где она думала притаиться, ее настигало возмездие в виде солнечных лучей.

— Но красота пусть будет с изъяном, — заметил Обмылок и принял вахту.

Сияние затянулось пленкой, в нем обозначились отвратительные признаки гниения. Синие змеи дернулись, стали острыми зигзагами; материк треснул, как стекло набрюшных часов — казалось, непоправимо.

— Гуманитарное просвещение, — объявил Ярослав после непродолжительного раздумья. — Компьютеризация. Самобытность. Подвижничество. Передвижничество. Схимничество. Старчество. Свобода.

Смышленая Лайка вконец осмелела:

— Свобода — это когда поводок невидимый, — сказала она. — Он может быть очень коротким.

Трещины, подобные марсианским каналам, заполнились огненной кровью. Животворящие соки заструились по ветвящимся руслам, питая сопротивлявшиеся сумерки.

— Еще чтоб лучше, — приказал Голлюбика.

— Капельку дегтя, — не отставал его напарник. — Да будет мор!

— Но больные поправятся.

— Пусть будут голод и засуха!

— Но не везде, местами дожди.

— Пусть опустится Тьма!

— Пусть всегда будет Солнце, — велел Ярослав.

— Гешефт и гештальт, — не слишком уверенно возразил Обмылок.

— Солнечному миру — да, — гнул свое Голлюбика.

— Присоединяюсь, — Обмылок выдохся. Запас мрачных идей иссякал. Они соревновались уже больше часа («И дольше века длится день», — процитировал Ярослав; при этом он нечаянно привел руль в движение, хотя и не имел в виду никакого усовершенствования). Обмылок израсходовал чужую премудрость, однако не желал отступать и присосался к премудрости голлюбикиной: соглашаясь и попугайничая, он в то же время исправно вращал колесо в нужную для себя сторону. География, открывавшаяся их глазам, давно уже обернулась винегретом, но дело медленно близилось к концу. Огоньки утомились и сделались не такими подвижными, как в начале передела. Все чаще то один, то другой — синий ли, красный — замирал, примирившись со своим последним местонахождением, и больше уже не сдвигался ни на дюйм. Цветов стало поровну; мозаика постепенно схватывалась и застывала в полудрагоценном янтаре черно-белой гармонии.

— Финиш, ясный сокол, — Ярослав отпустил штурвал, искоса посмотрел на Обмылка. И вот, свершилось: он полностью преодолел себя, он похлопал противника по больному плечу, что в некоторых кругах приравнивается к рукопожатию.

Лайка и светофорова зааплодировали так дружно и с такой детской непосредственностью, что всякая разница между ними, не считая причесок, улетучилась до конца. Обмылок не удержался от сценического поклона, Голлюбика ласково рассмеялся в бороду, Зевок толкнул Наждака братским пихом, а Наждак пихнул Зевка не менее братским толчком.

— Ну, жми, — поторопил Голлюбика и кивнул на кнопку. — Занавес. Сезон закрыт.

Обмылок и сам догадался, что ему сделать. Не крадучись, как раньше, но пружинистым шагом свободного зверя он обогнул колесо и утопил кнопку, находившуюся с другой стороны. Он совершил это бесстрашно, по праву разумного существа, которым стал. Бункер наполнился вздохами и сетованиями сокрытых машин. Все повторилось в обратном порядке: верхняя половина купола снялась с мертвой точки и вернулась на место; панели сомкнулись и заключили в объятия оцепенелую карту.

Но этим дело не кончилось, произошла еще одна вещь. В точке, где сходились невидимые меридианы купола, раздвинулись фотографические лепестки, и мы, изнывавшие от неутоленного любопытства, заглянули внутрь. Нас не было видно: людям, стоявшим внизу, образовавшееся отверстие казалось пятнышком в мелкую монету, которую, в желании засадить за решку орла, подбросили на недосягаемую высоту. Мы ждали, когда из отверстия выскочит, наконец, завершенный семейный портрет, и синтез украсится многоточием.

В открывшуюся дырку провалилась веревочная лестница. Она разворачивалась в полете, шурша волокном и щелкая гимнастическими перекладинами.

Зевок выступил первым и взялся за нижнюю. Задрав голову, он поприветствовал крошечное небо мужественной улыбкой.

— А наши вещи? — спросил Наждак.

— Нагими мы явились в этот мир, нагими выходим в новый, — объяснил Зевок, и все потрясенно смолчали, признавая его иррациональную правоту.

— Снимок готов, — проницательной светофоровой удалось уловить отдаленное сходство происходящего с фотографическим процессом. — Наше место — в семейном альбоме народов. Пойдемте! — сказала она решительно, сжигая мосты с кораблями, да разрубая концы с узлами — и действительно: уже стоя на нижней ступеньке, когда Зевок уходил все выше, она потерла пяткой о пятку, как будто отряхивала прах.

…Подъем был долог. Тренированному, закаленному отряду он, впрочем, представился совершенным пустяком и остался бы в памяти ребячьей забавой, когда б не волнение, наполнявшее их торжественным трепетом перед близившимися небесами, который был рабским и гордым одновременно. Лестница раскачивалась под тяжестью их тел, из отверстия сыпались мелкие камни; проворные и цепкие руконогие конечности одолевали ступень за ступенью.

Там, наверху, куда они выбрались, все оказалось не совсем таким, каким думалось. В предутреннем тумане, действительно, высились горы, но — вдалеке. Отверстие, через которое первым родился Зевок, раскрылось на равнине, в степи, благоухавшей запахами и звуками, ибо «ухо», как не преминул напомнить Голлюбика, тоже содержится в составе слова «благоухание», а значит, воспринимает ковыль и полынь. Мы, не имея возможности качать головами за отсутствием оных, ограничились удивленными звездными колебаниями малой амплитуды, да некоторой пульсацией; одна несдержанная малышка, носившая в чреве и слишком сильно переживавшая за поднадзорных, разродилась сверхновой. Остальные, затаив дыхание, благопристойно любовались героями, которые справились со своим самым главным, внутренним, врагом, а потому уцелели, вернувшись из темного и сырого подземелья собственных душ — в высоком (или низком, как посмотреть) смысле их путешествие происходило именно там; вещественному и грубому подземному лабиринту была отведена малопочтенная роль аналога другого, духовного лабиринта. То есть — склепка, перемигнулись мы, но склепка достойного, чья заслуга не ставилась под сомнение.

Была и награда. Мы не стали утруждать себя поиском нового аналога. Пусть этим занимаются лица, питающие склонность к такого рода вещам. Конем на пастбище, нежась в ночном, близ отверстия глыбился призовой джип, набитый провизией, одеждой, питьем, средствами связи — последние, к сожалению, не работали, что было отнесено на счет невыясненных метафизических издержек.

— Домой, — Голлюбика улегся в траву, пятиугольно раскинувшись («Шестиугольно, — поправила Лайка, — прикройся. — Она порылась в джипе и выкинула ему шорты).

— Но где наш дом? — аукнулось Наждаком.

— Повсюду, — Голлюбика отрешенно вздохнул. Он пристально разглядывал небо. Занимался рассвет.

 

 

Часть вторая

 

СТАТИКА: ЛЕНТА MRU

 

 

Он лежал на диване, солнце затопляло ему лоб,

лицо и закрытые глаза, уже западающие.

Странная смерть.

 

Ростислав Клубков «Мартиролог»

 

 

Глава 1

 

 

Тамара обмахнулась газетой.

— Ну и духота, — пробормотала она. И, чуть помедлив, спросила: — Как твое ухо?

— Окно не открою, — отрезал Марат.

— Чуть-чуть, — попросила Тамара. — Веди потише, и тебе не надует.

— Потише, — передразнил ее Марат, машинально берясь за ухо. — Ты стрелку видишь? Если через минуту… через секунду… я не увижу заправки…

Тамара звякнула браслетами, которые она часа полтора назад приобрела у цыгана — тот, толстый, расхристанный, обливавшийся потом, бросился чуть ли не под колеса; его «девятка» с разверзшимся задом наполовину зарылась в кювет. В общем, этот цыган, переваливаясь на манер своего излюбленного родового и плясового животного, подбежал к машине, разбросавши руки: купите! Купите! Застряли, денег нет на бензин — вот, пожалте, чистое золото, рубликов восемьсот восемьдесят. И начал совать, они, ошеломленные натиском, малодушно купили; итак, браслеты звякнули, а лицо Тамары потемнело. Она бы убила Марата, как муху, но не умела водить.

Марат в пятидесятый раз вывернул рулевое колесо, и тут их глазам, уже привыкшим к безнадежности серых петель и черного ельника, открылась сверкавшая красным, синим и белым бензозаправочная станция.

— Вот, — впервые за последние полтора часа Марат улыбнулся. Он проурчал это слово, почти отрыгнул, и Тамара, хотя она не меньше мужа обрадовалась бензину, посмотрела на него с неприкрытым отвращением. Ей все чаще и чаще становилось противно ощущать себя прекрасной половиной этого стриженного под ежик, плечистого хама в мокрой рубахе и затхлых шортах.

— Сука, — сказал Марат через секунду, отчего Тамара испытала малопонятное торжество. Она проследила за взглядом Марата и увидела белую картонку: далекий, еще неразличимый по своему содержанию картонный квадратик в оконце, сам по себе совершенно безобидный, но, в силу неизменного свойства всех квадратиков во всех оконцах, имевший недвусмысленно зловещее значение.

— Топлива нет, — изрек Марат отчаянным голосом и резко притормозил возле ближайшей башенки.

Тамара повела темными очками, как слепая стрекоза:

— Только не выступай. Ты слышишь меня? Я тебя очень прошу, избавь меня от своих безумных припадков. В конце концов, они же не виноваты, что у них закончился бензин.

— А мы в чем виноваты? — казалось, что квадратное лицо Марата прохудилось, и из дыр, вот-вот готовых образоваться, сейчас польется ядовитая кислота, замешанная на гное гнева.

Он оттолкнулся от руля и неуклюже выбрался из машины. Тамара осталась сидеть — прямая, словно черная королева. Средняя часть ее лица была вдавлена, как будто ее вмяли сапогом, тогда как лоб и подбородок выступали далеко вперед. Фигура, доставшаяся в жульнической партии жлобу, любителю хапать. Ей очень хотелось выйти на воздух, но Тамара не двигалась с места. Она поправила косынку и безучастно уставилась на мятое оцинкованное ведро, забытое кем-то на обочине бесстрастно-серого шоссе.

Марат вразвалочку, пригнувши светло-колючую голову, приближался к оконцу — источнику разочарования и вероятному ответчику за все прошлые и будущие злоключения. Гравий, по которому он ступал, хрустел, будто выбитые зубы. Он чуть не сбил с ног щуплого человека в стандартном комбинезоне. Марат остановился в дециметре от этого вспомогательного существа. Не говоря ни слова, он выставил палец в направлении квадратика, на котором уже вполне отчетливо, в подтверждение самым безрадостным мыслям, читалось: «Бензина нет».

— Что за на хер? — Марат приступил к человеку, грозя смести его с дороги вопреки всяким разумным доводам, ибо если и была для них какая надежда, то она заключалась именно в этом создании без возраста и пола. — На сотню километров ни литра горючего, так? Вы совсем оборзели в вашей деревне?

Человек же в ответ повел себя с неожиданным достоинством.

— Отойдите от меня, — сказал он обиженно. — Сдайте на пару шагов. В чем, собственно, дело? В пяти километрах есть еще одна заправка. Нам не повезло, мы оказались первыми на этой трассе — все приезжают и все предъявляют какие-то претензии.

Это «все» охладило Марата. Он машинально шагнул назад и принял менее воинственную позу.

— В пяти километрах? — переспросил он с сомнением. — Это точно?

Человек в комбинезоне сердито мотнул картофельной головой:

— Чего мне врать-то? Ну, может, в семи, но не больше. Никто туда, знаете, с угломером не ходил.

Марат, не уверенный в уместности угломера, сунул руку в карман шортов, вынул пачку, выщелкнул сигарету, прикурил.

— Здесь нельзя курить! — вскинулся служитель заправки.

— Почему же? — с издевательской иронией осведомился Марат, своим курительным действием нимало не реагируя на запрет. — Ведь нет же бензина!

— Нельзя! Что я буду вам объяснять, — вздохнул заправщик. — Лучше бы вам отсюда уехать. Говорю вам, в восьми километрах…

— Ах, уже восемь! — воскликнул Марат и выдохнул дым в гладкое, больное лицо. — Ну и дела творятся в глубинке!

Человек в комбинезоне помолчал.

— У вас совсем нет бензина? — спросил он вдруг. — Я хочу сказать… если вам не проехать эти самые восемь километров…

— Я пятьдесят проеду, — надменно отрезал Марат. — Но не больше, мужик. Не больше пятидесяти. Короче, если я правильно тебя понял — в общем, сколько?

— Да нет, — запротестовал заправщик, который отчего-то растерял непозволительный гонор так же внезапно, как и приобрел. — У меня сущая капля. Капля, для личных нужд. Если вам хватит на пятьдесят километров, вы запросто попадете на Ленту…

— На какую, к лешему, ленту? — скривился Марат, проклиная себя за разговоры с ничтожеством.

Служитель заправки зачем-то сделал себе ладонь козырьком и повернулся к закату, хотя кровавое солнце никак не могло резать ему глаза.

— На Ленту, — повторил он. — Я должен вас предупредить, что там очередь.

Марат поиграл брелоком, усугубляя игрой неотвратимую угрозу, которая исходила от него, будучи адресованной всему вокруг, но прежде всего — беззащитному работнику бензозаправки. Он уже приготовился повысить голос и малость встряхнуть этого недоумка, когда тот разродился неуважительным, даже хамским вопросом:

— А вы далеко едете?

Марат усмехнулся, дивясь такому бесстыдному интересу. Какое, черт побери, этому хорьку дело до их путешествия, которое и так уже непозволительно затянулось?

Но вместо того, чтобы поставить шестерку на место и напомнить, что тузы не обязаны перед ней отчитываться, Марат послушно буркнул:

— В Лагуну.

— В Лагуну? — изумился заправщик. — Но это же совсем в другой стороне.

— Я знаю, — процедил Марат. — Мы сбились с пути, пока искали этот чертов бензин.

— Тогда вам одна дорога — на Ленту, — заправщик сопроводил эту непонятную фразу решительным вздохом.

Марат уставился сперва на него, потом на «пежо», в котором смутно различалась Тамара, и, наконец, на сумеречное шоссе.

— Что ты понты гонишь, — сказал он сердито. — Не можешь говорить по-человечески? «На ленту», — передразнил он бензинщика. — Будто на Марс. Это что, деревня какая-нибудь?

Заправщик утомленно вздохнул:

— Нет, это не деревня. Мы так называем трассу, она проходит километрах в семи отсюда.

— И на хрена она мне?

— Вы не попадете на заправку, если не выберетесь на Ленту. Это самый короткий путь.

Марат мрачно спросил:

— Большая там очередь?.

— Как знать. Мне рассказывали, что приличная. Да не в ней дело.

— А в чем? Какое дело? Кто рассказывал? Когда? Почему рассказывал? Ты разве сам не видел?

— Нет, — расплылся в улыбке заправщик. — Это же Лента! Куда нам, сирым. Бог с ней, мы как-нибудь здесь управимся.

Марат смерил его испепеляющим взором, от которого, будь на заправке бензин, непременно случился бы голливудский взрыв. В какой-то миг ему страшно захотелось схватить этого придурка за бледный водянистый нос и поводить вправо-влево, но это желание быстро прошло. Марат повернулся и, ничего не сказав, пошел к машине.

— Удивительно, — проронила Тамара, когда он втиснулся обратно за руль.

— Что?

— Ничего. Удивительно, говорю, что человек остался жив.

Марат резко, насколько позволил ему солидный живот, развернулся к Тамаре лицом и поднял палец:

— Послушай сюда. Если ты. Еще раз. Позволишь себе разинуть свою пасть и сказать мне гадость, я вышвырну тебя голую на обочину, как последнюю суку, и можешь потом ползти к своему человеку. Пусть он дерет тебя, дуру, с утра до вечера, здесь и сдохнешь…

Тут Марат охнул и схватился за ухо, про которое забыл и в котором снова разразилась канонада.

Тамара насмешливо хмыкнула, благо привыкла к беспомощным угрозам — в них было хамство, все то же осточертевшее, одинокое, отмороженное хамство, и никакого дела.

— Ты трус, — она полезла в аптечку, вынула пенталгин и протянула пластинку Марату. — Ты боишься меня больше, чем этого горемыку, — Тамара мотнула головой в направлении бензозаправки. — Вообще, тебе нужно к врачу. Я совершенно серьезно тебе говорю: с ушами не шутят. Нам не нужно в Лагуну, нам нужно в городскую поликлинику.

— В Лагуне есть врач, — пробурчал Марат. Он бросил в рот пару таблеток, запил их теплой крем-содой. — Поехали. Этот придурок сказал, что через семь километров будет какая-то трасса, которую он величал Лентой. По ней надо чуток проехать, и будет другая заправка.

Он завел мотор. «Пежо», чего с ним почти никогда не случалось, чихнул, словно сопротивляясь.

Тамара утомленно вздохнула.

— Почему — лента? — спросила она, когда Марат выруливал с площадки. — В первый раз слышу, чтобы так называли шоссе.

— Они здесь, наверное, все с прибабахом, — отозвался Марат. — У этого гада где-то припасена пара канистр, печенкой чую. Почему не продал — не знаю. Что у меня, денег нет, что ли? Я купить не могу? Я заплатил бы этому козлу столько, сколько бы он сказал.

— Он тебе испугался сказать, — предположила Тамара.

— Ни хрена, — возразил тот. — Он только с виду такой пришибленный, а сам с норовом.

Оба замолчали. «Пежо» летел сквозь душный вечер — но нет, уже сквозь ночь: солнце скрылось за лесом. Пустынное шоссе подкладывало под брюхо машины полоску за полоской. Марат включил фары, и желтизна света сообщила надвигавшемуся однообразному пейзажу лунный оттенок.

— Мышастые туши, — задумчиво сказала Тамара. — Летучие мышцы, — добавила она, взглянув на бицепс Марата.

Тот поморщился: отвяжись. Не полагаясь на гримасу, он включил музыку, от которой казалось, будто неподалеку ворочается великан, распираемый газами.

Шоссе стлалось угодливо и мягко, елки брали на караул, машина мчалась.

— Скоро будем на месте, — с сомнением сказал Марат, обращаясь, скорее, к себе одному. — Если этот деятель мне наврал…

— Пять километров мы уже точно проехали, — заметила Тамара и сняла, наконец, очки. Глаза у нее оказались маленькими и прозрачными, как свежая вода в школьном аквариуме.

Марат не ответил и подался вперед. Послышался шорох: асфальт неожиданно закончился, и шины взвихрили пыль, ворвавшись на грунтовую дорогу. Тамара откинулась на сиденье и смерила Марата долгим немигающим взглядом. Тот ругнулся и притормозил.

— Сейчас оглядимся, — он выгрузился на свежий воздух, обогнул автомобиль и стал пристально всматриваться вдаль, где смыкались деревья, уже почти сливавшиеся с иссиня-черным небом. Мотор мерно рокотал, фары высвечивали размытый пятачок грунта.

Марат присел на корточки и принялся изучать землю.

Тамара вышла к нему; на миг она остановилась, вспомнив, что вот уже не один час мечтала проветриться, измученная жарой, смягчить которую не позволяло дурацкое ухо Марата, так некстати разболевшееся. Пан-Спортсмен боялся сквозняков. Стало легче, но чувствовалось, что духота лишь отступила, притаившись в сырой тени и дожидаясь первых лучей солнца.

— Что ты там нашел? — спросила Тамара, глядя, как Марат пристально всматривается в грязный песок.

— Этот тропка ползуеца папуларностью, — с глупым акцентом ответил муж. Он выпрямился и одернул рубаху. — Посмотри, сколько следов. Сплошные протекторы. Похоже, что здесь оживленное место.

Тамара всмотрелась и увидела, что дорога и вправду сплошь исчерчена следами шин всевозможного калибра — от толстых вдавлений, оставленных обремененными ношей фурами, до легких велосипедных росчерков.

— Не зря он, видно, распинался про очередь, — говорил между тем Марат и мрачнел с каждым словом, обнаруживая невиданные резервы скверного настроения. — Неровен час, проторчим там всю ночь.

— Мы не на границе, здесь не Брест, — голос Тамары звучал недоверчиво. — В конце концов, ты сможешь применить свои таланты… когда это ты стоял в очереди?

На эти лестные слова Марат лишь хрюкнул и полез за руль.

— Ладно, посмотрим, — пробормотал он с деловитой угрозой. — Садись!

Тамара устроилась рядом, и Марат, не дожидаясь, пока она сядет поудобнее, рванул с места. «Пежо» ахнул и понесся во мглу, где дорога, деревья и небо сливались в сплошное черное пятно.

— Это странно, — сказала Тамара и пристегнула ремень.

— Что странно?

— То, что мы здесь одни. Столько следов — и ни души.

— Кто не успел, тот опоздал, — горько усмехнулся Марат, намекая на себя. — Жрать охота, сил нет. Брось мне пакет.

Тамара перегнулась через спинку сиденья, нашарила пакет с давно остывшими гамбургерами и положила Марату на колени. Тот, не глядя, запустил свою лапищу внутрь, вынул мертвую булку с холодной подошвой внутри и впился в нее неразборчивыми зубами.

— Как в тебя это лезет, — не выдержала Тамара. — Эту помойку можно употреблять только в горячем виде. Чем горячее, тем лучше. И банку горчицы туда засандалить.

— Там есть горчица, — промычал Марат. Его губы мгновенно испачкались. Кружок лука плюхнулся на шорты, и Марат смахнул его на пол. Тамара инстинктивно подобрала ноги. Немного подумав, она забрала пакет, нашла в нем сыпучий коржик и присоединилась к трапезе.

— Вода осталасьь? — осведомился Марат.

— Четыре литра.

— Дай мне скорее запить.

Машину внезапно тряхнуло, и Тамара чуть не выронила двухлитровую пластиковую бутыль.

— Черт бы их взял! — крикнул Марат, уронивший гамбургер. — Собаки!…

И замолчал, потому что «пежо» вдруг пошел ровно и плавно: под колеса ему вновь струился асфальт. Фары высветили большой фанерный плакат на шесте, косо воткнутом в придорожную траву. Марат притормозил, и они прочитали: «Строительство объекта ведет компания братьев Хардвер и Софтуар. Начало работ — окончание работ». Сроки поставлены не были, а сам плакат выглядел побитым стихией.

— Какое-то шоссе, — безучастно сказала Тамара.

— Может быть, это и есть Лента, — предположил Марат, бездарно симулируя бодрость и оптимизм

Машина рассекала ночь, одна-одинешенька под оранжевой луной.

— Кто такие эти братья? — Тамара задумчиво накрутила локон на палец.

— Наверно, какая-нибудь фирма. Типа нашего СМУ или как его там.

— Позорище, — покачала головой Тамара. — Куда не посмотришь — всюду иностранцы вкалывают. Будто сами не можем.

— Это все бабки, — возразил Марат и влез туфлей в недоеденный гамбургер. — Они там глотку друг другу перегрызут за контракт. Им только дай.

Тамара подалась вперед.

— Смотри, что это там? — она выставила палец, и цыганские браслеты ответили ей вкрадчивым металлическим шорохом. — Светло, как днем!

— Вижу, — кивнул Марат. — Это, наверно, нехилые фонари. Приехали, там шоссе.

— Лучше, чем ничего, — рассудила Тамара. — Сейчас спросим кого-нибудь. Заброшенную трассу не будут так освещать.

Дорога, как нарочно, стала петлять. Асфальт резко свернул направо; еще через какие-то двести метров поменял направление и устремился в лес, откуда вывернул, не задерживаясь; Марат не проехал и минуты, как снова пришлось отклоняться, он только и делал, что подмигивал то правым, то левым поворотом — машинально, как всякий мало-мальски опытный водитель. Ловя себя на этом, он чертыхался, видя, что предупреждать ему некого, разве что безмозглых ежей и белок. А Тамара следила за небом, все больше убеждаясь, что дело не в фонарях. Занимался рассвет. Тамара посмотрела на часы: без пяти минут полночь.

 

 

Глава 2

 

 

 

Марат отпрянул, напуганный въездом в разгоравшееся зарево. Движение было инстинктивным, на лице появилось недоуменное и рассерженное выражение. Держа руль вытянутыми руками, он притормозил и что-то пробормотал.

— Что ты говоришь? — не поняла Тамара.

— Который час? — повторил Марат раздраженно.

— Двенадцать часов ночи, — ответила та с торжеством, которого сама не понимала.

— Тогда почему так светло?

Тамара поднесла часы к уху:

— Тикают. Может быть, они отстали?

Марат издал негодующий звук:

— По-твоему, получается, мы целую ночь проездили? Не смеши людей!

Смеяться было некому.

— Посмотри на счетчик, — не унимался Марат.

— Зачем на него смотреть, — огрызнулась Тамара, с беспокойством следя за разгоравшимся небом. — Я и так знаю, не дура еще.

Марат покосился в ее сторону, собираясь что-то сказать, но промолчал.

— Семь километров — это, видать, по прямой, — сообразил он чуть позже. — Урод! Вот же козлина! Я не я буду, если не вернусь, когда заправимся! Забью ему штуцер по самое не хочу, до старости будет мыкаться!

— Солнце, смотри, — перебила его Тамара. — Видишь, над елками?

Она могла бы не уточнять, Марат видел солнце.

— Давай и правда вернемся, — попросила жена. Она встревоженно покусывала дужку очков. — Мне почему-то не хочется ехать дальше. У меня такое чувство, будто это не солнце.

— А что же это? — Марат мрачнел на глазах. — Летающая тарелка? Альфа Центавра?

— Я не знаю. Я знаю только, что мы не за Полярным Кругом. Догадываюсь об этом, да? Согласен?

— Не ори.

— Ты себя не слышишь, «не ори», — передразнила Тамара. — Останови машину.

— Зачем?

— Мне надо выйти.

— Потерпишь.

Тамара отвернулась. Машина шла осторожным ходом, выжимая километров тридцать.

— Не стоит выходить, — Марат решил разъяснить свою неуступчивость. — Как будто мало пишут про аномалии. Солнце в полночь, взбесившиеся часы — мало ли, что там снаружи.

И он покосился на плотно закупоренные окна. Марат порадовался замкнутому пространству, не доверяя внешнему воздуху.

— Может быть, ты не зря про тарелку сказал? — в голосе Тамары слышалось презрение. — Ну, понятно. От зеленых человечков тебе не отбиться, это тебе не халдеи в шашлычной.

Марат вдруг усмехнулся и ударил по тормозам. «Пежо» коротко взвизгнул и остановился; в его окна постучалась ядовитая тишина.

— Выходи, — пригласил Марат. — Девочки направо. Мальчики, как всегда, налево, но я тут посижу.

Тамара не двигалась с места.

— Ну, что же ты? — удивился Марат. Восходящее солнце потянулось лучом к его золотому зубу, но не достало.

— Я не хочу выходить, — призналась Тамара. — Я просто хотела, чтобы ты остановился. Давай вернемся и кого-нибудь подождем. Ведь должен же кто-нибудь проехать, рано или поздно.

— А ты уверена, что там будет лучше? — пробормотал муж, барабаня по приборной панели.

Тамара не ответила. Марат снова посмотрел на солнце, сорвал с запястья часы и сунул в бардачок. Вид полуночных стрелок мешал ему принять решение, но Марат не прощал помехам. Без часов стало спокойнее; он взялся было за ручку, собравшись опустить стекло, и тут же передумал, хотя ему отчаянно хотелось принюхаться и прислушаться. Тишина была полной, какой она и должна быть глубокой ночью — птицы безмолвствовали, цикады им вторили, отсутствуя в лесу и обитая, вероятно, в полях и лугах: так казалось Марату, который много бы дал за карту окрестных полей и лугов, которую ему предлагали, а он высокомерно отказался, сославшись на интуицию. Она, объяснял Марат, никогда его не подводила; благодаря интуиции он до сих пор жив, и неплохо жив. Втолковывая это побледневшему торговцу, он говорил громко и не заботился, слышны ли его речи Тамаре.

— Что, если это второе солнце, — пробормотала Тамара. Она снова обмахивалась газетой.

— Какое еще второе? — по тону Марата было слышно, что приключение ему надоело, и вскоре последует взрыв.

— Когда была авария на реакторе, люди видели два солнца.

— Здесь нет никаких реакторов.

— Откуда ты знаешь? Какой-нибудь секретный, может, и есть.

— И навернулся, да? — ехидно подхватил муж. — Беззвучно и плавно?

Тамара вздохнула. Она аккуратно положила газету на сиденье, отпила из бутылки и вдруг оплела руками маратову шею, из-за чего тот вздрогнул, но сразу расслабился и принял неприступный вид.

— Медведик, ну давай, уедем отсюда, — попросила Тамара, заглядывая ему в глаза. — Я так хочу. Ты всегда, когда пьяный, кричишь, что мое желание — закон. Даже из пистолета палишь. Вот тебе мое желание. Поедем назад.

— Ну-ну-ну, — Марат вытянул губы в идиотскую дудочку и взялся за рычаг. — Не бзди, прорвемся.

— До чего же я ненавижу, когда ты такой хам! — разомкнув руки, Тамара отстранилась. Она плюнула на пол. — Сколько раз тебе было сказано: оставь свои поганые выражения для друзей, для деловых партнеров, для сук твоих, а вот меня — избавь!

«Пежо» тихо тронулся с места. Марат сосредоточенно следил за дорогой, почти улыбаясь. Из всех нарождавшихся чувств, зачастую диаметрально противоположных, он выбрал азарт — состояние знакомое и приятное. Машина шла быстрее и быстрее, пока не помчалась вновь, подобная хищному зверю, который долго лежал, затаившись, в траве, и вот наступило время атаковать: он стелится по земле, подметая сор брюхом и набирая скорость; спустя мгновение он летит, неотвратимо настигая мышь, лань, антилопу, заправщика, солнце и самый мир. Планета вращается под его лапами, ускользая, но ему только радостнее и веселее, он знает, что пусть не догонит, его попытка все равно сохранится в памяти и пейзаже.

Из ловкого барса уподобившись глупой пробке, «пежо» вылетел на широкую трассу, открывшуюся внезапно; трасса была забита машинами под самый горизонт. Марат резко развернулся и чуть не угробил стоячий «фольксваген-пассат». Какой-то кретин выкрасил «фольксваген» в невозможный изумрудный цвет; Марат сдал назад, отъехал от замершего автомобиля на несколько метров и приготовился к остановке, но его личное вмешательство не понадобилось: мотор заглох сам, и фары «пежо» вопросительно уставились на чужой багажник.

— Че пялишься? — сказал Марат приборной доске. — Хочешь ему вдуть?

— Ну, мы и попали, — протянула Тамара, завороженно глядя на очередь.

— Мы не лохи, чтобы стоять, — рассеянно обронил Марат. Он проворачивал ключ, но зажигания не было. — Что за параша такая…

— Бензин кончился, — предположила жена.

— Черта с два, посмотри сюда. Хотя должен был.

Тамара перевела взгляд на приборную доску и увидела, что Марат прав. В глубине души Тамара надеялась, что с их четой случилось некое помрачение сознания: так, насколько она разбиралась в предмете, случается; человек может выполнять сложные операции, складно говорить и вообще вести себя обычнейшим образом за счет небольшого, неповрежденного мозгового островка. Большая же часть мозга погружена во тьму, и такой человек не помнит ни себя, ни своего прошлого. Это может длиться годами, он даже может начать совершенно новую жизнь. Почему бы такому folie a deux не поразить их чету? Они бы могли проездить несколько часов, кружа и петляя, пока не настало утро. С восходом солнца они пришли в себя, и только счетчик…

Марат прищурился:

— Охренеть, да и только. Как на таможне, мамой клянусь. И почему так воняет — помойка здесь, что ли, в лесу? Или сортир?

Тамара вдруг поняла, что ее беспокоит больше прочего: тишина. Было так же тихо, как и в лесу; моторы и птицы молчали. Метрах в двухстах от них стояли какие-то люди — не то водители, не то пассажиры. Но таких было мало, остальные отсиживались в салонах. Она увидела, как от группы отделился какой-то мужчина и направился в их сторону. В руке его что-то белело. Присмотревшись, Тамара узнала бумажный лист.

— По-моему, нам несут список, — сказала она.

— Список? Какой, к черту, список? — не понял Марат.

— Здесь очередь. Помнишь, раньше были списки? Перекличку еще устраивали, люди ночами стояли, костры жгли. За сапогами, за стенками…

— Не помню, я за сапогами никогда не стоял.

— Я тоже не стояла, мне рассказывали.

— Пусть подотрется своим списком, — Марат наблюдал, как человек приближался к «пежо». Незнакомец ненадолго отвлек его от заглохшего мотора.

Мужчина приближался. Седой молодящийся мудак лет шестидесяти, в джинсе и с пузом, перевалившимся перед ремень. Любитель перченой музыки да книжек про «похождения счастливой проститутки», полный рот золота и вонь изо рта, валидол в кармане. Тамара хорошо знала эту породу, но сейчас была рада даже такому собеседнику. Был ли рад Марат, она не знала; он набычился и напрягся.

— Активист, скороспелый, — процедил Марат. — Всегда такой найдется, чтобы возглавить движение. Деятельный до хрена.

— Все-таки какая-то ясность, — возразила Тамара и взялась за ручку дверцы.

— Сиди тихо! — осадил ее тот. — Я с ним перетру. Не ты, а я. Не лезь.

— Я выйти, наконец, хочу! — возмутилась Тамара. — От тебя несет, как от коня! Мне уже дурно!

«Пошел он к дьяволу, — подумала она. — Пусть разоряется. Что мне — сдохнуть в этой живопырке?» Тамара отворила дверцу и неуклюже выбралась наружу; тело и ноги затекли, поясницу ломило. Воздух оказался неожиданно душным и чуть сладковатым; ей померещилось, будто она дышит сквозь сахарную вату. Тишина давила, и общем молчании щелкали шаги неизвестного; мужчина, видя, что из машины кто-то вышел, сбавил скорость и пошел вразвалочку, старательно изображая непринужденность.

— Бывалый, — презрительно сказал «пежо» голосом Марата.

Тамара нацепила очки — с тем только, чтобы сразу снять и закусить дужку. Чавкнула вторая дверца, и Марат обозначился по другую сторону автомобиля. Он задрал подбородок и чуть склонил голову влево, изображая высокомерное ожидание. Его можно было принять за недовольного босса средней руки, к которому торопится курьер. «Или за пахана, поджидающего шестерку с малявой», — Тамаре, стоило ей допустить такое уподобление, сделалось ясно, что так оно и есть — во всяком случае, в воображении Марата.

Мужчина размахивал бумагой, как будто парламентер — белым флагом. Вскоре стало ясно, что он и не думал ничего изображать, а походку сменил в силу возраста, так как не рассчитал и взял с места слишком резво.

На последних двадцати шагах он стал прихрамывать.

Марат поджал губы, готовый все и всех расставить по местам, в соответствие с заранее купленными путевками в жизнь.

— Добрый… — начал мужчина еще издалека и запнулся. — Вечер, — докончил он с некоторой неуверенностью. — Здравствуйте.

Он переложил бумагу в левую руку и протянул ладонь.

Марат нехотя выбросил пальцы.

— У вас есть мобильник? — спросил старик.

Тот подобрался, не веря в такую неприкрытую наглость. Мужчина поспешно прибавил:

— Это очень важно, это здесь почти самое главное.

Он улыбнулся — натянуто, но приветливо.

Тамара между тем рассматривала гостя. Он выглядел именно таким, каким домыслился минутой раньше: порочное обрюзгшее лицо, зрачки загустевшего карего цвета, одышка, шерсть в ушах, цепочка на шее. Похож на вороватого зубного техника, который к старости дорвался-таки до пирога и теперь наверстывает, жрет за пьет за потерянные годы, пристраивается к новому, разудалому поколению, чтобы хоть чуточку подержаться, хоть капельку отхлебнуть, ущипнуть, подсмотреть.

«Кобель хронический, — решила Тамара. — Бычара на покое, склеротический живчик. Почему же он так напуган?»

Она понимала, что вот-вот услышит нечто неприятное.

— Ну, есть, — Марат пожал плечами. Ему даже сделалось немножко весело: как же можно без мобильника? Он приготовился выслушать слезную просьбу дать позвонить — и отказать. Но просьба прозвучала совсем другая, не та, которой он ждал:

— Продиктуйте мне, пожалуйста, ваш номер, — сказал незнакомец, одновременно залезая к себе в задний карман и выцарапывая шариковую ручку.

— Сейчас, разбежался, — ответил Марат. — Зачем это?

— Затем, что мы сообщим его всем остальным, — быстро ответил седой мужчина, как будто хотел поскорее отделаться от неприятной темы и заняться какими-то важными делами, которых у него, скорее всего, не было — во всяком случае, Тамара была в этом убеждена. — В пределах Ленты вы сможете общаться по телефону, — так же торопливо продолжил старик. — Можно анонимно, вашего настоящего имени никто не спрашивает. Неограниченно долго. Деньги заморожены.

Марат прыснул и покрутил головой, отдавая должное старческому бесстрашию.

— Командир, я не буду ни с кем общаться. Я твое общение в гробу видел. А номер моего мобильника в гробу увидишь ты, — он очень внятно выговаривал каждое слово.

— Что здесь происходит? — перебила его Тамара. — Разве нельзя объяснить сразу?

Мужчина уставился на нее взглядом, который вдруг стал совсем прозрачным. Рот приоткрылся, рука зависла над обвисшим листом. Все замерли; ждали слюней. Но старик пожевал и тусклым голосом сообщил:

— А мы здесь ни на что не влияем. Мы всяко сдохнем. Все что нам разрешают — это болтать друг с другом, пока не пересохнет во рту. У нас даже элементы питания в телефонах не садятся. Не знаю, почему, но не садятся. Зато консервы заканчиваются.

— Какие, черт побери, консервы?

Старик хотел объяснить, но осекся, приставил ладонь козырьком, чем сразу напомнил Марату недавнего бензозаправщика, и уставился на что-то, появившееся за у Марата за плечом. Марат оглянулся: к последнему в очереди автомобилю, то есть к его собственному, подъезжал следующий: ничтожная и несвежая «копейка». Она заглохла в метре от «пежо», и наружу сразу же выкарабкался долговязый субъект с длинными волосами, в очках и с бородкой, совершеннейший разночинец, интеллигент из народников — но, может быть, наоборот. Он прыгающей походкой зашагал к Марату, Тамаре и старику.

— А что случилось? — протянул он, щурясь на солнце.

 

 

Глава 3

 

 

По словам старика выходило, что на шоссе происходят странные вещи. Более того — самой странной вещью выглядит само шоссе.

— Знаете, липкая лента бывает такая, — отвратительное сравнение было подано безучастным голосом, от которого у слушателей волосы встали дыбом.

Старика перебили только однажды: из третьей по счету от них машины вдруг выпала женщина лет пятидесяти и принялась визжать на одной ноте. Она колотила кулаком по асфальту, мотала растрепанной головой и не давала к себе прикоснуться, хотя из салона к ней тянулись какие-то руки. Люди, дышавшие якобы свежим воздухом, перестали разговаривать и смотрели на нее, не делая попыток вмешаться. Те, что скрывались в автомобилях, наружу не выходили и ничем себя не обнаруживали. Женщина вдруг замолчала и позволила втянуть себя обратно в раскаленную «шестерку», одинаково спасительную и губительную.

Видя, что событие себя исчерпало, рассказчик отвернулся и продолжил повествование.

Никто не имел представления об истинной протяженности очереди.

— Снарядили троих, — горестно усмехнулся старик. И добавил без всякой связи со сказанным: — Моя фамилия, между прочим, Торомзяков.

— Боговаров, литератор, — поклонился разночинец.

Тамара, теребившая платок, коротко назвала себя и Марата.

— Троих, — повторил Торомзяков. — Они запаслись едой на неделю, а то и больше. Отправились… — он вздохнул. — Отправились в голову очереди. Искать, получается, эту голову. Сначала звонили, докладывали, передавали номера тех, кто дальше. Телефонные номера, — уточнил он. — А потом… позвонили, сказали, что там уже трупы. Все чаще и чаще. Живые говорили, что все от разного померли — кто-то больной был, остался без лекарств; кого-то разбил паралич, двое сами… глотнули чего-то. Хотели повеситься, да не сумели сойти с дороги, хотя вот они, деревья, рукой подать, — и Торомзяков подал, показывая на деревья, будто предлагал убедиться лично в невозможности удавиться. — Иные рехнулись, многие отказались от еды. Экспедиция с ними делилась, а они ни в какую. Одна хотела рожать, вся кровь из нее вышла…

— Постой, дед, — Марат взялся за голову. — Что ты гонишь, что это за фуфло. Ты-то сам здесь сколько стоишь? Ты же недалеко от меня, а говоришь, словно месяц тут прожил.

— Я просто повторяю, — пожал плечами Торомзяков. — Информация здесь распространяется стремительно. Можно сказать, зарождаются свои мифы, легенды… Телефоны есть у многих, обсуждение идет постоянно. Вот и ваш телефон — давайте, я передам, и вам от звонков отбоя не будет. Впрочем, я сбился. Я еще не досказал. Собственно говоря, досказывать-то и нечего — прошло еще два дня, и сообщения прекратили поступать. Так никто и не знает, где те ребята. Дошли ли они? И докуда дошли?

Марат отпустил свою голову и покрутил ею.

— Погоди. Я не догоняю. Тут же есть место. Почему же никто не объехал, не ушел вперед?

— А вы попробуйте, строньтесь, — Торомзяков неожиданно порозовел. — Вы пробовали? Мотор не заводится, да?

— Секундочку, — Боговаров по-прежнему улыбался, но исключительно по привычке, которая, судя по всему, была давней и скверной. — А почему бы не попробовать уехать назад?

— Да по той же причине, — развел руками Торомзяков. — Уехать нельзя никуда. И уйти нельзя никуда. Разве только вперед, но я вам только что рассказал, чем это закончилось. Но если вы вздумаете отправиться лесом, то зря потратите время. Вам не сойти с обочины, и назад по шоссе, где очередь кончается — тоже не уйти. Там что-то мешает. Это как носок, который растягивается, и мы пока на дне. Когда приедет новенький, донышко чуть отъедет.

— Клеем намазано, да? — угрюмо спросил Марат. — Фантастическое поле? Невидимое?

— Вы можете думать, что вам угодно, — с некоторым раздражением отозвался старик. — Мое дело предупредить. Попробуйте сами, коли не жалко сил.

В сотни метрах от места, где они разговаривали, ближе к машине Торомзякова, отворилась еще одна дверца. Наружу выбрался толстый, с узкой бородкой человек в легких брюках и полосатой рубашке. Он упер руки в бока и стал смотреть на солнце. Его защищал козырек легкомысленной бейсболки.

— Батюшка вылез, — пробормотал Торомзяков.

— Поп, что ли?

— Поп, да не наш какой-то, — Торомзяков махнул рукой. — Кто его разберет, их много развелось. В общем, я скажу вам так: деваться отсюда, добрые люди, нам некуда. В километре, — он показал на горизонт, где машины сливались в пеструю гусеницу, — застряла фура с консервами. И с питьем есть машина — в ней лимонад. Пока кто хочет — кормится. А дальше не знаю, что будет — если только еще кто пожалует, с грузом.

— И туалет, как я догадываюсь… — Тамара не договорила и выразительно потянула носом воздух.

— Да, — Торомзяков извиняющеся выпятил губу, как будто был виноват в беспорядке. — Кто как устроится.

— Так-так-так, — пропел Боговаров и указательным пальцем поправил очки.

Торомзяков всмотрелся в его лицо и показал себя начитанным человеком:

— Вы ведь писатель? — спросил он в полуудивленном узнавании.

— Не без того, — Боговаров отвесил новый поклон. — Приятнее было бы пообщаться в иных условиях…

— Правильно, — вспомнила Тамара. В ее тоне зазвучала неприязнь: — Судя по вашему творчеству, условия для вас самые подходящие. Это ведь ваш бестселлер — «Дерьмо из морозильника»?

— Совершенно верно, — у Боговарова были кривые желтые зубы и озорные, горящие глаза. — Но я ничего не создаю, я пишущая машинка для неизвестного существа, и у меня западает клавиша. А вот скажите-ка мне, любезный, одну штуку, — он обращался к Торомзякову и медленно наступал. — Если у всех у вас телефоны, то почему вы не вызвали помощь в такой… как бы помягче выразиться… неоднозначной ситуации? — Боговаров сорвал очки, сунул в нагрудный карман мятого пиджака. Марат решил, что он сейчас набросится на старика. — Почему бы вам было не позвонить в милицию? Пригласить пожарных, милицию, военных?

Торомзяков достал носовой платок и промокнул потное лицо.

— Сюда и скорые засылали, и милицию, — сказал он с неожиданной грубостью. — И аварийку. И пожарников звали. Иди да ищи их, они все там, впереди. Стоят себе, как миленькие. Отсюда не видно. Что они могут сделать? Лекарства у них сразу закончились. Иногда совершают обход, измеряют давление и температуру, считают пульс. Успокаивают…

— А вертолеты? — не сдавался Боговаров. — Санитарную авиацию?

— Эти летали где-то далеко, мы слышали, да не видели. Связь очень странная, — добавил Торомзяков. — Вот вы говорите — милиция, а мы еле-еле пробились. Не то, что помехи, а гробовое молчание. И речи нет, чтобы домой позвонить или еще куда. А между собой — разговаривай на здоровье, входящие-исходящие бесплатно.

Тамара слушала с рассеянным видом, и у нее никак не получалось собраться. Марат по ходу этого диалога расхаживал взад и вперед, сжимая и разжимая кулаки. Иногда он смотрел на Тамару и злился на нее за то, что та, как ему казалось, не понимала, в какую историю они вляпались. Хотелось наносить сокрушительные удары, но бить было некого. В кармане у Торомзякова зазвонил телефон.

— Але, — хрипло вымолвил Торомзяков. — Это Грабли? Здравствуй, Грабли. Что у вас нового? Погоди секунду, — он отвел аппарат и объяснил: — Это Грабли, кличка такая. Нам до него километра четыре. Веселый малый — когда-то был, — прибавил он мрачно. — Але! Что хорошего скажешь?

Из мобильника запищала музыка, хорошо слышная лишь одному Торомзякову.

— У тебя там танцы, никак, — осуждающим тоном заметил тот. — Зачем ты мне ее заводишь? Что? Ну-ну, послушаю.

Он замолчал, прислушался и через полминуты рассерженно плюнул:

— Слышишь, Грабли! — закричал он. — Не звони сюда больше со своими шутками. Я не в том возрасте, чтобы надо мной… прикалываться, так? вот, значит, нечего надо мной прикалываться.

Грабли что-то кричал ему вслед, но Торомзяков уже отключился.

— Он все время заводит музыку, и вечно находит что-то, напоминающее о нашем незавидном положении. Сейчас поставил песню со словами «Лишь оставаясь в пути есть надежда войти в рассвет». Мало того, что это безграмотно, так тут еще и намек: дескать, двигаемся, старый, пора в поход… по трупам, в начало очереди. Никто не видел начала. Куда мне в поход, мне о боге подумать пора…

Торомзяков пожевал пересохшим ртом. И вдруг стало видно, что он кокетничает, что в действительности ему отчаянно хочется не думать о боге и выдвигаться в поход.

— Зачем ему кличка? — Тамара снова спросила о какой-то ерунде.

— Я не знаю, — сказал Торомзяков. — Эта мода как-то сразу появилась. Может быть, люди чего-то стесняются… или боятся, не хотят себя называть. Почти у каждого кликуха. Грабли — это еще ничего. Если соберетесь кому позвонить и услышите про Коленвала, так это я сам. Так что — даете мне номер? Я передам по цепочке. Часов через пять познакомитесь со всеми… кто живой.

— Да, конечно, — согласилась Тамара, думая о своем. Она продиктовала номер, гадливо сбросив с локтя лапу Марата, который дернулся ее останавливать. — Возьмите, — она вернула Торомзякову листок. — Звоните. Коленвал? Что это значит?

Торомзяков — а он уже поплелся к своей машине — остановился и обернулся. Теперь он уже не был похож на дантиста, развратного и алчного.

— Сначала я был Ковылялой, — он поднял брови, словно удивляясь, почему его рот разговаривает сам по себе, без команды. — Я ковыляю, у меня больные ноги. А потом переделали в Коленвала, который здесь каждому ближе. Иногда Коновалом зовут, хотя какой из меня доктор.

— Звукоряд натуральнее, — заметил ему вдогонку Боговаров.

Писатель нахлобучил широкополую шляпу и закурил папиросу.

— Это нехорошо, это нехорошо, — приговаривал он.

 

 

Глава 4

 

 

Началась мистика.

Марат, бормоча ругательства, хлопнул дверцей «пежо» и быстро пошел к придорожным кустам.

«Осторожнее», — хотела напомнить ему Тамара, но передумала. «Пусть его раскатает чем-нибудь, пусть вывернет, как чулок» — она, в отличие от мужа, была начитанной женщиной, знала современную фантастическую прозу, да и в кинематографе разбиралась. Но с Маратом, к ее досаде и облегчению одновременно, не случилось ничего страшного. Он просто, когда дошел до обочины, увяз в атмосфере; двигался в ней, как в воде, разгребал руками воздух, хотя позднее признался, что не чувствовал никакого сгущения и дышалось ему легко. Со стороны же он выглядел заводной игрушкой из тех, что как будто идут, перебирают конечностями, но далеко не уходят, стоят на месте. Марат ускорял шаг, порывался бежать, начинял пространство пинками — напрасно. Он ни на метр не приблизился к кустам; более того — он ни на дюйм не сдвинулся с огнедышащего шоссе.

В шортах Марата запел телефон. Он исполнил арию Тореадора, но хозяин не обратил на Тореадора внимания. Марат избивал пустоту.

Тем временем Боговаров поискал камешек; не найдя, порылся в пиджаке, обнаружил спички, размахнулся и швырнул коробок. Тот описал дугу и шлепнулся, где асфальт граничил с почвой.

Тореадор замолчал, однако ненадолго. Через несколько секунд он взялся за старое.

Тамара села прямо на асфальт и обхватила голову руками.

К ней уже подходил водитель «фольксвагена»: молодой человек с плеером. Он опустился рядом, вынул из одного уха музыкальную пробку, положил Тамаре руку на плечо:

— Прорвемся, — пообещал он. — Чего ты ревешь? Ну, аномалия, пересидим, — он оглянулся по сторонам.

Тамара молча и яростно вывернулась из-под его ладони.

Боговаров прогуливался черной птицей, временами делая паузы и потирая широкий нос.

Марат же, когда он выбился из сил, плюнул, возвратился к «пежо», запрыгнул на капот и остался сидеть, свесив ноги. Притихший Тореадор пробудился, Марат не вытерпел:

— Да! — гаркнул он. — Кто это?

— Киборг, — мирно сказал телефон. — Триста семнадцатая… или уже триста восемнадцатая? машина от вас. Как прикажете называть?

— Зачем ты мне звонишь?

— Новостей послушать, — не обиделся Киборг. — У нас тут маленький чат образовался, — и он хихикнул смешком, от которого Марату сделалось зябко. — Подключайся. Все равно других дел нет. Или ты еще не акклиматизировался?

Марат выругался и выключил Киборга.

— Солнце, — ровным голосом произнесла Тамара.

— Что — солнце? — не сразу сообразил Марат.

— Оно стоит на месте. За все время оно ни чуточки не сместилось. Оно спалит нас.

Тот посмотрел на небо и неуверенно сказал:

— Не гони.

— А вот позвольте порассуждать, — Боговаров уже стоял рядом. — Совершенная вещь, как и солнечный свет, должна быть в равной степени понятна и непонятна каждому, и в той же мере — близка и удалена…

— Заткнись, урод, пока я тебе кости не переломал, — пригрозил Марат.

— Так-так-так, — сказал Боговаров.

С индифферентной улыбкой он похрустел пальцами и повернул голову на чьи-то шумные попытки завести мотор. Полку прибывало.

— Я хочу познакомиться с ним, — снова заговорила Тамара.

— С кем?

— С ним, — Тамара ткнула пальцем в направлении машин, вытянувшихся в бесконечную ленту, ставших мертвым червем, гниющим с головы. Какие-то членики червя были живы, какие-то — доживали последнее. — С попом.

— А ведь старичок совершенно прав, — Боговаров упорно отказывался понять, что с ним не хотят разговаривать. — Это и впрямь напоминает мне клейкую ленту для истребления мух. Обычно такую ленту прикрепляют к источнику света — к люстре или лампочке, и день для мух тянется бесконечно долго, и солнце для них не заходит — вот и у нас аналогичное положение.

— На кой тебе дьявол болтать с попом? — устало вздохнул Марат. — Вообще, делай, что хочешь. Меня не касается.

Но поп уже и сам заметил, что за ним наблюдают, а потому первым стронулся с места. Он вышагивал, ухитряясь сочетать в своей поступи смирение и спесь, которым не вредило даже мрачное настроение. Об этом настроении говорила чуть пригнутая плешивая голова (он снял бейсболку, чтобы обмахиваться ею) и маскообразное лицо автомата. В руке поп сжимал обязательный телефон, под мышками натекли мусульманские потные полумесяцы. Пока он шел, телефон издевательски трезвонил и кукарекал.

Марат встретил его пасмурным взглядом исподлобья. Проснувшееся ухо выстрелило и не дало ему выдержать неприветливую паузу. Марат охнул и схватился за висок.

— Вам нездоровится? — баритон у попа был участливый, но немного надломленный. — Я советую вам держать ухо на солнце. Солнце все вылечивает не хуже, чем в поликлинике.

Телефон не унимался, и поп терпел, ибо в маленьком аппарате воплощался многоликий грешник, порывавшийся исповедаться, и отказать ему было нельзя. Но при этом нельзя было и разговаривать с живыми людьми, поэтому новый знакомый, пробормотав что-то покаянное, изменил своему долготерпению и выключил телефон.

— Брат Гаутама Гауляйтер, — представился он, оказавшись не попом и моментально утрачивая ореол милостивого отца-батюшки. Взамен он приобрел ауру подозрительного и корыстного, сводного родственника, явившегося на Русь с далеко идущими миссионерскими целями. — Церковь Уподобления.

Боговаров скрестил на груди худые руки:

— Уподобления — кому, позвольте поинтересоваться?

— Пожалуйста, не мешайте мне, — попросила Тамара ледяным тоном. — Мне все равно, какая Церковь. Я хочу поговорить с человеком, который разбирается в религии. Другим я не верю и слушать никого не буду. Оглянитесь вокруг, и все поймете.

— Крышу снесло, — уныло сказал Марат. Он отвернулся и стал смотреть на старого Торомзякова, которому захотелось вернуться; листок белел в его руке — Торомзяков, похоже, не расставался с ним. Марат догадался, что тот не успел записать номер Боговарова и теперь думает исправить ошибку.

Водитель «фольксвагена», на которого никто не смотрел, потоптался, сел на асфальт и привалился спиной к машине. Слушая плеер, он вмиг обернулся редкостным идиотом. Веселое цоканье поступало прямо в мозговое представительство половых функций. Безымянный молодой человек полностью растворился в своем занятии. Он не просто слушал музыку, он облизывал плеер, слюнявил, изумленно отводил руку и рассматривал его. Потом подносил обратно к лицу, прикладывал то к левой, то к правой щеке. Глаза его плавали, ни на чем не задерживаясь.

— Брат Гаутама, — Тамара, хотя никто от нее этого не требовал, повязала голову платком. — По-вашему, наступил конец света, верно?

Гаутама Гауляйтер неожиданно для себя догадался, что она покрыла голову вовсе не из уважения к его маловразумительному сану, а просто надеялась защититься от жары.

Подошел Торомзяков, остановился в сторонке, не решаясь отвлечь Боговарова, который с непредугаданной грузностью сел на шоссе, вытянул ноги и стал ждать, что ответит служитель Церкви Уподобления.

— Свет велик, — смиренно изрек брат Гауляйтер. — Это нелегкий вопрос. Но вынужден признать… что ваши подозрения обоснованны. Представители нашей конфессии считают, что конец света не может быть таким сложным и загадочным, как толкуют традиционные религии, философии и откровения. Все должно быть просто и естественно, как сама жизнь. Это как обстановка за поворотом. Пока вы не свернули за угол, вы не знаете, с чем столкнетесь, но и там все оказывается таким, к чему немедленно привыкаешь. Дело не в явлениях, которыми вы огорчены, дело в самом огорчении. Весь вопрос в том , как мы воспримем эту пустоту — со знаком плюс или со знаком минус.

— Дайте сказать, — Марат спрыгнул с капота. Его поведение несколько изменилось; до него, наконец, дошло, что привычный стиль не принесет ему в сложившихся обстоятельствах ничего доброго — худого, впрочем, тоже, но это не утешало. — Может быть, достаточно разговоров? — довольно непоследовательно спросил он. — Надо напрячься и что-то сделать. Мы не можем торчать здесь и медленно подыхать от жары. Надо не обсуждать концы света, а сесть и подумать, кому еще позвонить. Развести костры, чтобы нас видели с воздуха. Выложить какую-нибудь фразу — хотя бы SOS, чем не вариант?

— Да все уладится, — мирно улыбнулся Боговаров, и всем стало ясно, что он не принимает происходящего всерьез. События последних часов воображались ему забавным приключением, которое рано или поздно разрешится само собой.

— Вы мне не ответили, — нетерпеливо сказала Тамара. — Я попросила вас об утешении, но вы отговорились какой-то белибердой.

Она сдерживалась из последних сил, и Марат знал, что тамарина истерика окажется намного хуже той, свидетелями которой они стали.

— Том, сядь в машину, — буркнул он. — У тебя голова заболит.

— А каких же вам надо слов? — Брат Гаутама Гауляйтер глубоко вздохнул. — Человек создан, так или иначе, для умножения Славы Божьей. А как же она умножается? Через инаковость, то есть во зле. И вот оно, зло, оно же благо, — Гауляйтер простер руку, намекая на шоссе.

— Что же тогда Бог? — обреченно спросила Тамара.

— Бог — это то, что остается от человека, когда он исчезает, — строго объяснил служитель. — И от всего остается Бог.

— Понятно, — кивнула Тамара.

— Господин Боговаров, — Торомзяков устал ждать и не хотел слушать о Боге, которого давно боялся по возрасту. — Не подарите телефончиком? Общество с удовольствием… да, с удовольствием, если это слово уместно… короче, охотно пообщается с властителем душ.

— Подите к черту, — сказал Боговаров.

 

 

Глава 5

 

 

По Ленте струилась незатихающая и ничем не сдерживаемая болтовня.

Обсуждали все без разбора; многие — большая часть — успели впасть в охранительное душевное оцепенение. Они сидели вялые и ленивые, разомлевшие в лучах неподвижного солнца. Первоначальный страх, растраченный на вопли, возмущение и заламывание рук, угрюмо тлел под наносами напускного спокойствия, переходившего в подлинное безразличие. Ничто не происходило, жизнь остановилась, и человеческое устройство не замедлило разродиться обыкновенной надеждой на благополучное разрешение беды: рано или поздно паралич рассеется; начнут покалывать животворящие иголки, подует ветер, вернутся птицы, и все поедут. Стекла были опущены; из машин выпархивали обрывки бесконечных бесед о кино и театре, об экономике и политике; иной раз возникали настоящие бури, переходившие в ссоры и оскорбление невидимых собеседников. Карманные телефоны распевали, кто во что горазд, вразнобой. Серьезные разговоры были разбавлены остротами, среди которых попадались весьма удачные и ядовитые, но больше было тупых. Казалось, что юмористические говоруны упорно не замечают своего незавидного положения; сыпались анекдоты, завязывались опасливые романы.

Рождались и глубокие философские рассуждения: так, из микроавтобуса говорили кому-то: «Любая уникальность говорит лишь о наличии у системы предела. А здесь предела нет, и все заурядно». Абонент, находившийся в десятке километров от автобуса, язвительно замечал в ответ: «Это вечная беда философии: каждый готовит свой соус и объявляет его порционным блюдом».

Рядом, в карете скорой помощи, шутили:

«Ты слышал пословицу про язык, который до Киева доведет? Это секс по телефону».

А чуть дальше грубили: » Это Виталик?» «Рогалик, блядь!»

Хамы сменялись мыслителями, мыслители — остряками, остряки — ловеласами. Кто-то сокрушался:

«Люди, будьте бдительны! — какая чушь, увы. Среди людей есть все, кто угодно, в том числе и даровитые выдумщики, которым этой бдительности не хватает. За одного такого небдительного десять бдительных выдают. И все, все, что только возможно, будет сделано. Нам остается лишь гадать о формах, в которых воплотятся предсказания».

«В чат вошел Едреный Ух, господа! Внимание! Приготовьтесь к музыкальной переменке».

«В чат вошли Грабли!»

«Вы знаете, мне это даже начинает нравиться. Конечно, трудно сказать, чем кончится дело, но я наблюдаю истинную свободу слова». «Ты, парень, дебил, кому нужны твои слова? Плевать на них сто тысяч раз…»

Подневольных обитателей Ленты охватывала удивительная разговорчивость. Говорить разрешалось все; телефонные же счета, как метко подметил Торомзяков, заморозились вместе с движением — если, конечно, уместно говорить о замораживании в полуденном пекле. Безвозбранно высказывались самые разные мысли, от безумно-разумных до идиотских, и даже самые возмутительные обороты оставались безнаказанными. Начитанным людям уже не раз приходила на память старая история об астронавтах, которых разметало по космосу взрывом, и которые разлетаются кто куда, ведя нескончаемые беседы по радио — ибо что им еще оставалось? Здесь получалось наоборот: тайная сила не разметывала говорунов, она соединяла их намертво, притягивая к шоссе все новых и новых ездоков. Те немногие, у кого не было телефонов, либо спешили присоединиться к удачливым обладателям этих устройств, либо замыкались в бесплодной ненависти ко всему сущему. Среди погибших ветеранов Ленты, веди кто такую статистику, подобные неимущие составляли наибольший процент. Они вымирали первыми: сходили с ума и вскрывали себе жилы; умирать приходилось долго, потому что на солнцепеке кровь очень быстро сворачивалась; жилы резали вдоль.

На обочинах часто собирались группки людей, отчаянно месившие незримую пелену в попытках сорваться с крючка и выйти в лес. Однако сделать это удалось лишь одному, и об этом небывалом событии по Ленте слагались настоящие саги. Он сам не ожидал, что вдруг покатится под пологий откос и окажется в торжественном и сумрачном ельнике. Стоя там, он махал рукой и без передыху кричал: «Я вернусь! Ждите меня! Я приведу людей! Я скоро!» Больше его никто и никогда не видел. На том же участке, где состоялся прорыв, более не повторившийся, иногда образовывалась расплывчатая фигурка: статуетка-светляк, горевшая ровным голубоватым сиянием с примесью зелени. Фигурка, не выше полуметра ростом, возникала в траве ближе к лесу, вне досягаемости ленточных рук. Черты ее оставались неясными, ручки плотно прилегали к бокам. Она не шевелилась и просто сияла гадким льдом-изумрудом, торчала непонятным столбиком. Одни считали ее памятником, другие — своеобразной заплаткой, стражем тонкого и рвущегося, а третьи — предупреждающим знаком. В иные дни ее не было, и трава, откуда она росла, выглядела нетронутой.

Еще на Ленте перестреляли собак — многие очутились на Ленте с собаками, и те постоянно выли. С этим справились без труда, благо оружие тоже водилось у многих.

… Идти настояла Тамара.

Отведав подозрительных консервов, раздачу которых устраивали два раза в сутки при трейлере, томившемся в полутора километрах от «пежо»; напившись теплой, обогащенной минералами пластиковой воды, она пришла в то самое пограничное состояние души, когда человек либо идет на решительные и дерзкие действия, либо, если выждет еще немного, ломается и растрачивает себя на безумие, шумное или тихое.

Торомзяков уныло, но с желанием быть опровергнутым, протестовал:

— Мы никуда не придем. Уже ходили. Там трупы, трупы гниющие. По Ленте передавали, что разведчики натолкнулись на трупы, много раз. Мы упремся в стенку, если повезет. А нет — подохнем, как первые, или хуже.

— «Мы»? почему вы говорите — «мы»? — спросила Тамара с оскорбительным недоумением.

Стариковская покорность происходящему боролась в Торомзякове с былой строптивостью. Когда-то давно он слыл непримиримым активистом, написателем писем и знатоком коммунального права. Он и Ленту попытался подмять под себя, обуздать ее, присвоив себе функции организатора, координатора и наставника, важнейшего звена в эстафете поколений. Ему было приятно приобщать, вовлекать и назидать. Вынужденное бездействие сводило эту его деятельность к абсурду.

— Ты не дойдешь, батя, — заметил Марат почти ласково.

Торомзяков задышал стареньким паровозом:

— Яйца курицу не учат, — сказал он вызывающе. — Ты, сынок, сколько раз перекладину выжмешь?

— Да иди, иди, — засмеялся Марат. — Какое мне дело! Зажмуришься — и привет!

— А я с вами, — сообщил Боговаров.

За время, проведенное в бездействии, он заметно поскучнел, и его нелепая манера выражаться проявлялась сама по себе даже в ситуациях, которым пристало серьезное обсуждение; дурашливость вылезала из него, не спросясь, и оставляла на лице легкое облачко растерянности.

Запретить ему не смогли, хотя ни Тамара, ни ее Марат пока еще не решили, кто бесит их больше — проницательный писатель с оригинальным взглядом на вещи или болтливый пенсионер, от которого сильно попахивало; последним изъяном страдали все, но сложный запах Торомзякова пробивался даже сквозь густые миазмы, расстелившиеся и упокоившиеся над Лентой. Будь их воля, они бы бросили обоих, но в сложившихся обстоятельствах каждый был свободен либо шагать вперед, либо вариться на месте в собственном безблагодатном соку; и тот, и другой вариант в метафизическом смысле мало чем отличались друг от друга.

Марат удовлетворился возможностью не реагировать и только подтянул шорты, пока еще только сползавшие. Он не голодал, пищи на Ленте хватало — пока хватало; зато он отчаянно потел и нервничал.

Брат Гаутама Гауляйтер хрустнул карманной Библией, словно колодой карт. У него была необычная Библия, отпечатанная в малоизвестной брюссельской типографии. Ряд канонических текстов, как он сам, неизвестно, зачем, объяснил, был изъят и замещен популярными схемами божественного промысла: рамочками, стрелочками и кружочками. Принципы, на которые опиралось редактирование текста, брат Гаутама так и не сумел донести до слушателей, которые решительно не могли взять в толк, почему именно изъятые, а не какие-то другие места противоречили догмам Уподобления. Смутными оставались и сами догмы — возможно, правда, что брат Гаутама был неважнецким проповедником.

— Господь послал мне жару, он испытывает меня, — скорее отметил, чем пожаловался, Гаутама Гауляйтер, снял бейсболку и вытер плешь носовым платком. — Ничего-то не соображаю. Не то, что на стадионах, где и думать-то самому ни к чему — достаточно расправить грудь, вдохнуть, и вот Он уже сам входит в тебя, направляет твои речи, воспламеняет восторг…

— Вот так воспламеняет? — Марат выставил большой палец, но не в знак того, что одобряет распоясавшееся Солнца-светило, а с непочтительной целью потыркать в него перстом и тем обозначить.

Этот диалог происходил накануне, если, конечно, допустить такие условности, как вчера, завтра, потом и теперь.

— Я тоже пойду, — брат Гаутама принял решение. — Служение требует, чтобы я утешал и наставлял…. и я намерен этим заниматься, пока хватит сил.

— У тебя и через мобилу неплохо выходит, — усмехнулся Марат.

— Живое присутствие действеннее, — возразил тот.

— А полуживое? — заинтересовался Боговаров, испытывавший особую, беспричинную неприязнь к брату Гаутаме, хотя тот был единственным из собравшихся, кто не давал ему к этому никакого повода.

— Плюсом нашего положения, — объявил священнослужитель, не отвечая на вопрос Боговарова, — является то, что нам не нужно готовиться к походу. Мы прокормимся подаянием… здесь накопилось много еды. Достаточно взять с собой воду и предметы личной гигиены.

Брату Гаутаме Гауляйтеру, судя по рассудительности и основательности его тона, вздумалось возглавить разведывательный отряд. Он явно стремился стать вожаком, но только Торомзяков поддержал это невысказанное намерение угодливым обещанием:

— Я сейчас же распространю по Ленте новость о нашей миссии. Нас будут встречать…

— Поначалу, — кивнул Гаутама. — Чем дальше, тем равнодушнее народ… они сломались, поддавшись унынию и праздности. Мы сами возьмем все, что нам нужно.

Торомзяков, согласный с ним во всем, принялся тыкать пальцем в кнопочки телефона.

— Але, Грабли? — прогудел он взволнованно.

Марат, не принимавший участия в пустом разговоре, приблизился к молодому человеку, который внимал своему плееру уже много часов. Он легонько наподдал меломану:

— Пойдешь?

— Куда? — на Марата смотрели бессмысленные глаза. В ноздрях молодого человека запеклась кровь, похожая на марганцовку.

Марат молча указал в направлении горизонта.

— На фига, — пробормотал тот и вернул левую заглушку на место.

— Зачем собирать толпу? — подошла Тамара. — Нас и так много, пять человек.

— На мясо, — мрачно пошутил Марат. Проснулся телефон, Марат прислушался.

— Привет, Марат, — деловито сказал незнакомый голос. — Это Крол двадцать четвертый, у меня «нисан». Ты читал «Опрокинутый мир»? Там говорится, что оптимум недостижим и не стоит на месте…

Марат отключился. Он посмотрел на аппарат и вдруг остервенело шваркнул им об асфальт, наступил ногой. Раздался хруст, как будто раздавили здоровенного навозного жука.

— Вот идиот, — вздохнула Тамара, слушая, как просыпаются телефоны Гаутамы и Торомзякова. У Боговарова, который принципиально не жаловал сотовую связь, телефона не было.

Марат взялся за ухо, давшее о себе знать.

— Так и давит, — пожаловался он, нисколько не обижаясь на оскорбление: в общении с Тамарой он стал покладистее. — Это сучье пространство. Сам воздух давит, и все вокруг.

— Не преувеличивай, — отрезала жена. — Или иди поплачь, если хочешь.

Марат отвинтил пробку на бутылке теплого лимонада, переправленной по эстафете. Морщась, он сделал глоток. Напившись, полез в машину укладывать в сумку самые необходимые вещи. На это ушло минут пять; когда Марат снова, по-рачьи пятясь, вылез наружу, он по привычке направил на покидаемый автомобиль маленький пульт. «Пежо» пискнул, замигала красная искра.

— Угонщиков боитесь? — хихикнул Боговаров, отиравшийся рядом.

Марат оправил на себе одежду, забросил на плечо сумку и, ни слова не говоря, пошел по Ленте.

— Уже? — всполошился Торомзяков. — Уже идем? Подождите! Подождите меня, я быстро.

Он обогнал Марата и поспешил к своей машине, где хранил какие-то документы, в том числе — главное приобретение последних дней: длинный список телефонных номеров и чатовых кличек. Вскоре он поравнялся с братом Гаутамой, который тоже недолго собирался в дорогу: взял брошюры, да кое-какие предметы личной гигиены.

…Поглядывая на машины, Марат монотонно приговаривал: «Сука. Сука».

Боговаров шел последним. Проходя мимо машин, он ударял костяшками пальцев по чему попадется; высовывались головы.

— А мы пошли, — сообщал Боговаров, и злое солнце двоилось в его очках, а косо обрезанная борода, казалось, была запачкана недельной яичницей.

Кто-то посылал его к черту, кто-то благословлял.

 

 

Глава 6

 

 

Их шествие сопровождалось разноголосым базаром.

Они провели на ногах день, затем второй, затем еще один, еще, и еще; привалы, которые они устраивали через каждые десять, если верить придорожным столбам, километров, тоже приходились на дни, благо солнце не двигалось. Они многое повидали, но больше услышали.

Например, среди многого прочего, они слышали, как немытые «жигули» изощрялись в жалобах на спесивого и взбалмошного ценителя искусств, которому вряд ли когда выпадет случай ответить обидчику:

— Конструктивизмом мы, слава богу, переболели без особых потерь. Я ходила на цыпочках; я надеялась, что в нем, наконец, пробудился хотя бы зачаточный вкус, и он пошлет эту компанию к черту. Но вот его внимание привлекла очередная абстрактная говногогулина с парижской антресоли…

Однако самую обильную пищу для разговоров на Ленте подавали сами разговоры: почему они дозволяются? В чем секрет этой незваной и непрошеной среды, откуда и шагу не ступишь, но волен зато бесплатно и досыта высказываться по любому вопросу? Эта тема звучала в самых фантастических переложениях, однако самого главного — неотвратимого финала, уготованного вечным сверкающим днем — старались на касаться и обходить стороной, как непристойность. Что было вдвойне удивительно, если учесть, что общепринятые в беседах приличия на Ленте не соблюдались.

— А как же нагрузка? — раздавалось вокруг. — Тут будет поболе сотни Эрланг.

— Не влияет, — отвечали далекие друзья с тяжелой уверенностью, хотя и не до конца понимали, о чем идет речь.

Но при этом всеобщем и малопонятном интересе какая-то женщина, попавшаяся разведчикам в пути, без устали мотала головой и повторяла одно и то же:

— Но это всего лишь коляска. Это не машина. Это даже не велосипед, это коляска.

В детской коляске, которую она крепко придерживала рукой, было тихо.

За рулем синенькой «ауди» разворачивалась баталия. Изможденный мужчина в несвежей рубашке с закатанными рукавами прижимал «трубу» щетинистой щекой и вяло отсчитывал клеточки, сражаясь с собеседником в морской бой.

В новенькой «девятке» совокуплялись, но делали это дрябло, бессочно.

— Некоторые мухи откладывают яйца даже на липучке, — поделился знанием Боговаров.

— Вы плохо разбираетесь в последовательности событий, — презрительно возразила Тамара. — И это не удивительно.

— А на что это вы намекаете? — Боговаров обнажил зубы в улыбке, хотя любому было понятно, что эта гримаса не соответствует эмоции: такое происходило с Боговаровым постоянно; казалось, его лицо выбирало себе мимику наобум, не считаясь с чувствами.

Тамара промолчала. Она вытерла пот и продолжала идти. С чувством ровного ужаса она глядела на спину мужа, взопревшую: тот никак не поспевал за братом Гаутамой и неожиданно прытким Торомзяковым, которые знай себе топали, напоминая несокрушимых коммандос.

Процессия дошла до обугленного вертолета, окруженного грудой автомобильного лома («Значит, все таки был вертолет, — заметил Гаутама Гауляйтер, — но как же его притянуло?») Они прошли еще чуть-чуть и задержались возле вишневого «москвича»: тот оказался первым в разорванной череде машин, уцелевших после падения небесного тела. Владелец, по виду — из дрессированных менеджеров — рассказал лишь, что геликоптер сорвался с небес внезапно, подобно умершей птице, наполовину добравшейся до заветного днепровского берега. Больше никто ничего не знал, и других вертолетов не видели.

— Наверное, передавали, пока я кемарил, — в голосе Торомзякова сквозило неподдельное огорчение. — Я бы знал.

— Отчитайся за нас, — приказал водителю Марат. — Так и передай: ничего радостного.

Экспедиция, чтобы не тратить времени на разговоры, взяла себе за правило обращаться к водителям напрямую; хотя отчет о ее продвижении постоянно порхал по Ленте и будоражил фантазию, личные впечатления представляли особую ценность.

— Глобальная статика подразумевает, — рассказывали в следующем автомобиле, именем «мерседес», — рационально обузданную динамику. Фактор случайности, дорогой Граммлок, изменяет направленность вектора. Однако достаточно уравновесить этот сдвиг добавлением многих новых разнонаправленных векторов. Тогда внешне роковое смещение будет погашено броуновским движением в капле воды, чья целостность гарантирована…

— Прогорают костры, ковылем дыша… Только я и ты, говорит душа…

— Инородство воспринимается на молекулярном уровне через разницу в биополе…

— Я закрываю вам номер. Вы — пещерный, фашиствующий гад, вам не место на Ленте…

— Передайте другим: Сантаклаус организовал закрытое сообщество по вопросам геополитики. Набил себе в память десяток номеров и общается с себе подобными по замкнутому контуру. Вы можете себе представить, какие вещи там говорятся…

— Верблюжонок! Я люблю тебя!…

— Давайте, господа, сортиры строить. У кого какие мысли? Это же невозможно терпеть…

— С точки зрения метафизики наше положение поддается аналоговому анализу… С точки зрения диалектики оно беспрецедентно…

— Здесь одностороннее движение. Вы понимаете? Одностороннее. Не цепляйтесь к словам — я вижу, что движения нет…

Брат Гаутама Гауляйтер, не снижая скорости, вдруг взбросил руки и резко их уронил:

— Нет! — объявил он, обернувшись к попутчикам. — Это что угодно, но не смирение. Я не могу понять…

— Мы еще не освоились и не привыкли, — сказал Торомзяков, придерживая скачущее сердце. — Мы были в хвосте. Хотели вырваться, как вырываются свежие мухи… — Он бросил взгляд в сторону кравшегося Боговарова. — Мне все больше хочется бросить эту затею… сесть и разговаривать разговоры.

Эта реплика стала проблеском в затуманенном сознании старика. Торомзяков понемногу сходил с ума. Он называл себя Джулией , прикрывался от солнца и пронзительно вскрикивал: «Лента! Пестрая Лента!»

— Мухи не дергаются, — задумчиво подхватил Боговаров, не вполне попадая в лад. — Да, государи, мухи не дергаются.

Он шел с опущенной головой и внимательно глядел себе под ноги, будто что-то разыскивал. Он громко шаркал и время от времени обмахивался шляпой.

— Еще как дергаются, — довольно равнодушно сказал Марат. — Трепыхаются и жужжат, падлы.

— Вы слишком ненаблюдательны для писателя, — Тамара, похоже, окончательно решила оставить в покое толстокожего и надоевшего мужа, чтобы взяться за новую мишень, Боговарова. Сначала она подумывала остановиться на Торомзякове, но тот начинал терять вменяемость. Боговаров  лучше него годился на роль козла отпущения, которую заработал несостыкованностью своего поведения с испепеляющей действительностью. За это хотелось мстить.

— Муха бьется, пытается вырваться, и в этом она не уступает нам, — продолжала Тамара. — Это только кажется, что ее хватает совсем ненадолго. Для мухи день, проведенный на мушиной ленте под лампой, — это целая жизнь.

— Один великий писатель, — моментально нашелся Боговаров, — подметил, что подобные представления — ужасная глупость. Если бы, по его словам, человеческий день равнялся мушиному веку, то ни одна муха не тратила бы его зря, часами просиживая на потолке.

Рот Боговарова растянулся, словно чему-то радуясь, и это что-то находилось за гранью обычного восприятия. Тамара захотела вспылить, понимая, что Боговаров намекает на ее серость. Но сбилась с мысли, привлеченная криками о помощи: двое мужчин, обезумевших от духоты, вытаскивали на самое солнце хрипящую, грузную старуху. Ее платье зацепилось за какой-то предмет в салоне и не пускало.

Брат Гаутама походя перекрестил этих людей на какой-то своеобычный манер.

Они прошли мимо, ибо ничем не могли помочь, как не смогли через пару сотен шагов утешить девчонку, с которой случилась обычная для этого места истерика. Она была дорожной проституткой, минетчицей; подсела в машину и теперь не могла выбраться с Ленты: «Меня-то за что? Меня-то за что? — орала она, раздирая себя. — Я вообще не при чем, у меня отродясь машины не было, пустите меня, гады, я хочу домой!»

— Проституция сродни национализму, — Боговаров поднял палец, подчеркивая важность своей неожиданной и парадоксальной мысли. — И там, и там востребовано необработанное сырье. Платят не за то, что человек, а за то, что животное. Торговля природой!

— Вы безжалостный человек, — вздохнул Гаутама Гауляйтер и поднял руку для нового знамения.

Боговаров поднял обе руки, но только затем, чтобы ими развести:

— Вы не задумывались, почему дауны добрые? Нет? А вы задумайтесь.

Гаутама покачал головой.

Чуть погодя их отряд уже прислушивался — без особого внимания — к вкрадчивому «оппелю», в котором делились рискованными мыслями:

— Поймите — все, что я скажу, это лишь плод моих, и только моих, впечатлений. Мне кажется, что нашему народу не слишком мешает существование Америки. Конечно, ею недовольны (оборзела); конечно, она раздражает, и если ей навешают, да поучат вожжами — вождями, ха-ха! — то выйдет хорошее дело. Но никому не хочется, чтобы Америки не стало вообще. Никто не видит в этом решения мировых проблем — как, вынужден оговориться, и самих проблем. За океаном же, напротив, — я повторяю, что это сугубо мое некомпетентное мнение — полагают, что без нашего государства, не считая некоторых других, в мире дышалось бы намного легче. И с удовольствием побомбили бы его, не существуй опасность взрыва всякого ядовитого дерьма…

В продолговатом «де сото», стоявшим в очереди следующим, четверка заросших свиной щетиной молодчиков демонстративно не отвечала на звонки, которых им, кстати сказать, и не поступало. Они резались в карты. Их жесты выглядели так, что слово «резались» лишалось бездумного ожесточения; происходящее казалось работой спятившего часового механизма, который, единожды заведенный, продолжает подчиняться пружине, но каждый раз — невпопад.

Ископаемая «победа» размеренно докладывала:

— Нота, которую подал Царьград, ничего не решает… Девяностопроцентный износ оборудования…

В новеньком «рено» кто-то умер. «Рено», не спрашиваясь, включил сигнализацию и завыл по покойнику, потому что собак не осталось.

— Ну, что ты плачешь, — пробормотал, проходя мимо, Гаутама Гауляйтер и похлопал его по капоту. — Не плачь.

Из чистенького «москвича» Торомзякову почему-то улыбнулась загорелая снежная блондинка, с гнусной светлой помадой на губах, словно лепра, как будто она только что этими губами… — тьфу! — плюнул Торомзяков.

«Фольксваген» орал сквозь писк и вой:

— Плотная! плотная кладка! Ты слышишь меня: Я понял! В нашем мире все, что подчиняется причине и следствию, сложено в стену! Ее блоки крепко схвачены раствором, и чудесному не пройти. Слишком мало щелей, понимаешь?… Что значит — трюизм? Где ты это читала?

Через пару километров обнаружился БТР с обескураженными солдатами, которые всего-то и думали, что съездить за сигаретами.

Следующим варился похоронный автобус с гробом. Он вез покойного к сельскому погосту, на родину.

Заламывал руки угонщик, перегонявший машину к черным и боявшийся, что его поставят на счетчик за каждый час опоздания. Действительно: что-то и где-то тикало.

Еще один автолюбитель бессмысленно копался в моторе, подняв капот. По лицу его угадывалось, что он, если что и чинил когда, то единственно из раздражения, а не ради гармонии; им руководили не соображения комфорта, ибо он достаточно долго обходился без оного, а только личная злость.

Мертвые попадались все чаще, и все чаще идущим надоедали абоненты, оставшиеся позади: не видать ли начала очереди? Верны ли мифы о призраках и мутантах, которые, по сообщениям старожилов, уже начали появляться; справедливы ли слухи о перевернувшейся фуре, из которой вытекают радиоактивные вещества; о случайном велосипедисте, ненароком приставшем к мушиной липучке и разделившем судьбу чуждого машинного вида? Марат и Боговаров (этому было проще) не реагировали на звонки; Гаутама Гауляйтер отвечал, когда звонившие выказывали готовность к самоубийству; отзывался и на вопросы о цели и смысле застывшей жизни; разговаривал с тем, кто грешил унынием, кто вредил себе богохульством. Редко кто выслушивал его до конца, многие отключались на самом пике братского вразумления.

Однажды из какого-то автомобиля вдруг выскочил человек, набросился на Марата и начал его душить, но Боговаров, чего от него никто не ждал, схватил нападавшего за волосы, отволок к бамперу и с силой ударил головой. Марат не поблагодарил; растерши горло, он пошел дальше. Но Боговаров, словно чувствуя его невысказанную признательность, пристроился рядом и не ошибся: Марат, когда напился теплой воды, передал ему бутылку, чего ни разу не сделал раньше.

Живых стало совсем мало; солнце жгло, тени скорчились под ногами, очень многие из пока уцелевших водителей и пассажиров спали. Кто-то клал голову на рулевое колесо, кто-то растягивался на сиденье.

— Скоро пойдут скелеты, — сказала Тамара. — Сколько дней мы идем?

— Один, — ответил брат Гаутама Гауляйтер.

Остроумный ответ не понравился вздорной Тамаре.

— Не корчите из себя знатока парадоксов. Подите к дьяволу с вашими метафорами.

— Дней восемь, — послушно поправился тот. И, ради совсем уж ненужного оправдания. Добавил: — У меня остановились часы.

— Проснулись! — каркнул Торомзяков. — Они у всех стоят.

Из-за Торомзякова им приходилось останавливаться чаще, чем хотелось. За его сутулой спиной все сходились во мнении, что дед не жилец. «Сказали жильцы», — с улыбкой доканчивал Боговаров.

Но как-то вдруг он, сказавши так, не остановился, а проскрипел:

— Смотрите, — и указал пальцем.

Впереди, в полукилометре от них, что-то происходило. Шестеро незнакомцев — четыре дюжих здоровяка и две женщины обтекаемой формы — занимались тем, что старательно выволакивали из черного ситроена какого-то буйного субъекта; тот упирался и что-то выкрикивал. Подойдя ближе, экспедиция увидела, что он срывается на плевки и шипение.

 

 

Глава 7

 

 

— А что погубило Нора? — спросила та самая крохотная, но в то же время и самая крупная, звездочка.

— Его подвело собственное краснобайство, — ответили мы.

Назвавшись Умором, Нор, застрявший на общественном автодорожном полотне, пустился в пространные мистические разглагольствования и очень скоро вошел в десятку ленточных любимцев и авторитетов. Ему часто звонили, и он охотно отвечал; его цитировали; номер его телефона гулял по Ленте ядовитым слепнем; ему признавались в любви, его вычеркивали из сотовой памяти за возмутительные идеи; ему грозились набить лицо; его выдвигали в неформальные лидеры Ленты. Создавались телефонные сообщества поклонников Умора и телефонные сообщества умороненавистников. При этом Нор старательно обходил молчанием тот факт, что и сам угодил в западню; недоброжелатели не упускали случая напомнить ему об этом, чтобы не слишком важничал.

Экипаж джипа не остался в стороне от модного поветрия. Покончив с безуспешными поисками выхода, они маялись тревожным бездельем, исправно внимая словоохотливым собеседникам. Нора, местную знаменитость, поначалу никто не узнал — возможно, его спасало некоторое искажение звука. Но вот, в ходе очередного рассуждения, Нор одарил общественность мыслью, которую высказал вскользь, как нечто давно известное:

— Если выпарить первичный бульон, останется философский камень. А весь мир это просто еще один левый чан для сложного синтеза противоположностей, то есть пиратская копия, незаконная ванна.

По чистой случайности он сообщил это напрягшемуся Обмылку. Тот выпучил глаза, прикрыл телефон лапой и глухо воскликнул:

— Это же Нор!

Повинуясь неистовому сигналу светофоровой, он осторожно выведал место, в котором томился автомобиль собеседника.

Им не составило большого труда разыскать ситроен. Оказалось, что он стоял совсем рядом. Голлюбика всунулся в салон и схватил беспечно болтавшего Нора.

— Выковыривайся, сука, — сипел Голлюбика, на миг позабывший о своем незавидном положении и переживая восторг от неожиданного знакомства с главным противником.

— Ярослав! — Наждак говорил взволнованно, взахлеб. — У него в багажнике кто-то копошится, живой!

— Так вынимайте его! — прорычал Голлюбика, крепко держа вырывавшегося Нора.

Зевок, не обращая внимания на компанию ротозеев, остановившуюся с разинутыми ртами в отдалении, рысью обогнул автомобиль, взломал багажник и этим поступком освободил задыхавшегося, грязного, истерзанного генерала-полковника. Против ожидания, генерал Точняк не до конца утратил достоинство. Вывалившись наружу, он смущенно отвел заботливые руки Веры и Лайки, потянувшиеся к нему. Генерал-полковник встал, бодро топнул по раскаленному шоссе и, как ни в чем не бывало, зашагал к головной части своей недавней тюрьмы, откуда уже почти полностью вынули его пленителя.

Наждак всплеснул руками и тут же нетерпеливо махнул зевакам, чтобы те убирались куда подальше. Другая часть его сознания, натренированная в автономной работе, мертво отметила, что это, должно быть, те самые парламентеры-разведчики, о которых уже который (который?) день судачили на Ленте.

За время своего заточения генерал-полковник несколько ослабел умом.

— Так! Хорошо! — обрадовался он при виде происходящего. — Так его! чтоб неповадно было Правду топтать!

— Какая Правда? — заорал на него Голлюбика (вероятно, ему напекло голову). — Что ты понимаешь под словом «Правда»? Вот тебе правда — Солнце, и вот тебе правда — луна, которой нет; о какой еще правде ты говоришь?

И тут же, непоследовательно выказывая жалость к нему, напустился на Нора:

— Что ты сделал с генералом, проклятая сволочь?!

— Я не знал, что с ним делать, вот я и сунул его в багажник! — кричал Нор. Зубы его клацали.

— Куда ты ехал, мразь?! Сбежать захотел?

— Нет! Клянусь ночами, божусь Луной! Я собирался отдохнуть в санатории! Я пострадал, я застрял! Как все застрял! Что-то случилось, и я застрял!…

— Название санатория? — ревел Ярослав, пиная корчащееся тело. — Отвечай, нелюдь!

— Лагуна! Лагуна! — визжал Нор.

А Лайка застыла в стойке. Она не смела поверить в спасительную догадку.

— Его санаторий — это чушь, — сказала она негромким, дрожащим голосом. — Это сама судьба маскируется, обманывает нас. Горошина! Вы что, забыли?

Помогавший Ярославу Обмылок отлепился от Нора, которому раздавал липкие, но сладкие, оплеухи, и ударил еще раз, но уже себя, по лбу:

— Как же я не додумался?! Горб! Захребетная ночь! Оставьте его, он умеет погасить Солнце!… Он один умеет погасить Солнце!

Нор вертел головой, переводя затравленный взор с одного мучителя на другого. В его памяти прошуршала мушиная лента с иссохшими трупами близ электрического светила — та, что была им замечена в разрушенном доме рождения. Он хорошо вспомнил эту ленту, свисавшую с потолка по соседству с маленькой люстрой, которая в одночасье становилась для мух негаснущим солнцем мертвых.

Голлюбика довольно быстро вспомнил рассказ Обмылка о зловещей трапезе в ночном особняке и даже прекратил избиение, захваченный открывшимися возможностями.

— Чтобы мне провалиться, — сказал он с опрометчивым облегчением. — Горошина! Говори, заморская сволочь, куда тебе зашили горошину?

— Я не помню, — прохрипел Нор. — Я не знаю. Шрамов много, это нарочно. Горошину не найти. Но это не важно — забирайте меня, ищите… мне жарко здесь… я не буду противиться… гасите Солнце, я ваш…

— Конечно, наш, — ухмыльнулся Наждак и обнажил широкий диверсионный нож.

Генерал Точняк, увидев это, подскочил и отобрал оружие со словами:

— Не лезь вперед батьки, сынок!

Он присел над Нором, единым махом разорвал на нем одежду, присмотрелся и выбрал себе шрам. К генералу-полковнику стремительно возвращался разум. Ему, бывалому аналитику, не понадобилось объяснять, откуда шрамы и для чего они появились.

— Я ведь на таможне начинал, — подмигнул Точняк. — Приступаем к эксгумации ночи, — и он вскрыл первый шрам. — Смотрите внимательно! У меня глаза уже не те, а она, должно быть, мелкая!

Его подчиненные, представленные в двух экземплярах каждый, держали наготове ножи, переминались и заглядывали через генерала. Точняк вложил пальцы в рану, открывшуюся в боку, меж ребер, и поискал.

— Вроде, нету, — определил он, взмахнул ножом и распорол второй шов. — Не стойте столбами, помогайте! — закричал он вдруг, позабыв, что только что требовал высматривать результат. — Suffer cheerfully, — обратился он к Нору, цитируя любимого Роберта Фриппа.

— Да сдерите с него одежду, — поморщилась Вера. — И кожу бы хорошо. Что вы тут окно в Европу устроили!

Образовалась кучка белья. По горячей Ленте начала расползаться алая клякса; препараторы, облепившие Нора, походили на паука, который пожадничал, опился кровью, и теперь в нем уже не помещается, уже течет под него.

Покаяние — признак слабости; пока Нор каялся, генерал не выказывал ни малейшего поползновения к этому делу: напротив, он все больше уверялся в своей правоте и пластал Нора с сознанием правоты. Нор выл; временами, забывая о жертвенности своего поведения, он вздумывал отбиваться; Вера Светова и Лайка уселись ему на руки, Наждак и Зевок оседлали раскинутые ноги; Обмылок придерживал голову, а заодно, большими пальцами, и веки, чтобы стоячее солнце светило врагу в глаза. Точняк и Голлюбика, покрякивая, орудовали ножами.

От группы странников, замершей невдалеке, неожиданно отделился Марат. Он шагнул к агентуре, трудившейся в поте лица, и крикнул: «А ну, тормозите беспредел!», но ему показали ствол.

Тамаре сделалось дурно, она села на асфальт, рядом с Гаутамой Гауляйтером, который сидел уже давно с подозрительно бесстрастным лицом и немигающим взглядом созерцал происходящее. Торомзяков жалобно причитал и ябедничал свое: «Лента! Пестрая, пестрая Лента!» Боговаров возбужденно мял шляпу, глаза его плавали независимо друг от друга.

— В чем суть вашей веры, брат Гауляйтер? — осведомился он трясущимся голосом. Якобы невпопад, провозгласил:

— А еще бывают романы-скорпионы, которые бьют себя в толстую голову тощим, ядовитым хвостом. Я любитель таких.

Брат Гаутама Гауляйтер помолчал. Наконец, он ответил:

— Суть веры разумного человека такова: я надеюсь, что ошибаюсь насчет сущности Бога.

Генерал Точняк отшвырнул нож:

— Сам черт не разберет в этом месиве! — крикнул он. — Разве тут что найдешь?

Подрагивающее, кровавое мясо лежало перед ним; в получившейся каше нечего было и думать найти крохотное зернышко тьмы, раздавить его пальцами, словно окопную вошь, выпустить на волю прохладный мрак, окунуть обезвоженную, жаркую Ленту в живительную ночь. В Норе что-то вздыхало и лопалось; Вера и Лайка поминутно отирали его тряпками, чтобы швы не скрывались под алой жижей, которая быстро, на глазах, схватывалась, оборачивалась пленкой, а после — коркой.

С каждым новым надрезом из Нора выходило зло, обмениваясь на животворящий подвиг, хотя сам Нор уже почти умер. Добром же его напитывались казнители, трудившиеся во имя жизни многих и многих.

Горошины, полной невыспанных снов, не было.

А Солнце, непобедимое, сияло — шаг влево, шаг вправо, послушная скудная тень, но скрыться негде. Нам не было места в его блеске.

 

 

(с) июль 2002 — август 2003