Кузница милосердия

Все, что последует ниже, написано не про врачей и не про больных. То же самое можно было бы написать о ком угодно. Мне повезло побывать в прошлой жизни врачом, а потому медицина сделалась линзой, в которой сходятся жизнеописания. И мне очень не нравится, когда эти миниатюры называют «медицинскими байками». Я не рассказываю баек, все написанное – чистая правда.

Я глубоко признателен за помощь моим бывшим коллегам, особенно врачу Скорой Помощи Александру Иванову, моему другу еще со студенческой скамьи.

Один бы я не справился.

Было бы ошибкой увидеть во всем, что последует, продолжение хроники «Под крестом и полумесяцем», изданной издательствами «Геликон Плюс» и «Ракета» (в расширенной версии). Да и сами истории здесь не совсем похожи на те, что составили хронику. Длиннее они, что ли. Наверное, да. В этом все дело. Или в чем-то другом. Они и не хроника, потому что записывались по мере того, как вспоминались, а не как происходили в исторической последовательности.

Кушать подано, стол общий, язвенникам не читать.



Как вкусно просить прощения

 

Был такой детский рассказ, не помню, чей. Может быть, Драгунского. Там мальчик набедокурил, но потом извиняется: трогательно прижимается к маме и вдруг понимает, что это очень просто, и очень приятно, и «даже немножко вкусно — просить прощения».

Это «вкусно» мне запало в голову и всплыло, когда я читал дочке сказку, а в сказке был повар в белом колпаке, вот ребенок и спрашивает: зачем белый колпак?

— Ну, — говорю, — чтобы волосы в суп не падали. Тебе приятно, когда там плавает? А белый — чтобы все видели, что чистый. А то напялит себе черный, и поди разбери, день он его носит или месяц.

Много лет назад я учился и работал при кафедре нервных болезней Первого Ленинградского мединститута. Нет, уже Санкт-Петербургского медицинского университета. Сразу чувствуется разница. Дежурил, разумеется, по ночам. И вот меня вызывают в приемный покой на предмет расследования пьянства. Пьянство было раскрыто на пищеблоке; подозреваемая повариха доставлена, куда надо, и ждет моего вердикта.

Прихожу. Созерцаю.

Я человек либеральный, никого не осуждаю, все понимаю. Если что про кого напишу, так в документальном стиле, без оргвыводов. Но здесь я даже споткнулся. Повариха, которой не дали приготовить обед для всего института, стояла совсем испуганная и несчастная. На ней были белые одежды ангела. Этого ангела, ходившего к сынам человеческим, низвергли на землю; содрали в наказание крыла и хитон, постелили их у входа в адский сортир, где тысячи бесов вытирали о них свои черные копыта.

Потом одежды с крылами надели обратно на ангела, а на прощание выплеснули на фартук ночной горшок Люцифера.

И я не сдержался. Это был последний в моей жизни проблеск гражданского идеализма. Я приблизился, оттянул лямочку фартука и обратился с такой речью:

— Послушайте, я все понимаю. Мне плевать, что вы выпили. Но вы же обед варили — что, что это? В каком вы виде?

Повариха вытаращила глаза, отшатнулась и пробормотала:

— Я больше не буду.

И я увидел, как это всем будет вкусно, прощение поварихи.



Побег из курятника

 

На поэтическом фуршете ко мне обратился застенчивый молодой человек, который, как выяснилось, занимается Рекруитментом, а потому читает идиотские книги в моем переводе. Вежливо и тонко хихикая в ответ на мои ядовитые реплики, он выразил надежду на какое-нибудь сотрудничество в перспективе. Не имея ничего против него лично, я в сотый раз содрогнулся при словах «работать в команде». Нет ничего страшнее для меня, чем сделаться «командным игроком».

Всегда и везде я искренне ненавидел начальство за то, что оно за мной следило. Вот сейчас мне замечательно: сделал — и молодец. Не сделал — тоже молодец, просто съешь на один пирожок меньше. Зато в прежней жизни мне приходилось совершить столько побегов, что по накалу страстей, если взять их в совокупности, хватило бы и на Бастилию, стоявшую под охраной глупого Ла Раме, и на Шошенк, и на историю с Мотыльком и Дастином Хоффманом.

Я совершенно не умею сидеть и пучить глаза, когда все уже давно сделал. И в поликлинике, и в больнице у меня всегда существовало по два пути отступления, главный и запасной. Основная дилемма заключалась в верхней одежде. Если я вешал ее в кабинете, пользуясь королевской привилегией игнорировать, на зависть обычным смертным, гардероб, то мне приходилось бежать уже одетым, и я рисковал натолкнуться на какую-нибудь проверяющую сволочь. А если я катился вниз как бы по делу, то неизбежно задерживался в гардеробе, где тоже мог натолкнуться на сволочь. К тому же меня выдавала сумка, по которой сразу делалось ясно, какое у меня дело.

Так я сбегал на час, на два, на три раньше времени.

Однажды ко мне вошла начальница, пожевала губами и потребовала объяснений.

— Но я же все сделал, — сказал я жалобно.

— Часы надо высиживать, — не без сочувствия ответила та.

Но я видел, во что превращаются фигуры тех, кто высиживает многочасовые лечебно-профилактические яйца. И дело не в факте сидения, потому что сейчас я тоже все время сижу, и неизбежно располнел, но именно докторский стан после долгого высиживания приобретает какие-то своеобычные формы. Откладываются какие-то совершенно особенные, тугоплавкие жиры, впитавшие вялое атмосферное электричество…

— Так чем же мне заниматься? — спросил я.

— Работайте с документами.

И я работал с документами: сидел и уныло перебирал больничные листы, читая об уголовной ответственности за их неправильную выдачу — по закону, принятому в щедром на выдумки 1937 году.

А вот в больнице я постепенно обнаглел и на излете врачебной деятельности уходил уже через час после появления на работе. Я говорил, что пошел лечить зубы.

Наконец, там рассвирепели.

Вообще-то ко мне приставали и с другими придирками. Последний начмед, например, упрекал меня в убогости стиля при оформлении историй болезни. Я еще скажу об этом отдельно. Я не то чтобы исправился, будем скромнее, но я старался, и надеюсь, что ему еще представиться случай ознакомиться с результатами.



Циркуляр Мойдодыра

 

Я уже давно расстался с больницей, когда разразилась атипичная пневмония. Озаботившись ее победным шествием, я позвонил бывшим коллегам. Какие, дескать, принимаются меры.

Первым ответом было удивленное:

— Никаких.

Я не поверил, и те сознались: меры все-таки приняты.

Теперь я успокоился.

По отделениям распространили приказ-инструкцию: «Как Мыть Руки».

  1. Открыть кран.
  2. Правая рука моет левую, а левая — правую, другие варианты не допускаются.
  3. Нужно много обмылков, чтобы они были разовыми.

И что-то еще, уже лишнее.

 

Циркуляр Диониса

 

Я где-то или у кого-то прочел, что на Тайване уже выставили в общественные туалеты бутыли со спиртом, для обработки рук. Боятся, несчастные, этой ужасной новой болезни.

А ничего другого и не нужно. У нас, если спирт в общественном туалете заканчивается, его даже с собой приносят.

В нашей больнице как было?

Привезли однажды дифтерию, на ночь глядя. Ну, пошел звон. Вернее, старческий скрип: с приемным покоем немедленно связалась некая Мария Николаевна, которая работала местным эпидемиологом лет уже пятьдесят. Была она маленькая, беленькая, любила проводить занятия по холере, всюду ходила. Это ее, как я рассказывал в хронике, обманули в реанимации, от которой Мария Николаевна потребовала выстроить особую утятницу: мойку для уток. И утятницу выстроили, и всякий раз, когда Марья Николаевна появлялась, ей гордо показывали, а Марья Николаевна только руками плескала, растроганная. Так утятница без дела и простояла.

И вот Марья Николаевна позвонила и прочитала подробную инструкцию: что делать и как обрабатываться после приема дифтерии.

— Щас, — сказал приемный покой.

И слили спирт.

Сказали друг другу:

— Начнем, пожалуй?



Естественная монополия

 

Когда я работал в петергофской поликлинике, я был там добрым следователем.

Потому что поликлиника, как ее ни крути, тоже общечеловеческое учреждение — а значит, в ней должен быть следователь добрый и следователь злой.

Я всех принимал даже без номерка.

А мой коллега слыл жестоким извергом, он был бездушная машина. В сложном медицинском процессе его больше всего привлекала административная сторона. Он постоянно делал в карточках разные пометки с восклицательными знаками, не имевшие отношения к диагнозу, но очень важные для профилактики жалоб и наказаний — «Герой!», «Инвалид!», «Участник!», «Идет на ВТЭК!», «Хочет на ВТЭК!» и так далее.

А сам уже много лет как сошел с ума и бредил жилплощадью.

Его как огня боялись.

После «здрасте» со мной он вываливал из портфеля судебно-хозяйственные бумаги и, задыхаясь он торжества, начинал объяснять, кого и где он вывел на чистую воду.

«Липа!» — ликовал он, тыча пальцем в какую-то испуганную подпись.

Мы с ним были в большом дефиците. Сами к себе рисовали талончики, половину спускали в регистратуру, чтобы публика к нам с утра занимала очередь. Пока я работал, полегче было.

Уходил я однажды в отпуск.

Спустился в регистратуру взгрустнуть, попрощаться. А там уже мой коллега расхаживает. И облизывается, пальцем грозит, рисуя перспективы своего одиночного труда:

— Десять талонов отдам, и все.

Подумав, с неуверенной радостью:

— Будете у меня визжать!…

За стойкой притихли, глядели на него с веселым страхом и готовы были визжать уже прямо сейчас, с зачетом будущих лишений.



Борзые талончики

 

Крепостное право у нас сохраняется. Никуда оно не делось. Развиваем начатую тему.

Вот меня, например, в поликлинике очень даже просто продавали. Низводя до талончика, ко мне на прием.
Придет к терапевтихе, а то и к самой государыне-заведующей, клуша. Принесет в авоське бутылку с конфетами, пшена, борзых щенков. Заведующая коньяк выжрет, пшена на пару с клушей поклюет, щенков помучает. И, раздобрившись, делает ответную благодарность: выдает талончик, к невропатологу.

Клуше вовсе не нужный.

Но клуша — давно, естественно, этого талончика добивавшаяся — расцветает. Бежит ко мне, а я сижу и вообще не при делах. Кто такая? Ах, вам меня прописали…

Отрабатываю коньяк, булькающий в заведующем животе.

Не очень-то приятно, когда тебя продают.

Захотят — в солдаты сошлют, как бывало; захотят — поженят на медсестре. Или на той же клуше. Беседуешь с ней — и будто сорок лет с ней прожил. Будто при Анне Иоановне проживаешь, для ее идиотской забавы. Бироновщина.

Как у Тредьяковского выходит. Я тут Зощенко читал, так он цитирует его оду на венчание шута и карлицы:

«Здравствуйте, женившись дурак и дура.

Теперь-то прямое время вам повеселиться.

Теперь-то всячески, поезжане, должно беситься»



Гнездышко

 

Я еще только начал работать в больнице.

Еще только-только познакомился с заведующей отделением, о которой так много и подробно написал в хронике. А она уже ко мне прониклась всем сердцем.

Вот завершился мой не первый, а где-то девятый, но точно не сороковой, рабочий день; пришел я на пятачок, где публика караулила вероломный служебный автобус, чтобы скорее уехать домой.

Стою, люди рядом. И заведующая идет, из магазина.

— Так, — доверительно бросает мне, на ходу. — Колбаски купила, хорошо.

И отошла.

— Ого, перед тобой уже отчитываются, — подмигнул руководитель лечебной физкультуры, ядовитый и злой человек.

Оказалось, что это был не отчет, а просто абстрактное умозрение. Заведующая любила в разгар рабочего дня сказать, например:

— Нас было девять (четверо? двенадцать?) детей. И каждый что-то умел. Вот я никогда не умела готовить. Зато я умею чистенько и быстро прибрать квартирку.

Как-то раз докторша с отделения съездила к ней в квартирку одолжить пылесос. Вернулась: глаза навыкате, голос сел, только шепчет и головой качает: «Бля… бля…»



Солитер

 

Однажды до и после полуночи у меня состоялся телефонный разговор с одной знакомой. Она спрашивала совета: ее подруга почувствовала, что в ее кишечнике зародилась некая Жизнь. Дня два уже там существует. Зарождение Жизни сопровождается потерей аппетита и легким головокружением. Поскольку Господь по избытку великодушия даровал человеку право именовать всякую тварь, больная нарекла Жизнь Солитером. Эта мысль пришла ей в голову сразу, едва она вспомнила рассказы о Солитере, которые слышала давно.

Я привел себя в боевую готовность, но тут выяснилось, что подруга уже устала думать о Солитере и задремала.

Зато задумался я: почему же Солитер?

И как вообще возможно иметь суждение?

Я говорю об этом, будучи закоренелым агностиком. Таинственная Жизнь в кишечнике напомнила мне примечательный случай, рассказанный одной очень умной женщиной, психотерапевтом. К сожалению, ее уже нет в живых. К этой женщине ходил матерый эксгибиционист. Ему ничто не помогало; пробовали гипноз, рациональную психотерапию, гештальт, психоанализ — впустую.

Целительнице он надоел смертельно.

Однажды она погрузила его в легкий эриксоновский гипноз и заставила воображать всякую всячину. Бедняга, как обычно, сразу увидел льва, который в подобных видениях равнозначен «Я». В сторонке от льва прогуливался папа. Папа эксгибициониста, не льва.

Лев этот тоже осточертел докторше. Она уже понятия не имела, что с ним дальше делать.

«Хорошо, — сказала она наобум. — Лев съел папу».

И лев съел папу.

На следующий сеанс клиент явился с букетом роз и прочими дарами. Он полностью выздоровел и теперь сиял.

Кто же мог знать?

А вы говорите: Солитер. С дурной уверенностью.



О деликатных тонкостях

 

На уроке сексуальной квалификации доктор Щеглов рассказал нам, что экспертиза эротической видеопродукции — дело весьма тонкое и непростое. Собирается важная комиссия, состоящая из солидных людей. Они отсматривают фильм и приглядываются: подтягивается ли во время совокупления мошонка. Если она подтягивается, то копуляция натуральная, а кино порнографическое, и за него надо посадить. А если висит, то это полное фуфло, обман потребителя, равнодушная имитация, она же — высокое, как известно, искусство. Сажать не надо, можно дать приз Венецианского кинофестиваля.

Вообще, эти уроки бывали очень познавательными. Один доцент, например, Петров ему фамилия, вел у нас цикл «Социальные аспекты сексологии». Он ничего другого не делал, кроме как пересказывал нам сцены из разных фильмов, особенно напирая на «Калигулу», и в глазах его, которые над аккуратной бородкой были, светилось неподдельное восхищение.

А профессор Либих — ныне покойный, как я понимаю, но если нет, то виртуально прошу у него прощения — задавал неожиданные вопросы: чем, например, должно пахнуть в уборной? И сам же отвечал, что в уборной всегда должно немножко пахнуть уборной. Он был милый человек, но очень сильно смахивал на Берию. Однажды он решил показать нам гипноз. Для этого, по его словам, ему нужно было выбрать идеальную кандидатКУ, и он пошел по проходу, выискивая сродственную, созвучную его душевному строю, фигуру. И вдруг, подавшись вперед, молча задвигал нижней челюстью. Я по сей день пытаюсь подобрать какой-нибудь подходящий аналог из животного мира, но безуспешно. Подвигал, походил, схватил одну самку. И загипнотизировал.



Мужские руки

 

Не знаю, с какого-такого женского счастья, но мне вдруг вспомнилось одно восьмое марта — история про мужские руки. Не ко времени, да и случай довольно бесхитростный, ну и ладно.

В последнюю больничную весну мне взбрела в голову дурная идея, которая состояла в совокупном гастрономическом поздравлении женского коллектива. На меня уже посматривали косо, так как годы общения с друзьями — урологом и физкультурником — не прошли даром, и я все глубже завинчивался в хмельной водоворот. Поэтому я прислушался к царившей в голове пустоте и пообещал доставить к столу мясное блюдо собственного приготовления, на всех.

— Мужскими руками, мужскими руками, — восторженно перешептывался средний медицинский персонал.

Мне выделили деньги из банно-прачечного ресурса. Я, конечно, не упустил попользоваться и накануне праздника отпросился с самого утра: готовить. Меня подозрительно благословили и отпустили. Я купил сырье, водочки, поехал домой. Возле Старой Деревни, на выходе из маршрутки, был ненадолго остановлен милицией.

А дома, неоднократно ужаленный змием, я обнаружил, что сырья набралось слишком много, а я уже в полудреме. Поэтому я мучительно покрошил все на сковороду, не очень пожарил, высыпал в трехлитровую банку и залил всякой всячиной: уксусом, кетчупом, горчицей; настриг туда травки разной, добавил черных горошков, какие нашел. Банка получилась вроде той, в которую Митьки закатывали зельц с маргарином, чтобы кормиться в течение месяца.

Утром все это было зеленоватого, глинистого цвета. Стерпится — слюбится! Принес я банку, персонал все это вывалил на тарелки, ковыряется с любопытством, не без гадливости. Но восхищение моим подвигом взяло верх. Опять зашептали, толкая друг дружку слоеными локтями: мужские руки! главное, что мужские руки!

А мужские руки с бодуна тряслись так, что рюмку расплескали.

Потом еще били по ним, чтоб не лезли, куда не просят.



Марков

 

Цепочка ассоциаций, восстановить которую мне уже не удастся, да и черт с ней, привела к одному моему пациенту. Это была история маленьких радостей и больших разочарований под равнодушным солнцем.

Тот пациент, назовем его Марков, сломал себе шею. Он был начальником в какой-то конторе, где основной костяк составляли богатые одинокие бухгалтерши средних лет, много наворовавшие, но чистые душой и сердцем, с несложившейся личной жизнью. Они его боготворили. Ему сделали операцию, и преданный коллектив, объединившись с его женой, того же сорта особой, напитался энтузиазмом. Все, что ниже пояса, у Маркова оказалось парализованным, и всем хотелось срочно поставить его на ноги. Ни о каких сроках никто и слышать не желал: поскорее, поскорее на реабилитацию.

Как было принято в таких случаях, меня откомандировали в больницу, где он маялся: посмотреть, можно ли брать — нет ли, скажем, сифилиса, не належал ли пролежней, ни лихорадит ли, а то ведь с ним ничего нельзя будет делать.

Бухгалтерша из приближенных к телу лично свезла меня туда в собственном БМВ, под веселую музыку, и сама веселилась, рассказывала, как пьет с девками коньячок, а сын у нее — наркоман, а мужика нет, а самой ей сорок лет.

Забраковать кандидата я никак не мог, дал отмашку.

Два месяца наше отделение купалось в любви и заботе. Денежного Маркова поместили в одноместную палату; там ежедневно менялись цветы; сослуживицы вместе с женой Маркова посменно дежурили, угадывая малейшее его желание, веруя в близкий успех. И сам он был мужик вполне приличный, не сволочь какая, всем улыбался, был настроен на победу — и вот! все рукоплещут! его уже поставили стоять в брусьях, заковавши в специальные тутора, сапоги такие, подпорки. А потом и повели с ходунками, да костылями, поддерживая и подбадривая. Прогресс, положительная динамика, ослепительное будущее. Никто из них не хотел понять, что такие успехи — удел большинства, и на них, как правило, дело и заканчивается. Будет ходить в сопровождении помогателей, окрепнет, а так — коляска, на всю оставшуюся жизнь.

«Да, да,» — кивали. Но не слушали.

Осыпали отделение разными благами. Ну, наши казначеи-хозяйственники своего не упустили: там покрасили, сям полочку прибили. На такие-то деньги. А когда Марков выписывался, началось вообще что-то невообразимое. При строгом запрете на всяческое бухло народ у нас, конечно, жрал втихую и вгромкую, но тут все запреты рухнули. Зазывают меня, помнится, в палату, а там — сам Марков в постели, море тюльпанов и роз, счастливые бухгалтерши, стол на много персон — и как все поместились? Наш славный коллектив — в полном составе, с заведующей. Не таясь, наливают мне фужер коньяку в разгар рабочего дня, подносят; заведующая благодушно кивает: выпить!

Уезжали с оркестром.

Через полгода Марков вернулся, потом — еще через полгода, потом через год. У нас же самая тоска была в том, что из года в год лечили одних и тех же клиентов, безнадежных колясочников, давно породнившихся с отделением и видевших в нем нечто вроде клуба. Дома-то, в коляске, не покатаешься. Вообще носа не высунешь.

Состояние Маркова, разумеется, не менялось. Он, как и прежде, стоял в брусьях и ходил в туторах, но эти достижения уже не вызывали в нем прежней радости.

Состоятельный и заботливый бухгалтерский гарем испарился.

Потом, если не ошибаюсь, куда-то запропастилась и жена.

Марков, ставший завсегдатаем, заматерел, набрался общего хамства.

Банкеты остались в прошлом. Уже никто не совал в казначейские карманы денег на стиральный порошок, клеенку и мыло.

Потом его выкинули за пьянку: нарушил режим.

Чтоб другим неповадно было.



Реакция на Реформацию

 

В английской книге я с интересом причитал о современной наклонности к виктимизации. Что означает увеличение числа поводов вчинять иски и требовать компенсацию ущерба.

Особенно порадовала история о каком-то жителе Дикого Запада, который вдруг ни с того, ни с сего застрелил хорошего человека, а после оправдывался: я, дескать, поел несвежее из местного Макдональдса, так пусть столовая мне денег выплатит. А что стрелял — за то судите, ваша сила.

Такое, вообще-то, началось уже и у нас. Я, по-моему, рассказывал где-то о легком способе прожить весело и безбедно. Прийти в больницу, сказать, что головой ударился, получить бумажку о том, что мозги не сотряслись. Потом, через пару часов, явиться в другую больницу и там изложить все то же самое, но с устрашающими моментами: тошнит, крутит и вообще жить не хочется. Взять вторую бумажку: мозги сотряслись.

Потом подать в суд на первую больницу, тряся и размахивая ее первой же, безобидной бумажкой.

Появились особые гады-консультанты из медиков, которые всему этому учат. Вроде меня, прямо сейчас.

Одна, помню, совершенно спятила: ее отпустили живой и непоруганной, а она захотела судиться с дежурным урологом: почему он, мол, не проводил ее через больничный двор к автобусной остановке.

Все это дело готовилось зародиться и чуть не зародилось совсем, как при всамделишном порочном зачатии, году в 1987. Тогда объявили близость Реформы Здравоохранения. И, восхищенную слюну разметывая, говорили: если вы сломали ногу на улице, вам больничный не оплатят, но вы зато сумеете подать в суд на жилконтору, которая не посыпала тротуар соленым песочком.

Я все думаю, что вышло бы, реализуйся задуманное. Кто-то еще, видно, задумался, почесал репу. Представил виктимизацию в национальных масштабах и с коммунально-бытовой спецификой, да если добавить еще извечное, некрасовское правдоискательство — ой, ой!

В итоге что-то зреет, но как-то бродит уже, не очень удается.

Правда, недавно заасфальтировали кусочек улицы близ моего дома — поверьте, что я бы меньше удивился, явись ко мне английская королева. Но это же черные себе подъезд облегчали, которые магазин купили. Теперь не стыдно и в иномарке показаться, с пузом-то расстегнутым.



Транквилизатор

 

Короткая история, моментальный снимок. Snapshot, как говорят в народе.

В годы работы в поликлинике самым приятным обстоятельством было расположение моего кабинета. Он находился напротив сортира. Никакого сорокоманства — я просто курил там. И все там курили, и всем приходилось бегать, а мне всех делов-то — единожды шагнуть мимо очереди якобы по важному делу, и курить.

И вот (оборот этот уже надоел, но все же), и вот я однажды вошел туда совершенно представительный, в белом халате, со строгим лицом. У подоконника содрогался человек в ушанке. На подоконнике стояла початая бутылка портвейна.

Увидев меня, человек осклабился.

— Доктор невропатолог вышел покурить, — отметил он не без надменной приветливости.

— Что это? — указал я на бутылку вместо ответа. Я был строг.

— Это? — Он посмотрел на портвейн. — Транквилизатор.

Я сдвинул брови. Он вынул из-за пазухи справку, в которой было написано, что ему недавно удалили легкое, и удалили неспроста.

Я раскрыл рот, чтобы сказать что-нибудь душеспасительное и вразумляющее, но вместо этого бросил папиросу в горшок и ушел.

Запомнилось почему-то.



Визит дамы

 

Удивительными делами хворают люди — иногда.

Мелкое воспоминание с потолка.

Пришла ко мне однажды на прием, в поликлинику, одна женщина лет полста. Крупная, со смиренным лицом, довольно безропотная.

Села и хрюкает.

Это у нее была такая болезнь. Она пришла, чтобы я ее спас — но это я так решил, а на самом деле я понятия не имею, зачем она пришла. У нее была карточка толщиной в роман «Идиотъ».

Ее спасала профессура, бывшая для меня надменным скоплением иронических звезд. И академики там тоже сияли. На эту тему в чудовищной карточке было много потертых выписок, написанных убористым почерком.

Не спасли.

Она смотрела на меня и продолжала равнодушно хрюкать с интервалом в тридцать секунд.

Я присмотрелся и решил вдруг, что это ей даже немного идет.

Я не смеюсь над этой гостьей моего беспомощного кабинета. Скорее, расписываюсь в бессилии.

Выписал ей феназепам, отпустил. Покорно взяла рецепт, пошла, хрюкнула на пороге.

Правильно я оттуда уволился — что мне там делать? Когда такие трагедии.



Один и без оружия

 

Работая в больнице, я не только пакостничал, но и проявлял принципиальный героизм. Я, можно сказать, под самые пули шел.

Однажды в приемный покой забрела одна особа, о которой не могу сказать решительно ничего определенного — разве что физиономия у нее была сильно побитая, а так не запомнилась.

Вполне нормальная была, нельзя не признать. Но — может быть, именно за это — ее кто-то побил, из близкого и нестерпимого окружения. Поэтому я выставил ей диагноз: сотрясение. И забыл. А особа не забыла. Она, видно, поставила на своей жизни крест: пошла и написала заявление в милицию. И бумажку мою показала.

Через пару дней, ночью, в очередное дежурство, мне позвонили.

— Але, — сказал я.

В трубке пошуршали, а потом заговорили излишне зловещим голосом:

— Ну, что? Сколько ты хочешь, чтобы снять диагноз?

Как будто у них что-то было. Ну, рублей двадцать, может, и было.

Спросонок я заволновался: что? что?

— Диагноз, — тихо сказала трубка, но так и не уточнила, чей именно.

 

Однако я уже разобрался в ситуации и направил собеседницу на хутор для ловли лепидоптер.

С тех пор мне звонили в каждое дежурство.

— Козззел, — шипела трубка. — Сука такая, блядь.

Я нервничал и гордился собой. Я проверил себя на прочность и знал, что не продамся ни за какие посулы. Выходя из больничного корпуса, я оглядывался и пригибался. Я прикрывался воротником от вероятной гранаты.

А мог бы обратиться к своему клиническому опыту и понять, что все будет хорошо! Через месяц все закончилось. На том конце трубки в силу безудержной нетрезвости все чаще и чаще отвлекались на более важные дела.

И, наконец, отвлеклись совсем.



Правило Номер Один

;

Реанимационная бригада выдвинулась в район одной мрачной избы, что в Парголово, которое не то еще город, не то уже нет, но было.

Бригаду пригласила Скорая Помощь, уже прочно застрявшая в этой избе. По следующему вопросу.

Дедушка осьмидесяти шести лет вернулся из больнички домой, в родную хату. Враги за время его отлучки так и не справились ее сжечь, хотя порывались. В больничке деда прооперировали в связи с серьезной бедой. И выписали.

Дедушка, как давно для себя завел, отметил это событие с сыном. Сын ушел, а когда воротился, дедушка уже не дышал, и воняло газом. Не траванулся ли батя?

Приехали две аварийки, взялись что-то откручивать. Заглянул участковый, вызвал автомобиль для перевозки трупов. Те перевозчики рядом паслись. Завернули дедушку в покрывало, завязали узлы, поплевали на руки, понесли на мороз. От холода дедушка стал дышать. Его, парализованные ужасом, уронили в сугроб, и он полежал там, пока сынок не затащил в избу.

Так вот и вышло, что в итоге приехала самая нужная машина. Доктор скорой помощи послушал дедушку: дышит, но булькает. Не отек ли легких? И вызвал реанимационную бригаду.

Мой приятель, состоящий в этой бригаде, недовольно покачал головой со словами:

— Нет, это не сердце. Наши больные умирают в сознании. А этот в отключке.

Поплевали на руки не хуже тех, первых; взяли отсос. Дружно откачали из бронхов что-то сильно пахнувшее водкой. Дед пришел в рассудок, вырвал трубку и послал всех на хуй.

Стоя на крыльце, мой спец пожурил доктора скорой помощи:

— Зачем зовешь? Главное — глубоко и хорошо отсосать.

Дед, короче говоря, в водке утонул.



Под водительством Мопассана

 

Жила-была одна женщина, и вот она захворала. Захворала не совсем смертельно, но неприятно. Она лежала на постели, кротко улыбалась и говорила, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. И не шевелила. Долго. Счет пошел не на месяцы, а на годы.

Наконец, пригласили серьезного специалиста по таким недугам.

Он пришел и увидел огромную кровать, посередине которой лежала больная, на спине. (Этот специалист, между прочим, рассказывал нам, что всегда, входя в незнакомый дом, смотрит, сколько места в комнате занимает кровать).

В личной беседе с больной он добился немногого. Она умиротворенно глядела в люстру с красивыми висюльками.

Тогда настал черед беседы с родственниками, и здесь дело пошло живее. Выяснилось, что в этой семье произошла страшная трагедия. Муж пациентки изменил ей. И с тех пор она такая. С тех же пор он старается заслужить прощение и снисхождение. Он военный, настоящий полковник.

— А где же, где же спит этот негодяй, это чудовище? — спросил специалист.

— Вот тут, — и ему указали на небольшой жесткий сундучок, накрытый клеенкой. Сундучок приютился в темном углу.

Специалист пошел к выходу. Откуда-то выскочил полковник.

— Ну скажите, — зашептал он, — когда она поправится? когда?

Специалист посмотрел на него и пожал плечами:

— Никогда.



На линии доктор Кулябкин

 

В 2001 году вместе с нашей дачей сгорела и книжка, которая хранилась там много лет. Это был толстый производственный роман из жизни врачей под названием «На линии доктор Кулябкин». Его все моя мама читала, я не сумел. При виде заглавия мне всегда вспоминался один доктор, тоже такой вот простой, с невразумительно говорящей фамилией, со своими нехитрыми радостями и горестями, о которых так приятно прочесть. Пусть эта фамилия сохранится, настоящую я забыл, да и ни к чему ее указывать. Пусть меня простят за плагиат.

Правда, быт этого доктора — я уверен в этом, даже не читавши романа — во многих мелких деталях отличался от быта героя.

Мне приходилось сталкиваться с Кулябкиным, когда я подрабатывал в некоторой поликлинике на Петроградской стороне. Это был худощавый мужчина в несвежем халате, с затравленными глазами и добрым лицом. По-моему, он был хороший человек. Наверняка его любили больные. Спокойно и уверенно вышагивать по жизни ему мешал чудовищный перегар, толчками вырывавшийся из его прыгающих губ. Казалось, он постоянно ждал опасности, заслуженного удара в спину, разбирательства, замечания, упрека.

Однажды, дожидаясь машины в регистратуре, я слышал, как регистраторше поступил приказ разыскать доктора Кулябкина и отослать его на ковер для выпускания отравленной крови. Не знаю уж, что он натворил — может быть, куда-то не сходил, а может быть, что-то не записал.

Приказ был исполнен немедленно. Кулябкина разыскали и направили по назначению.

— Из доктора Кулябкина сейчас фарш сделают, — заметила хромая регистраторша, едва к ней сунулся кто-то знакомый. Она сияла, она цвела. У нее усилилось слюноотделение, ладони сладко терлись друг о друга. Мерещилось, что от их соития у нее вот-вот родится третья.

— Сейчас из доктора Кулябкина котлету сделают, — сказала она через две минуты еще кому-то.

— Сейчас из доктора Кулябкина шашлык сделают, — сказала она мне.

— Сейчас из доктора Кулябкина форшмак делать будут, — сказала она в пространство.

Месяца через два доктор Кулябкин исчез. Никто не знал, где он, и говорили о нем с легкой тревогой и заблаговременным сочувствием. Потому что исчез он надолго. «Нигде его нет, — говорила регистраторша. — Домой к нему ходили. Нету. Вот уже месяц». И я тогда сам решил, что с Кулябкиным приключилось что-то совсем нехорошее.

Потом он тихо появился. Приступил к должностным обязанностям.

О причинах отсутствия спрашивать не хотелось. О них и не говорил никто, все понятно.

Он, конечно, не закусывал, потому что сам был закуской.



Вальс расстрелянный

 

«Скорая помощь» творит дела, которые не знаешь, как и аттестовать. Теряешься в трех соснах.

Мой приятель, там работавший, рассказывал мне одну историю, про вальс. У него много историй, дальше будут еще и еще. Сами увидите, если дочитаете.

Вообще, вальс — это нечто сугубо специфическое для «Скорой помощи», как выясняется. Вот и Розенбаум работал же там, а потом сочинил «Вальс Бостон». Ну, в нашем случае вальс был другой.

Короче говоря, в машину моего приятеля поступил вызов из Вагановского училища. Хореограф, обучая юную балерину, не учел ее малолетней хрупкости, и та повредила себе лодыжку. Упала, конечно.

Приехали.

Проследовали в зал.

Там было пусто, пыльно и гулко. В первом ряду стоял стол для общего руководства. Мой приятель сел сбоку, ряду в четвертом, облокотился и приступил к наблюдению. А дело вести поручил своему фельдшеру.

Собственно говоря, в этом фельдшере и заключалась вся соль. Высокая, мускулистая, белокурая бестия в темных очках на пол-лица. Плотно сжатые губы, беспощадный подбородок, закатанные рукава. Вылитый эсэсовец. Фельдшер по-хозяйски уселся за стол, сложил руки.

— Как было дело? — спросил он ледяным голосом.

Перепуганный танцмейстер начал было что-то объяснять. Гестаповец выслушал его с непроницаемым видом и приказал:

— Показывайте, как было дело.

У пожилого танцмейстера волосы встали дыбом, он вспотел. Страшная фигура в первом ряду напоминала ему о разных военных ужасах.

— Показывайте, — повторил фельдшер. Он сидел неподвижно и прямо — в отличие от доктора, который уже понемногу корчился в своем углу.

— Ну… ну… ну, вот так вот было примерно, вот так!

Хореограф засеменил к музыкальному инструменту, выдернул пианистку — тоже пожилую, не предназначенную к танцам, особу, и взял ее за исчезающую талию. Он стал показывать, как произошел несчастный случай, но перед ним стояла трудная задача. Ему следовало не просто исполнить вальс, он должен был станцевать его умышленно неуклюже, имитируя роковое движение.

И он долго танцевал, поминутно взбрыкивая и нелепо ударяя партнершу коленом в живот.

Фельдшер не проронил ни слова. Темные очки внимательно следили за происходящим.

Доктор сполз под кресло.



Языковой барьер

 

За человеческой мыслью не угонишься.

Оказывается, пациентки моей матушки, когда им прописывают свечи, делают так: бросают их в унитаз, а после садятся и справляют нужду. Они не выбрасывают свечи, нет, они пребывают в полной уверенности, что после этого поправятся.

Да и я никогда не был уверен, что меня правильно понимают.

Помню, попросил одного больного — норовистого такого, хорохористого старичка с бородой скоротечного козлика — встать, вытянуть руки и закрыть глаза. И что он сделал? Мне не описать того, что он стал делать. Он изогнулся змеевиком, высунул язык, зажмурил один глаз, раскинул руки и начал приседать пистолетом, кренясь набок и багровея лицом.

— Что вы делаете? что, что это? — закричал я.

— Э? — проблеял он, склоняя и голову тоже, глядя на меня свободным глазом.



Путь к сердцу мужчины лежит через желудок

 

Хочу посетовать на некоторый цинизм медицинской науки. Изучали мы, помнится, рентгенологию. И нам предложили зайти в этот проницательный аппарат и посмотреть на себя изнутри, вживую. Не снимок какой-нибудь сделать, а запустить научно-популярный кинематограф. Зашел я, значит, туда, и оказалось, что во мне сокращается нечто колоссальное. «О, какое большое сердце», — удивился рентгенолог. Я приосанился и скромно улыбнулся, поглядывая на дам. «Это очень плохо, — сказал рентгенолог, — с таким большим сердцем долго не живут».

Потом одну девушку, коротышку такую, заставили выпить сульфату бария для показательного обзора желудка.

«Редкий случай, — сказал рентгенолог. — Желудок-чулок. Посмотрите, какой он длинный — даже дна не видно, он спускается в малый таз».

Согруппница, и раньше меня не особенно привлекавшая, вообще перестала существовать для моего умозрения.

Сейчас-то я, конечно, наплевал бы на кишечнополостные чулки, но тогда было другое дело, всего лишь четвертый курс. Или третий? Не помню уже. Еще сохранялось подобие романтизма, не признававшее желудков.

 

Маврикиевна


У нас в институте был преподаватель физиотерапии. Вот интересно — вспомнил бы о нем кто-нибудь так, как я вспоминаю, прилюдно? Да ни за что, я уверен. А ведь всякий человек заслуживает памяти, разница только в ее масштабах.

Это был старец, видом своим и голосом наводивший на легкие подозрения в скопчестве. Хотелось направить его куда-нибудь на обследование, проверить на этот предмет. Тогда медицина была уже достаточно развитая, чтобы это определить.

Сидеть на его уроках было невыносимо. Мало того, что он долго и нудно рассказывал о вещах, нас абсолютно не интересовавших, так у него еще и было выражение из числа паразитов: «Ясно или нет?» Без всякого выражения, монотонно, не меняясь в лице, он ставил этот вопрос в конец каждой фразы. Кстати говоря, интересно: чем питаются слова-паразиты? С глистами, например, вполне понятно, их корысть очевидна. А вот чего искать слову в престарелом мозгу, пораженном склерозом?

Короче говоря, это самое «ясно или нет» было его визитной карточкой. Сослуживцы глумились над старцем. Бывало, придешь к нему за зачетом или еще за чем, по крайней необходимости, и просишь первого встречного его позвать. Встречный радостно голосит:

— Маврикиевна, на выход!

И он выбегал:

— Ясно или нет?

В общем, слушали его, слушали, пока не лопнуло терпение. Украли прибор: Электросон. Я в краже не участвовал, но был посвящен во все детали. Это было в крови у моих товарищей — спереть. Изуродовали, помню, дореволюционный фармакологический фолиант, выкусили из него главу «Героин» для домашних опытов.


Началось следствие. Явился декан, заклинал вернуть, угрожал, обещал помиловать за чистосердечное признание. Злодеи тупо молчали. Декан ушел, он знал, с кем имеет дело и какая публика собрались в этой группе.

Друзьям моим Электросон не пошел на пользу. Шли годы, а их здоровье продолжало неуклонно ухудшаться.



Пирация

 

В школьном вестибюле, на лавочке, широко раскинулась квашеная бабуля с первично добрым, но временно возмущенным, лицом. Она громко говорила. Привожу ее рассказ по возможности дословно.

«…кишки мне чистили, из кишок у меня полведра гноя выпустили (с этого момента я и стал прислушиваться к рассказу). Я все ходила к нему, ходила, а он мне написал направление пирироваться. Я своим ходом взяла такси, приехала, а он мне там говорит: я вас не возьму, у меня чистое, а вы гнойная. Я ему говорю: как же так? вы же сами мне дали направление. А передо мной были мужчина и женщина, с сумками. Женщина осталась, а мужчина с сумками пошел. А он взял мое направление и порвал, вызвал скорую и говорит: только никому не говорите, что это я вас отправил. И вот мы едем, я все смотрю: куда же это меня везут? И привозят на Богатырский, ну да! в эту мерзость! в этот свинюшник! Наорали на меня, я говорю: чего вы орете? Сунули в палату, в морозильник, там бабулька лежала с этим, с рожистым воспалением, и нарыв у нее на ягодице. Селедка на окне замерзает, селедка! Булку ели. Обед холодный! Второго — никакого второго! За весь день никто не подошел, а на другой день только вечером, у них оказывается пирации с семи часов, во как. В кресло затолкнули, на стол. Там подошел, спросил только, чем болела; я сказала: воспалением легких, и все, дали наркоз, я час ничего не слышала. А вот на Березовой, когда вторую пирацию делали, я все слышала!»

Почему-то она особенно негодовала на то, что не слышала.

Между прочим: ведь пирацию все же сделали! Поправилась! Выписалась! Вот так.



Обратите внимание на наше состояние

 

С появлением в свободном обороте настоек овса и боярышника поведение гостей и пациентов больницы все активнее разворачивалось в подражание песне «Обратите внимание на наше состояние». Вопреки любезному приглашению разделить их трогательное самолюбование, персонал подкладывал свинью. И не только им, а даже тем, кто вовсе не имел к больнице отношения, не знал о ней и не думал узнавать, и уж никак не рассчитывал в ней очутиться.

Вот, один ударился где-то, выпил — я не уверен в очередности событий; короче, заснул. Ехали, заметили, подобрали, привезли.

Он спит себе. Загрузили на каталку, повезли в рентгеновский кабинет фотографировать череп — на всякий случай, шишка же есть, да и пахнет противно. Так полагается. Отсняли. Череп — загляденье, такой бы каждому, ни трещинки, ни выбоинки. А раз такое дело, откатили его обратно в смотровую, в холодную, и там оставили спать, все так же на каталке. Проснется — пойдет домой. Побежит!

Сидеть же с ним рядом никто не будет? У врачей дела, у сестер — тем более. Вообще, в медицине есть железное правило: если привезли двоих, и один кричит, а другой молчит, то идти надо к молчаливому. Ну так и подошли же к нему! Теперь пора заняться крикунами.

Незнакомец успел подзамерзнуть, стал ворочаться и грохнулся с каталки прямо на каменный пол своим идеальным черепом. Каталка же, позвольте заметить, вещь не самая низкая, не детский стульчик. Пришли к нему часа через четыре, в порядке перекура, проведать. А он уже по температуре своего организма приближается к полу, на котором лежит.

Быстро поехали обратно в рентгеновский кабинет, сфотографировали череп — кошмар! кубик Рубика!

Ну, все дальнейшие услуги, которые ему оказывали, были сугубо ритуальными.

Началось разбирательство:

— Как-так?.. как прозевали черепно-мозговую травму?!…Во-о-о-от…

 

Никто и не зевал. Вот же снимок идеального черепа, без трещинки, без царапинки. Хорошо, не успели засунуть куда-нибудь.



Шубы

 

Мне припомнилась история, которой хвасталась наша преподавательница инфекционных болезней, на пятом курсе.

Это была странная женщина. Я никак не мог ее определить. Светлая кубышка без особого возраста; сказать, что дура — нет, не могу, но контакт не ощущался. Что-то далекое. Потом я понял, что за выпученными базедовыми глазами скрывается безумие.

Она рассказала нам именно о прожарке и сожжении. К ней поступили какие-то женщины, приехавшие с неизвестной хворью из Индии, где они прикупили очень дорогие шубы. Масло масленое — меховые, конечно. Что-то очень редкое и роскошное.

Узнав, что шубы отправятся в печь на дезинфекцию, дамы закатили истерику. Но слушать их никто не собирался.

В этом месте рассказа преподавательница оживилась Глаза ее засверкали пуще прежнего, и я понял, какого рода вещи доставляют ей удовольствие. Дальше дословно:

«Мы отняли у них шубы и положили в специальную камеру. Вы представляете, какая там температура? Через какое-то время мы вынули оттуда огромный сплющенный ком. И мы стали прыгать, плясать вокруг него и петь разные песни».



Диссиденты

 

Году, наверное, в 89-м, когда всякие разоблачения были очень и очень в цене, ко мне на прием явилась бабушка. Свои жалобы она начала с того, что назвалась жертвой сталинских репрессий. А я как раз закончил знакомство с «Архипелагом ГУЛАГ» и был настроен соответственно. Конечно, я сразу проникся к бабушке расположением. Я был готов сделать для нее все, что угодно.

— А старик-то мой, старик! — пожаловалась она. — Молодую себе завел!

 

Речь шла о человеке 70-летнего возраста. Как назвать то, что произошло дальше? Озарением? Клиническим мышлением? Не знаю. Я произнес очень правильную фразу, после которой стало ясно все.

— Вот вам таблетки, — сказал я. — Но только вы их ему не показываете.

— Думаете, может подсыпать что-нибудь? — охотно встрепенулась бабушка.

Я расслабился.

— Ну да, — я не стал ей возражать. — А перед этим загляните в желтое двухэтажное здание, которое во дворе.

Из двухэтажного желтого здания бабушка вернулась в сильнейшем раздражении. Мне пришлось перенаправить ее туда, но уже принудительно.

В общем, к иным мученикам совести надо присматриваться. Их, разумеется, много.

Но человек, который некогда явился ночью на еврейское кладбище, сделал себе обрезание и отправил обрезки в посылке Брежневу с припиской о том, что только что совершил политическую акцию — тот человек тоже мучился совестью.



Гангстер

 

Гангстер был моим пациентом.

Удовольствие от этого общения я получал осенью 93-го года, когда заправлял хозрасчетным курортным отделением.

Гангстера положили ради денег, потому что к тому времени отделение уже дышало на ладан и катилось к неминуемой гибели. Никакого нервного заболевания, кроме махрового алкоголизма, у него не было. Моя начальница подружилась с ним, раскаталась перед ним в блин, легла под него (мои домыслы), возила его всюду с собой. В великодушии, причиненном белой горячкой, он пообещал вообще купить все здание с отделением вместе и сделать публичный дом со мной в качестве заведующего.

Как ни странно, он и вправду ворочал какими-то деньгами, что-то химичил.

Ходил в тройных носках трехмесячной выдержки, носил грязный свитер, выпячивал пузо, ел бутерброды с колбасой, небрежно относился к лечению. Развлекался в меру сил: воровал медицинские бланки и заполнял их на имя соседа по палате. «Общее состояние: желает лучшего. Кардиограмма: хреновая».

Часами просиживал в моем кабинете, глядел на меня рачьими глазами, чего-то ждал.

— А я сегодня убил человека, — вздохнул он однажды с порога. — А что было делать? Иначе бы он убил меня.

Было дело, мне понадобилось купить сотню долларов. Он торжественно выдал их мне и рассказал, что банк, которым он закулисно владеет, самый надежный из банков. Это был очень известный банк, но я не буду его называть. Его уже нет, по-моему.

В другой раз он, смеясь, посетовал на неприятности, доставленные ему милицией и госбезопасностью. Он допустил промах и взломал их базы данных — я не очень представляю, как он ухитрился это сделать, потому что в те годы даже не слыхивал про Интернет. Впрочем, люди его уровня уже, вероятно, имели в него свободный доступ.

— Приехали, — хохотал он. — Пушки вынули: «Ты что делаешь?!»

Наконец, гангстер открылся мне до конца. Оказалось, что он является членом тайной, глубоко законспирированной организации диверсантов, которых всего человек тридцать по стране. Еще в 70-е годы их специально готовили для совершения глобальных экономических преступлений. Об этом не знает ни одна живая душа, кроме меня. И мне теперь придется держать рот на замке.

А я-то его лечил.



В каждом рисунке — солнце

 

Зашел в поликлинику, побродил. Нигде нет утешения, нигде. Вспоминал бомжа, которому в больнице делали пункцию, а он кричал: «В милиции бьют, и в больнице бьют!» Сущая правда.

Я не про докторов и всякое там чувствительное отношение, это ладно, с этим понятно. И не про клятву мыслителя, чья некрещеная душа по сей день в недоумении топчется у небесных врат, не разбирая входа, и расходует драгоценную Вечность на пустопорожние беседы с такими же античными умниками.

Я про настенные тексты и живопись. Уж здесь-то хоть можно подпустить оптимизма. Написать, например: «Будьте здоровы!», «Вы все когда-нибудь поправитесь!», «Ура!». Но ничего такого нет. Вместо этого пугают, например, по укоренившейся привычке, половой жизнью. На самое светлое, самое радостное заставляют взирать как на дизентерию, о которой речь рядом же. Нарисованы два силуэта, Он и Она — что может быть проще и чище? ан нет, силуэты наполняются зловещим значением. Больше не постреляешь глазами по прохожим женщинам, теперь пойдешь себе, глядя под ноги на туберкулезные плевки и раковые окурки.

Впрочем, иначе и нельзя. Надо напугать. То, что из меня в поликлинике сделали женщину, добавив к фамилии букву «а», уже лишнее, а так все правильно.

Помню, однажды, когда я еще учился в школе, мой отчим — пригородный доктор — поручил мне нарисовать плакаты о вреде пьянства, для больницы. В коридоре повесить.

Я нарисовал, запомнились два. На первом Три Богатыря сражались с зеленым Змием Горынычем. И в этом бою терпели полное поражение: лежали вповалку, и скифские вороны кружили над их бездыханными телами, и за лесами угадывалась безутешная Василиса-Ярославна. По моему замыслу, богатыри сами нажрались, вот и пали героической смертью.

На втором плакате огромная улыбающаяся змея заглатывала печень ошеломленного обывателя.

Получилось очень красиво, с изобилием мелких деталей.

Тут пришел знакомый нашей семьи, мельком взглянул на мое художество. Разочарованно сказал, имея в виду собирательного алкоголика:

— Ему это что! И непонятно, и неинтересно. Ему милиционера нужно показать…



Муравейник

 

Вот как было на одной подстанции скорой помощи.

Есть там такой порядок: когда поступает вызов, диспетчер объявляет время поступления заявки и фамилию доктора, которому ехать. Например: одиннадцать двадцать, Смирнов. Двенадцать тридцать, Иванов.

Вот он и объявил:

— Тринадцать сорок, Муравьев.

Качаясь, вышел фельдшер.

И забормотал:

— Ничего не понимаю. Почему — тринадцать сорок муравьев? Должно быть четыре тысячи… четыре тысячи… сто… двадцать муравьев! Муравьев же четыре тысячи сто двадцать!

Он ошибся, когда перемножал числа, чтобы сосчитать муравьев.



Фактор страха

 

Продолжим про скорую помощь. А то я слишком увлекся тягостными рассуждениями и скучными воспоминаниями.

Мой давнишний приятель, проработавший там не один год, рассказал поучительную историю про своего заведующего.

Этому заведующему просто не везло, и был он слаб. Какой-то зелимхан гонялся за ним с ножиком, ловил, брал за шкирку, приподнимал, возглашал: Аллах Акбар! И ждал ответа.

Но пусть бы зелимхан, ему простительно — родной фельдшер занимался тем же самым, разве что Аллаха не поминал. А может, и поминал. Гонял его, пьяный, и тоже ножом угрожал. Заведующий не стерпел, написал заявление в милицию. Милиция заведующего знала слабо, зато всех остальных — очень хорошо. Приехала, попросила: забери заявление по-хорошему!

Тогда заведующий написал рапорт начальству, но начальство не стало его слушать и выгнало вон.

А подчиненные тем временем вырыли во дворе ему могилу, принесли венок. Приятель мой еще удивлялся: приходит на службу из последних сил, еле идет — и на тебе! могила! собака, что ли, местная сдохла?

Короче говоря, заведующего уволили. Он не смог справиться с фельдшером, а такого не прощают.

Пришел новый заведующий. Усадили его за стол, выпили с ним, ударили по плечу, сказали:

— Ты хороший парень. Мы тебя будем любить. Но запомни: на каждого заведующего найдется фельдшер Анищенков!



Антисептика

 

Мелкое, из тысячи ему подобных описание лечебного визита. Предоставлено очень нормальным доктором со скорой, не пьет, десять раз подшивался — в общем, свой человек. И фельдшер у него был продвинутый.

Приехали они по вызову в богатый дом. Ну, что тут рассказывать. Всего в этом доме было много — зеркал-хрусталя, изысканной пищи, напитков и прочих прекрасных вещей. Хозяйка разбила бутылку коньяка и поранила руку, вот и вызвали доктора.

Опытным глазом доктор приметил неуместную пачку беломора, приютившуюся на столе, с краю.

— Ага, — сказал доктор.

Рану обработали.

— А самое лучшее — немного присыпать конопляной пыльцой.

Муж бросился к шкафам и буфетам, распахнул дверцы, стал вываливать разное барахло, в том числе — мешки, набитые травой, что тоже неплохо, но он искал пыльцу, и нашел.

Доктор после, упреждая домыслы коллег, строго докладывал:

— Каждый курил свой косяк, никаких «по кругу». И «пяточку» мы не ломали!

Хозяева и бригада обсадились в мат. Медработники сожрали все, что было в доме, и выпили весь коньяк.

Я этот случай пересказал потому, что нам, похоже, напрасно твердят о вреде всяких наркотиков-коньяков. Потому что бригада сразу поехала на новый вызов.

Ну, напутали там немножко. В смысле адреса и человека, в больницу свезли, а он просто участкового доктора ждал. Это ерунда.



Педиатрическое

 

Мой приятель со «скорой» однажды попал в детскую больницу. Не сам, конечно, по службе. Я недавно писал про детскую больницу, но то была больница инфекционная, там все иначе, а эта — общего профиля.

Приятель мой, вообще говоря, взрослый доктор, на детские вызовы не ездит. Поэтому впечатлился. А вызвали его в общежитие, где поселилась группа школьников из города Саранска, которые приехали на экскурсию. 13-14 лет.

Детки, понятно, обожрались окончательно. Ушли со второго акта «Лебединого озера», прикупили водяры. По бутылке на двоих оказалось многовато, одного пришлось везти в стационар, заблевал по пути всю машину.

Так вот: оказавшись в детской больнице, товарищ мой решил, что он попал-таки в больницу взрослую, типа 26-й на улице Костюшко. А то и похуже, вроде взрослой травмы. Идет мимо боксов, и только в одном из них мама какая-то сидит с грудничком, напевает ему баюшки-баю. Зато в остальных — страшные, вполне взрослые, хари; ломки, абстиненция. Кто-то приплясывает после экстази, кто-то хищно скалится. Заматерелые, как он выразился, подростки, все весьма свежеотпизженные.

Вышла пьяная сестра. Куда положить больного? Там и коек-то нет в приемном подходящих. Почему-то. Странно, уже пора было обзавестись.

— Давайте на столик для пеленания, — предложил мой товарищ.

— Упадет, упадет, — запричитала сестра, совершая преувеличенные маховые движение.



Нос

 

Поведение финнов, посещавших нашу культурную столицу в былые времена, хрестоматийно и общеизвестно.

За экстрим нужно платить.

Один такой финн приехал и не придумал лучше, чем дразнить собаку окурком. А может быть, он учинил над ней еще что-то, не помню. Отечественная собака возмутилась и откусила ему нос в аккурат по линии Маннергейма.

Финна поволокли в районную больницу города Всеволожска, что в тридцати километрах от Питера. Там на него посмотрели косо: лоров отродясь не держали, а потому не были уполномочены прилаживать обратно заслуженно отчекрыженные носы.

Начали выяснять, какое лор-отделение дежурит по городу. Выяснилось, что в 26-й больнице такое отделение не смыкает глаз. Нос бросили в целлофановый пакетик и вместе с финном в качестве приложения повезли через весь Питер в эту самую больницу.

Там, понятно, было невпроворот своих дел. Суетились да прилаживались часа три. Потом потеряли нос.



Холодный душ Шарко

 

Я не переношу литературную критику. На мой взгляд, это совершенный паразитизм. Имеешь мнение — ну и имей, ты такой же читатель, как все, но ты предпочитаешь навязать его миру, да еще денег за это срубить. Волею обстоятельств, вознесших тебя и давших тебе рупор. У других-то рупора нет, а у тебя есть.

Меня дважды в жизни подвергали уничтожающей литературной критике.


Она пролилась холодным душем.

Первый случай был на третьем курсе, когда я начал изучать терапию. Нам приказали написать первую в жизни историю болезни, от и до. Ну, я и написал, странички две. Объем, между прочим, вообще не оговаривался. Так после этого наш педагог взял мою тетрадку двумя пальцами и воскликнул, потрясая ею не без брезгливости:

— Вопиющее убожество мысли!

Второй эпизод произошел в больнице, о которой я часто пишу. Историю болезни, уже настоящую, приволок начмед, весь красный от негодования:

— Вопиющее убожество стиля! — захрипел он.

Я оправдывался, говоря, что писал под диктовку заведующей, но он не слушал, и был прав. Копирайт оставался за мной.

Таких вещей я не прощаю.

Отомстил. Сделал своим документальным героем. А моим героям приходится несладко.



Малый Апокалипсис

 

Я уже как-то писал, что при советской власти о людях, как ни странно, заботились больше.

Все и всех волновало. Как он там? Что делает? Чем дышит? Не разложился ли?

Помню случай, совершенно немыслимый в наше время.

Я работал в поликлинике; год, если не путаю, был не то 88-й, не то 89-й. Повадился ко мне на прием один тип черт-те с чем. Не то он ударился головой, не то простудил себе шею — неважно. Главное, что он ходил и ходил. И весь был какой-то смурной, но прицепиться не удавалось. Болезнь его казалась неизлечимой, но я не расстраивался: гнал, да гнал ему больничный.

На четвертой неделе моя начальница, которая эти больничные продлевала, не вытерпела. А он как раз не явился почему-то. Призвала она меня к себе и строго приказывает: едем.

Так, прямо с приема — она со своего, я со своего — мы и поехали, к великому унынию очередей. Это было названо активным посещением на дому.

Вышли, как сейчас помню, из машины во двор. На улице я всегда себя чувствовал неуютно в халате, зато начальнице — хоть бы хны. Не только в халате, но и в чепчике, с мерой в руке, очень суровая. Поднялись к больному, дверь не заперта, он лежит на диване. Мы показались ему белыми ангелами смерти, что, в общем, соответствовало действительности.

У стены в его комнате стоял невиданный агрегат. Мне никогда не встречалась емкость для браги под потолок ростом. С краном. На треть опустошенная.

— Постойте, постойте, — захрипел он.

Мы вышли.

Возможно ли нынче такое участие? Не верится. Никто не посетит, не отругает, не выпишет на работу.



Семь колец пещерным гномам

 

20-е января. Может быть, 21-е. Или 17-е.

Стандартный однокомнатный гоблинарий.

Следы обоев на стене.

Вызвана лечебно-профилактическая бригада.

Из комнаты выползают люди, человек 20 — чтобы освободить место. Кто-то ходит, кто-то нет. Кого-то выносят. Больного и вовсе не видно, его накрыли единственным в дому одеялом. Он там лежит тихонько.

Доктору все интересно. Что это, дескать, за люди вокруг?

Люди, выясняется, празднуют Новый год.

— Чем же празднуете?

— Вот — «Льдинка», даже семьдесят второй портвейн есть, вместо шампанского.

— А что больной? — строго, с каменным лицом спрашивает доктор. — Выпивает? — (как бы в уточнение такое).

У больного, оказывается, случились судороги с похмелья.

Доктор:

— А-а… Ну и на хуй его.

Тут вылезает вредная бабка-синяк, лет 25-ти. С подковыркой:

— А у меня вчера муж умер. А вы не успели!

— Ну и хуй с ним.

— Как это — хуй? Мы с Нового года уже семерых похоронили!…



Ностальгия

 

Я вспоминаю (что за напыщенность, черт побери: Я! Вспоминаю! Кто я такой? Не читайте) поликлинику в городе Петергофе, где я работал лет двенадцать тому назад.

Сначала я вспомнил про инвалида гражданской войны, который пришел ко мне выписать одеколон. Потом я вспомнил про беременную женщину, которая явилась ко мне, будучи на седьмом месяце, и призналась в неуемном сексуальном желании.

Наконец, я припомнил глухонемую швею, которой я дал бумажку для изложения жалоб, и она написала: «Очень болит спинка и все обижают».

После этого я почувствовал себя примерно так, как чувствовали себя все эти трое, вместе взятые.



Варангер-фьорд

 

Военного доктора из меня так и не вышло, хотя государство очень старалось и даже оплатило мне билет в Североморск, чтобы я развивался. Туда даже пригнали радиоактивную лодку «Комсомолец», но припозднились, и я уже успел свалить. Целый месяц нам читали разные лекции, которые на деле мне нисколько не пригодились. Мне совершенно напрасно рассказывали про отравление компонентами ракетных топлив и декомпрессионную болезнь, не говоря уже о сортировке санитарных потерь. Оказалось, что вынужденное бездействие бывает куда полезнее. Месяц прошел, и меня отправили на практику. Кто-то решил, что наилучшего опыта я наберусь у норвежской границы, в микроскопическом местечке под названием Лиинахамари, где Варангер-фьорд.

Явившись, я увидел в заливчике тройку доисторических подлодок. Улыбаясь, я отрапортовал майору медицинской службы, что являюсь начальником медицинской службы надводного корабля. «А у нас таких нет», — майор улыбнулся в ответ и развел руками. После чего списал меня в гарнизонную поликлинику, на амбулаторный прием. Желающих показаться мне не было, хотя слух о серьезном докторе из самого Питера разлетелся быстро: спешите! всего несколько представлений! всю смену на арене. Мне удалось сделать одно доброе дело и уложить в больницу города Никель одного бедолагу с радикулитом, которого третий месяц гробили анальгином. Сегодня, правда, оглядываясь на свой больничный опыт, я начинаю сомневаться, что поступил правильно. Больница Никеля почему-то не внушает мне особого доверия.

Все остальное время я валял дурака.

Проглатывал три или четыре колеса седуксена и ложился в семь часов вечера. Седуксен я пил потому, что меня, за неимением лучшего, поселили в зубоврачебном кабинете, и я спал полулежа, в зубном кресле. Моя нелюдимость и склонность проваливаться в небытие сильно удивляли моего денщика — да, ко мне приставили матросика и велели ему за мной присматривать, носить мне чай, будить меня, и так далее. Хороший был паренек, простой. Он искренне хохотал, глядя в телевизор, где под Ласковый Май танцевал дрессированный медведь. «Пусть в твои окна светит беспечно розовый вечер», — пел телевизор. «Жопой-то, жопой крутит,» — смеялся денщик. Я мрачно следил за обоими из-под полуприкрытых век. Пока однажды, в воскресный день, он не ворвался ко мне с диким криком, зовя на причал.

Я, холодея, бросился к морю. Я отлично понимал, что если что, мне придется принимать самостоятельное решение. И мои худшие опасения подтвердились. При погрузке подводной лодки сломался какой-то кронштейн, и груз весом в семь центнеров рухнул в люк, прямо на мичмана.

Мичмана извлекли. Глаза его плавали в разные стороны, и он уже почти не дышал. Мне повезло, что я не принял никаких мер и не оставил никаких записей. Меры и записи уже не требовались. Я тупо стоял над мичманом, попеременно глядя то на него, то на аптечную сумку, приволоченную денщиком. Если бы я сделал нечто заполошное и бессмысленное — вколол бы ему, скажем, что-нибудь — то после не отмылся бы вовек. Но травма была несовместима с жизнью, и я стоял.

Тем временем кто-то позвонил в деревянный госпиталь, находившийся в километре от базы. Примчалась машина, мичмана увезли. В госпитале дремали без дела такие же подневольные, как и я, питерские реаниматологи, мои товарищи по беде. От нечего делать, когда мозг несчастного мичмана уже давно перестал работать, они запустили ему сердце. И Северный Флот встал на уши, разыскивая смельчака, который взял бы на себя ответственность и написал: отключить аппарат.



Масоны

 

Много лет мне не давали покоя любители уринотерапии. Я лично знал некоторых, употреблявших чудесную влагу наружно и внутрь.

Мне всегда казалось, что за этой склонностью кроется нечто большее. И только недавно я ни с того, ни с сего догадался: эти люди обретают свою, как выражаются психологи, идентичность.

К закату моей медицинской карьеры я уже набрался достаточного опыта, чтобы сразу определить, кто в принципе согласится на уринотерапию, а кто — нет. Ну, и тех, конечно, кто уже согласился. По особому блеску в глазах и томику Малахова на прикроватной тумбочке. Блеск всегда бывал с оттенком вызова. Казалось, что эти люди мысленно зачисляют себя в тайную мочевую ложу. Общедоступный и недорогой способ снискать особость, раз уж другие пути заказаны. Ощутить себя неким единомышленником, хотя вопрос о мышлении остается открытым.

 

Тем более, что обычный социум не принимает этих людей. Получается настоящая дискриминация, так что отверженные давно заслуживают отдельной агрессивной партии. Ну, если не партии, так хоть парады могли бы себе выторговать. Ходили бы, да утверждались, вместе с босыми последователями Порфирия Иванова.

У матушки на работе была одна такая сотрудница. Садятся доктора с утра попить чаю, печенье достают всякое, котлетки на хлебушке. И эта подсаживается с краю, ставит стакан, наполненный до краев. Понятное дело, ее не приветствовали. Матушка моя — она так прямо и посоветовала ей соответственно закусить.



Одна снежинка — еще не снег

 

К одному известному сексопатологу пришел на прием один же майор. Майора трясло, он был бледен и чуть не плакал.

Будучи в командировке, майор познакомился в поезде с доступной и симпатичной барышней. Быстро созрел маленький железнодорожный банкет. За банкетом последовала камасутра дальнего следования.

Утром майор продрал глаза и увидел при барышне вопиющие первичные половые признаки. Барышня, если уместно так выразиться, была барином. С нею вышла незадача, как пелось в песне.

И вот поэтому майор, на части разваливаясь, примчался к сексопатологу. Его мучил вопрос: гомосексуалист ли он уже или еще нет?

Был вкрадчиво обласкан и успокоен: если один раз — это ладно.



Готовь сани летом

 

В гинекологическое отделение явилась древняя бабушка. Она попросила справку, в которой нужно было написать, что у нее богатырское гинекологическое здоровье, а скверных болезней нет совсем.

В справке ей, конечно, отказывать не стали, но осторожно осведомились, зачем такая бумага нужна.

Бабушка объяснила.

Оказалось, что она пустила к себе студента, сдала ему комнату.

Готовь сани летом.

«Вдруг ему захочется, да он побоится? А я ему справочку на видное место и подложу».



Падения и выпадения

 

Знакомый гинеколог негодовал. Ему пришлось дежурить в корпусе, который он сильно не любит. Мало того: ему не дали выспаться — в три часа ночи доставили юную особу с предварительным диагнозом «выпадение стенок влагалища».

 

Какая, позвольте, надобность приезжать с этим в три часа ночи? И что такого может выпасть на заре туманной юности? Я понимаю, в почтенном возрасте, в преклонных годах — это да, это заслуженное заболевание. А тут?

Ничего у нее, разумеется, не выпадало, просто трахаться надо меньше, а то все распухло.

На моем дежурстве тоже был похожий случай. Дежурил я в новогоднюю ночь с 1997 на 1998 год. Изумительное выдалось дежурство! Никого! Тихо! Радостно!

Опасаясь неожиданных пакостей, мы с другом-урологом не особенно напились. Но к пяти утра уже покачивались. И тут, в эти самые пять утра, заявляется хрупкая барышня и жалуется на то самое, что так и не выпало у первой больной. Дескать, болит. Спрашиваем: давно ли болит? Уже неделю. Самое время показаться.

Новый год, раннее утро. С наступившим!



Матка-яйки

 

Владимир Ильич был прав, конечно, когда распространялся о чистоте русского языка и возмущался словом «будировать». Однако лингвистическая самобытность в последнее время меня достала. Сию вот минуту натолкнулся на разъяснение переводчиком умного слова «галакторея». В скобках, хотя его никто не просил объяснять, потому что текст специальный, он написал: «избыточное молокоотделение». Уж и не разберу, какие мысли приходят в голову — не то об отделении милиции, не то о больничном. Наверное, я придираюсь, глаз замылился. Наверное, написано правильно.

Правда, заимствование обыденных образов для описания вполне научных вещей раздражает многих, хотя считается признаком умудренности, принадлежности к старой школе, намекает на опыт и благоухание седин. Это славянофильство, конечно, бесит западников, которые не помнят родства. А то и похуже кого распаляет.

Матушка моя, помню, рассказывала о старушке-доцентихе, под чьим началом она начинала работать в родильном доме. Эта старушка не признавала современную систему мер, сантиметры и миллиметры ее не устраивали. Она требовала, чтобы молодые доктора писали в истории болезни: «матка величиной с куриное яйцо». Далее, по мере созревания плода: «матка величиной с утиное яйцо», «матка величиной с гусиное яйцо».

Маменька моя не сдержалась, написала в итоге: «матка величиной с яйцо крокодила».



Хлопци-кони

 

Врачебные ошибки не всегда обходятся дорого. Бывает, что получается сплошное добро и даже благо.

Однажды областная карета скорой помощи с гиканьем и свистом выехала на острою задержку мочи.

Время суток было темное, деревянные домики казались одинаковыми. Поэтому наездникам было простительно эти домики перепутать.

Ворвались в одну избу, очень строгие. Без слов. Возле печки лежала древняя бабушка. Мгновенно выпустили ей мочу и растворились в ночи.

Притихшая, опытная бабушка, так и не раскрывшая рта, была потрясена таким вниманием.



Про молодость, которая не знала, и про старость, которая не могла

 

В дохтурском деле часто ощущаешь себя силой, что вечно хочет блага, но вечно совершает — ну, не то чтобы зло, но и не совсем добро. Дело не в том, что пропишешь какую-то неправильную гадость или зевнешь что-нибудь смертоносное: оно, быть может, было бы и к лучшему. Бывает, что сделаешь все замечательно, а получается вред.

Когда я студентом проходил хирургическую практику в городе-Калининграде, у меня в палате лежала одна бабуля. До неприличия грузная, и дело ее было плохо. У нее развилась гангрена левой стопы, потому что сосуды уже не годились ни к черту, особенно на ногах: забились наглухо.

Так что на ученом совете дружно придумали эту ногу отрезать всю, целиком.

Заплаканные родственники бабули бродили по коридору и мысленно — а может, и на словах — с ней прощались.

Мне даже довелось поассистировать на операции. Сейчас не вспомню, что я делал; наверное, держал крючки, как это принято, да еще шил, а ногу пилил настоящий опытный доктор, специальной пилой.

Короче говоря, все мы думали, что бабуле конец. Не в тех она находилась годах, чтобы ноги резать, да еще наркоз, штука нешуточная. И что же вышло? Бабуля резко пошла на поправку. Оно и понятно: во-первых, не стало гангрены; во-вторых, она лишилась значительной своей части, в которую какие-никакие сосуды, а все-таки гнали кровь. Теперь эта кровь бодренько поступала к жизненно важным органам, и сердце у бабули заработало очень неплохо, и голова прояснилась.

Загрустившие было родственники мигом насторожились. Вместо положенной по замыслу благообразной покойницы они приобрели одноногое внутрисемейное приложение. А наследство уже поделили, прямо в коридоре. Вот так. Смотрели волками.



За спичками

 

За наркотиками, если по правде.

Коллега мой, да с ним — заведующий больничной аптекой поехали за наркотиками. Так получилось, что для больных.

Поехали на простенькой «копейке», автоматы забыли, бронежилеты в стирке.

Это при том, что несколькими днями раньше приезжала комиссия и спрашивала: «Ну, я надеюсь, вы наркотические препараты перевозите в броневике?» Больница утвердительно кивала.

Собственно говоря, история не об этом. История о том, как заведующий аптекой попросил притормозить эту отважную «копейку» возле Управления Пожарной Охраны. Он лицензировался, и ему надо было отдать какую-то бумагу.

— Просто отдать, — успокаивал он доктора. — Минута! Секунда!

Пять минут — его нет. Десять — нет. Двадцать — нет.

Идет, наконец, весь злой, бормочет что-то свирепое в бороду.

— Что? Что такое?

— Они, суки, ногти накрасили, бумагу не взять!



Должностное несоответствие

 

Иногда можно слышать: да мы с ним под одной шинелькой!… да двести ведер выпили на пару!… а он!…

Или — она, но в итоге неизменно: оно.

Люди забывают, что в каждом — бездна, и от шинельки выходит только вред, потому что она эту бездну дополнительно маскирует.

Знал я одного доктора-хирурга. По замашкам и повадкам он был совершенный Пьеро, унылый и безобидный. Печаль его была столь глубока, что уже напоминала депрессию, которую лечат. А может быть, и была ею. Грустный, потерянный человек, подкаблучник у стервы, как я понимаю, жены, непьющий, малорослый, трудоголик и бессребреник. Иногда его, конечно, заносило, но кто без греха. Однажды он с серьезной миной делился в приемном покое своими опасениями: был у женщины и удовлетворил ее десять с половиной раз, так теперь беспокоится, не станет ли она его презирать за недосброшенную половину.

Опытные сестры приемного покоя, знавшие, что и один раз сомнителен, слушали его, затаив дыхание.

Так вот: этот скорбный доктор в тяжелые времена пошел работать охранником. Какое-то время он-таки поработал, а потом от его услуг отказались. Потому что он не сдал зачет.

На том зачете проверяли действия в экстремальных ситуациях. И доктор неизменно начинал с пули в голову, на поражение, без предупредительного выстрела.

Его отчислили за жестокость.



Бильярд в половине десятого

 

Возможно, что в половине одиннадцатого или даже двенадцатого. Доктор дежурил и не запомнил. Это немецкому Беллю с его педантизмом простительно засекать время, а наши счастливые часов, как известно, не наблюдают.

Короче говоря, приехало Дорожно-Транспортное Происшествие, доставлено в приемный покой прямо из пылающей машины.

В ней ездило человек пять, и все они, несмотря на беспрецедентное пьянство, хоть сколько-то, да пострадали. Иные даже довольно серьезно, особенно главный. Хотя ничего смертельного. Люди они были не до конца простые и вообще кровь с молоком, адвокаты и менеджеры. Стали качать права: мол, нам условия предоставьте, а если нет, то создайте, и все такое. Ну, дело обычное, совсем не страшное.

Дежурный доктор взялся смотреть самого умирающего.

Спутники умирающего тоже вломились в смотровую, один — с длинным предметом в брезентовом чехле.

— Вот не надо бы сюда с берданкой, — посоветовал доктор из-под очков. — Идите с ней в коридор.

— Это не берданка, — надменно возразил пострадавший. — Это кий.

— Кий? — переспросил доктор. — Вы выбрались из горящей машины и спасли кий?

— Еще бы, — хмыкнул тот. — Он пятьсот долларов стоит.

Чуть позднее доктор склонился над полутрупом:

— Слушай, можно хоть взглянуть-то на кий, за пятьсот долларов?

— А где он? — ожил и встревоженно захрипел умирающий.

Увидев чехол, он успокоился и вернулся к умиранию.

Может быть, думал доктор, из него, из кия, самостийно высыпается игровой мел 666-й пробы. Или этот кий какой-нибудь самонаводящийся, захватывает в прицел шарик.

Так и не показали кий.



Бархатный Теракт

 

Новейшая больничная сводка: нервное отделение, которым заведует мой добрый знакомый, лишилось унитазов. Их отключили.

Дело запутанное: произошло столкновение двух тендеров, то есть интересов. Вообще, когда я слышу про тендеры, я всегда думаю о крушении поездов. Две трансатлантические корпорации отстаивают свое право заменить унитазы в неврологическом отделении номер пять. Обе прислали таджиков — хорошие люди, всем улыбаются не по делу, но не работают. В результате наклевывается теракт, какой Басаеву и не снился.

Заведующий отправился к руководству. «Как хотите, — молвил он доверительно, — но у меня больные под елку бегают».

«Не можете организовать больным быт!» — заорали на него.

Напрасно доктор показывал вырезанную из какой-то газеты карикатуру, напечатанную по какому-то другому случаю (страна-то большая). На картинке больные пьют чай из уток и приговаривают: хорошо чайку попить — жаль, в туалет сходить некуда.

Наконец, какой-то активный предприниматель, лечившийся без унитазов, не выдержал.

— Ну, ладно, — сказал он сдержанно. И предложил помощь.

Заведующий хмыкнул и указал на здание администрации:

— Очень хорошо. Иди по дорожке к тому домику. Там есть люди, которые с тобой поговорят.

Все идеи сразу пропали:

— Я хотел, как лучше…



«Прошу пана»

 

Однажды моя специальность превратила меня в международного преступника. Да и Варшавский Договор тогда уже был при последнем издыхании — может статься, я нанес ему последний удар тупой лопатой.

В 1990 году, во Франции-Бургундии, мы познакомились с одной блистательной полькой. Нас пригласила и приютила община экуменистов, и польку эту тоже позвали. Экуменисты вели себя очень демократично, но даже они делали ей замечание: прикройте шейку, прикройте спинку, а лучше — грудку. Больно яркие были формы, сплошной эффектный рельеф.

Бургундии ей было мало, и она прикатила в Питер. В Питере у нее то ли уже был, то ли образовался настоящий Андрейка, подозрительный молодой человек с усиками. Они думали пожениться по глубокой любви, хотя меня не покидала мысль, что Андрейка просто хочет удрать куда-нибудь от греха подальше. Или ко греху поближе.

В общем, они захотели нас в гости, мы пришли.

И жаркая пани обратилась ко мне с просьбой. У нее был не в порядке паспорт. По-моему, она опоздала с выездом и просрочила визу или еще что, хотя я не помню, чтобы в 90-м году кто-то требовал польскую визу. Или в Польше — нашу. Ну, наплевать, не в этом суть. Суть в том, что она просила у меня печать себе в документ. Пускай, дескать, пограничники знают, что опоздала она не просто так, а потому, что была у врача. «Поставь», — соблазнительно мычала она.

Я никак не мог взять в толк, при чем тут я. Что тебе поставить? Мой фиолетовый анонимный штамп?

«Да.»

«Но зачем?»

«Неважно. Поставь. Прошу тебя.»

«Писать ничего не буду», — предупредил я.

«Не надо».

Я раскрыл ее паспорт и впечатал в него: «Невропатолог».

Она была совершенно счастлива, и даже Андрейка сурово улыбался: одобрял.

Больше я о них ничего не слышал.

Мне до сих пор чудится жаркое собачье дыханье. Много лет прошло, но Джульбарс уже взял мой след. Он сильно одряхлел, и потому расплата затягивается.



Functiо laesa

 

В том, что Россия — родина слонов, я никогда не сомневался, потому что против мороженых мамонтов не попрешь. Но Россия, конечно, родина не только слонов.

В западных врачебных справочниках я с трудом узнаю многие известные симптомы, потому что из их именных названий куда-то исчезают отечественные фамилии, которые после черточки. Сдается мне, что прибавлялись эти фамилии легко: чуть изменил угол щелчка по пальцам или угол поворота больного бедра — и вот уже был симптом Боннэ, а стал симптом Боннэ-Бобровниковой. Может быть, я чересчур пристрастен; может быть, Боннэ был наш человек, сугубо русский, как профессор Россолимо; не исключено, что дьявольский запад из вредности не признает за нашей научной мыслью права даже не первой, а второй ночи. Но сомнения меня не покидают.

Со студенческой скамьи в моей башке засела знаменитая четверка латинских слов: rubor, tumor, calor и dolor (не dollar). Это признаки воспаления: краснота, припухлость, жар и боль. Тетраду эту придумал не помню уж, кто, кто-то из очень древних — может, Гален, а может, Цельс, а то и совсем Гиппократ, хотя с чего бы ему по-латыни изъясняться. До советской власти тетрада влачила неполноценное существование, смущая умы. Но при советской власти она приросла пятым элементом, по числу отростков у красной звезды. Отечественная наука открыла пятый признак воспаления: functiо laesa, что означает «нарушенная функция».

Функция — самое важное свойство всего и вся, будучи средством построения светлого будущего. Зарубежным метафизикам не приходило в голову, что при наличии калора, рубора, тумора и долора функция может нарушиться. В их красном, опухшем, жарком и ноющем пальце не было никакой диалектики, сплошная статика.

Но палец без функции, как и всякий другой орган, бесполезен и вреден, так как нечем даже указать в направлении светлого будущего, а если вдруг и найдется чем, то это будет реакционное учение «фрейдизм».

А если есть и долор, и все остальное, но функция не пропала, то палец здоров и никакого воспаления нет, а потому больничный за такой палец не полагается, и, будучи выписан, повлечет за собой уголовное наказание согласно постановлению Совнаркома от 1937 года о порядке выдачи больничных листов.

Скажу еще, что даже в нашем неврологическом отделении было сделано некое открытие по привычной схеме: дописали неизвестный признак к пятерке или семерке других, давно известных. Я только забыл, к сожалению, о чем шла речь.

 

Все потому, что в нашем отделении был Ленин. Нигде в больнице, где одних нервных отделений набралось шесть штук, не было Ленина. А у нас был. Он стоял в холле бюстом, на подставке, под сенью кадочных пальм.

У Ленина в отделении не было никакой функции, но не было и рубора-колора, потому что Ленин никогда не краснеет. Напротив, он бледен и хладен, как хладен его замаринованный прототип, в чем есть высокая художественная правда.

Однажды процедурная сестра из самых дружеских побуждений стала мыть его тряпкой. Заведующая увидела и чуть ей голову не отъела за непочтение.



Мобилизация

 

Больной должен знать, что с ним происходит. Знание лечит и мобилизует.

Я этого раньше не понимал и даже, было дело, едва не свалился в обморок. Это было на пятом курсе, когда меня прихватила такая межреберная невралгия, что я шагу ступить не мог. Мы тогда как раз изучали травматологию, и я, будучи студентом прилежным, явился на урок. Тем более, что шагов требовалось немного, я приехал на троллейбусе. И в перерыве, не сдержавшись, пожаловался ведущему. Ведущий ожил и сказал, что устроит демонстрацию. Привел меня в процедурный кабинет, оголил, усадил на операционный стол. Набрал огромный шприц жидкости и стал объяснять моим товарищам:

— Вот я беру йод. Вот я смазываю участок. Вот протираю спиртом. Теперь я прокалываю кожу. Осторожно подвожу иглу к ребру — видите? я дошел до него. Вот я на нем остановился иголкой и покачался. Теперь берем косо…

На этом этапе добрые групповые подруги взяли меня за руки, потому что я вдруг смертельно побледнел. Но я напрасно бледнел, потому что добрый доктор ввел мне не только новокаин, но и спирт, и все прошло, и я немного развеселился.

Потом-то я понял, как важно информировать пациента о всех своих действиях. В нашей больнице работал один ловкий умелец, до которого мне было далеко — разве что фамилии у нас были одинаковые. Положил он большую, упитанную больную на живот и рассказывает:

— Вот я беру йод. Вот я смазываю кожу. Вот протираю спиртом. Теперь я прокалываю кожу. Завожу иголку… Чувствуете приятное распирание, приятное тепло? По ноге растекается тяжесть, болит уже не так сильно…

И верно — болело уже не так сильно.

Правда, доктор Смирнов ничего ей не ввел, а просто приставил к пояснице иголку и рассуждал.

Мы потом сообща решили, что нужно создать платную кабинку вроде тех, что устроены для моментальных фотографий. Кидаешь рубль, входишь, садишься. Шторки на миг раздвигаются, являя целебный портрет доктора Смирнова. Сдвигаются обратно. Следующий!



Три гипотезы

 

Медицина — родоначальница многих метких афоризмов. Вот одно емкое и крылатое наблюдение: «Только покойник не ссыт в рукомойник».

Почему это верно? Я думаю, причины две.

Во-первых, дело в живучем подсознательном протесте, направленном против асептики и антисептики. Стерильность гнетет и обременяет. Хочется поднагадить. И никакого Герострата, сугубая анонимность.

Во-вторых, доктора мужского пола редко владеют ключами от корпоративного сортира. Ими либо владеет специальная ключница, либо они висят на гвоздике в сестринской. И если мужской разновидности доктор возьмет или, не дай Бог, попросит этот ключ, то вся больница сразу узнает, куда и зачем он пошел. И следом за ним пойдет посмотреть, как там.

Поэтому один мой знакомый доктор рассказывал:

— Стою я и в раковинку: жу-жу-жу, жу-жу-жу. Тут меня из коридора зовут (типа: Акакий Акакиевич!). А я дверку ногой прижал и жу-жу-жу, жу-жу-жу.

 

Может быть, есть и третья причина. Доктора вообще близки к природе и выбирают себе функционирование попроще. Помню, устроили мы с урологом К. себе отдельный кабинет, чтобы глупости не слушать от местных женщин. Холодный, зато с телевизором. Начмед стоял насмерть: нельзя! Он-то думал соорудить там еще одну платную палату и грести денежки. На это уролог сказал, что нуждается в специальном помещении, и даже выторговал себе гинекологическое кресло; это кресло принесли в разобранном виде, и в этом-то виде мы его и свалили в угол.

 

Накрыли стол клеенкой, раскрашенной яблоками и тупыми грибами, и стали жить.

Однажды я не выдержал. Сижу, попиваю чай и спрашиваю:

— Чем это, черт побери, так несет?

Уролог принюхался. Затем радостно ударил в ладоши, полез под стол и выволок оттуда мусорную корзину, доверху, с горкой, набитую использованными перчатками. Он их туда сбрасывал, как увядшую кожу, ознакомившись с очередной предстательной железой. Или как носки, та же кожа.



Два темперамента

 

Дружище уролог К. очень любил поутру раздразнить мою коллегу, нервную восточную женщину. Она была большая любительница поскандалить.

Только и раздавалось: «Сук-к-конки!… Параши!… Урыла бы!…»

— Вы знаете, — он прижимал руки к сердцу, оскаливал зубы и выпучивал глаза из-под колпака. — Есть такие маленькие собачки, пекинесы. Они до того злые! — он принимался дрожать всем своим длинным телом, вращать глазами и сдвигать кулаки. Темп нарастал. — Они такие злые, что дохнут от инфаркта!… У них от злости случается разрыв сердца!

Тут уролог, не в силах сдержаться, начинал восторженно повизгивать, топать ногами, мотать головой.

— Да, — кивала моя коллега, слегка приходя в себя и чуть-чуть довольная. — Я такая. Ав! Ав!… Я им покажу, паскудам.



Живые и мертвые

 

Латынь в медицине давно себя изжила. Знаете, как нас учили латинскому языку? Во-первых, решили ограничиться четырьмя падежами, да и те не понадобились.

Во-вторых, на каком-то этапе наплевали и на эти падежи, велели просто заучивать корни. Но не бездумно, конечно, с переводом. И, не заботясь об античных тонкостях, смело мешали их с греческими.

Сам я глубоко убежден, что международным медицинским языком должен быть русский. Мертвые наречия должны быть спрыснуты живой водой.

Уже спрыскиваются.

У нас одного спросили, на гинекологии:

— Чем, по вашему мнению, можно осмотреть полость матки?

Тот важно поправил очки:

— Ну, есть такой прибор: маткоскоп.

— Тогда уж давайте совсем по-русски, — уважительно подхватил гинеколог. — Маткогляд.



Неотложная лениниана

 

На станции скорой помощи жил маленький металлический Ленин. Очень удобный, старенький, потертый.

А у одной бригады сломалась в машине кулисная ручка, которой скорость переключают. Присмотрелись к Ленину повнимательнее, просверлили дыру, нарезали резьбу. Так что сделалось отлично: пальцы в глаза — и поехал.

Однажды эта бригада забрала на Сенной площади еще одного Ленина, уже живого. Он шел с конкурса двойников. На смотре-параде он обожрался до большевицкого плача, пошел и сломал себе ногу. Его загрузили в машину и повезли, понятно, в пьяную травму. А там таких желающих много; машина стоит, ждет. Двойник сидит и наблюдает, как водила Ленина щупает. Вдруг осознал:

— Как вы смеете! Это же Ильич!

На это ему возразили: наш Ильич, что хочу, то ему и сделаю.

— Ну, не глумитесь! Я его у вас куплю!

И купил, за пятьдесят рублей советских еще денег.

Тут и очередь подошла: Ленин захромал в приемный покой, прижимая к груди трофей. Но там, в приемном покое, давно ничему не удивлялись.



«Курение вредит вашему здоровью»

 

К сожалению, у меня нет коммерческой жилки, а то я мог бы сколотить состояние.

Например, в борьбе с табакокурением, никотинизмом и табакизмом (как правильно? я и то, и другое, и третье видел).

Потому что все эти пластыри, жвачки — ерунда. Иголки тоже не помогают. Однажды мне поставили очень хитрые иголки, в ухо, серебряные и золотые; сенсей по этим иголкам пощелкивал, шептал над ними, подкручивал, окуривал их полынью. Активизировал мне чакры, продул каналы, переженил Ини с Янами. А я взял и закурил! Нарочно. Дай, думаю, закурю.

И кодирование тоже не помогает. Если в тебя вселился со стороны оздоровительный бес, нужно его выкурить. И он без труда изгоняется.

Но мне случилось попробовать еще один, очень действенный способ. Не рассказывал? Ну, повторить не вредно. Минздрав постоянно предупреждает, а я не хуже минздрава.

Я учился на первом курсе. Заканчивал его через пень-колоду. Солнышко, апрель, все греются; я тоже пошел погреться на скамеечку. Прогулять что-нибудь. А на скамеечке уже сидел мой знакомый с четвертого курса; человек опытный и, конечно, казавшийся мне недосягаемым авторитетом. Уже доктор, считай — куда мне до него. Мы с ним познакомились, когда в порядке трудовой повинности строили почечный центр. Корчевали там один пень три недели.

Закуриваем.

У меня были сигареты-мальбро, они тогда после Олимпиады еще остались. Наши власти не рассчитали, погорячились и запаслись слишком основательно, так что хватило собственному населению.

Сидим, курим. И вдруг приближается к нам некий больной в мышином халате и неприглядной пижаме.

— Можно, — спрашивает, — сигаретку?

Я протягиваю пачку. — Можно две?

Ну, я веду себя, как кондитер из фильма «Высокое звание». «Бери, мальчик, петушков, сколько душа просит. Хоть три!»

Смотрю, как больной лезет поганой лапой в пачку, ворочается там, шшупает себе чего понаваристее.

А после мой приятель равнодушным голосом замечает:

— Зря ты ему дал в пачку лезть рукой. Это больной с кожной кафедры. Я его курировал.

— Ясненько, — говорю.

Снялся с места и пошел в химический корпус, где наши курили под лестницей, осторожно сверкали оттуда не то сигаретами, не то глазами. Там я держал такую речь:

— Мужики, я курить бросил. Баста. Налетайте, разбирайте.

Как они кинулись! Пачку разодрали единым ударом прокуренного когтя. Хватали кто по две, кто по четыре штуки. Не друзья, а прямо апокалиптическая саранча.

Когда они сыто задымили, я продолжил выступление. Объяснил им, в чем штука.

Никакой театральной мелодрамы с эффектным концом не получилось, потому что не стал же я стоять-дожидаться, побежал.



Седые рецепты

 

Мне зачитывали выдержки из 30-томной медицинской энциклопедии под редакцией Семашко, выпуска 1927 года.

Там изложены дедовские приемы, ныне, увы, прочно забытые. А зря. Гордиться славою предков не только можно, но и должно.

Например, при истерии лучшим лекарством была «настойка струи бобра». Знакомый, который мне все это прочитал, никак не мог выяснить, что же это такое. Наконец нашел: оказалось, что ее делают из препуциальных желез бобра, которые, стало быть, располагаются под его крайней плотью; очень вонючая жидкость.

И мне теперь не дает покоя вопрос: из живого бобра вытягивают эту живую воду или из покойного? Потому как мало словить бобра, отвлечь его от социалистического строительства — ему еще нужно сдвинуть крайнюю плоть, подергать все это дело, подставить склянку. Или явить ему какой-нибудь эротический образ, чтобы увеличилась рабочая поверхность органа — в общем, весьма дорогой препарат. Зато любую истерию — как рукой.

Еще там расхваливали пиявок, вкупе с хитроумными устройствами для их полостного внедрения. Эти устройства не снились никакой инквизиции, пиявку можно подселить буквально куда угодно и там оставить до обоюдного удовлетворения. И вообще этот метод преподносился как самый передовой.

Однако самое сильное впечатление на меня произвели банки. Это не те безобидные банки, которые мы знаем и которыми в душевной простоте пренебрегаем. Как бы не так. Большая кастрюля, с встроенным насосом! Абсолютный вакуум. И это еще полдела, к той кастрюле присобачены специальные ножи, штуки четыре, которые автоматически надрезают кожу. Фирма гарантирует качественный отсос до трех литров крови.

Я начинаю думать, что Дело Врачей неспроста затеяли. Сперва Врачи поставили кастрюлю Крупской, потом — Горькому, или в иной последовательности, забыл; потом хотели поставить Сталину, но он оказался проворнее и поставил им свою.



Овощной Бог

 

Благодарные больные бывают совершенно несносны. Еще хуже бывают их родственники.

Лежала у меня, помню, старушка, обезножевшая. Ездила в кресле. Хорошая бабушка, приветливая, я к ней проникся добрыми чувствами, и она ими тоже пропиталась, и постоянно обещала сделать мне некое поощрение за медицинскую сердечность. Полтора месяца будоражила воображение. Мне уже казалось, что она завещает мне квартиру.

Когда наступил последний день нашего общения (я уходил в отпуск), она не находила себе места.

— Что ж мой дед-то не едет! — причитала она всякий раз, когда натыкалась на меня в коридоре. — Всегда, как не надо, он здесь, а сегодня не едет!

Я утомился ее утешать и стал прятаться. Время шло, бабушка убивалась. Мы с коллегами уже отпраздновали день медработника, который надвигался неумолимо. Уже переоделись и пошли на выход совсем, как люди. И вдруг я слышу: стойте! стойте!… Оборачиваюсь и вижу Формулу-1: мчится бабушка. Сияет: дед приехал.

Подарила мне водку в лимонадной бутылке, завернутую в позавчерашнюю газету.

Выпили с урологом в лесу.

Или еще случай, но уже не со мной, а с маменькой. Она, как я выражался в 1-м классе, «каждый день детей рОдит». Работает в родильном доме. Однажды там кто-то родил, и у нас на квартире объявился свежий папа. Пришел, сел за стол, стал пить чай. Лысый, круглый и не без высокомерного барства. Наконец, отодвинул чашку, вздохнул и заговорил с таким видом, будто сжигал понтонный мост, перегородивший Рубикон:

— Ну, ладно. Вы знаете, КТО Я?

Это было сказно так, что у мамы моей возникло чисто детское любопытство. Мультфильмовое, как я его называю. Неужели бог? Она склонила голову и поощрительно шепнула:

— Кто?

Оказалось лучше бога: директор овощного магазина. К сожалению, он размножился.



Чай

 

Чаепитие — действо, позволяющее увидеть в докторах обыкновенных смертных.

Эта приземленность, как ни странно, придает им еще большую святость. Они воплощаются из милости, ради спасения человеков. Клиенты передвигаются на цыпочках и не смеют заглянуть ни в сестринскую, ни в ординаторскую, где Пьют Чай.

Наши капустные клоуны пели на эту тему: «Но наш! Аппетит! Не имеет границ! Сейчас… Мы будем пить чай!»

Про то, как сестры пьют этот чай с пельменями и печенкой, я писал. И говорил, что доктора ведут себя, в отличие от сестер, немножко застенчиво.

Потому что доктора не жарят картошку в процедурной. Иду я как-то раз по 37-й петергофской больнице и слышу из-за дверей процедурного кабинета громкую песню «Кони в яблоках». Заглянул туда, а там две сестрички пляшут под эту песню, высоко подбрасывая сильные ноги; на плитке шкворчит картошка.

Когда я устраивался работать в больницу, о которой так много рассказывал, чаепитие было первым, с чем я столкнулся. Но оно меня не затронуло.

 

Я пришел, весь подтянутый, выбритый и, по-моему, даже при галстуке. Явился в кабинет начмеда. Оценил закладки в лекарственных и юридических томах, а также в Библии.

Начмед, держась приветливо, поговорил со мной минуты две.

Потом вдруг залился краской, засуетился. Сказал:

— Ну, вы там подождите немножко, снаружи. Я тут пока…

И вынул сверток в фольге: бутерброды, и кружку вынул, заложенную кипятильником.

Заперся в кабинете и стал сорок минут есть.



Косарь и Отличница

 

Когда мы изучали фармакологию, сенсей велел нам играть в увлекательную игру.

Условия были такие: один прикидывается доктором. другой наряжается больным, а третий — медсестрой. Доктор лечит, больной нарушает, а медсестра все путает и делает неправильно. Задача: вылечить больного вопреки неблагоприятному расположению звезд.

Доктором назначили одну очень правильную Отличницу, больным — известного Косаря, не слишком усердного в медицинской учебе. Медсестрой же, если мне не изменяет память, был я сам и глубоко вжился в этот образ.

Понятно, что Доктору пришлось несладко. Отличница искренне хотела помочь Косарю. Но тот обнаружил фантастические познания по части разного рода диверсий, изобретательно нарушал режим, пил в больничном туалете водку, выбрасывал в унитаз таблетки, прописанные Отличницей. Что касается Медсестры, то в моем исполнении она приобрела уголовно наказуемые черты.

Косарь уверенно вел партию к недетскому мату. Отличница решилась назначить последнее средство.

— Да? — ликующе замер Косарь.

— Да, — твердо сказала Отличница.

— Очень хорошо! — воскликнул Косарь. — На следующий день больной умер!

— Да, — кивнул довольный сенсей и объявил игру законченной. — Больной умер.

— Ага, падла!.. — прошелестели мы с Косарем.



Мор

 

Иногда мне казалось, будто моя мечта вот-вот сбудется.

Прихожу я в больницу и вижу большое траурное объявление: КАРАНТИН! КОНТАКТ ПО АЛКОГОЛИЗМУ.

Прибывает санитарная авиация, привозит ящик Антиполицая.

Впуск посетителей без ограничений. В гардеробе — Одноразовые Бухилы по пять рублей.

Мираж рассеивался, начинались будни, но я не унывал и отыскивал жизнелюбивые ростки грядущего.

Заведующий хирургией однажды пришел на работу, лег в кабинете и спал там неделю с эпизодическими отлучками. И ничего ему не было.

А мне однажды посоветовали таинственным, хотя и несколько осуждающим шепотом:

— Не ходите к рентгенологу.

— Почему?

— Не ходите. Он сегодня в ОСОБЕННОМ настроении.

Я, конечно, зашел из чистого интереса. Ничего особенного, обычное настроение. Как всегда. Не отличается от цвета лица.



A la guerre comme la guerre

 

На одной педиатрической скорой работает живописный фельдшер. Достаточных лет, чтобы брать, например, на вызов первое, что попадется под руку. Однажды взял вместо чемоданчика пластмассовое ведро и пошел. Оно там зачем-то стояло, в машине.

И было такое дело: приехала эта скорая на смерть.

Раз педиатрическая — ясно, что ситуация совсем печальная. Скончалось совсем еще несмышленое, грудное дите. Состояние домашних понятно. Никто их даже не пытается утешать: кроме ветерана труда. Ему хотелось показать, что надежда всегда остается.

Пришепетывая «сейчас-сейчас», вынул спички, начал поджигать и прикладывать к покойному.

— А мы, — говорит, — на войне так всегда проверяли: живой или мертвый.



Коррида

 

ЛКК — процедура рутинная, карательно-бытовая. И все боятся, переживают, хотя совершенно напрасно, ничего там никому не сделают. Выговор объявят, и все.

Я побывал на нескольких ЛКК, хотя до сих пор не знаю, зачем меня туда пригласили. Было очень любопытно: на первой ЛКК ругали доктора, моего однофамильца, за верхоглядство: по его недосмотру, стульчаки на унитазах совершенно разболтались и даже распоясались. Больная пошла, простодушно надеясь на доброе, а стульчак под ней взял и поехал, она упала. Да еще неудачно повернулась, и у нее лопнула селезенка.

А на второй ЛКК ругали того же доктора, и я почувствовал себя театралом, купившим абонемент на целый сезон. Правда, про доктора скоро забыли. В бой вступили два Геркулеса: заместитель главного врача по экспертизе и профессор-невропатолог, увлекавшийся административной работой. Суть дела была простая: очередная больная, полежав у несчастного доктора, после этого еще четыре месяца ходила в поликлинику, где правил бал профессорский оппонент. Созрел вопрос об оплате лечения. На кого она ляжет — на больницу, которая плохо лечила, или на поликлинику, в которую долго ходили?

Дуэлянты обменивались любезностями два с половиной часа. Я давно опоздал на электричку. Каждое слово дышало корректностью и уважением к противнику. Зам по экспертизе был старый еврей; он клятвенно прижимал руки к сердцу. Профессор был старый русский, из военных; он четко, по-армейски, формулировал и артикулировал разные вещи.

Оба были тертые калачи, пропитавшиеся многолетней взаимной ненавистью.

Собственно говоря, всю ЛКК затеяли для финальной минуты. Вопрос решался быстро. Дебаты оказались сексуальными ласками, которые предваряли молниеносный половой акт.

Эксперт сделал отчаянный выпад:

— Будете платить?

Профессор рогами выбил у него из рук шпагу:

— Нет.

ЛКК сразу закончилась.

Она свелась к лаконичному диалогу, в котором победное «хер тебе» осталось за профессурой.



Протозоя

 

Забрался я, было дело, по неестественной надобности на один медицинский сайт. Речь там шла об эпидемиологических исследованиях.

У меня в глазах потемнело от формул с интегралами да логарифмами.

А я-то, глупый, двадцать лет ломаю голову, зачем нас на первом курсе учили высшей математике и физике. Мне и не снились такие высоты.

Более того — мне не снились даже равнины.

Хотя наш коллективный разум — еще не медицинский, но уже и не школьный — вполне походил на эти равнины; такой же был плоский во всем, что касалось точных наук.

Наш физик, похожий на высокого молодого филина, которого рвут на части ночные соки, но некуда их выплеснуть, садился, подпирал щеку и молча глядел на нас сквозь дымчатые очки. Потом вздыхал:

— Господи, какая же с вами тоска.

И вывешивал плакат: Микроскоп в разрезе. С издевательской бодростью объявлял:

— Микроскоп. Какие будут гипотезы?

Лекции нам читал маленький добрый человечек, профессор Замков, единственной заслугой которого было то, что он числился сыном скульпторши Мухиной. Никто его не слушал. Швырялись пивными бутылками, выкрикивали хульные слова.

На экзамене мне достался вопрос про какую-то интерференцию и опять же про микроскоп. Благодаря этой загадочной интерференции можно было рассматривать болезнетворное простейшее, протозою, без всякого для него ущерба. И я полчаса жалел эту протозою космодемьянскую, и радовался ее счастливому избавлению, пока меня не перебили и не спросили:

— Тройки за наглость хватит?

— Да, — сказал я.

Теперь я думаю, что не такой уж я был наглый. Я, во всяком случае, не кидался бутылками в сына Мухиной. А те, кто кидались, сейчас кого-нибудь лечат, ни уха и ни рыла не смысля в физике.



Интерлюдия-довесок

 

Утро. Больница. Клизменная, она же курилка, она же клуб, она же Гайд-парк. Медсестры, уролог, я.

Уролог, пригнувшись, перетаптывается и приплясывает, будто ему давно невтерпеж. Наконец, интересуется офф-топик:

— Света, когда же я тебя трахну?

Света, зарумянившись, радостным тоном:

— Скоро! Скоро!



Коммерческая топология

 

В нашем отделении разворачивались топологические процессы, которым позавидовал бы сам Мёбиус.

Когда я пришел работать в больницу, власть в отделении уже захватила сестринская верхушка во главе с Казначеем. Это была бархатная революция, потому что низы еще, может быть, и хотели по-старому, как все хотят, но вот верхи уже не могли по причине маразма.

Начался передел собственности — вернее, ее создание из пустоты.

Привезли камни, краску; привели рабочих. Выписали больных из двух палат и построили стенки: было две палаты, а стало четыре, и все — платные, потому что маленькие. Чудо!

Чтобы процесс пристойно выглядел на бумаге, его назвали вот как: РАЗУКРУПНЕНИЕ.

У Казначейши проснулся аппетит, и она принялась разукрупнять все новые и новые палаты.

В мудрой Вселенной устроено так, что если где-то убавится, то где-то прибавиться. Раз палаты разукрупнились, то что-то должно разуменьшиться: например, кабинет заведующей.

Потом, действуя совсем уже иррационально, эту заведующую выгнали из кабинета в ординаторскую, маленькую и тесную, но с сортиром. Объяснили неправдоподобной заботой о докторах, хотя мы с коллегой в этой революции были, скорее, случайными попутчиками. Мне было все равно, разве что в сортир не хотелось ходить к заведующей, а коллега металась между левым и правым уклоном. Так что векторы породили ноль.

Да нас и не особенно спрашивали, когда еще раньше сдавали нашу маленькую, теплую, благоустроенную ординаторскую новому русскому инвалиду, и мы, как погорельцы, ютились в хоромах заведующей, а та язвила: «Что, отдали ординаторскую? Теперь сидите!»

Хотя мы ни пяди родной земли не уступали.

Мы же и виноваты оказались; это нас заведующая, отправляясь из просторного, нового кабинета в сортирную ординаторскую, послала «к ебене матери».



Джингл-Белл

 

Приехала одна скорая помощь в подвальчик к свечному мастеру.

С этим мастером было, разбираться особо не стали, на то есть больница. И он был так благодарен, что подарил скорой помощи целую охапку свечей.

Стали думать, на что их употребить.

Медсестра говорит:

— Давайте каждому жмуру в руку вкладывать.

— Нет, — говорит доктор, — это ж сколько работать придется, даже если каждого чехлить.

Наконец, придумали. Уставили этими свечками желоб для стока воды, который поверх машины пущен. Подобрали заболевшее на улице чудовище. Зажгли свечи. И медленно-медленно подъехали к больнице.



Доктор Томсон

 

В медицине меня часто спрашивали, когда же я начну заниматься наукой.

Больничный профессор выжидающе рассматривал меня, думая, что я вот-вот созрею и начну возить его пробирки в Институт Экспериментальной Медицины.

Но он не дождался.

Я насмотрелся на разную науку, когда учился на нервной кафедре. Там мне открыли глаза. В частности, на большие старинные шкафы, набитые уродливыми позвонками и пробитыми черепами вперемежку с авоськами, полными бутылок. Я в жизни не видел столько пустой посуды — разве что в пунктах ее приема.

Мне объяснили, что на кафедре царит групповщина, и пьют узкими группами по два-три-четыре человека, причем эти группы никогда не пересекаются. А шеф жрет в одиночестве.

Такие обычаи, может быть, меня бы не остановили. Но я уже носил в себе первый кирпич нелюбви к науке, заложенный доктором Томсоном, когда я на третьем курсе учился у него патологической анатомии.

Доктор Томсон слыл извергом; как-то получилось, что мне повезло, меня он не тронул. Но в душу запал.

Он был молод, высокомерен, со злым голливудским лицом.

— Моя фамилия Томсон, — подчеркивал он. — Не Томпсон.

Как будто это что-то объясняло.

Доктор Томсон без передыху сыпал избитыми гадостями: «стервоидные гормоны», «введение — неприличное слово».

Он на дух не переносил практическую медицину и намекал, что близок к важному открытию.

На каждом занятии он возбужденно прищуривался и заводил разговор о лейкоцитах:

— Что это за функция такая — прибежать по сигналу тревоги и превратиться в гной? Примчаться, чтобы погибнуть? Не значит ли это, что они — функциональные импотенты?

И делал паузу, чтобы мы успели оценить глубину его догадки. Мне было наплевать на потенцию лейкоцитов, потому что я уже заранее предвидел, что дело закончится тасканием пробирок. К тому же на войне, как на войне, а палец — он поболит и пройдет, несмотря на половую несостоятельность всякой мелочи.

— Мне вот это интересно, — доктор Томсон все сильнее и сильнее себя взвинчивал. — А вы, если вам это не интересно, можете отправляться в деревню Яблоницы Волосовского района и щупать старушек.

Он угадал наполовину, старушек мне хватило и в Питере.

Нынешняя наука не по мне, не та эпоха.

Если бы мне выдали астролябию с чучелом замученного крокодила, да поселили в кирпичной башенке, то там я, укутанный в мантию звездочета и его же колпак, открыл бы, наверное, планету Хирон, ошибившись по средневековому невежеству в букве. А без колпака — извините.



Горнило

 

Люди делятся на деликатных и не деликатных.

Деликатным жить трудно, остальным — легко.

Помню, был у меня больной, которому, хоть он и больной был, было легко, а мне, здоровому, с ним было плохо. Потому что я ставил ему банки.

Я был студент и подрабатывал медбратом. А эта туша отдыхала ничком, на рыболовецком пузе: румяная, многосочная, с легким бронхитом. Я ставил банки, а туша хакала-крякала: «Эх! Эх!» Потом с удовольствием испортила воздух, сама того не заметив. Вернее, не придав значения. И снова закрякала.

Скольких проблем не стало бы, если б так уметь.

У меня есть приятель, очень робкий и тревожный на людях. В студенческие годы у него тоже случился похожий Урок Мужества — правда, чуть иного рода. В колхозе.

Один студент сгонял на выходные в город и вернулся с банкой ветчины.

 

Выставил людям, те быстренько сомкнулись в круг, а мой приятель остался за его пределами. И там подскакивал, за магическою чертою, заглядывая через плечо.

Наконец, умирая от неудобства, осведомился у хозяина ветчины, под дружные звуки большой коллективной ротоглотки:

— А можно мне взять один кусочек?

Один едок, сидевший ближе других не сдержался. Его мой приятель уже достал своими аристократическими вывертами.

— Чтоооо?!…. Кусочек?!…….. Сожри всё!… и еще пизды ему дай!…..



Бутон

 

Оперативная медицинская сводка.

Дежурная новогодняя бригада приехала на синий труп. Мужчина лет тридцати без следов закуски; в комнате пустовато, на полу (как выразился рассказчик) «лужа любви».

Гражданская вдова с диким воем бросается на покойного:

— Юра!!… Юра!….

Мой друг доктор придержал ее за локоть:

— Погоди, ты не очень бросайся: у тебя же заячья губа, разобьешь…

 

— Это не заячья губа! Это он меня пиздил!…



Унтер-антидепрессант

 

Сколько я перевел всякой всячины про депрессию и как ее лечить — уму непостижимо.

И вот блиц-сеанс из жизни.

Есть одна воинская часть, под Питером, и прибыло в нее пополнение. Молоко там, не молоко — черт его разберет, что у них; короче, не обсохло еще. Ходят ошалелые, форма мешком болтается. Вчера писали диктанты, а сегодня уже служат.

И вкалывают с ночи до ночи: копают, носят, перетаскивают, складируют.

Через несколько дней на утренней поверке одного недосчитались: нету.

 

Старшина, или кто там распоряжается, пошел искать.

Завернул в сортир, начал проверять кабинки. Заглядывает в одну и видит: нашелся боец. Сидит, заливается слезами и пилит себе вены.

— Ты чего это? Ты что тут делаешь?

Солдат, всхлипывая:

— Я… я… никому, никому здесь не нужен…

Старшина изумился так, что на минуту лишился речи. Он совершенно искренне поразился и даже обрадованно всплеснул руками:

— Как? Почему? Как это не нужен? Работы сколько! Быстро пошел, быстро бери лопату!…



Ренессанс

 

Немного неприлично, так ведь и жить неприлично, при наших-то обстоятельствах зарождения. Получается , что помирать — гораздо пристойнее.

Приехала скорая помощь к одной бабушке.

Бабушка блатная была, с горздравом обрученная, но в тот момент ей это не особенно помогало. Совсем она стала плохая и, пожалуй что, помирала.

Доктор затеял ее лечить; бригада суетится, бегает. Доктор лечит, а сам по привычке вокруг поглядывает. И замечает, что в бабушкиной квартире больно много разных картин: репродукции, конечно, зато сплошные великие мастера. Однако тематика почему-то все эротическая: обнаженная Маха, Даная, какие-то плодородные совокупительные мотивы, и так далее.

Стали бабушку одевать-раздевать: смотрят — белье. Ну, не бабушкино белье совершенно: модное, розовенькое, узенькое в полоску, кружевное.

Бабушке все лучше и лучше.

«Экая ты бабушка», — думает доктор.

Ежели прозвучал горздрав, то и больницу дали хорошую, современную. Привезли, бабушка оживает, везут ее в реанимацию, завозят. И видит доктор, что бабушка усиленно косит глазом на соседнюю койку, просто не отрывается. А там лежит синий, в пятнах, человек, уже не вполне в реанимации и даже не в нашем мире, где-то на перепутье. Очевиднейший посиневший бомж. И ожесточенно дрочит.

 

— Ну, бабушка, ты правильно попала, — гадко просиял доктор.



Ступенчатая терапия

 

Привез один знающий доктор в больницу инфаркт.

Вернее, он понимал, что инфаркта нет, но в приемном покое были уверены в обратном.

— Нет-нет! — закричали два приемных доктора. — Везите в реанимацию. В шестнадцатый павильон.

— На ВДНХ, что ли? — мрачно обронил доктор.

— Нет, в наш шестнадцатый павильон.

— Тогда давайте проводника, я сам не найду.

Жалко, но все-таки пожертвовали пьяного санитара.

Доехали, а в шестнадцатом павильоне — четыре ступеньки вверх. Доктор растерялся: не самому же заносить носилки, никак! А больше никто не понесет.

— Сам дойдешь четыре ступеньки? — спрашивает у больного без инфаркта.

— Дойду, — трубит больной без инфаркта.

И дошел.

Вернулся доктор в приемное отделение, отдал санитара и говорит:

— Знаете, а я к вам больше инфаркты не повезу, раз у вас четыре ступеньки.

Приемные возмутились:

— Зато у нас очень хорошая реанимация. В ней еще НИКОГДА НИКТО НЕ УМЕР.

— Конечно, не умер. Раз на четыре ступеньки поднимается.



Непристойное предложение

 

Ночь. Ординаторская. Я дежурю.

Спать неудобно, лежать приходится на смотровой кушетке. Она узкая и жесткая. За стеной — сестринская, в сестринской — Галя и Оля.

В стене есть дырочка, сквозь которую просачиваются разговоры и прочие звуки с запахами. Заснуть невозможно, приходится слушать. В сестринскую пришел квадратный мужчина, больной.

— Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

— Идите спать.

— Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль? …………….

Через сорок минут:

— Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

……………

Через двадцать минут:

— Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

……………

Через тридцать минут:

— Оль. Оль, пошли в процедурную. Слышь, Оль?

……………

Через сколько-то времени: вздох. Одинокое тело уходит. Шаркает в коридоре, харкает.

Смешки, звон посуды.

— Чего ему надо-то, а?

Галя:

— Ты скажи мне, скажи, чё те надо, чё те надо…

Оля (подхватывает):

— Я те дам, я те дам, што ты хошь, что ты хошь…

Зловещий ведьминский хохот. Свет гаснет. Бормочет телевизор.

………….

Энергия, не нашедшая выхода в квадратном мужчине, направилась в уголовное русло. Через два дня его выгнали: немного выпил и ударил соседа отверткой, а потом еще гонялся за ним, с нею.



Баня

 

В нашей больнице случалось мероприятие, в котором мне так и не довелось поучаствовать: Баня. В эту развратную Баню ходил помыться наш приемный покой, когда возникало настроение.

По этому поводу можно сказать, что совершенство всегда требует некоторой незавершенности. Так, например, мои дядя и отчим изъездили — якобы, за грибами — всю Приозерскую ветку и везде отметились, выпили. Кроме далекой станции Мюллюпельто. Там они не были ни разу. Я, помню, спрашивал дядю: отчего бы вам туда не поехать? А он мне задумчиво и тоскливо рассказывал про художественную незавершенность. Они туда, дескать, из принципа не поедут.

Так вышло и с баней, хотя не совсем.

Что в ней творилось, я представить себе не могу. Но ужасы — обязательно. Один мой всеядный приятель-уролог стоил целого гусарского эскадрона. И не то чтобы, заметьте, он был бисексуал какой: чтобы быть моно-, би-, стерео там, квадро, нужно прежде всего осознать себя таковым, а он не осознавал, он просто подминал под себя все, что попадалось. И вот! неразрешенная загадка: в эту баню ходила одна дородная терапевтиха, ягодка опять. Всех, по словам уролога, было можно, а вот ее — нельзя, хотя и ходила. Потому что у нее была крыша: мужчина-хирург, который не ходил, но если что, бил насмерть. И я все думаю: как же они там управлялись, при ней, если с нею нельзя?

Ну, ладно.

Однажды я уж было пошел в эту баню. Сберечься мне помогла ссора с одной медсестрой.

Эта медсестра приемного покоя пила до постоянного изменения в лице. И в баню, конечно, не упускала сходить. Как-то раз я дежурил, и она дежурила, внизу, и нажралась, как собака. Составили акт и позвали меня расписаться. Такой был порядок: если какая сволочь нажрется, все под этим подписываются: дежурные терапевт, хирург и невропатолог. Вижу — сидит, ноги свесила, курит, нагло глядит. Деваться некуда, я расписался. Ей-то, понятно, ничего не сделали, зато меня невзлюбили всем приемным покоем. Я и сам был не рад, что ввязался — подумаешь, принципиальный какой.

Приблизительно через годик вышел случай, что больные подарили нам с урологом чего-то прохладительного, которое на поверку оказалось горячительным. Сначала друг повел меня в общежитие, пообещав, что там мне мало не покажется. К какой-то мрачной девушке. И не обманул: нас выставили вон, потому что он уже там напаскудничал, но то ли забыл, то ли не придал значения.

И мы пошли в приемный покой готовить Баню.

А там — та самая медсестра.

Пришлось нам с ней мириться. Церемония вышла сложная: много там было всего — я, вроде, на что-то забрался, пил из какой-то туфельки, преклонял колено. Или преломлял его.

Наконец терапевтиха решительно сказала: идем! иначе вообще не попадем никуда.

И мы все потянулись в Баню, а впереди, поигрывая замочком на поясе целомудрия, размашисто шагала терапевтша. Но, как выяснилось, мирились мы слишком долго и вдумчиво, а потому все постепенно растерялись в сугробах. Остались в них буквально. Некоторые так и лежали, думая, что уже Баня.



Дрянная зависимость

 

Иногда загрустишь, как задумаешься, от какой дряни зависит твоя благополучная жизнь.

Я, конечно, не про людей говорю, про обстоятельства.

В институте, например, у меня была тройка по ЛОР-болезням. И мне, по-моему, не дали из-за нее стипендию. А может быть, дали, но все равно обидно.

 

И кто же приложил к этому руку?

Один, в частности, тип. Мне его выдали для курации. Я должен был внимательно его изучить и написать про него самодельную историю болезни с оригинальными мыслями.

Этого типа, как выяснилось, ужалила в ухо какая-то мошка-молодец. Ухо разнесло в целое блюдце диаметром. Ну, и что тут выяснять? Он сидит и не соображает ни хрена, да и соображать нечего. Цедит что-то сквозь зубы, рассматривает свои шерстяные носки, а те уже не шерстяные, а керамические. И такая от них двинулась ударная волна, что у меня, как и положено в ЛОР-болезнях, перехватило и горло, и нос, и ухо заложило.

Понятно, что за мои соображения по поводу уха и мошки влепили нечто нехорошее.

И на экзамене припомнили, потому что я уже, получилось, себя плохо зарекомендовал.

Вообще, лютая была кафедра. Мелкая и злая. Их профессор, молодой еще совсем, настоящее удовольствие получал от своих темных дел. Сидит за столиком один негр, готовится отвечать по билету. Надеется попасть к кому-нибудь подобрее. Ему, негру, что горло было, что нос — все едино, одинаковый занзибар.

Тут входит профессор, только что с операции, распаренный и хищный.

— Так! Давайте-ка мне кого-нибудь!…

— А вот… (указывают на съежившегося негра).

— А ну, пошли!

Схватил за шиворот (я не вру), поволок к себе.

Потом, уже насобачившись в поликлиниках-больницах, я этому профессору не то тетку его лечил, не то бабку. Так он мне бутылку подарил, которую не жалко. У него их, понятно, много было, как у любого профессора.



Профессор Козьмин-Соколов

 

Раз уж я снова взялся рассказывать про учителей, не грех припомнить приятных. Были же такие? Были.

Натаскивал нас один профессор-микробиолог по фамилии Козьмин-Соколов. Настоящий профессор, давней выделки. Пожилой, крепкий, с огоньком; чепчик какой-то нелепый, словно из задницы вынутый, но это не в ругательном смысле. Очки. Брови сведены, лицо серьезное и чуточку удивленное.

 

Он хорошо знал цену нам и нашей учебе. Никогда не упускал случая сделать какую-нибудь ремарку:

— Та-ак. Прекрасно. — Поднимает палец, поворачивается ко всем: — Смирнов — опытный дежурный…

Таким тоном, будто ему это и в голову не приходило. А я молча разношу гнилостные пробирки: знаю, куда ставить, потому что второй раз уже.

Но главное — главными были его ботинки-долгожители. Мой приятель даже рот себе зажимал обеими руками. Глаза, казалось, вывалятся от натуги, а поймать нечем.

Это были сверхботинки, им не хватало только веревочки, перевязать. Описывать их незачем. Каждый и без меня хорошо знаком с этим шаблонным образом. Знаете, на удочке такой ботинок достают из пруда, вместо рыбы? Ну вот. Такой же.

 

В них-то профессор и расхаживал меж столами, шлепая ботинками.

Уже ползанятия прошло, я сижу, отдыхаю. Вдруг он резко останавливается, замирает на полуслове, оборачивается ко мне. С тревогой:

— Как вы себя чувствуете?

Я вжался в сиденье, потому что сидел с подбитым глазом и радовался, что никто меня за это не трогает.



Эмблема печали

 

Интересный случай, который я сунул в один старый рассказ, но его мало, кто читал.

Случай и без рассказа славный.

Принимает специальный доктор человека. У того вдруг ни с того, ни с сего началась белая горячка и расстроила все его планы. И этот человек, вместо того, чтобы ловить классических и давно надоевших чертей, просит бумагу и ручку. Начинает рисовать, но поминутно прерывается, перегибается через стул и с кем-то сумбурно беседует. В командной манере.

— А с кем же вы разговариваете?

— А с товарищем моим, Васей (Борей, Петей, Колей). Он превратился в жучка, залез мне в жопу и не выходит, подает оттуда сигналы.

— Теперь все понятно. Так. А это что? — Доктор тычет в рисунок. На рисунке — пышная, вполне толково изображенная роза.

— А это я сам.



Folie a deux

 

В психиатрии считается, что бывает такая штука: folie a deux, как они пишут для непонятности. Но я-то люблю разглашать врачебные тайны: читайте — «безумие на двоих».

То есть вот это что: если жена рехнулась, то и супруг не отстает. Обратное тоже верно. И в итоге доктор не знает, кто начал первым.

Но я, на заре моей практики, открыл, что поделиться можно и другими болезнями.

Знал я одну пожилую пару. Условная родня.

У супруги, проворной и радостной бабулечки, имелся чудовищный зоб. Огромных размеров. Он ей, конечно, совершенно не мешал. Она ела, пила, плясала и шутила с этим зобом.

Познакомился я с ними, как сейчас помню, посидел, попил чаю. Жена толкает меня: пошли, мол. Ну, мы пошли. А на пороге хозяин дома вдруг говорит:

— А у меня тоже зоб.

Пытаясь оскалиться сколь можно вежливее, я недоверчиво смерил его, грузного, взглядом и усомнился.

— Ну, как же, — сказал он.

Полез в пинжак и вынул инвалидную сиреневую справку.

— Вот, — тычет пальцем, — видите, написано: зоб.

Смотрю я в бумажку. А там, в разделе «причина инвалидности», проставлено «заб». То есть заболевание. Писать же слово целиком — долго, неприятно, чайник собесовский выкипает, селедка портится. Вот и сокращают. Таких «забов» пруд пруди.

— Это не зоб, — объясняю я мягко. — Это от слова заболевание. Означает, что вы инвалид потому, что чем-то болеете.

Но он мне не поверил и мрачно спрятал бумажку обратно в пинжак же. Он до того сжился с супружеским зобом, что не видел возможности уклониться от этой уважительной редкости. Он думал, будто вполне заслужил себе право иметь зоб.

А говорят — безумие на двоих. Какое тут безумие, когда обобществляется материальный нарост. Это не безумие. Впрочем, оно там тоже было.



Еще один довесок

 

Ночь. Тело без паспорта. Вынуто из сугроба. Доставлено без комментариев, почти не дышит, не говорит даже, пахнет химией, мелкие ссадины. На снимке — непонятно.

Звать нейрохирурга всегда стыдно. Он добрый человек, пожилой, спит дома, в больнице не дежурит. А вдруг напрасно позовешь? Машину зря гонять, будить, операционную готовить. Брить бесчувственное тело.

Тем более, что доктор безотказный, поедет.

У него, правда, на выходе результаты не очень. Ничего не попишешь, тяжелые очень больные.

— Здравствуйте… У нас тут, знаете ли… Я не могу исключить…

— Ну хорошо, я приеду, насверлю ему дырок, а дальше — как бог решит.

 

— Видите ли, я не уверен, что там что-то будет такое, чтобы сверлить…

— Ну, напиши, что есть подозрения, я приеду, зачеркну.



Ноу Хау

 

Когда у нас была Империя Зла, это были не пустые слова.

Рейган знал, про кого говорил.

На четвертом курсе я учился оперативной хирургии. Дело это было дохлое, потому что какой из меня хирург. Там учить приходилось много, наизусть, да еще руками резать, трупов. И собак живых. Они потом бегали и плодились по всему институту, кое-как сшитые.

Однажды я даже порезался и радостно стоял в сторонке, следил за скучным потрошением. «Самострел!» — обозвал меня доктор. Но помиловал. Начал рассказывать про интересную операцию трахеостомию, которую должен уметь делать любой доктор, даже какой-нибудь захудалый физиотерапевт из поликлиники, который только и понимает, что нажимать кнопку «пуск», да переворачивать песочные часы.

 

Потому что такая грубая дырка в горле может спасти чью-нибудь неосторожную жизнь.

Эту трахеостому — под одноименный учебный фильм — нам провертели во всех местах по закону созвучия. Рассказывали, как мама сделала ее ребятенку столовым ножиком, и тот задышал. Еще одному везунчику прокрутили в туалете, штопором. Гвоздем делали, шилом, еще чем-то. Может быть, пальцем. Да мне-то что, я все равно не умею. Сделаешь — и не отпишешься.

Но вернемся к Империи Зла и Рейгану.

Берет наш доктор хитрую железяку с острым концом, трубку. На дворе — 1984 год.

— Вот так, — показывает. — Вбиваете в горло, разворачиваются лепестки, для фиксации. И пациент дышит. Это у нас такую придумали! Ни у кого нет. Даже у американцев. Их полицейские, между прочим, обучены делать трахеостомию, в рамках неотложной помощи. Для спасения мирных граждан. И дыроколы у них есть, но только у нас теперь намного лучше.

— А надо им продать, — прошелестел вкрадчивый голос одного нашего товарища, который, как я уже рассказывал, украл аппарат «Электросон».

У доктора запотели очки. Он покачал головой и недоуменно расхохотался:

— Вы что? Во дает!… Нашли друзей!…



Наследие розенкрейцеров

 

Сейчас я буду раскрывать один масонский секрет. Дело в том, что в невропатологи я отправился неспроста. Меня всегда соблазняло тайное знание, представленное в древних инкунабулах под видом символических рисунков. Я рассматривал примитивные изображения холмов, божественных ликов, неуместных и любопытных путников, которые доиграются. Застенчивых змей, приколоченных гвоздями к кресту. Младенчиков, которые безропотно и с некоторым даже удовольствием отправляются в какой-то котел. По непонятной причине строгие старческие физиономии. Двоеперстия. И тому подобное розенкрейцерство.

Я рассуждал: не может же оказаться, что все эти слабо художественные картины были созданы просто так. В них, конечно, прячется высшая мудрость Николы Фламеля и Джона Ди. И я обратился к другим книгам с картинками, где мудрость была не высшая, но тоже ничего.

По мощам и елей, как говаривал один патриарх. Дело кончилось тем, что в учебнике нервных болезней я нашел картинку, которая была ничем не хуже тех самых, средневековых. Не менее аллегорическая. А то и более. Многие, я думаю, видели эту картинку, но мало кто познал ее глубинный, второй смысл на практике. Рисунок изображает представительство разных органов в мозговой коре. Сколько мозга и за что отвечает. Известно ведь, что организм такая свинская штука, что ответственность в нем возможна только коллективная, а значит — ничья. А я в итоге, аккуратно по Герману, отвечаю за все. Вот тебе и дорогой мой человек. И в радужке представлены все органы, и в ухе, и в пятке, и в коре.

А если что-нибудь из этого отрезать, то ничего не случится, хотя, казалось бы, сразу конец, целое посольство вырезали. Не стало пятки со всеми ее парламентерами от желудка — и ладно. Откусили ухо с чрезвычайным и полномочным послом независимой гениталии — наплевать. Слышать не слышно, а гениталия процветает. И с корой то же самое бывает. Нет коры, отмерла или вовсе не существовала — полный порядок. Жизненно важные органы продолжают работать.

Но вернемся к мозговому представительству. Больше всего мозга идет на лицо, рот (якобы для речевой деятельности) и кисти рук. А остальному — по чуть-чуть. Поэтому на картинке изображен мозг, а на мозге разлегся кошмарный урод: в основном, огромная пасть и загребущие лапы. Вот какими мы предстаем перед мозгом. И, может быть, даже перед высшими инстанциями, которые управляют мозгом из космоса. Вот так. А тайное розенкрейцерское знание заключается в следующем. Как лицо отражается в мозге, пастью своей звериной, так и мозг отражается на лице! Чтобы прийти к этому второму, сокровенному знанию, мало выучить учебник с картинкой. Надо заняться Умным Деланьем в окружающей среде. И я не раз видел: да, полная аналогия. Именно так все на лице и отражается. Весь мозг.



Добрые люди

 

Эскиз, набросок. Или черно-белая фотография.

На Заводе штурманских приборов стряслась беда. На его территории, в мрачных голливудских закоулках сформировалось ООО «Добрые Люди». И в этом ООО какой-то добрый человек захворал. Женщина там от чего-то помирает.

Скорая Помощь приехала на завод, притормозила возле охранника.

Тот, маша рукавицей, пустился объяснять. Все непонятно, странно.

Бригада въехала внутрь и долго петляла по заводским переулкам и тупикам.

Вот, видят: три мужичка курят.

— Где здесь добрые люди? — высунулся фельдшер. (Поможите пожалуста).

Мужички опасливо помолчали. Потом осторожно ответили:

— Да нет, у нас все хорошо.

И ушли.

Пусто, ни души. Бригада развеселилась. Гоняет себе по лабиринту, кружит. Из машины раздается настойчивый зов:

— Добрые Люди!… Добрые Люди!… Где вы?…

Тишина.



Адамсы

 

Интеллигентная семья. Юная дева лет девятнадцати. Образованная мама. Потомственная бабушка шаркает. Плюс Скорая Помощь. Потому что девочка чего-то в небо смотрит и рожи корчит. Не по-тургеневски совсем. Скорее, что-то из Хармса, если не серьезнее.

И доктор спрашивает:

— А давно она у вас этим занимается? Вы, вообще, не замечали, что у нее поведение немного странное? Дурашливое такое, неадекватное?

Мама:

— Если вы сами гебефреник, пошли вы на хуй!

Доктор:

— Постойте. Вы, получается, знаете, что такое гебефрения?

Мама:

— Идите на хуй, вам сказано!

Подошла бабушка в очках и тапках. Доктору:

— Вас что, первый раз посылают на хуй? Вы уже давно должны были привыкнуть к этому делу.



Русский Покемон

 

Одна больная, занимавшаяся бытовым антисемитизмом, постоянно с бодуна вызывала Скорую Помощь. И к ней, как нарочно, приезжали сплошные евреи, а она их посылала на хуй и написала жалобу. Потом решили послать к ней русского доктора. Он входит, она ложится. Морщится, постанывает и между делом интересуется:

— Как ваша фамилия?

— Иванов.

Надменный и сострадательный взгляд, сменяющийся острым неистовством:

— Вы такой же Иванов, как я… как… Фигельбом. Идите на хуй!

Ну, поспорили немного об этой командировке. Пришлось ей позвонить ответственному врачу. С отчеством Иосифович.

— Я умираю, а вы мне одних евреев присылаете…

— Ну и сдохнешь ты, сука. У нас сегодня все евреи!

  1. P.S. Она, кстати сказать, не так уж ошиблась, когда заподозрила доктора в мимикрии.

Подобрали они с бригадой пьяного клиента с битым, как выразился доктор, ебальником, и ухо раздуто. Сами не знали, зачем. Зачем-то. Тут машина забуксовала. А бригаде толкать не положено. Вытряхнули клиента, велели толкать. Доктор выглядывает, говорит шоферу:

— Смотри, русский Покемон, вон ухо какое.



Возвращение со звезд

 

Мне позвонил мой товарищ со скорой помощи. С риторическим вопросом.

Условия задачи: немолодой дедушка, 72 года, живет за чертой города, но никак не за чертой бедности, потому что владеет деревянным домом, а внучке по пьянке сделал шикарный подарок: купил жеребенка. До жеребенка он ничем и никогда не болел, а на фоне жеребенка прихворнул, потому что жеребенок был с приветом: искусал его, сломал руку, отхрумкал пальцы, дал по морде (челюсть пришлось шинировать).

Дедушка полежал в больнице пару месяцев, вернулся домой и вырубился. Тут и начался детектив.

Приехала Скорая Помощь, приступила к дознанию. Сын деда недоумевает: здоровый дед! пьет редко. Литр может принять. Вчера не принимал.

Дочь деда — туда же: здоровый дед. До жеребенка — никаких претензий.

А дед лежит на полу без чувств и пускает пузыри. Доктор уже место запросил в больнице. А фельдшер вдруг говорит:

— Слушай, нам тут дали глюкометр. Давай проверим сахар.

Ну давай, раз есть глюкометр.

Проверили — а сахара и нет.

— Гм! — чешет голову доктор. — Ну, тогда давай хуйнем ему глюкозы!

Хуйнули, как выразился мой товарищ, глюкозы. Дедушка приступил к возвращению со звезд. Первая ступень пошла. Или пришла. Я не знаю, как возвращаются. Сыну:

— А чего это тут стоят два урода каких-то? Ну-ка пошли их на хуй!

Еще влили глюкозы. Вторая ступень пошла .Речевой диапазон расширился. Было «на хуй», а стало:

— Давайте вы ребята отсюда пиздуйте.

Дали 2 бутерброда. Динамика после двух бутербродов: направления указываются те же, но общая манера смягчилась.

Собственно говоря, товарищ звонил мне, чтобы узнать: с чего вдруг упал сахар?

А я почем знаю.



Спасибо, спасибо

 

От первого лица. Рассказывает доктор. Так просто рассказывает, почти бессюжетно, в режиме полуосознанного монолога.

«Вот, заходим, мамаша нас на лестнице встречает. Изумленно приговаривает:

— Да он не пьет и даже не курит!

А там на мальчике, лет двадцати, совершенно черном, героином обдолбанном, лежит папа. Пьяный. Наверное, хотел оживить и уснул поперек мальчика. Теперь рычит, барахтается.

Мамаша:

— Ну, может быть, немножко курит.

Да. Дороги на руках такие, что не попасть. Я попал в подключичку. Да я и не целился, а так просто, хернул шприцем, потому что заебало уже. Гандон уже не дышал. Заинтубировали. Мальчик очнулся. Сел, сразу сказал:

— Так, пошли вы все на хуй.

Трубку вырвал, покашлял немножко. Нормально!

Я ему говорю:

— Ну, поехали в больницу все равно.

Потому что после налоксона нельзя вот так оставлять. Он не хочет, упирается. Я его взял за шиворот, пару раз по ебальнику дал. Он по дороге рухнул, налоксон минут сорок действует. Я ему дал своего герыча немножко. Юноша:

— Я вам так благодарен!…

А у приемника, когда приехали, вообще упал, как подкошенный. Красивая была картина! Идет, ноги заплетаются, и опять повторяет:

— Спасибо, что меня привезли! Я вам так благодарен! так благодарен!

И — ебальником о бетонный пол».

Доктора распирают чувства. Он восхищенно хихикает женским смехом, чмокает. Спас юношу, между прочим.



Теория Вирхова

 

Расчудесный писатель Клубков мучился деснами. Явился ко мне и начал сдержанно мучиться.

— Лечи печенку, — говорю. — Это же все от нее.

Оно и вправду так, особенно в китайской трактовке. Глаза, например, тоже зеркало печени: слезятся с бодуна и желтеют при желтухе. А с деснами вообще все просто, можно объяснить сосудистым ходом. Велел я ему пить травку-расторопшу. И стал он ее пить. А потом пошел к знакомому патологоанатому и все ему рассказал.

— Ччччччто за чушь!…. — взвился доктор. — Чччччччччто он такое говорит?!… Лечить надо орган! орган!….

И сердито замолчал. Третьим глазом прислушиваясь к немцу Вирхову, старому медицинскому гестаповцу, который тоже так думал. Ответные похвалы, которыми сыпал Вирхов, доктор улавливал без труда. Благо по долгу службы давно привык сообщаться с потусторонним миром.

Конечно, нет хлеба — кушай пирожные, это ясно. Ему-то лечить орган одно удовольствие. Органы аккуратно разложены на подносе, рядом — вострый ножик, стакан спиртика, лучок, беломор-папироса. Все абсолютно ясно. Безошибочная диагностика.



Child Abuse

 

Сейчас много рассуждают о сексуальной травме детского возраста. Не в трамвае, конечно, а в книжках, которые я вынужден читать по работе. И постоянно приводят какие-то примитивные, грубые примеры. Вот у меня была травма достаточно необычная — вернее, ее обстоятельства.

Когда мне было лет семь-восемь, бабушка возила меня в пионерлагерь Инструментального Завода. Она там работала докторшей. И я развлекался вольготной жизнью. В казарме не жил, на линейку не ходил, в глупые игры не играл. Общественные ребята меня за это, конечно, недолюбливали. Учили разным плохим вещам. Один раз научили стишку и сказали: прочитай папе. Но я уже что-то подозревал и решил сначала порадовать бабушку. Дай, говорю, я тебе стишок прочитаю. Бабушка растрогалась: лубочный внучек будет читать лубочное стихотворение. Поставила меня, в коротеньких штанишках, на стульчик. Откуда я изрыгнул такое, что у нее кровь отхлынула от поверхности тела.

А потом эти ребята научили меня рисовать на руке сердце, пронзенное стрелой. Я с удовольствием нарисовал этот символ шариковой ручкой. И гордо расхаживал. Не знаю, что я себе воображал, но, видимо, эта акция вполне устроила мою зачаточную сексуальность. Но бабушка таких вещей не выносила. Она, пожалуй, даже с излишней болезненностью воспринимала всякого рода блатную атрибутику. Что-то здесь было нездоровое, оставшееся у нее от рабфака 20-30-х годов. При виде убитого сердца она рассвирепела. Схватила меня за руку и поволокла в баню, хотя я весь уже успел помыться, был банный день, и у меня осквернилась только рука. Но она все равно потащила меня в баню целиком. А в бане мылся женский обслуживающий персонал. Доисторических размеров поварихи, прачки и уборщицы. И в этой бане, думая, что я ничего не смыслю, бабушка стала отдраивать мою руку. Затолкав, разумеется, меня к этим женщинам, в чем мама родила.

Я мало что помню. Какие-то чудовищные фрагменты. Или это позднейшие наслоения Рубенса? Эрмитаж? Клубы пара, страшное уханье. Обнаженные горы. В какой-нибудь Америке мою бабушку не то что засудили бы за беспрецедентный абьюз — ее бы казнили. Мне достаточно было бы позвонить в 911. Но я совсем не хотел, чтобы бабушку судили и казнили. Я понимал, что виноват, и что пронзенные стрелами сердца — ужасное преступление. Да и позвонить было неоткуда. Начало 70-х — откуда там телефон? Если только у начальницы. И то, наверное, не было. Никакой Америки. А то бы они живо. Я, между прочим, по сей день не выяснил, в чем эта травма сказалась. Но должна была сказаться. Это точно. Что-то слетело с катушек, а я и не вижу.



Вспомнить все

 

На этот раз вышло, что хотели все-таки добра, но в каком-то циничном контексте, а потому получилось благо. Наверно.

Скорая Помощь явилась не то на инсульт, не то на что-то еще печальное. Бабушка была совсем старая, лет восемьдесят. Она слабо разбиралась в обстановке, и, по всем признакам, не собиралась задерживаться в этой жизни. Хотя такие бабушки, слава Богу, очень живучи. Я помню, одна покойная прабабушка прислала поздравление молодоженам на свадьбу, где я гулял. И родители зачитали от ее имени торжественный текст.

— Ну, вы же понимаете, — вкрадчиво и сочувственно сказал доктор бабушкиному деду. — Пока везем, пока то, да сё…

Намекая, что может и не довезти. Вполне искренне. Подталкивал деда отказаться от госпитализации. И был, в общем-то, прав, потому что плохо придется всем — и бабушке, которой в больнице не помогут, и деду, и Скорой Помощи. Дед согласился. Бригада засобиралась на выход. Но доктор, ощутив укол совести, задержался.

— Слушай, — шепнул он фельдшеру. — Она совсем никакая. В пролежнях вся, еле дышит. Впори ей что-нибудь для виду… ну, я не знаю. Анальгин с пипольфеном впори.

Фельдшер послушно впорол. От пипольфена у бабушки мгновенно развился острый психоз. Она вскочила с постели и стала гоняться за дедом, принуждая его к срочному сожительству.

— Да я уже лет сорок не ёбся, — оправдывался дед. — Я забыл, как это делается.

— Придется вспомнить, — серьезно посоветовал доктор.



Дорожно-транспортное происшествие

 

Скорая Помощь постоянно имеет дело с разными ДТП. И вот какая была история.

Подобрала бригада одну наркотическую женщину. А она захотела. Тепла, понимания, участия и вообще мужика.

— Удовлетвори женщину, — приказал доктор фельдшеру.

Тот стал удовлетворять. Машина едет себе по шоссе. И фельдшер через минуту недовольно говорит:

— Что-то мы ровно едем очень.

— Ты совсем обленился, — сделал ему замечание доктор. Но, конечно, велел шоферу свернуть во двор, где кочки с ухабами. И Скорая Помощь стала кружить по этим ухабам. Тут шофер сообразил:

— А я?

Чего это он, дескать, трясется за просто так. Сытый фельдшер уже отвалился, и доктор послал шофера ему на смену. А сам сел за руль. Шофер расположился, подпрыгивает на кочках, ленивенько удовлетворяет. Доктор объехал два раза вокруг двора. Вдруг, откуда ни возьмись, БИТ: Бригада Интенсивной Терапии. Приехала в один из домов, которые двор образовывали. А в это бригаде были сплошные женщины. Вот они и присмотрелись к Скорой Помощи, которая вела себя непонятно. Каталась по кругу.

Накатали телегу. Фельдшера выгнали. Шофера не тронули, потому что с него и взять нечего, он же шофер. И доктора не тронули. Он за рулем был.

 

Романенко

 

Многие сволочи и скоты в душе своей добрые и милые люди. Это все окружающая среда виновата.

Был такой небезызвестный Романенко, философский историк партии научного коммунизма и атеизма. Помогал ковать кадры в нашем медицинском институте. Для Фабрики Здоровья, получается. Однажды он окончательно съехал с катушек и спятил на почве коммунального антисемитизма. Зашумел, попал в газету и телевизор, возглавил богатырское движение и написал книгу. О происках.

Благодаря связям, которые он успел наладить в медицинской среде, его так и не освидетельствовали. Он, однако, сетовал на гонения. И принялся раздаривать свою книгу. Студентам, прямо на занятиях. Жал руку, писал благодарные слова и дарил.

Настолько обезумел, что подарил ее одной девушке Гале с невыносимо ветхозаветной фамилией. А внешность у нее была такая, что можно было еще одну книгу написать на ту же тему. Эта Галя вообще втиралась в доверие. Ее один светозар невнимательно трахнул, а она ему потом руку поцеловала. И вот их глаза встретились. Оловянные Романенко и ее, ветхозаветные и печальные.

Романенко рукопожал Галю. И написал ей: «Товарищу по борьбе, в трудную для автора минуту». А вы говорите.



Месть и закон

 

Вот немножко о товарищеском суде в родильном доме. Дела давно минувших дней.

Приехала однажды комиссия всех проверять и нашла там сифилис у Надьки 53-х лет. Почему-то удивились и начали проверять уже по-настоящему всех. Нашли еще один сифилис, у Тоньки, но уже 19-ти лет. Надька была санитарка, а Тонька была медсестра.

Надели резиновые перчатки, спрыснулись одеколоном, взяли Надьку и Тоньку за провинившиеся места и стали пытать. Не успели еще засунуть Тоньке испанский сапог, как она набросала список половых друзей: 21 человек. Это которых она помнила. В первом и последнем приближении с их стороны. Я думаю, командира и комиссара она не выдала.

Потом Тонька, Надька и Один Их Друг собрались у Тоньки. Что позволило Тоньке наконец-то ударить Друга ножом. За дальнейшую эстафету сифилиса. Окровавленного Друга свезли на заслуженное комплексное лечение, а Тоньке устроили товарищеский суд Линча.

Были вопросы: почему же просто товарищеский? За такие-то достижения. Набился полный конференц-зал. Раз уж суд товарищеский, позвали тамбовского волка. Пришел милиционер. Тонька держала возмущенную речь:

«Решили отметить. Я, как порядочный человек, принесла поллитра. А Надька что? Надька на закуску поставила только четвертушку круглого. Чего ж вы хотите?»



Торичеллиева пустота

 

Это что-то о вакууме над столбом воды. Вполне реальная вещь. Я много раз наблюдал, как выше двух стаканов чая в желудке — ничего, ничего.

Из не вошедшего в основную хронику «Под крестом и полумесяцем»: идем мы с моей заведующей из автобуса на работу. И беседуем. Точнее, я помалкиваю, потому что уже начал кое-что понимать. И она тяжело молчит. Но вдруг говорит:

— Интересно, если тяжелое и легкое бросить одновременно, что упадет первым?

Немного смутившись внезапностью темы, отвечаю:

— Ничто. Вместе упадут.

— А я думаю, что тяжелое упадет первым.

Я догадался, что заведующая принадлежит к школе Аристотеля, который говорил, что тяжелые предметы быстрее падают на Землю. Мне стало обидно за Галилея и Ньютона. Я, высокомерный, в своем умозрении заранее надругался над прозорливой заведующей. Я и не знал, что в настоящее время установлено, что скорость падения разных предметов будет разной. Но это было неважно и не повлияло на дальнейшее.

— Нет, не первым.

— Нет, первым.

Пришли на работу, в ординаторскую.

— Давайте проверим.

Пятый этаж. Я взял скрепку и гвоздь, распахнул окно:

— Смотрите, бросаю!

Заведующая недоверчиво приблизилась. Я высунулся и бросил предметы.

— Вон, вон полетели, смотрите!

Снизу печально звякнуло.

— Не вижу ничего, глаза слабые, — разочарованно и сердито сказала заведующая.

Я развел руками.

— Такие опыты, — крякнул потом мой коллега, почесывая лысину, — такие опыты… они обычно приходят в голову… сами знаете, когда….



Семантика

 

Водители Скорой Помощи напились после работы. Один пришел на станцию и говорит:

— Я Гришу убил.

— А что ты сделал?

— А я ему ебальник набил.

Доктора потянулись к Грише. Поехали. У Гриши действительно сломано основание черепа, отвезли лечиться и набираться сил.

Доктор вернулся. Диспетчер, с паспортным именем Шарлотта, спрашивает:

— А ты ему в трусы посмотрел?

— Это зачем еще?

— Но Паша же сказал, что он Грише набил ебальник!



Шарлотта

 

Итак, про Шарлотту.

Она была диспетчером на одной Скорой Подстанции.

Шарлотта, немолодая уже, сидит в своей клетке и что-то кушает. Или еще что-то делает.

Входит мужчина, стонет, держится за сердце.

— Простите, пожалуйста, можно мне…

— Пошел на хуй.

Гость, продолжая держаться за сердце, уходит.

Шарлотту дразнили, над Шарлоттой издевались — грубо, безжалостно, не по-докторски, на самом низком уровне. Насыпали в сок слабительного и снотворного; потом ликовали, когда она уснула на толчке. Однажды затеяли бросать ей в окно дымовые шашки. Или это, может быть, были петарды-шутихи, точно не скажу.

После смены доктора с шоферами и фершалами сидели в скверике, играли в игры. Шарлотте их было не видно. Время от времени кто-то один подкрадывался и метал шашку в окно. Шарлотта позвонила ответственному дежурному и пожаловалась. Она сказала, что на ней испытывают какое-то новое оружие. Если бы дежурный не знал Шарлотту, дело закончилось бы плохо. Но он ее знал и просто выматерил.

Через несколько дней неподалеку от Подстанции взорвали какой-то магазин. Взорвали с душой, и магазин разложился на атомы. Шарлотта ходила и приговаривала:

— А я говорила! Я всем говорила!…

Когда Шарлотта умерла, но совсем от другого, ее хоронила вся Подстанция. Ну, почти вся. Доктора пришли, шофера, фершалы.



Грезы и будни

 

Казалось бы — уж логопеды? они-то в чем провинились?

Да ни в чем, конечно. Просто я уже не раз намекал, что в нашу больницу стянулись очень странные люди. И стала она резервацией.

Я любил навещать логопедов, отдыхать с ними душой. Чай пил, разговоры разговаривал.

Одна из них, милая и приятная женщина, иногда становилась откровенной и непосредственной. Признавалась в разных вещах. Это она, когда мы обсуждали достоинства семейных мужских трусов, добавила к чьим-то хвалебным словам «Рука свободно проходит» личное наблюдение: «И голова».

Очень дружила с нашим урологом. Однажды, по сильной зиме, он не приехал, а она его ждала. Он позвонил, и все мы стали свидетелями раздосадованного выговора:

— Почему же вы не приехали?

— Так холодно! — слышно, как уролог взволнованно оправдывается в далекую трубку. — Минус двадцать пять!

— Почему моя личная жизнь должна зависеть от вашего замерзшего эякулята?…

Потом она как-то раз, поглядывая еще на одного доктора, призналась мне по секрету в мечтах. Ей хотелось вскрыть доктора острым предметом — желательно ногтем, выпустить все, что внутри, наружу и красиво разложить. Были и другие желания, которыми она делилась. Третьего доктора она хотела съесть, переварить и выделить.

Но грезы грезами, а будни — буднями. Начиналась работа.

Логопед садилась за стол и приступала к занятиям с онемевшими паралитиками. Те мучительно мычали и не справлялись. Им было велено сидеть с руками, положенными на стол.

Логопед, улыбаясь, поигрывала линейкой. Но линейка не всегда помогала. На этот случай под столом была нога, обутая в острую туфельку. Все в ней было острое — и носик, и каблук.



Незримый бой

 

Дело было так.

Некий мусор затеял незримый бой в дорогом ресторане; за этот бой ему было назначено судьбой по морде, и очень сильно — так, что пришлось вызывать медицину.

Мусора погрузили и повезли штопать. К его большому негодованию. Он потрясал ксивой, грозился страшными вещами и порывался достать пистолет. Но потом ему стало плохо, и он отвлекся.

(Я заинтересовался: «Почему ему стало плохо?» Доктор подумал. «Ну… у меня в машине есть средства, от которых человеку может стать плохо». Я не отставал и узнал-таки, в чем дело. Незримый бой, потому что в машине не видно, продолжался. При виде пистолета доктор бил мусора железной дубинкой по руке и приговаривал: нельзя так делать! нельзя! нельзя! нельзя!).

Потом притормозили на мосту. Доктор взял у мусора ксиву, взял пистолет и выбросил в реку Фонтанку.



Щелкунчик

 

Нашу поликлинику посещал выдающийся больной Городулин. Его фамилию я только чуть-чуть изменил, чтобы не улетучился легкий налет дебильности.

Поджарый, с огромной челюстью и редкими зубами, похожими на колышки, которые спьяну наколотили для долгостроя, он был неизлечимо безумен. Угрюмое помешательство застыло в его выпученных глазах, тоже остановившихся.

На мой взгляд, любая конкретизация смысла жизни есть безумие. Чем мельче, тем безобиднее, но окружающим все равно достается. Идеальный образчик — пенсионер, изобретающий радио. А Городулин направил свою энергию в иное русло. У него был сустав в районе лопатки. У всех такой сустав есть: лопатка, ключица, плечевая кость. Но Городулин умел им щелкать.

Через это дело он думал выхлопотать себе инвалидность. В начале 90-х с этим было попроще, чем сейчас. Теоретически, он мог преуспеть. Очень зыбкая тема. И так можно решить, и сяк. Но решали все время сяк, то есть не в пользу Городулина.

Ни о чем другом, помимо ослепительной картины будущей инвалидности, Городулин не думал. Его раздевали до пояса и он, как заправский иллюзионист, принимался вращать рукой и гулко щелкать суставом. По-своему, он был прав: не должно же щелкать! С этим щелканьем познакомилась вся поликлиника. Он, торжествуя, щелкал везде. Попутно сетовал еще и на хребет, где что-то срослось, но это уже было не так эффектно. Зато щелчки повергали всех в растерянность. Никто не знал, что с ним сделать и как его вылечить. Никто не понимал, каким образом эти щелчки ограничивают профессиональный потенциал Городулина. А они ограничивали. Он все время сидел на больничном и чаще всего — у меня. Собирали комиссии и консилиумы слушать, как он щелкает. Приглашали моего сменщика, лютого неврологического зверя, но и тот оказался бессилен. А главврач был стоматологом, он вообще впервые в жизни видел этот сустав.

Городулин ликовал и оттопыривал нижнюю губу. Он ловил докторов на улице и заговаривал с ними об инвалидности. Отлавливал их в автобусе. На прием являлся последним и без разрешения, когда я уже пиво откупоривал.

Однажды, на излете лета, щелкунчик остановил меня на пути домой. Начал жаловаться на докторов и сустав. Я присел на лавочку, усадил его рядом и сказал, что у меня есть план.

Он мрачно и недоверчиво слушал, глядя прямо перед собой.

— Вот так будем действовать, — сказал я ему на прощание.

Через несколько дней я уволился.



Честь имею

 

Когда я учился в школе, у нас был нарочито трогательный литературный вечер. Взволнованная девушка прочувствованно читала там стих с такой вот строчкой: «А мне приснился сон, что Пушкин был спасен». Я не помню, кто его написал, я человек серый.

Но Пушкина действительно становилось очень жалко. Возникали мысли о машине времени, предупреждении, вмешательстве и так далее, пока не Грянул Гром. Одновременно всем было ясно, что спасти Пушкина было невозможно.

Однако спустя много лет я узнал, что у него все-таки был способ спастись. Простой настолько, что только гениям и приличествует.

Ехали мы с нашим дружным коллективом на работу, в служебном автобусе. Прислали не хороший большой, в котором, как уверял водитель, «полетели микросхемы», а маленький, для трупов. Очень тесный. Я уже про него рассказывал.

Сидим в нем, как можем, едем. Мы с моим другом-урологом устроились рядышком впритык. И сажаем себе на колени одну нашу даму. Поочередно. Она, ветреница, веселится вовсю и кокетничает сквозь пальто. То на мне посидит, то на уролога пересядет. А мы как раз проезжали недоброй памяти Черную Речку. И я, кивая на это скорбное место, довольно замысловато излагаю: мол, из-за женщин иногда возникают драматические конфликты. О чем нам напоминает пейзаж. И как бы он, хищный уролог, посмотрел на возможность дуэли из-за общей наездницы? Потому что вот она, моя перчатка по случаю декабря, и сейчас она полетит ему в рыло.

Тут-то он и озвучил выход из смертельно опасной ситуации. Он изумленно осклабился и недоумевающе пожал плечами:

— Да я просто не приду.



Кодекс здоровья

 

Пришла дочкина подружка, играть. Говорит, что папа заболел. Температура, горло и все такое.

— Лечится? — интересуюсь.

А как же.

— Он выпил святой крещенской водички и сел смотреть «Старика Хоттабыча».



Суп

 

Пуповину, которая связывала меня с больницей, резали тупыми ножницами. Не дорезали, пошли пить чай. Время от времени я названиваю туда, слушаю последние известия.

Например, я с интересом узнал, что в больнице, помимо главврача, образовался Директор. Я даже не стал спрашивать, чем он занимается. Я решил не трогать океана и ознакомиться с мутными каплями. Одной из капель стал рассказ про реформирование отдела кадров.

Там срочно закупают оргтехнику, которая стоит немалых денег, и ничего с ней такого не делают, складируют. Кроме того, там тоже появился новый начальник. Он купил дорогой фотоаппарат и предложил переснять личные дела всех сотрудников. Две тысячи человек.

Дальше я слушать не стал, попросил рассказать что-нибудь повеселее. Мне сказали вещь, которая меня буквально потрясла.

Оказывается, моя коллега, с которой я бок о бок проработал четыре года, делил с ней ординаторскую и если от чего и сбежал, так это, в частности, от нее — она вот самая не умеет пользоваться ложкой.

Она родом с Востока, а у нас обитает лет тридцать. Невропатолог первой категории (не высшей ли уже?). Не владеет ложкой. У них это не принято. Как же я проглядел?

Выяснилось при заборе образцов на пищеблоке.

Сидит она и жрет курью лапу. Входит дежурный доктор, изумляется: супчику! супчику почему не едите?

— А я никогда не ем супчик, — отвечает она, очень довольная. — Я не знаю, как пользоваться ложкой.

???

— Ну, а дома? дома-то? у вас же сынок… небось, супчик ему варите…

— Иногда варю, да, но ложкой все на себя проливаю, не держится.

Доктор прекратил расспросы и впился в лапу, но уже в свою, то есть в свою куриную.



Социальное научение

 

Продолжаю перебирать полученные сексуальные травмы. Настроение такое.

В пионерском лагере мы с друзьями строили разные планы. Все они заканчивались одинаково: догнать и поймать сверстницу, привязать ее к дереву и снять трусы. А дальше — непонятно.

Приехал ко мне в гости мой дедушка. И я поделился с ним своими идеями.

Дедушка помрачнел и запретил.

— Один вот тоже, — сказал дедушка. — Побаловался с девочкой, а она ему говорит: женись на мне! Он не захотел. И его посадили на десять лет. Вот как опасно!

Драйвер, поставленный мне дедушкой, был заархивирован и распаковывался по мере надобности.

Действительно, опасно с этими девочками. Десять лет — ну на фиг, я решил никого не привязывать. Наручники там, батарея — это же верный срок.



Несуны

 

Я и сам был несун.

На первом курсе мы ходили в анатомический театр, в самый партер. И я таскал позвонки: поиграть, погреметь, похвастаться. Они были чистые, аккуратные и почти ненастоящие.

Но попадались и матерые расхитители социалистического добра. В анатомичке к их услугам был огромный чан: ванна с крышкой, наполненная первичным некробульоном. В бульоне плавали Органокомплексы. Их вынимали либо черпаком, либо — сейчас уже не вспомню — сачком, а то и просто рукой, с рукавом, закатанным по плечо.

По нашему институту ходили легенды про украденные головы. За их правдивость не поручусь, а вот Органокомплекс однажды украли. Положили его в хозяйственную сумку и повезли в метро.

На контроле сержант, привлеченный криминальным запахом, остановил несуна.

— Что у тебя там? — спросил он строго. заглянул в сумку, расслабился, махнул рукой: — А, мясо…

И отпустил. В милиции тоже люди. А с мясом тогда было не очень. Все носили, потому что была Империя Зла.



Времена года

 

Чередование времен года как явление не лишено печали. Весна наступит, лето, но радость какая-то не окончательная. Потому что знаешь, что дальше будет. И люди, обживаясь в этих временах, перенимают у них некоторые свойства. Например, способность иметь приметы.

У всякого времени года свои приметы: грачи прилетели, соловей запел, картошка гниет, кот морду прячет, пришла беда — отворяй ворота, и так далее. А у людей — другие приметы: депрессия, например, обостряется; осенью — это понятно, а весной — от дурного предчувствия новой осени.

У нас в больнице работал один доктор с депрессией. Он хороший был, тихий, но депрессия у него была настоящая, а не просто там какое-нибудь настроение плохое. Имел, короче говоря, подтвержденный диагноз. Его за это никто, конечно, не гнал. Потому что может ведь ходить на работу? Может. Ну и пусть ходит. Вот я иногда не мог ходить на работу, так это было непростительное заболевание, хотя и повальное-эпидемическое.

И этот доктор, одинокий человек, обрастал приметами. По его приметам, правда, не удавалось определить время года, но я ведь о самом факте говорю. Зато удавалось определить, дежурит он сегодня ночь или нет. Если он шел на работу с мешочком, то без вопросов: дежурит. Это была аксиома.

Потому что в мешочке что? Покушать. Кто ж ему позволит нормально вечером. Суп в баночке и что-то еще. Он один жил.

Увидишь его — и вздохнешь облегченно, как будто на безоблачный закат посмотрел. Ясный день гарантирован. Никто тебя не дернет и не вынудит подменить. И так круглый год. Без смены времен.



Активное выявление

 

Есть одна специальность с очень удачным названием: лечащий патологоанатом. Не ограничивается микроскопом.

Нашего я очень хорошо помню: как он ходил по отделениям, встревоженный чем-то и с разинутым ртом, в халате, рука об руку с каким-нибудь доктором. Больные вежливо здоровались, не зная, кто перед ними. А он смотрел пустыми очками, но видел все. Подмечал.

Это называется вот как: Активное Выявление. Означает, что доктор не сидит и не ждет, когда к нему притащится кляча, а сам отправляется по всем десяти этажам выискивать клячу, которая еще и не знает, что кляча, но догадывается.

Мне такое тоже пытались вменить в обязанность. Не тут-то было. Для меня стало приятной неожиданностью, что и на прозекторов этот приказ распространяется. И сгорают такие люди на службе, как всякие другие.

Один, например, сильно маньячит. Дом, где он живет, как раз окучивает Скорая Помощь моего приятеля. Ночью поступает вызов.

Клиент скачет, весь психически возбужденный:

— Я такой клинический случай знаю!

— Да на хер твой случай в три часа ночи.



Отдушина

 

Скорая Помощь явилась по случаю передозировки неустановленного наркотического вещества. Глава семейства, приличный субъект средних лет, решил разделаться с простительным стрессом. Хотя бы на время. Дело понятное, тяжкое: старик его захворал, положение аховое. Надо расслабиться, успокоиться.

Сам он ничем таким ужасным не увлекался, зато водился с одним увлеченным товарищем. Увлеченный товарищ слил ему якобы какой-то мутный герыч. Глава семейства ширнулся будто бы герычем и отправился путешествовать по вселенной. Ему стало по необузданному кайфу. И дышать-то забыл, как правильно, а потом и сам принцип забыл.

Скорая Помощь его разбудила. Человек проснулся в полном восторге, лежит, пускает слюну. Вокруг все чистенько, уютненько. Квартирка опрятная. Не какой-нибудь гоблинарий. Настолько все мирно и тихо, что даже доктор согрелся душой от умиления.

Дочка лет двенадцати тут же трется. Спрашивает:

— А сколько, сколько надо героина, чтобы было, как у папы?



Электрокаргеограмма

 

Приехал тесть.

Тесть хитрый: ему надо в суд, а он хочет показать судье бумагу, в которой сказано, что он, тесть, сильно больной человек. Ну, возникла такая надобность. Долго объяснять. Бумагу такую тестю выдали, на Фабрике Здоровья. И даже не одну, да он их порастерял где-то, и сохранился только сердечный график компьютерной выделки.

Я, разумеется, не при делах: давно отошел от сердец и мозгов. Кто их знает, какие у них теперь графики. Машин много, одна умнее другой.

Вот приносит мне тесть график своего озабоченного сердца. Я беру и начинаю презрительно вникать.

— Хрень какая, — говорю. — Не проканает этот документ. Где дата?

— Га! — мрачнеет тесть.

— Где нумер исследования?..

— Га! — тесть чернее тучи.

— Че это такое, че это такое, — я пристально всматриваюсь в график. — Что у них за компутер, почему по-французски пишет? Что это за обследование?…

Какие-то кривые, ось абсцисс, ось ординат. Годы, начиная с 1950-го. Сложная работа желудочков и предсердий. Сверху — клякса.

Ультразвуковая, думаю, картина. Камеры надорванного сердца. Заштрихованы черным для ясности.

Смотрю выше. Внимательно изучаю надпись. «Население Франции».

Это Ирки моей, жены, бумажка была, для французского урока. А клякса — сама Франция.

Надо, говорю, обязательно сходить с этим в суд. Присяжные грянут: больны!… все! повинны в инвалидности. Достойны пенсии и алиментов



Fool-proof

 

Боевое санитарное просвещение бесполезно.

Не нужно книжек с названиями вроде «Как родить здорового ребенка». Журнал «Здоровье» можно закрыть. С «Работницей» заодно. Потому что нету субстрата воздействия.

Одна особа, двадцати пяти лет, на сносях, обеспокоенно спросила у доктора:

— Я все-таки не понимаю: ребенок — он где, в матке находится? Или сидит на ней верхом?

По этому поводу старики говорят: ну что, ну куда, ну о чем говорить, Ленина не знает.

Природа мудра, страхуется. Все равно родит.



Fool-proof-2

 

Вот еще немного про мудрую природу.

Учился с нами некий Серёня. Про него уже было, так что без подробностей. Большой и могучий, а челюсть еще больше. И как-то однажды произошла у нас оперативная хирургия.

Доктор взялся рассказывать про блуждающий нерв. Это, если кто не знает, очень примечательный нерв с печальной судьбой: он начинается в черепе, а заканчивается на слепой кишке. Так и выходит из бошки в свое последнее и скорбное путешествие. Оплетает пищевод, прихватывает сердце, и так далее. Сидел бы себе в домашнем черепе, на гипоталамической печи, и оставался при умных мыслях. А так пошел иван-дурак правду искать. Вот и нашел.

И доктор, описывая его ход в шее, втолковывает:

— Видели, наверное, в кино? Когда вот так — (показывает) — бьют человека ребром ладони по шее. Слева или справа. И тот сразу бряк! выключается. Так это его по блуждающему нерву бьют.

Идет же этот нерв, что важно, с двух сторон. Его два, правый и левый.

Серёня недоверчиво скривился:

— Второй-то пашет!…



Хорошее

 

Можно ведь и хорошем в медицине написать, правда? Положительное что-нибудь.

Как-то однажды сошлись мы в пивном баре «Кирпич»: мой однокурсник Дима, моя однокурсница Лара, я и еще один тип, друг моего счастливого детства. Мы прогуливали лекцию. Дело было курсе на третьем.

Купили водки и поехали ко мне в гости.

Там однокурсник Дима разделся голым до пояс и плясал, высоко подбрасывая прямые ноги. Друг детства снял платье с Лары, надел его и разгуливал по коммунальному коридору. Направляясь в сортир, задирал это платье заранее, чтобы удобно стало.

Мы с Димой взяли его и уложили на Лару, которая захрипела и не позволила ему лежать.

Потом моих гостей стошнило ковровой бомбардировкой, и они накрыли все вокруг, работая в веерном режиме. Посмеявшись и не прибравшись, мы пошли гулять, и Лара жаловалась, что в ней забыли гондон — а может, это в какой-то другой раз было, не помню.

Пришла моя матушка домой и сразу села. И доклады слушает, с которыми соседи выстроились.

Я это рассказываю к тому, что Дима вырос и сделался гинекологом. И поступил на работу как раз к моей матушке, под крыло.

— Знаешь, — говорит она мне, — а Дима-то такой, с тобой учился — он у меня!

— Да? — воскликнул я. — Это же он тогда…

В общем, проговорился. «Нормально, — приговаривала мама, поджав губы. — Нормально».

И сделала из Димы очень хорошего доктора. Настолько хорошего, что к нему даже попала рожать моя жена, и у Димы развилось нечто вроде предынфарктного состояния. Он побелел и покрылся испариной. Это был тот случай, когда сапер мог ошибиться только однажды. Не ошибся.

А нашим отличникам и активистам, которые в «Кирпич» не ходили и лекции не прогуливали, я бы черта с два доверился. Сволочь на сволочи. Без примеси обязательного и спасительного свинства.

Совсем скотам, правда, тоже бы не доверился. Например, той же Ларе-шалаве. Женщина себя блюсти должна, да. И другу детства, пожалуй, потому что он вообще не на доктора учился.



Абсолютный кошмар

 

Медициню помаленьку.

Может быть, кто-то помнит, как я рассказывал про страшную таблетку Цифран?

У этой антимикробной таблетки в побочном послужном списке значатся ночные кошмары и галлюцинации. Сам я ее никогда, конечно, не ел, а жене дал однажды, когда с ней что-то непонятное случилось, и ей потом все снились кошмары про еду. Она у меня вечно в кафе и магазинах попадает в какие-то пищевые истории.

«А чего это, — спрашивает, — мне все ужасы снятся?»

«А вот, — говорю, — таблетка».

Вдруг приехал к нам тесть из деревни. И сильно простудился. Не помогли даже теплые женские колготки, которые он носит. Или есть такие мужские? И вообще. Ничего личного, как говорится, но мне захотелось, чтобы он поскорее уехал. Тут-то я и подумал: «О! Дам-ка я ему таблетку и посмотрю, что будет».

С пищей у него отношения грубые: если щи, так нужно, чтобы ложка стояла, да бараний бок с кашей, да каша под боком… И я дал ему: нате, вот, выпейте.

А утром от волнения подрагиваю: интересуюсь его сновидениями.

Крепкий человек. Нет, кошмаров не запомнил.

Потом уточнил:

— Ну снилось так, текущее, текущее…



Сектор «Приз»

 

Другим писателям тоже есть, что рассказать про Скорую Помощь.

Это здорово. Иначе образуется кучка монополистов, метящих в олигархи. Только эти другие ленятся, сами не пишут. Пекутся о бисере, не думая о здоровой пище.

Вот, например, приходит ко мне писатель Клубков и радует.

Была у него старая не то тетушка, не то бабушка, совершенно дряхлая. Ясное дело, померла.

Приехала Скорая Помощь с доктором. И доктор, беседуя при мертвом теле, проявляет мудрость и рассудительность.

— Это ничего, это все правильно и хорошо. А то приедешь к умершему, родственники налетают, плачут, вопят: заберите его! заберите! Переворачиваешь его на живот, а в спине — нож!



Начало

 

Это было короткое и трогательное время. И не первое, конечно, начало. Начал было много, и это — простите за избитую шутку — скорее, стало кончалом, но вспомнить всегда приятно. Вечная память.

Когда я обеими ногами наступил в полномочие при моей последней больнице, я там ничего и никого не знал.

Решили дать мне поводыря. Точнее, проводника, и назначили Вергилием одного опытного доктора.

Он немного поводил меня по низам. Потом мы с ним подружились, но тогда осторожно присматривались друг к другу. Он-то знал, что в больнице работает много непоправимых маргиналов; опасался, что прибыл еще один — и не ошибся. Отвечал сдержанно. А я хотел показать себя с грамотной стороны. Задавал ему умные вопросы: а есть у вас это? а есть у вас то? а где тут пунктируют?

«Да здесь», — обводил он рукой.

(Кстати сказать, свою первую пункцию я исполнил там прямо на полу в приемнике, не снимая зимних сапог).

Походили мы так, в первом этаже освоились. Мне пора было наверх.

«Дальше мне пока нельзя», — сказал мой Вергилий.

Он дежурил. И поплелся назад, в Приемное Аидделение. А я начал возноситься в лифте. Меня ждала Беатриче. И не одна.



Производственная гимнастика

 

Врач, конечно, обязан умирать с каждым больным. Но он не обязан разделять его (или ее, как пишут в современной литературе) чувства при осмотре, скажем, влагалища. Особенно если врач мужского пола.

И во многих других случаях сочувствуешь, но не вполне сопереживаешь.

Но некоторые воспринимают так остро, что вынуждены гасить остроту разными жестами и словами.

Один, например, дублировал рассказ больной, жестикулируя на манер диктора для глухонемых. Так, чтобы сама больная не видела.

Та сидит, историю болезни рассказывает. Про кольца, которые ей ставили для укрепления внутреннего гинекологического строения и невыпадения органов.

— На кольца ходила, да, — вспоминает. — На кольца.

Рассказывает об этом доктору, который за столом.

А другой доктор стоит у нее за спиной. Брови насупил и руками активно работает, подтягиваясь на воображаемых гимнастических кольцах.

Иначе не выжить, граждане моралисты. Производственная гимнастика.



Аппетит приходит во время еды

 

Есть такие кисты. Между прочим, презанятные штуки. То есть болеть ими, конечно, нисколько не интересно — болят, рвутся, перекручиваются, и так далее. Интересно внутри.

Маменька моя, гинеколог, вырезала не одну такую, и не десять, а очень много. Все больше кисты яичников. Или яиШников, как выражалась наша лекторша, за что мы ее с удовольствием звали ЯиШницей и ЯиШней, и даже рисовали приготовление таких яиШниц, и поедание их, но это уже другой разговор.

Так вот: внутри кисты часто находятся всякие вещи, странные тем, что они, хоть и совсем обычные, расположились не по адресу. Располовинят ее, а там — клок волос, или косточка, или зубы. Зубы очень часто попадаются. Все это происходит потому, что в кисте сохранилась эмбриональная ткань, из которой этим зубам, да волосам расти бы и расти, жить и жить. Светлые горизонты состоявшегося бытия, наполеоновские планы. Но извольте: облом. Не привелось. Довольствуйтесь малой родиной в малом тазу.

А внешне по даме и незаметно, что там у нее чего-то не выросло.

Однажды в такой кисте даже маленькую лопатку нашли. И это при том, что у хозяйки уже две были, положенные по людской разнарядке. Чья же третья? Загадка.

Как-то раз маменька после кровавого дежурства выходит на кухню, а там соседка наша переваливается утицей, Мария Васильевна, добрая бабулька, покойная. Тряпкой помахивает.

И маменька ей, сооружая завтрак, рассказывает: вот, дескать, Мария Васильевна, что бывает! Разрезали в животе кисту, а там — зубы! волосы! кости!

Мария Васильевна мгновенно согласилась:

— А что — так и проглотила!



Обогревательный контур

 

Новых наших капиталистов чуточку поскрести, пошкурить — и обнаружится свой человек. И корни обнажатся, и годовые кольца.

Мне кажется, что если наш олигарх угодит в общую камеру, он очень быстро, генетическим задним умом вспомнит, как положено входить в хату, как обращаться к Смотрящему и к которой шконке рулить. Шкандыбать к ней на полусогнутых.

Несколько лет назад лежал у нас один богатый человек. Ну, назовем его новым русским, хотя это уже надоело. Специально для него уютную ординаторскую с частным туалетом переделали в отдельную палату. И он там замечательно поселился. И достался он, разумеется, мне.

Захожу я однажды к этому оккупанту и слышу, как в докторском нашем сортире расточительно журчит вода. Первый порыв какой? Рачительно-хозяйственный: войти и завернуть кран. Государственное мышление. Сознательность.

— Не выключайте, не выключайте! — закричал капиталист, быстро садясь в постели.

— Но почему?

Он объяснил мне. Улыбка у него при этом была чертовски хитрая, он просто лучился, довольный своей находчивостью, унаследованной от предков.

Оказывается, если пустить в сортирном умывальнике горячую воду, то труба, которая тянется через ординаторскую, начинает нагреваться. И тогда — да, тогда уже наконец можно сушить на ней носки.



Лепрозорий

 

Когда-то в Разливе стоял Лепрозорий.

Мое болезненное восприятие усматривало в нем символ, ибо он вырастал за окном как раз на подъезде к моей нестерпимой больнице. Он означал для меня некий водораздел. Окончание хорошего и начало нехорошего.

Это было мрачное здание, чуть скрытое редким лесом. Полуразвалившееся, в пять или шесть этажей безнадежного бежевого цвета. Немного готическое, с безрукими и безносыми привидениями. Ночные завывания: «На укол!» Окна зияют, проступает деревянный скелет.

Лепрозорий процветал, если я правильно разбираюсь, до наступления социалистической революции.

Потом, вероятно, в нем отпала надобность. Постояльцы либо естественным образом вымерли, либо разбрелись по народному строительству. Почему бы и нет? В эпоху всеобщего равенства неуместно гнушаться товарищами прокаженными.

Новая власть, мудро заботясь о населении, устроила в осиротевшем здании действительно нужную вещь: роддом. Потом его почему-то закрыли. Растоптали славное начинание. Нашли в земле какие-то неполадки в виде мужественных семян проказы. Они там, оказалось, спали. Они специально задуманы, чтобы переживать революцию и укрепление справедливости.

Наверное, это все неправда, я это с чужих слов передаю. И со своих глаз.

Может быть, на самом деле, именно там, а вовсе не в разливном шалаше, прятался Ленин. А шалаш сделали фикцией для романтической легенды. Я не знаю. Зато знаю точно, что Лепрозорий замечательно подошел Невзорову на съемках фильма про Чистилище. Его превратили в террористическую чеченскую больницу и долго взрывали, да бомбили, но прежний упадок был столь велик, что боевые действия нисколько на Лепрозории не отразились. Странно, что я не слышал, сидя в своей ординаторской, ни канонады, ни танковых залпов. Равнодушие — вот причина. Так всегда и бывает: идет война, она уж под боком, а ты сидишь себе и не дуешь в ус.

Я давно там не был. Может быть, Лепрозорий отремонтировали? И сделали, наконец, баню. Или, допустим, ясли. Или нет, вот же: Даун-Хаус! По телевизору постоянно показывают рекламу: строительство Даун-Хаусов в Разливе. А я-то гадал — где это будет? Места-то знакомые! Великолепная мысль.

Даун-Хаусы и целые Даун-Тауны. Но я бы пошел дальше. Я бы построил там филиал морской резиденции Президента. Море близко, Константиновского дворца — мало. Стоит резиденция, а вокруг — Даун-Хаусы.



Противостояние

 

Жадность, по-моему, вполне уважаемое и естественное чувство. Оно свидетельствует о любви к жизни, о желании вцепиться в эту жизнь и не разжимать челюстей. В ту, какая есть, потому что с другой будем разбираться в другое время и в другом месте.

Вот был у меня, например, очень жадный начальник по фамилии Раппопорт, я о нем немного уже писал. Зубной техник в Сестрорецком курорте, под финансовым началом которого я слегка позаведовал нервным отделением.

Старый, но крепкий, отчаянный жизнелюб. Неисчерпаемая энергия. Зажимал наши денежки, прокручивал в банках, хотя и денежки-то были несерьезные. Помню, как он возмущался, когда вышел указ приобрести кассовый аппарат. А иначе — расстрел.

— Мне этот аппарат нужен, как зайцу триппер! — орал седой Раппопорт. — Я и с аппаратом обману, если мне надо будет! Не беспокойтесь

!Но вот однажды он нарвался на себе подобного. Этот ему подобный равный положил в наше отделение свою безнадежную дочку, подлечиться. И деньги не перевел. Неделю не перевел, вторую не перевел. Четвертую неделю бабло не перевел. Раппопорт ездил к нему на городскую квартиру, скакал под окнами первого этажа, выкрикивал кредитную серенаду. Тишина.

И вдруг они каким-то чудом пересеклись у Раппопорта в кабинетике. Минуточку… Минуточку… Да это же директор местного кладбища! старый знакомец! тот еще проходимец!

— Ты?!…

— Да я тебя…

Да смеяться ли или плакать?…

И стали наскакивать друг на дружку, задыхаясь и отдуваясь. Сошлись два начала: жизнь в лице больничного отделения и смерть в лице погоста. Короче говоря, кладбище победило. Повелитель теней не заплатил.

И в этом мудрость, потому что мертвое всегда побеждает живое, и пусть это живое упорствует и возрождается в виде листиков и бутонов, но потом оно обязательно накроется, как и все, сразу и мгновенно, со всеми звездами, созвездиями и планетами. И нужен какой-нибудь хитрый финт, чтобы объегорить всю эту систему. Нам этот финт туманно пообещали, так что осталось ждать, когда из длинной похоронной машины выйдет бог в бобровой шапке и все устроит.

А иначе жди, когда переведут эти бабки.



Киса

 

Маменька рассказала, как ней в женскую консультацию при роддоме регулярно приходит киса, рожать.

Кисе выделили коробочку, и все хорошо, чистенько. За каждым детенышем рождается послед, который киса сразу аккуратно съедает.

— Не то, что у людей, — проговорилась маменька.

Действительно: привезли одну, а у нее ноги от грязи, будто в валенках.

«Как же так?»

«Я не знала, что сегодня поеду рожать».

Где ты была сегодня, киска? У королевы у английской.

Не на что посмотреть, кроме мышки. Действительно.



Таракан

 

Палата. Обход. Бабулька: лежит, сияет.

— Ко мне, лапушка, тараканчик заполз, маленький такой премаленький таракашечка; все ползал, ползал; я вот его, доктор, в спичечную коробочку положила, спрятала, вот он, в платочке завязан, сейчас-сейчас…

— Подождите, бабушка, подождите; к вам еще один доктор придет, ему покажите.

(Опасения: не обидеть бы!)

На следующий день:

— Лапушка ты мой, доктор, вот спасибо тебе, такого доктора мне прислал; он такой добрый, все внимательно выслушал, посмотрел, поговорил со мной…

— Ну, бабушка, теперь к тебе этот доктор будет часто ходить.

Обман, как ни грустно; больше не приходил. Запись, которую не могу не повторить, хотя она уже где-то звучала: «Паранойяльный синдром малого размаха».



Ядро

 

Был у нас на курсе один пламенный юноша. Напились мы с ним как-то до редких чертей; он приступил ко мне, взял за пуговицу и, качаясь, начал вербовать:

— Приходи в наше СНО! (Он ходил в психиатрическое СНО). Мы… мы создадим психиатрическое ядро… узкий круг знающих людей!… Установим диктатуру!… Мы заберем власть.

Но, насколько я знаю, ему так и не удалось сковырнуть пациентов с трона.

Осталось напевать: как молоды мы были. Первый тайм мы уже отыграли.



Качок

 

Не все больные запоминаются. Не приведи господь. Но некоторые запоминаются очень неплохо. Из ада, набитого под завязку, вдруг высовывается искаженное лицо.

Однажды, когда я еще трудился в поликлинике города Петергофа, мне принесли толстую карточку и приказали ехать к ее прототипу на дом. Все, кто видел эту карточку у меня в руках, качали головами и повторяли:

— Ой! Ой!

— У него болезнь Бехтерева, — объяснили мне коллеги.

Болезнь Бехтерева — пренеприятная вещь. Хребет костенеет вместе со всеми связками и дисками. На снимке он похож на бамбук. Все это дело, конечно, страшно болит и не лечится.

— Его уже все знают, — объяснения продолжились. — Все разводят руками. Он уже везде лежал. А теперь вызывает на дом. Нарочно качается на своем горбу, как на качалке, вот увидите.

Я, человек подневольный, поехал. Мне открыл старичок. Он сразу начал махать руками и едко жаловаться. Я кивал и не видел возможности его утешить. Дедуля тем временем, сверкая очками, вел дело к торжественной развязке, своему коронному номеру.

— Вот посмотрите, посмотрите! — закричал он.

Подбежал к столу, сорвал с него скатерть, привычно лег на горб и стал качаться, как игрушечная лошадь. В седой щетине застыла улыбка. Остановившиеся глаза уставились в потолок.

Я никак не мог понять, шутит ли он или не шутит.

Он хотел произвести на меня впечатление, разбудить в медицине совесть — а может быть, в Боге, но увлекся и качался уже от души. Он приспособился к жизни, и стало не так уж и больно. Экзистенция трансформировалась в адекватный ее содержанию перформанс.

Кроме шуток — я считаю, что это мужественное и гордое решение, даром что бессознательное. Я вовсе не хочу оскорбить память о старичке, но если бы Квазимодо не истекал слюной по недоступным цыганкам, а покачивался себе на хребте, довольствуясь тем, что есть, то помер бы в мире и даже с кукишем в кармане.

Смотрю я вокруг, не забывая про зеркало, и думаю, что это многим хордовым намек. Всем, если подумать.



Беседка с выездом для кибитки

 

Иногда у меня возникала блажь преобразиться в провинциального Ионыча. Или в спивающегося деревенского доктора Астрова.

Позвали за доктором, он загрузился в кибиточку, поскакал. Кругом непогода, вьюга, гроза. Или, наоборот, сонные сумерки, сенокос удался, коровы мычат, туман ползет, пыль клубится.

Приехал в имение, помыл руки. Поосязал барина, почмокал ртом, назначил пиявок и отвар из лопуха. Тут тебе дородная евдокия выносит на подносе пирог и большую рюмку водки.

— Оставайтесь, доктор, с нами обедать, — предлагают гоголевские хозяева, а дочка у них вся тургеневская и краснеет. Потому что за дверью страдает разночинный учитель музыки с патлами, которому в петрашевцы уже поздно, а в РСДРП еще рано.

И водится там дальняя родственница, вечная приживалка и компаньонка, тоже краснеет, но она уже умудренная жизнью, ее-то нам и надо. Если не в спутницы жизни, то хотя бы в поводы к тоскливому запою от неразделенной любви.

Роса, беседка, сверчки, бесперспективный чеховский диалог.

Правда, Михаил Афанасьевич писал чего-то про мялку, в которую попала нога, и эту ногу пришлось отрезать. И еще про солдатский зуб, который драть. И роды всякие — нет, этому я не обучен. Никакого распределения ответственности по десяти отделениям.

К тому же мои глупые грезы отчасти сбылись. Я лечил не только городское, но и сельское население.

Ходил в областной кардиодиспансер и консультировал там пригородную публику. С нею приходилось тяжко.

Однажды я напоролся на одного деятеля, которого незадолго до того выписал из своей больницы — и нате, он уже здесь. Тот насупился, опасаясь, что я всем расскажу, что он там вытворял и как себя вел, но я не стал портить людям сюрприз, сами увидят. Бог с ним, он городской был.

С деревенскими бывало так:

— И когда же вы заболели?

— А когда сарай горел.

— А когда сарай горел?

— Да как соседи сгорели.

Ну ее, деревню, красным поясом перепоясанную.



Женский батальон

 

Когда реальность заканчивается, начинаешь обращаться к чужому творчеству, которое тоже реальность. Строишь на нем что-то свое. Это и есть постмодернизм.

Собрался я написать какую-нибудь медицинскую историю — и ничего не могу вспомнить. С горя стал смотреть фильм «Свадьба в Малиновке», к которому и раньше относился подозрительно, а нынче он показался просто отвратительным, с его-то гороховыми плясками. И вдруг, глядя на Пуговкина с его предколхозным стадом, припомнил, что у меня тоже наберется своего рода Женский Батальон.

Я, конечно, говорю о медсестрах. За три года работы в петергофской поликлинике у меня их сменилось пять.

Без сестры работать очень хорошо, потому что за нее доплачивают. Мне хотелось, чтобы доплачивали за сестру, за выезд на дом, за оттискивание печати, за роспись, за раскрывание рта, за появление на работе. И вообще, одному быть — здорово.

С сестрой работать тоже очень хорошо. Потому что одному быть — плохо. А тут можно поговорить. Сестра пишет рецепты, выгоняет больных, проветривает кабинет. Чудеса.

Поименно я запомнил только двух.

Первую звали Надя, она была моя ровесница, настоящий ас. Настолько опытная, что часто болела, все болезни знала. Поэтому мне дали другую, когда устали платить за больную Надю.

Вторую звали Лена. Юная и тургеневская. Я любил ее веселить, смешить; однажды чуть не переборщил: клиенты уже начали о чем-то догадываться, стали коситься. И она смеется: с вами, дескать, как в цирке. Никакой субординации. Как-то раз она вдруг сняла телефонную трубку и в течение часа делилась с какой-то дурой своими бедами: кто-то не отдал ей какие-то Вещи. Вещи, вещи, вещи — это слово, произнесенное оскорбленным тоном, повторилось в моих ушах раз пятьсот. И я понял, что она совсем не тургеневская, а зощенковская. Слава богу, вышла замуж и отправилась в декрет.

Третью как-то там звали. Молодая, угрюмая, слова не вытянешь. Ленивая, медлительная, страшная. Наступил день, когда у нее заболела спина, и она стала у меня лечиться. Я полистал ее карточку, с изумлением прочитал всю историю ее трихомонады, от корки до корки. Вылечил спину и пошел к начмеду отказываться от помощницы.

Четвертая была самая лучшая: бабушка, лет семидесяти. Работящая, тихая, домашняя, с пирожками для доктора. Вот бы кого запомнить по имени отчеству! Не запомнил. Не мог на нее нарадоваться. Никакой трихомонады.

А вот пятая — пятая была Классическая Медсестра. Кубическая, средних лет. Сядет напротив — и мед польется ручьем. Зато как выйдет за дверь, вразумлять разжужжавшихся клиентов — гроза! Страх и трепет, как написал Кьеркегор. В одном глазу яйцеглист, в другом — анализ мочи по Нечипоренко.

Эту пятую сестру я не то что забыл как зовут, но и вообще забыл, хотя проработал с ней дольше, чем с остальными, вместе взятыми. Приехал как-то раз в поликлинику, уже через несколько лет после того, как уволился. И мне ее называют. Я — в недоумении: кто такая? не помню! не знаю!

Тут она выходит, руками плещет, сияет. Тьфу! как я мог забыть! Зачем, собаки, напомнили?

Имя теперь снова забыл, а личность держится.



Су Джок

 

В последнее время меня постоянно занимают пятки. Наверное, по закону парных случаев, потому что их две.

Например, я никак не пойму, почему их чесание считается роскошью.

Мне часто приходится выслушивать женские мечты: хорошо бы мне девку-чернавку, чтоб она мне пятки чесала. Почему-то не черного мужика, а именно девку. И барыни доисторические, насколько я знаю, тоже девок предпочитали. Вот почему? Гомосексуальные полутона?

По-моему, нет. Пятка, может быть, и эрогенная зона, но она не универсальная эрогенная зона. Потому что я, например, свою пятку никому чесать не позволю по причине смеха.

И все мои знакомые тоже не позволят.

Наверное, это просто помещичья блажь, вызванная нехваткой воображения. Я говорю это как опытный чесальщик пяток, потому что невропатологи постоянно этим занимаются. Есть такая профессия: пятки чесать. И у меня, признаться, от харь, ухмылявшихся на это диагностическое чесание, рябило в глазах. Зато ни одного возбужденного стона.

Так что всем, кому хочется чесания пяток, надо обратиться к специалисту по таким желаниям.

Вы ложитесь, устраиваетесь. Доктор берет молоточек… ведет рукояткой по пятке… блаженство… — внимание, коллеги! кто понимает… — большой палец разгибается… медики знают, о чем я…

Полный Су Джок.



Бассейн

 

Из не вошедшего в основную хронику. Свежее.

В родную больницу доставили партию якутских детей, из алмазной республики Саха. У которой в Петербурге есть специальное представительство. С чрезвычайным и полномочным послом.

Доставили их как бы в профилакторий, для комплексной реабилитации. Это начмед придумал. Взял кассу и успокоился.

Проходит время.

Является мой товарищ, местный доктор, к лечебному физкультурнику. Берет мимоходом карточку, рассеянно изучает. В карточке — прямым текстом:

«Вася. Диагноз: слепой. Назначен бассейн».

— ??????

— Начмед приказал: все должны получать бассейн.

Вторая карточка: «Костя. Диагноз: дебил. Назначен бассейн».

— ??????

— Пусть лезет с мамой.

— И что?

— Это не мое дело!



Гарный Воздух

 

В нашей больнице — я не помню, писал ли об этом; наверное, где-то писал — была и есть замечательная физиотерапевтическая процедура: дышание горным воздухом.

Назначают уже безнадежным развалинам, кому больше ничего нельзя. Пришел, сел на лавочку и дыши. Слушай крики чаек, или кто там за них.

В местных кругах процедура называется «Гарный воздух». С украинской фонетизацией «Г».

Потому что там, с утра особенно, пахнет такими горами, что сплошные пропасти. Сядет багроволицый мужичок и усиленно дышит, соборно. С постным и чинным выражением на лице. Плюс носки.



На всю оставшуюся жизнь

 

Как правильно говорит один умный доктор, медицина — это армия. Со своими санитарными и безвозвратными потерями.

Вот довольно грустный пример. Кроме шуток.

Место ли красит человека, человек ли место — дело темное. Я только знаю, что человек бывает настолько прекрасен, что под него создается специальное место. В нашей больнице таким стал начальник стоматологической службы.

До него такой должности не было. И как-то справлялись. Но он оказался фигурой, которую позарез понадобилось устроить в больницу, и эту должность придумали. На всю оставшуюся жизнь.

Он умер во время празднования Дня Медработника в развратном месте, бывшем пионерском лагере «Айболит».

Он там утонул, не проработав, по-моему, и года. Хотя все говорят, что утонуть там негде. Но это спорно, потому что, например, физкультурник озадаченно твердит, будто вообще не помнит никакого «Айболита». С главврачом целовался, да, но «Айболита» не помнит.

«Айболит», конечно, сделался диким местом. От того, что физкультурник в нем отдохнул, он лучше не стал. Детская площадка с грибочками вообще уничтожена.



Разоблачение магии

 

Я столько понаписал про своих товарищей по работе, что резонно спросить: а как же ты сам их лечил, несчастных этих?

У меня, конечно, было много секретов. Но двумя, из числа любимых, я готов поделиться.

Для налаживания контакта с клиентами я всегда старался задействовать животный мир. Если я приходил по вызову и видел кота, то полдела было сделано. И даже все дело целиком.

Я начинал с того, что восхищался котом. Не прекращая при этом мыть руки или там доставать бумаги, молоточек, трубку. То есть как бы реагировал по-человечески на окружающую среду, но при этом не забывал о деле.

Затем я подхватывал животное и, как будто меня осеняло, вдруг говорил — серьезно и озабоченно: «Вы знаете — ведь это крайне полезное животное, кот. Он снижает давление. Да! Хотите верьте, хотите нет. Они все чувствуют, эти коты!»

Хозяйка, у которой чаще всего оказывалось именно давление, всплескивала руками: «Ах! Он такой умница! он сразу, чуть что, ко мне прыгает!»

Очень редко я слышал, что с давлением все в порядке, но беспокоит спина, живот, ноги, руки, etc.

«От этого он тоже помогает», — говорил я непререкаемым тоном.

На фоне зоологической расслабленности можно было внушать те или иные идеи.

Второй секрет: у меня была пропись секретной мази, от болей в пояснице. Я разыскал ее в одном справочнике. Ничего таинственного в ней нет, но ее практически никто не назначает. Это лютое средство сдерживания. Вот оно. Желающие могут списать и спросить в поликлинике рецепт:

 

Anaesthesini 4,0

Mentholi 6,0

Chloroformii 150,0

Spiritus aethylici 75%

Paraffini liquidi aa 20,0

MDS. Втирать в кожу.

 

Получив рецепт, больные уходили, и больше не приходили, и никогда ничем не болели, а об их впечатлениях я узнавал из вторичных и третичных уст.



Маленький Мук

 

Психиатры, которые ответственные дежурные по городу — гестапо.

Я с ними не раз сталкивался. Доказывал ночью, что человек сошел с ума и надо приехать и вылечить.

Один такой рассказал следующее.

Сидит он и дежурит. И, как нарочно, раздается звонок из дома престарелых. Звонит ему главная врачиха:

— У нас больная бабушка как-то странно себя ведет. Сшила себе шлем потеснее, чтобы прижать уши и нос. Чтобы они не росли.

Доктор был начитанный человек.

— А она у вас фиников не кушала? — спросил он мечтательно, припоминая сказки Гауфа.

Врачиха отклеилась от трубки и закричала в коридор:

— Эй, Люсь! Посмотри, у нее в тумбочке нет фиников?



Стержень самосознания

 

Встречи институтских друзей всегда трогательны, вот и вчера получилось очень трогательно.

Нашлась, конечно, гитара. И все потекло в абсолютно правильном русле. Пели песни: например, гимн наших медицинских студентов. Там были такие классические слова: «Сегодня, сегодня мы студенты; завтра — настоящие врачи!»

Как и должно быть. Потом исполнили другие хиты: «Дубинушка» (римейк), «Анурия», «Инсулин», «Если у вас нету тети», Розенбаума.

Еще говорились тосты с пожеланием вот так вот собираться снова и снова, и никогда не забывать друг друга. И звучали речи о том, какие же мы молодцы, что собираемся и будем собираться, и в этом нас никто не согнет, и все мы очень и очень близкие друг другу люди.

Отметили, что за прошедшие годы наш клеточный состав не однажды сменился полностью. А стержень самосознания сохранился и не умрет. И мы такие же, и будем вечно юными-молодыми.

Вспомнили славное.

Как, например, в анатомичке резали труп.

Разрезали, посмотрели, что там у него внутри, запомнили.

Потом один говорит:

— Давай ухо отрежем.

Отрезали, положили внутрь и зашили. Для следующей группы, таинственный сюрприз.



Инородное тело

 

Мне однажды рассказали сущую небылицу.

Якобы некий человек ударился головой. Падая на асфальт, он успел боковым зрением зафиксировать присутствие воробья.

И после долго жаловался на чириканье в голове. Ничто ему не помогало, и он реально-конкретно задумался: не залетел ли ему воробей куда-нибудь? В ухо, например, или в образовавшийся костный дефект Доктору этот человек ужасно надоел. И творческий доктор подговорил сынишку отловить воробья, а после, выбрав момент, явил воробья пациенту со словами: вот, я его вынул. И чириканье прошло.

Какие-то невероятные вводные.

Во-первых, само желание доктора найти нестандартный подход к чириканью. Во-вторых, существование смышленого сынишки, которому только скажи — он сразу поймает воробья. Потом: воробья надо где-то держать, тайно пронести в кабинет. Пасть ему заткнуть, чтобы молчал. И вовремя явить пациенту в процессе сфальсифицированной процедуры.

Я промолчал, но не поверил.

В конце концов, такими случаями занимаются специальные орнитологи в белых халатах. Направить к ним — и все. Никаких воробьев.



Форма одежды – нарядно-диагностическая

 

Дело было в кабинете, где допплерография. За что купил, за то продаю.

Это такое исследование сосудов. Датчики прикладывают и смотрят, как все пульсирует и сокращается.

То есть обстановка совершенно невинная и спокойная, ничего не может произойти.

Ан нет.

Пришла одна пациентка, сняла колготки, положила на стул, легла. Посмотрели ей ноги с сосудами, наговорили всякого. Она до того разволновалась, что забыла колготки на стульчике, так и ушла. А они лежат, прозрачные и капроновые.

Следующим номером заходит мужчина, тоже с ножными сосудами.

— Раздевайтесь, — говорит ему доктор и склоняется над бумагами.

Оборачивается — а пациент уже стоит весь готовый к обследованию. Разделся совершенно, предельно. Даже трусы застенчиво запинал под кушетку ногой. И колготки надел. Потому что увидел: лежат. И решил, что зря их не положат. Надо надеть, раз наука требует.



Идентификация Борна

 

Один из многих и многих постскриптумов к больничной хронике. Их объем уже превышает исходный материал.

Наш онколог, как я рассказывал, страдал шизофренией и был в связи с нею инвалидом второй группы, что не мешало ему напряженно трудиться.

Но вот он сгорел-таки на работе, уволился.

А перед этим много лечился у нас же, лежал в нервной палате. Якобы с инсультами, которые, тоже якобы, следовали один за другим, маскируя от общественности истинную болезнь. Так у нас часто делали, из сострадания к коллегам. Все у нас было инсультом — и депрессия, и алкогольная абстиненция, и просто так, хандра.

Начмед-академик всякий раз, услышав, что у онколога снова инсульт, хлопал глазами и всплескивал руками:

— Это который же у него инсульт?

Память никудышная, понятно. Весь в трудах, разве упомнишь. Да и сам не то, чтобы очень здоровый.

Начмед постарше — у нас их много, не перепутать бы — показывала ему кулак:

— Не язви!

Она думала, что он цинично издевается, с медицинским черным юмором. Подозревала в человеке лучшее. А он и не язвил вовсе.



Шаблон-Док

 

Истории, которыми делится мой приятель со скорой, поражают однообразием. Начинает вырисовываться некий универсальный шаблон, среднестатистическая ситуация.

Схема проста. Дано: торчок, который забывает, как дышать. Умный доктор обходится с ним радикально и доставляет в глупый приемный покой, где начинаются непонятки. И все заканчивается одинаково.

Вот опять — привез он такого, заинтубированного и в наручниках.

Эта фигура уже немножко пришла в себя. Похаживает прямо с трубкой, пытается бурчать.

— Что вообще такое? — возмутился приемный покой. — Зачем это все?

И приемный покой выдернул пациенту трубку, расстегнул наручники.

Тот, избавившись от трубки, успел самоуверенно послать всех на хуй. После чего рухнул, как срезанный колос с одним «с».

Доктор захлебывался, пытаясь убедить меня в исключительной кинематографичности падения. Но ему не хватило изобразительных средств.




Театр и вешалка

 

Полистал справочник для поступающих в вузы. Его одного достаточно, чтобы не сожалеть о молодом студенческом времени. Разве лишь о себе сожалеть, тогдашнем, а время текло не самое приятное.

Я почти не готовился к вступительным экзаменам, потому что был занят разными романтическими делами. Они меня настолько захватили и зарядили, что я как бы походя, не особенно вникая, сдал все на пять. И думал, что мне за это полагается аксеновский тройной компот.

Однако меня, не предлагая никакого компота, заставили выстоять очередь в ректорат. В мрачный коридор набилась толпа, посетители ректората сменялись с пулеметной скоростью. Я совершенно не помню, каких-таких благ я дожидался в чистилище. По-моему, там ничего не выдавали. Я зашел, меня назвали и сказали, какой я молодец, что все так изумительно сдал, и нечто приземистое, похожее на амфибию, удовлетворенно квакнуло: «Ого!» Наверное, пожало руку и выпроводило. Скорее всего, это и был ректор.

На другой день, если не путаю хронологию, состоялось собрание курса. «Вот оно, — решил я, — началось!»

Сутулый человечек с прилизанными волосами вышел и начал рассказывать о правилах поведения и выживания в колхозе.

Это был наш декан. Чудесный, как потом оказалось, человек. Но тогда он мне не показался чудесным.

— Стране нужна морковь! — сказал он с некоторым надрывом.

Потом мы все потянулись во двор. Шел дождик; мы сгрудились и стали смотреть на торжественного Гиппократа, который вышел к нам, завернутый в белую тряпку и что-то держа в руках — не то свиток, не то погасший факел. А может быть, змею и рюмку. Он был далеко, и я плохо его разглядел, и слов его не понял, потому что он изрыгал какие-то крылатые латинские слова.

Напутствовал нас в колхоз, как это было принято у римских легионеров. Которые черт его знает, какое имели отношение к греческому доктору.

Я собрал чемодан и покатил, как сидор поликарпович, в первую ходку.

Страна хочет моркови. Она всегда хотела моркови, желательно отварной, и продолжает хотеть. Ее всевидящему оку не хватает каротина. Еще больше она хочет не моркови, а морквы.



Ректорат

 

Вот еще немного про будущих докторов, как их готовили.

Вообще говоря, нас постоянно привлекали к каким-то удивительным делам. Не то, чтобы эти дела были так уж загадочны, но мы не совсем понимали, при чем тут наша зачушкаренная братия.

Апофеозом явилось ночное дежурство в Ректорате. Не ректору же там сидеть ночью, на случай чего. Брали сотрудника и брали учащегося, всех по очереди, по графику. Приглашали вечером к ректору в кабинет и велели сидеть там в ожидании событий — воздушной тревоги или мало ли чего. Вдруг какой-нибудь полуночный слесарь возьмет и родит летучую мышь, или оживут в своих банках несостоявшиеся младенцы — будущие генералы и губернаторы, или лопнет труба с третичным сифилисом, или поправятся и убегут все пациенты.

Настала и моя очередь.

У меня был один вопрос: где лежать и спать? Там был всего один диван. А в пару мне дали учительницу гистологии, достаточно юную — это теперь я так думаю, оглядываясь назад. Тогда же мне казалось, что между нами пролегла непреодолимая дистанция. Она, по-моему, считала иначе и вела себя несколько нервно и суетливо.

Мы сидели и ждали, когда грянет какая-нибудь захудалая беда. Но кроме звонка невменяемого водопроводчика, который отвинтил в подвале кран, ничего не случилось.

Так что учительница меня отпустила, и вопрос с диваном решился. Может быть, она поджидала более опытного дежурного.

Теперь-то я понимаю, что это было искушение властью. Я сидел в Ректорате и правил судьбами. Сатана брал меня за плечо, разворачивал взором к территории института и обводил окрестности махом когтистого крыла. Он предлагал мне все богатства мира — столовую, морг, военную кафедру и крохотную звездочку в небе. Все это будет твое, обещал сатана. Только учись хорошо и поступи в аспирантуру.

Я сказал: «Отойди от меня, сатана».



Цветы на асфальте

 

Некоторые истории, вроде, и рассказать хочется, а с другой стороны — как-то неловко.

Постараюсь быть предельно корректным и обойтись без смешочков. И без фамилий, конечно.

Любовь — она расцветает, когда не ждешь и где не ожидаешь. Наше отделение никак не располагало к любви. Мерзость всякая приключалась, не скрою: в узельной-бельевой. Или на моем, дохтурском белье, что хранилось в шкафу на случай дежурства, которое не каждый же день Достанешь его, а оно не совсем в порядке. И не найти ни концов, ни вместилищ.

Но вот чтобы возникло подлинное, чистое чувство — это было невероятное дело. Такое и у здоровых редкость. А у нас отделение было наполовину лежачее, много шейников. Шейники — это больные с переломанной шеей, у них ниже нее ничего не работает. Ну, кое-как руки двигаются, и все.

И вот разгорелся роман между одной шейницей и ходячим, который лежал с какой-то ерундой.

Перед дамой снимаю колпак. Это была очень цепкая особа. Симпатичная и совершенно бесперспективная: ноги и руки искривились в контрактурах, пальцами ничего не взять, все это напряжено, сведено неустранимой судорогой: спастика. В пузыре стоит постоянный катетер, потому что никакие самостоятельные отправления невозможны. И выливается через катетер такое, что с почками дело труба, это видно невооруженному глазом ребенку. В инвалидное кресло пересаживают втроем-вчетвером. Две дочки приходят, навещают, уже довольно большие. Какой-то муж маячит на горизонте, но не слишком. И вот в такой ситуации — и помада, и тушь, и двадцать косичек, и даже, по-моему, маникюр на сведенные пальцы.

Достойно восхищения, говорю совершенно искренне.

Она была не слишком приятна в общении, потому что сломанная шея со всеми последствиями не могли не сказаться. Но кто же осудит? Поджатые губы, недовольное лицо. Постоянная борьба за права, льготы и процедуры. Не дай бог схлестнуться. Да никто и не схлестывался.

И эта женщина развелась-таки с мужем ради соседа по нездоровью. Соседство, конечно, было весьма отдаленным. Кавалер ходил прямо и ровно, хотя и с некоторой преувеличенной вымученностью, очень задумчивый, мрачный, в бороде. Мы не успели оглянуться, как он уже возил ее кресло, ходил с ней повсюду — на физиотерапию, в клизменную, куда-то еще. Расчесывал ей волосы, красил лицо.

И хорошо ли так говорить, плохо ли — не знаю, но в общении он был еще неприятнее. Ни в каких других делах, способных расположить к себе общество, он не был замечен. Стоял, молчал, смотрел на тебя тяжелым и депрессивным взглядом, и ты ощущал себя неизвестно в чем виноватым.

Они расписались и стали приезжать вместе каждый год.

И он так же, как она, исправно посещал все процедуры и требовал себе новых, хотя мелкая операция, которую он перенес на пояснице, давно отзвучала и не могла причинить беспокойство.

Иногда их застигали за прелюдией к акту, детали которого я не хочу вообразить. Вся палата пустела, они оставались вдвоем. Он сидел на полу или на скамеечке, она возвышалась над ним в кресле.

Вот такая история. Достойная удивления в наших стенах. Все, кто это видел — и дохтура, и больные, потому как все же давно друг друга знают, не по первому разу лежат, одна семья — качали головами и поражались.

Понятно, не обошлось без свинства. У нас были сестры, которые знали цену каждому явлению.

Заходит одна в ординаторскую, ищет того мужчину, он куда-то пошел и ей не доложился:

— Где этот ебанат?…



Головоломка

 

Кто-то сошел с ума, и психиатрическая бригада понеслась.

Командовал ею южный доктор не самого глубокого ума.

Машина Скорой Помощи летела, пересекая Ржевку с Пороховыми, когда ее подрезали жигули.

Потом какое-то время обе машины ехали вровень друг с дружкой. Доктор высунулся в окно и разразился тирадой:

— Биляд!… Биляд такой, нах! ты что делаешь? совсем уже!…

Водитель жигулей не ответил и покрутил пальцем у виска.

Тогда доктор, поизучав его несколько секунд, повернулся к своему шоферу и озабоченно спросил:

— Откуда он знает, что мы психиатры?



Декламация вне зависимости

 

Мой приятель, который работает доктором на Скорой Помощи, давно мечтает прочесть мне один стих из «Звезды Востока» за 1989 год. Этот журнал почему-то лежит у него на работе.

Стих, по его словам, совершенно невероятный, про медицину, с каким-то южным гинекологическим уклоном. Коллективный Джамбул взял себе фамилию Альцгеймер и всех порадовал.

И вот вчера, наконец, свершилось. Приятель дозвонился и прочитал-таки этот мерзкий стих.

Правда, возникло одно осложнение: меня не было дома. И он прочитал его моей дочке. Та ничего не поняла и даже не записала ни строчки, как он требовал.

Мой приятель, когда испытывает подъем, не всегда дифференцирует ситуации. Однажды в гостях он баюкал одну малютку, и ее близким лишь через десять минут пришло в голову прислушаться к тому, что он пел. А в другой раз, в том же доме, надрачивал пса, уверенный, что чешет ему живот, пока пес не взорвался.

Может быть, если рассматривать эти два случая издалека, он вообще думал сделать все наоборот.



Сделай сам

 

Однажды мы с урологом, когда нам удалось — ненадолго — отвоевать себе отдельный кабинет, задумали смонтировать гинекологическое кресло.

Кабинет подавался как глубоко урологический. Для этого там был телевизор, ловивший только Муз-тиви, и лилия в горшке, которую мы убили. Оставили на ночь фрамугу — та и замерзла, вечнозеленая.

А начмед хотел превратить кабинет в платную палату. Ему терпеливо доказывали, что урологическая смотровая нужна позарез. Навели там порядочек, постелили на стол клеенку с рисунком: груши и яблоки. Свалили в угол элементы гинекологического кресла, которые давно ржавели не то в отделении трудотерапии, не то у стоматологов, без дела. Чтобы накидать понтов, решили собрать это кресло.

И ничего у нас не вышло. Очень сложная вещь. Куда там что присобачивать — Самоделкин не догадается.

И даже в женщинах не всегда бывает генетическое чутье, позволяющее сориентироваться и правильно оценить стереометрическую ситуацию.

Был такой случай однажды. Застенчивая, купеческого вида особа, моя знакомая, пришла к гинекологу. Впервые в жизни. Ей, разумеется, говорят: раздевайтесь и садитесь.

Она совершенно разделась догола и села. А там у кресла такие железные штуковины на шестах, на которые надо класть задранные ноги. Это я мужчинам объясняю, да и женщинам, как выясняется, не вредно послушать.

Так вот она села и руки на эти штуковины положила, будто в кресле, на подлокотники. А ноги, которыми сошла с полотна Рубенса, свесила. Разные школы! Кресло-то не иначе, как Леонардо придумал.

Она еще ухитрилась стыдливо прикрыть одну из грудей.

А чего, спрашивается, стыдиться? Нечего. Дело житейское. Тем более, что с гонореей пришла.



Lupus vulgaris

 

Мама моя, сорок лет проработавшая в гинекологии с акушерством, знает много, но жмется, не рассказывает. Иногда кое-что просачивается.

Подходит к ней больная, то есть здоровая, но на 25-й неделе сроку беременности, и говорит, что из нее выливается молоко.

А это бывает. Я, например, слыхал про одну, которая сцеживала это биологическое излишество в литровые банки и варила мужу кашу. Муж, если бы любил, тоже мог бы заправить ей какой-нибудь салат. Где млеко, там и яйки. Ну да ладно, не про него.

Маменька говорит клиентке:

— Ну, ничего страшного. Это бывает.

— Точно бывает?

— Бывает. Даже на пятой неделе, не то что на шести месяцах.

— А разве так сильно бывает? хлещет! прямо на ноги!..

— Ну уж и на ноги, — сдержанно говорит моя маменька. — Не переживайте. Помните про козу с козлятушками, как там? «Течет молочко по вымечку, с вымечка по копытцам…» Потом волк стучится…

Клиентка, задыхаясь от солидарности:

— Волк тоже беременный?…

………

Отчим слушает и веселится:

— Нет! Потому что волк практикует прерванный половой акт!



Глядя в телевизор

 

Со всей ответственностью заявляю, что в нашей больнице никто не украл ни одного органа. И не было в ней ни черных трансплантологов, ни вообще никаких.

Если бы кто-то задумал нажиться хотя бы на ногте, застрявшем в околевшей и охолодевшей ноздре, то налетела бы вся орава, вся властная вертикаль. Пораженные жабой, подтянулись бы лифтеры и санитарки. Всем кушать хочется — делись!

И все бы засыпались. Знают двое, а свинья — прежде всех.

Ведь там пирожок нельзя скушать и не привлечь своим опасливым чавканьем завистливого внимания.

Хотя какие-то поползновения в сторону протезирования — а там, лиха беда начало, и трансплантации — делались. Привезли, помню, целую кучу каких-то половых насадок, вроде намордников. Такие пластмассовые, с ремнями, для симуляции эрекции. Но так и не договорились, как прибыль делить неимоверную — я думаю, дело в этом.

Потому что их свалили логопедам в кабинет, в угол. Они еще под ногами хрустели.



Иллюзия неприкосновенности

 

В зарубежной медицине прикосновение к пациенту-клиенту — всамделишная проблема, чреватая бедами. Потенциально похотливая, а то и просто немытая эскуЛапа дотрагивается до царственного тела, нарушая его священную прайваси.

Я помню, как мой дедушка, сотрудник органов государственной безопасности, рассказывал про пограничную неприятность, случившуюся не то в сороковых, не то в пятидесятых годах. Приехала какая-то епона-мама, доподлинная японка голубых кровей, немало в себе имевшая от микадо. К таким гостям у нас всегда настороженное отношение; таким гостям мы не рады, но раз уж пропустили, раз уж дозволили шагнуть на советский материк, то раскатаемся в хлебосольный блин. И вот погранофицер принимает у нее пачпорт. И эта фифа вдруг морщится и закатывает скандал: почему не в перчатках! почему он посмел принять мой девственный документ своей потной, мужицкой лапой!

И швырнула этот паспорт. Ну, банзай. Офицера потом скрутили, разоружили, разжаловали, расстреляли и реабилитировали.

Вот у них какие замашки, в цивилизованном мире.

Я с удовольствием противопоставляю этим пресыщенным капризам наше отечественное, благосклонное отношение к прикосновениям. Они не только не возбраняются, они желательны, их приветствуют. И не только в больницах и массажных кабинетах, но даже в милиции.

Студентами нас часто принуждали к дружине, а иногда брали понятыми в вытрезвитель. Однажды туда доставили человека, в спортивном почему-то костюме, зато при бороде и с ног до головы в дерьме. Человек декламировал «Луку Мудищева»; сотрудники, не решаясь к нему приблизиться, взяли швабру и стали мыть ему бороду щеткой, держа эту швабру на вытянутых руках. И декламатор не только не оскорбился, но сам тянулся к щетке и блаженно мычал, не находя в тексте достойных слов.

Про больницу и говорить нечего. Прикосновения желанны, за ними выстраиваются очереди. Наша заведующая, которая одряхлела незадолго до моего, с пером наготове, прихода, раньше была ничего себе, личность довольно жуткая. Требовала от медсестер прикосновений, которые не прописаны ни в каком кзоте. Тем вменялось не только перетаскивать на своих девичьих плечах стокилограммовые туши, пусть и наказанные богом, но и протирать им яйца ватным тампончиком, на корнцанге. Срывая себе спины и теряя обоняние. Пациенты воспринимали эти прикосновения с полным пониманием. Касания не вызывали никаких возражений и уж конечно не сопровождались правовой неразберихой. И когда по причине дряхлости бабули-заведующей касания прекратились, здоровье клиентуры не ухудшилось, так что не сочтите меня бессердечным зверем, который равнодушен к инвалидной мошонке, покрывающейся скорлупой.

Наши люди — обеими руками за терапию касанием. В десятой, травматологической больнице медсестрица жаловалась своему медбрату-иванушке на бабоньку: «Говорит мне — протри-ка мои пятки одеколончиком!» Козлик Иванушка зловеще ухмылялся: « А огурчика ей в рот не покрошить?»

Так что проблема существует и у нас, но другого порядка. Спрос на услугу есть, а вот с предложением не всегда получается.

Расторможенные крики и хохот в ответ на массаж, вся эта западная изнеженная экспрессия — не для нас. Что нам кожемяка, когда мы привыкли к прикосновениям вечности.



Повод для смеха

 

Вообще говоря, шуточки шуточками, а прихватило меня основательно. Как выражались мои клиенты, «поясница вступила». Не то я купнулся давеча на свежем, сверх всякой умной меры освежающем, ветерке, не то повернулся неловко уже с утра. Но только скоренько, с динамикой в 2 минуты, понял, что до шнурков я больше не дотянусь. А потому побежал на фельдшерско-акушерский пункт, в самый лес — я ведь сказки повадился сочинять, вот и очутился в гостях у сказки, у доктора Айболита.

Судя по лицу, правда, это был Вай-болит, но человек оказался душевный. Сказал, что аптеки у него нет. Он здесь живет и кабинет держит. И нигде рядом так, чтобы наверняка, аптеки тоже нет, хотя гуляют разные слухи.. И впорол мне укол. И с собой еще один дал, чтобы я сам себе впорол, если не полегчает.

Мы немного разговорились.

— Помереть тут со скуки, в лесу, — сказал доктор. — Но я еще на скорой подрабатываю…

— Вот везде подработал, а на скорой не довелось, — повинился я.

— Что так?

— Не сложилось… Да, там бывает весело…

— Да уж, там бывает весело, — согласился доктор.

Он улыбнулся.

Я улыбнулся.

Он улыбнулся еще шире.

Доктор захохотал. Через секунду мы хохотали вдвоем, и я махнул рукой, и пошел прочь, потому что мне вдруг сделалось как-то неудобно, что ли, травить с ним на пару, да и вышло бы до вечера.



Акссакал

 

Ну, ладно.

Вернемся к нашим баранам.

Скорая Помощь, подстанция номер Х. По станции разгуливает сотрудник, старичок лет восьмидесяти, в фирменном облачении. Посмеивается, чешет себе промежность, показывает гениталии.

— Где у вас тут пописать? — интересуется сквозь смех.

— Вот, — указывают ему на ведро.

Писает.

Приходит еще один доктор:

— Что это, — спрашивает, — дедок такой веселый? Ходит везде, членом трясет…

— Да он не веселый, он пьяный.

Такой старый, такой старый, что забыл, как выразился мой товарищ, не то умереть, не то уволиться.



Дедовские методы

В Маревском районе Новгородской области, что близ селения Жабны, среди сотрудников местной амбулатории для лесных былей и небылиц содержится нарколог, который, по словам тещи, косит под голубого — весь молодой и жеманный такой и вроде, с колечком-серьгой; но может быть, и не косит — в любом случае, маревским мужикам такие вещи все равно непонятны.

Этот нарколог кодирует от алкоголизма (по заверению тещи) уколами в язык и запрещает нюхать гуталин. Я думаю, это проверенные дедовские методы, потому что район не вполне передовой и даже не охвачен зонтиком MTS.



Звонок

 

Не такой уж плохой фильм, настоящий кошмар. Я это понял вчера, когда раздался звонок.

— Мне нужен Алексей Невропатолог, — сказал домохозяйственный голос.

Знаете, как это бывает, когда прошлое настигает чешуйчатой лапой?

Я замычал.

— Я хотела у вас проконсультироваться, если можно, — успокоила меня незнакомка. — Минут пять.

— Да, конечно, — промямлил я, — но вы знаете, я уже не совсем невропатолог, я не он четыре года, я пишу разные книжки…

— Ну да, я знаю, — сказали в телефоне. — Там так и было написано: невропатолог, а дальше уже писатель. У меня муж…

— Простите, а откуда вы знаете мой номер?

— Из компьютера. Мой муж…

Я понял, что где-то в Паутине запутался мой телефон, и вот до него добрался паук. Я не знаю, где этот сайт. Ничего внятного собеседница сообщить не сумела.

— У моего мужа была травма головы, ушиб мозга…

Здесь я взял себя в руки и даже немного обрадовался. Повеяло прошлым, всколыхнулось нечто реликтовое: посоветовать, объяснить, наставить, направить, прописать.

Не тут-то было. Это был худший вариант.

— Он полежал в больнице и теперь пьет. Скажите, ему же нельзя пить? Я сама лежу в гипсе, сегодня в трамвае упала. А он этого даже не понимает, потому что пьяный звонит. Его в январе ударили по голове из-за какого-то мобильника и полутора тысяч рублей, и он два месяца не пил. Это ведь не алкоголик, да? И вот снова пьет, а я не могу его заставить бросить. Он говорит: я все равно умру, а голова у меня уже не болит. Не понимает! Вот вы скажите, что может быть? Правда же, все что угодно? Он иногда рюмочку выпьет, покушает хорошо, так и незаметно, а сегодня я же по голосу слышу и не могу ему объяснить, что я в гипсе. А он машину где-нибудь оставит и домой не придет. Конечно, я ему говорю, не иди домой такой. У него работа самое главное. Когда голова болела, он не пил, лежал. Мы только через пять дней обратились. Оказывается, лучше, когда голову проломят, чем в голове внутри кровотечение. Ему все невропатологи хором сказали: пить нельзя! А что может быть? Голова разрушится? Вот, правильно вы говорите, могут быть судороги. А ему плевать. У нас машина, дача, дочка лежит больная, миопатия у нее. Ему пункцию два раза делали. Вот что вы посоветуете? Я во всю эту рекламу не верю, можно отравиться…

…Однажды меня достала звонком больная из Выборга, я видел ее один раз, минут десять любовался, не помнил, телефона не давал, и никто не мог дать рабочий, но она выловила меня на работе безошибочно и стала говорить дрожащим воем, беспредметно и оттого еще страшнее:

— Я поняла, доктор, что мне нужны только вы. Я увидела это в ваших глазах. Я посмотрела в ваши глаза и все поняла. Я приеду к вам! Меня ничто не остановит! Я приеду к вам!



Объем услуг

 

Есть один не очень старый, но широко известный и отвратительный анекдот.

Устроился на скорую молоденький фершал. Сел сзади; докторша сидит спереди, с водителем. Поехали. Вдруг водитель начинает выпучивать глаза, кашлять, задыхаться. А докторша как ударит его по горлу, ладонью, ребром. Молоденький фершал в ужасе: что она делает? Санитар ему объясняет: «Да плюнь, у нее давеча муж повесился, вот водила и прикалывается».

Это совершенный цинизм и неправда. В жизни все бывает иначе.

В жизни фершалов — два, и оба на ногах не очень держатся, и плохо соображают, на каком они свете. Взяли буйного, строптивого больного. К нему не то белка пришла с орешками, не то кто-то еще: воет, дерется, угрожает и не ориентируется. Затолкали его к фершалам, а докторша, как и в анекдоте, села спереди, все правильно.

Поехали. Докторша едет, ей хорошо, назад не смотрит, тылы не контролирует.

Приехали — мертвое тело, удавленное. Странгуляционная борозда на шее: фершалы сидят и тяжело дышат — устали, фиксируя клиента.



Визит Минотавра

 

Сидит мой приятель-доктор на телефоне. Есть такая функция — карательная, за несносный характер. На звонки отвечать. И вот звонок. Звонит ему клиентка, прорвалась. Женщина, судя по голосу, средних лет, такая вся мудрая, желает консультацию.

— Вы знаете, не могли бы вы прислать моей маме хорошего доктора? А то приехал врач. Я даже не скажу, что он был очень уж пьян, но то, что он уснул на кровати с моей мамой и обмочился, а потом ушел…

— Так чего же вы хотите? Он увидел, что обмочился, ему стало стыдно, он убежал…

— Но самое страшное, что он не оказал маме никакой помощи!

.…………..

 

Мой друг позвонил в ту неотложку. Там рассказали, что доктора не было всю ночь, он вернулся под утро, все побросал и ушел.



Жизнь после смерти

 

Вот если помрешь.

Думают: там ослепительный свет, Иисус на пороге, ведет тебя куда-то.

Как бы не так. Заблуждаетесь, граждане, с вашим мистическим опытом.

Было так. Выводили одного мужчину — с того света, реанимация была. Проснулся он и говорит об увиденном доктору:

— Было у меня пять языков. И я думал — которым послать тебя на хуй?



Штормовое предупреждение

 

Утро за окном такое лирическое, нетронутое еще окрестными жильцами. Те немногие, что виднеются, спешат исчезнуть, прошмыгнуть.

Хочется сделать что-нибудь бодрое, из юности: например, зарядку в маечке, подобно невинной деве с картины Яблонской. Отставить ножку и потянуться к свету. А потом сесть за стол с персиками. Женские образы лезут потому, что из мужских приходит на память либо «Сватовство гусара», либо «Свежий кавалер». А «Семейство молочника» — какая-то неопределенная и подозрительная; черт их знает, что у них в семье, осел в придачу — нет, не ложится благостно.

Вот, стало быть, оставить ножку, но так, чтобы не упасть, и начать думать о невозможном, но заманчивом. Например, пообещать себе к вечеру написать роман из крестьянской жизни. Сплести венок, направить городским властям благодарственную телеграмму. У Патриарха благословиться. Выпить каких-нибудь мирных таблеток. Вообразить себе Кольцевую Автодорогу с новой линией метро. Украдкой, в уголке, инаугурироваться. Короче говоря, самые светлые и милые мысли, которых мертвые души, отсталые технически, себе и помыслить не могли.

…Утреннее очарование рухнуло

С утра пораньше позвонил и закаркал мой приятель со Скорой.

— Я сейчас пойду на работу, — рассказал он, — купил бутылочку водки и две пива. Так что не вызывай 03, не то на меня попадешь.

Иногда он чувствует, что перехватывает через край:

— Я люблю свою работу, — трубит он обиженно. — Ты не подумай! Знаешь, дня не проходит, чтобы я кого-нибудь не спасал!

Раза два он задумался хищным гамлетом:

— Я вот только думаю — куда я их спасаю?



Доктор Смирнов

 

Однажды у нас состоялась семейная вылазка: побывали в кино, любовались ретроскопией коротеньких фильмов Жака Тати, 30-50-е годы.

Комедия положений из марсианской жизни.

Ну, любопытно посмотреть на французский пляж середины прошлого века, да. Нумера, зонты, конторки, гарсоны. Фактура, бижутерия, бриолин. Это да. Но это и все.

Наша ретроспектива ближе и поучительнее, хотя бы то Закройщик из Торжка или Бронетемкин Поносец, хоть я его и не выношу, и за кино не держу, но там есть один гениальный момент. Нет, не с коляской — коляску потом везде подсовывали, да она не пробивает и не цепляет. Пустая она, а чадо — домысливается!

Я имею в виду эпизод, когда доктора Смирнова бросают за борт за то, что он обозвал червивое мясо свежим. Как будто он мог выбирать! Какое погрузили, такое и принял. Попробовал бы он вякнуть. Глаза испортил, червей этих высматривая, пенсне носил. Но доктора бросили за борт, а он еще пытался лицо не потерять.

Сила режиссерского гения еще и в том, что он заранее сделал доктора Смирнова архетипическим, заведомым вредителем на все времена. Такая подлая рожа! Это был общий, универсальный доктор Смирнов, неистребимый враг народа, который, не брось его кто за борт, отравил бы Горького, Крупскую, Жданова, Брежнева, Андропова, Устинова, Черненко и Хаттаба.

Он бы точно все это сделал, не окажись за бортом. Я это как доктор Смирнов подтверждаю.



Милование

 

Вот, помню, на четвертом курсе старенький мухомор читал нам лекцию про гонорею, показывал слайды — ведь до сих пор держится в голове! «Как распространялась гонорея? — рассказывал старец. — В особых салонах кавалеры миловались с дамами…»

Щелкал проектором, на экране возникал преувеличенный гонококк, потом еще что-то, а на закуску — переснятая гравюра. Некто, похожий на герцога Бекингемского, не снимая шляпы с пером, держит за коленку, сквозь пышное платье, даму, а та прикрывается веером. «Так.. ну, а вот это… — задумался мухомор, — вот так, стало быть, происходило милование».



Рудин Накануне

 

Я часто пишу о монстрах.

А вот жил такой очень хороший доктор Рудин, по имени-отчеству Бронислав Васильевич.

Это был доктор Астров нашего времени, выросший из Ионыча и в Ионыча же превратившийся. Работал в нашей районной поликлинике, где лечил дедушку (совокупного и моего), бабушку (совокупную и мою) и меня.

Доктору Астрову было легко. Ему и спивалось-то под соловьиные песни, под сверчка, под перебор гитарных струн. А доктору Рудину спивалось тяжко, по-звериному, пещерно. К нему приходил совокупный дедушка и приносил бутылочку водки. Я не приносил, но от меня приходил персональный дедушка и приносил бутылочку водки в благодарность за меня.

Он был очень добрый, тот Бронислав Васильевич, огромный, неряшливый, чуть суетливый, сильно близорукий, поросячий лицом. Выбрасывал свою тушу из-за стола и метал ее к коечке, где я лежал, обнаживши живот образца третьего курса мединститута. Доктору Рудину было понятно, что мне не хочется ехать в колхоз. Поэтому я и болен, а он ведь не только Рудин, но и доктор, а значит, должен лечить не болезнь, а больного.

— Ну, для порядку, — говорил доктор Рудин и трижды бил меня в живот тремя твердыми холодными пальцами. Этот диагностический прием остался мне непонятным по сей день, но я все равно не раз применял его, и всегда с поразительными результатами.

— Ну, на хронический я тебе натянул, — вздыхал доктор Рудин, уже запрыгнувший за стол обратно. — Приходи через три недели, там чего-нибудь сочиним.

Дедушка сочинял бутылочку.

— С Алексея, с Алексея надо бы, — весело щурил Рудин свиные глазки и прятал бутылочку в стол.

Потом он шел по квартирам и возвращался поздно.

Однажды я видел его в полночном троллейбусе. Доктор Рудин ронял портфель. По странному капризу памяти он узнал меня, сложил кисти в замок, насупился, выпятил толстые губы и стал кивать: мол, все путем у нас будет, Алексей, все у нас под контролем. Но говорить он не мог, ему мешали алкогольные пузыри

Он был один мужского пола среди стервятниц, терапевтических баб, и те, у которых дома водились свои рудины, его бессердечно и наверняка заклевали. Его уволили, и эта широкая, пошатывающаяся спина растворилась в очередных сумерках — то ли памяти, то ли августовских.

Я ему очень благодарен. Его любили. Вряд ли он живой, хотя я надеюсь.



Порционный полтергейст

 

Вытрезвитель. Мужчина. Лежит на лавочке.

Пригласили Скорую Помощь, потому что братья: на помощь! Степень опьянения не соответствует уровню услуг, то есть – кома.

Мужчина лежит, одетый с иголочки, все новое: костюмчик-троечка, штиблеты, галстук, свежая сорочка. Откинулся недавно как от Хозяина и загулял. Наверное, под песню «Бутылка вина! Не болит голова… А болит у того… кто не пьет ничего…»

Вот он и лечил головную боль, которую ему Хозяин за долгие годы отсидки, конечно же, обеспечил.

— Ну, — говорит доктор ментам, — его в реанимацию надо. Давайте, шмонайте его – нет ли чего в карманах. Денег, документов, золотого колечка от Горлума.

Исправный мент начинает шмон. За пазухой смотрит, в пинжаке. Лезет в брючный карман – и…. горлллум!…горлллум!…. Едва не блюет, уже начинает даже. Вытаскивает из брючного кармана свою дрожащую, как тварь, лапу, а лапа его вся в макаронах каких-то, салате, подливе, блевотине…

И до сих пор по Скорой гуляет загадка: как, каким образом и зачем можно наблевать себе в брючный карман? Это можно сделать так: снять брюки, наблевать в карман и надеть обратно. Но смысл?

Вечные поиски смысла.



Бабушка Августа

 

Сегодня последний день августа, лета 2004 года. И надо писать подобающе, да вспомнить про Августу, бабулю, много лет проработавшую в одной из больниц, числа которой не назову. Ни числа больницы, ни бабули.

Итак, Августа. Лет семьдесят при вероятном плюсе и не столь вероятном минусе. Одутловатое лицо буфетчицы, в которой навеки уснула совесть; заплывшие глазки. Рост был бы миниатюрным, но прилагательное неуместно из-за совокупного объема Августы. Халат ниспадает балахоном, весь в заплатах; рукава закатаны, сдобные локти скрещены на размытой грудобрюшной границе, где спит нерадивый, одинокий часовой в полосатой будке. Синие треники с лампасом, тонкие короткие ножки, пузо, плоскостопие. Талия – в области шеи, и то маскируется десятикратным подбородком. Брови насуплены.

Сиделка дореволюционного выпуска, прабабушка милосердия.

В случайной, но доверительной беседе со средним, сестринским, звеном, под звон мелкой посуды мне открыли, что бабушка Августа – сексуальный эксперт с колоссальным теоретическим и практическим опытом, которого продолжает безостановочно набираться.

Советчица во всех деликатных делах. Тантрическое божество с утиной походкой. Знает все.

Я был поражен и почти убит. А среднее звено было поражено и убито моим поражением. В моем понимании влечение к бабушке Августе занимало в перечне патологии место после зоо- и некрофилии. Или перед. Я не знал, как распорядиться информацией. Что же происходило, когда она обогащалась опытом? Ей читали все новые и новые стансы к Августе? Паралитики-пациенты? Профессура и доцентура? Ласкательно называли Августой Ондатровной? Чудны твои дела – нет, не повернется мой язык помянуть Господа всуе. Словечко-то какое: всуе; вполне подобает случаю.

Материнский Архетип в тренировочных штанах.



Смешинка

 

Вспоминая про родную больницу, я совершенно позабыл про Хохотунью.

Всякий знает, что бывают смешливые люди. Живые души компании среди мертвых или еще недопивших, полумертвых, душ. Но с Хохотуньей был совершенно особый случай.

Она хохотала всегда, по микроскопическому поводу. Похожая на известный «мешочек смеха».

Стоило нам с утра загрузиться в больничный автобус, как Хохот уже начинался. Он еще только взбулькивал где-то возле мотора или на колесе, будто на помеле, но вот уже взрывался всеми природными и рукотворными инструментами.

Я так и не узнал, кем работала Хохотунья в больнице. Она, конечно, была не в себе, но там это мало кого удивляло. Может быть, у нее что-нибудь чесалось.

Вполне молодая, адекватного вида, она годилась в клизменные сестры; могла быть стоматологом или инструктором по лечебной физкультуре.

Пока автобус рулил себе по Приморскому шоссе, оно хохотала. Она сгибалась, утыкалась лицом в колени, мела гривой заплеванный пол.

Когда приезжали на местность и шли к больнице, она тоже хохотала. Ну, было над чем, не спорю, но надо же и отдохнуть. Оглянуться на морг, на административное здание, наконец. Иногда, в мимолетных паузах, мы устраивали эксперимент: показывали ей палец. И она снова сгибалась, словно в приступе желудочной колики.

— Ты ее трахнул? — озабоченно спрашивал я начальника лечебной физкультуры.

— Да ну к черту, — хмуро отмахивался он.

Она пропала как-то незаметно: не стало — и все. Я думаю, ее сожрала местная, скорбная, горчевская жаба, распластавшаяся и простиравшаяся под болотами, на которых стояла, сияя плоской крышей, больница. А может быть, Смешинку проглотила сама больница, от жадности, и стало еще смешнее, хотя это было уже лишнее, болезненное обжорство, все смешное уже и так перло из дверей, из окон, из печных труб.



Соломенный вдовец

 

Парамедицинское, под видом приправы.

Во дворе обитает хронический лысый мужчина, с лицом Жванецкого и ширинкой между колен, в очках, владелец кота.

Приходит в магазин и жалуется продавщице на жену:

— Ты представляешь, эта сука все-таки ушла от нас с Барсиком! Ну ладно, я, но Барсик!

Покупает бутылку водки и пакетик вискаса.

Продавщица, наваливаясь малиновой грудью на прилавок:

— Ну ладно, ну и черт с ней сукой, ты же хороший! Вот ты о Барсике позаботишься. Да и я буду к вам заходить…

Соломенный вдовец берет бутылку, пакетик:

— Да на хуй ты нам нужна с Барсиком!



Техника правил безопасности

 

По случаю дня медработника, который, как считают многие медики, не есть какой-то конкретный день, а просто третье воскресенье июня-месяца, угар накануне рабочего дня — медицинские будни. Сейчас (2004-й год) пишу и соображаю: вдруг он уже вообще миновал, этот праздник? А я и не вспомнил?

Сестричка отделения взяла градусники в количестве сорока штук и залила жидким мылом; потом вымыла холодной водой и обдала кипятком, чтобы бороться с заразой, так как холодной водой с заразой не справиться. Двадцать четыре градусника послушно лопнули, и ихнюю ртуть медсестричка, чтобы не травить больных, которые, хотя и заразы, к целенаправленному истреблению начальством пока не назначены, а заодно не травить и здоровых зараз, спустила в раковину. А старшая сестра, узнав, решила, что пусть та сама купит недостающие градусники, иначе вызовут Шойгу, и никому не говорить об этом. Ну, а заведующий, не симпатизирующий Шойгу, согласился.

Все говорят: нищая медицина, а в ней сорок сороков градусников.

Та же самая медсестричка в ответ на утреннее распоряжение выпустить больную мужскую мочу, сказала, что она не будет этого делать, потому что утром ей это мужчине делать неприятно.



Змей Горыныч

 

Самоубийца выбрал нетривиальный способ покончить с собой: выстрелил себе в рот из ракетницы, дело было на седьмом этаже.

Первыми приехали пожарные, потому что отовсюду валил дым.

Следом ехала Скорая Помощь: медленно, так медленно, насколько это возможно.

Но эта сволочь, как выразился доктор, дождался. Ему снесло полбашни, и он жил. Забили ватой кое-как, погрузили, повезли лечиться с видами на последующую реабилитацию в курортной зоне.



В шесть часов вечера после войны

 

Мой приятель доктор попал в беду: был заподозрен в пьяном служебном времени.

— А мы и выпили-то с фельдшером бутылку пива, — изумленно рассказывал он мне. — Ходим себе, ничего.

На него орали:

— Вы и когда губернаторского отца отвозили — от вас и тогда пахло!

Потом зловеще добавили:

— Сейчас мы вызовем ЛКС.

ЛКС — линейно-контрольная служба, карательно-дознавательная мобильная структура.

Приятель-доктор посмотрел на часы: без пяти минут девять, вечер.

— Не успеете, — подмигнул он. — Не доедут. А смена кончается.

В восемь минут десятого он отпер служебный шкафчик, вынул бутылку водки и ополовинил ее.

— Имею право, — подмигнул он усиленнее. — Я уже сменился!

— Вы сами уволитесь или как? — спросили у него.

В общем, неприятности. Не уволят, но будут ругать. На всякий случай мой друг пошел и взял себе больничный у хирурга, диагноз не разобрал даже я: нечто вроде хондроплексита.

— Вот, — говорит, — хожу на физиотерапию. Только что пришел. Сейчас и физиотерапевт придет.

Пауза. Я слышу из трубки, как он затягивается беломориной.

— Мы ведь тут все соседи, — вздох приятеля приобретает форму дымного облака. — Вот он и придет. Его хирург принесет. А то он здоровый очень, его волочить надо…



Куколка

 

Лето Господне, 2004. Вчера случился переполох: малолетняя дочерь потеряла гусеницу, которую отловила, принесла в коробочке с листьями и цветочками и обещала устроить ей райскую жизнь; гусеница скрылась, но обещание дочка сдержала: с удовольствием на ночь глядя, хозяева дачи пригнали бытовой газенваген и щедро полили себе огород там, где он растет у них — ядохимикатами. И гусеница поползла себя в рай, превращаться в бабочку. Но что-то там не сложилось у нее со Святым Петром, да и Франциск отлучился, спорить с Клопским.

Ночью гусеница — похоже, это была она — уже вернулась из рая, побывав там и оставив в этом месте о себе дурную память. Что-то шлепнулось мне на голову и запуталось в редких волосах, желая шелкопрядства; не желая разбираться в этих перемещениях и переливаниях из пустого в порожнее, я вырвал это существо, чужое, из волос и метнул на пол, много ниже рая, к моим носкам и шлепанцам.

Возможно, это была не гусеница, а ночная литературная мысль, недооцененная. То есть Куколка. Помните — Маяковский записывал ночью, спросонок, горелой спичкой на коробке про «единственную ногу», которая приснилась ему и которую он, будь он взорванным солдатом, хотел беречь, как тело любимой, то есть наоборот — тело любимой он бы берег, как взорванный солдат бережет единственную ногу.

Ну, не знаю.

Я и вообще без ног видел двести человек — вот уж они устраивали своим любимым варьете, и всему неврологическому отделению. Жаль их конечно, бедняг. Жен. Отделение. И двести человек.



Встает охрана

 

Место действия — подстанция Скорой Помощи.

Фельдшер явился на смену. Пьянющий не то что в жопу, но в дым, потому что жопу берег для других целей. Будучи пикантным мужчиной уважаемой ныне ориентации.

Что делать?

Да ничего.

Положили на носилки, загрузили в караульную скорую и отвезли стеречь Патриарха. Тот как раз остановился в Питере, в связи с тихвинскими чудесами, в женском монастыре на Карповке (всегда там останавливается — странновато, да?)

В общем, за Патриарха можно было не волноваться. Ситуация под контролем.



Сроки согласованы

 

Итак, история семейная.

Мой отчим, видный дохтур, уложил к себе в больничку свою мачеху осьмидесяти лет. Такое вот сложное родство.

Дело в том, что бабушка, вполне физически крепкая и состоящая с нами в контакте лет двадцать, стала вязать узлы, куда-то собираться. Деньги, жалуется, у нее украли, надо сходить в милицию получить. Семнадцать тысяч якобы пенсия. И родичей моих она знать не знает (Они поженились? – (да, в 1979 году) — Я не знала…), но пасынка своего, моего отчима, признает. Правда, не знаю, за кого. Удивляется: разве его уже выпустили из тюрьмы? По комнате ее ходят некие люди, но это неважно, они ей не мешают. Они идут с работы к себе домой, а у нее курят.

Психиатр написал: «Полный распад личности.»

А родичи мои собрались за рубеж и на пару недель пристроили бабулю в больницу.

И отчим мой весь на нервах: а ну, как помрет, пока их нет? Перестраховался. Дал сестрам телефоны: мой и многие другие. Хотя помирать ей совершенно не с чего: все органы и системы работают изумительно, кроме одной, надзирающей за остальными.

Отчим построил во фрунт главную сестру и сказал ей:

— Так. В случае чего. В сейфе лежат деньги. Десять тысяч. Крематорий и все дела. Поняла?

— Поняла, поняла!

Трясется от груза ответственности.

— Хорошо поняла?

— Хорошо, хорошо поняла! А когда похороны?



Гигиена

 

Сплошное кино.

Пошел я в аптеку за пластырем. И прямо передо мной образовалась пробка.

Женщина, молодая, со спины симпатичная и культурная, помахивает полтинником, аки веером. Ей был нужен ёршик для чистки зубных протезов. Ёршик стали искать и, разумеется, не нашли, он кончился. Тогда зазвучали вздохи, выражавшие сокрушение по поводу отсутствия ёршика и вечный вопрос: что же делать?

Нельзя ли такой ёршик заказать?

Да, в общем-то, можно.

Аптекарша выудила из-под кассы клочок бумаги, проставила номер «один» («мы завтра будем заказывать»), потом зависла ручкой над бумажкой, вспоминая нужное слово, нашла: ёршик. Записала. «На всякий случай: вот есть телефоны, где мы заказываем…»

Да, да, конечно, дайте.

Та выудила новую бумажку, стала писать телефоны и фамилии, где есть ёршики.

Спасибо, спасибо!

Обмахивается полтинником.

И что же взяла, раз нету ёршика? Три бутылки боярышника! Я пошатнулся даже. Три! Вот тебе пожалуйста.



Последнее дело Холмса

 

Одна женщина, думая вывести мужа из запоя, засунула в него четыре таблетки аминазина. И вызвала Скорую Помощь.

Приехала та самая, где мой приятель.

И давай мужика откачивать. А тот не откачивается. И доктор никак не может понять — с чего он такой загруженный? Ведь единственное внятное, что сказал больной жене, было «Пошла ты в жопу».

В чем же дело? Отек легких? Или чего?

У доктора сделался проницательный вид с оттенком напускного равнодушия. И он вообще похож на Холмса: длинный, худой, высоколобый и курит.

Надо, говорит мистер Холмс, напустить из него мочи в банку и отвезти в токсикологию. Не иначе, говорит доктор, траванули его. Не иначе.

Кликнул фершала-ватсона. Давай, пиздуй на Будапештскую, — так выразился, обращаясь к ватсону, Шерлок Холмс, искоса поглядывая на хозяйку.

Тут она и раскололась.

Про аминазин.

Элементарно.



Биг-Мак

 

Дело, короче, случилось такое.

Сенная площадь, ресторан «Балтика», ныне — Макдональдс.

Бригаду Скорой Помощи пригласили на что-то этакое. И что бы это могло быть? Да так, пустяки. Лежит какой-то совершенно голый бомж без трусов и весь во вшах. А доктора вызвал мент. Другого же ничего не придумать?

Доктор, поводя плечами:

— А на хуй он нам нужен? Тут вон рядом стоянка спецтранса — снегоуборочные машины, поливальные. Возьми любую! И отправляй!

Мент шутки не понял.

Поверил и пошел, и вернулся с трактором, который убирает снег большим совком, а за трактором едет ЗИЛ с помойкой-контейнером. Вот они все приехали, увидели, чего от них хотят, и снова послали мента туда, где он уже давно вертелся.

Дохтурам пришлось-таки брать бомжа.

Доктор отправился в Макдональдс и говорит ихнему перепуганному роботу-клоуну со страниц Стивена Кинга:

— Слушай, у вас тут у входа разлегся бомж, он вам всех клиентов распугает. Дайте большой пакетик. Потому что вши!

Доктору дали огромный фирменный пакетик-мешок с надписью: «Проверено ветинспекцией армии США». Затолкали, и на голову надели холщовый пакет.

Привезли его на одну известную Фабрику Здоровья.

Там его бросили в ванну. Там он, конечно, и умер.

Бомж не может жить, если его избавить от вшей.

Это теория моего доктора. Копирайт. Молчит. Вероятно, речь идет о грубом и резком разрыве симбиоза.



Час поэзии

 

Этот стих, сохраняя орфографию и пунктуацию, написал полковник в отставке Николаев, лечивший супругу в растленном курортном отделении, которым я так недолго заведовал в 1993 году. Полковник, как и все вокруг, сильно растлился вблизи от фингальной «Пингвин», где заправлялся топливом по утрам, дням и вечерам.

Стихи посвящены «компьютеру» — примитивному сочетанию дисплея с мышью, которое стрекотало и мигало в ответ на отчаянные попытки клиента напрячь мышцу. Клиент слышал стрекотанье, видел, так сказать, наглядные плоды своего труда и старался еще активнее. Это называлось ноу-хау, «Биологическая Обратная Связь», и требовало от него солидных вложений.

Необходимые примечания:

  1. Автор здоров, я врачебную тайну не разглашаю. Это жена его лечилась.
  2. «Сантомед» — это ООО «Санктомед», его больше нет в месте, где свет. Все сотрудники – в США.
  3. После стиха цветными фломастерами нарисован маленький компьютер.

 

Ах, компьютер — чудо века

Он в науке преуспел

Для инсультов тоже веха

В «Сантомед» попасть успел!

 

Правда, все еще не ясно

И больные не бегут

Но диаграммы все прекрасны

Пользу вроде бы дадут.

 

Он работает не сразу

Много всяческих причин

Без подмазки он ни разу

Диаграмм не учинил.

 

Он капризная скотинка

Не пронравиться Ваш вид

И не даст он Вам картинку

Или что-то учудит!

 

Своих шефов он боиться

Их не хочет он сердить

Начинает враз крутиться

Чтобы гнев их остудить.

 

А вообще он добрый малый

Он на лапу не берет

По характеру удалый

Все же пользу он дает!

 

Подписался полковник, как всегда: «Участник блокады Санкт-Петербурга».



Святыня в несовершенстве

 

Не на что опереться. Самое святое, сокровенное — оно тоже не выдерживает, тоже поражено.

Позвонил мой приятель-кардиолог, он работает в поликлинике. Рассказал вот что: спустился он в подвал, где всегда, во всех фильмах находится самое главное, Сердце Всего: котел, который в финале взорвется; коммуникации, на фоне которых произойдет последняя схватка; секретный центр.

А в поликлинике такой святыней был Ризограф.

К нему приставили жрицу; мой приятель отважился спросить, нельзя ли ему размножить какие-нибудь документы.

Боги были милостивы: можно.

— Любой документ ведь можно, верно? — подобострастно улыбнулся мой друг, стремясь похвалить способности Ризографа

.- Ну, не любой, — ответила скромная жрица. — У меня нет зеленой краски.



Мандат

 

Перебирал фотографии.

Многие надо выбросить, чтобы не расстраиваться. Так себя жалко, так жалко!

Между тем изменения подкрадываются незаметно, как северный зверь песец, ослепительный и хищный. Смотришь на себя в дурном прекраснодушии, да воображаешь, будто тебе девятнадцать лет.

Когда я работал в загородной больнице и время от времени ездил на работу в служебном автобусе, от меня потребовали фотографию, чтобы изготовить удостоверение.

Специальную такую красную книжечку, дававшую право быть ездоком. Потому что творилось бессовестное негодяйство: в автобус набивались не только законные пассажиры, честно заслужившие радость в нем быть, но и какие-то не-пришей-к-звезде-рукав отбросы: из детской поликлиники, со станции скорой помощи, наглые работники санатория, да все еще горластые, да с женами, мужьями, детьми и внуками. Сидячих мест не хватало, солидные люди ехали стоя, а этого не разрешалось в таком автобусе, за такие дела автобус арестовывала милиция и запрещала его, если видела, как в нем кто-то стоит, так что все стоячие дополнительно унижались, приседая на корточки, когда проезжали мимо поста ГАИ. Короче говоря, нарыв лопнул, и всем работникам больницы придумали пропуска.

Я долго упирался, пока мне не пригрозили страшными последствиями в виде неезды.

Я нашел маленькую фотографию, в которой мне было именно девятнадцать лет, и принес.

В отделе кадров возмутились:

— Это не вы, это девочка какая-то.



Фактор влечения

 

Вот сейчас, не знаю, с какого беса, в процессе перевода главы «Социология и смерть», мне вспомнились некоторые сведения о клубе «Оптималист».

В этом клубе путем убеждения отучивают от пьянства, курения и лишнего веса.

Аргументы следующие:

«И вот вы видите, как вся эта водка налита в красивые бутылки, разливается по прекрасным фужерам. И что с того? Вот, представьте себе ведро с серной кислотой. Да будь она ХОТЬ изумрудная, хоть золотыми блестками раскрашена — я туда ногу не суну».



Вечерние впечатления

 

Вечерний город радует.

Круглосуточный магазин, на двери — надпись:

«ВНИМАНИЕ! 10.10 ПРОВОДИТСЯ АКЦИЯ! ТОТ, КТО КУПИТ ВОДКУ «ЛАПЛАНДИЯ», ПОЛУЧИТ В ПОДАРОК ВОДКУ «ЛАПЛАНДИЯ»!»

 

Не отстает и аптека. Пришла туда моя жена, встала в очередь. Впереди:

— А фестал собаке давать можно?

— Ну, видимо, да.

— А от чего фестал?

— Это от тяжести в животе.

— А что такое тяжесть в животе?

Жена:

— Тяжесть в животе — это когда жить не хочется или не можется.

— Дайте мне фестал. У вас тут покупательница нервная.

 

А вокруг прохаживаются:

— Я люблю в аптеке, здесь столько красивых коробочек!

— Нет, болеть плохо.



Самоактуализация

 

Место действия: Скворечник.

Если кто-то капризом судьбы не бывал или даже не слышал о нем, то это психиатрическая больница Скворцова-Степанова. Был, по-моему, такой народный комиссар с раздвоением личности. Или я ошибаюсь, как часто случается.

Лежал в этом солидном, старинной постройки учреждении некий субъект с едреной шизофренией. То есть шиза была такая, что это вам не шуточки. Впадал в кататонический ступор (такие сутки могут на одной ноге простоять и не дрогнуть — я упрощаю, конечно), выпадал из него, буянил, его связывали и укладывали лежать дальше.

И он лежал и лечился, как загнанный зверь. Никакого контакта. В глубине души способен был на все. Вполне вероятно, что и Ганнибал Лектор в нем вызревал потихоньку.

Короче говоря, когда не до конца в ступоре (он, не санитары), эти санитары, количеством два, водили его гулять по коридору. Связанного, и еще под локти держали, в длинном белом одеянии. Но организму виднее, что ему нужно — электрошок, аминазин или клизма. Он мудрее нас всех, вместе взятых.

Стекла в Скворечнике добротные, дореволюционные. Вдруг наш приятель, гуляя в коридоре с санитарами, увидел в окне солнце. Рванулся и как треснется башкой о стекло, пусть и через решетку. Три дня провалялся в реанимации с черепно-мозговой травмой. А потом очнулся совершенно здоровым человеком. Никакой шизофрении, никакого ступора. Сто консилиумов собралось — здоров!

Так что нечего потешаться над праздниками святого Йоргена и другими датами. Самоактуализация состоялась. Может быть, ему и лик какой был, явился, но он благоразумно умолчал, иначе хрен бы оттуда вышел.



Сильнодействующее средство

 

Сделаю-ка я себе тату. «Не забуду, типа, медицину, мать родную». Я только еще не решил, на котором месте.

Как раз мать моя родная, самая настоящая, и принимала один зачет.

И спрашивает у одного: вот назовите-ка мне виды анестезии!

А ведь анестезия бывает разная.

Общая, поверхностная, проводниковая, инфильтрационная, и пр., и пр.

Ответчик думал недолго. Он презрительно пожал плечами, после чего изрыгнул:

— Укол!…



И ты, папа

 

Моя дочка попала в больницу хрен знает, с чем.

Самое замечательное — то, что я не должен там быть. Это правило. Оно нарушается. И вот как: я должен стукнуть в окно (первый этаж. слава Богу), после чего жена отправится к постовой сестре и вымолит у нее ключ от наружной решетки. Все входы заперты решетками по всему периметру больницы. Это лабиринт. Тогда меня впустят с улицы.

Но это ладно, режим есть режим. Отделение инфекционное. Поражает другое. Это НОВАЯ больница, построенная лет 5-8 назад. Откуда в ней совершенно дореволюционная (1917) обстановка?

В платной, якобы, палате, не горят лампы. Осыпается штукатурка. Вытрезвительные кровати.

К стене приторочено жуткое приспособление баночно-жгутового свойства. Зачем — даже я не знаю. Клизма? Вижу впервые. Из окон сифонит так, что пневмония обеспечена.

Мама, солежащая с ребенком, бесправна. Она платит за место. Постель и еда ей не положены. Ну, купили.

Вчера Ира пошла платить за эти услуги. Заблудилась, естественно. Людей нет — ни снаружи, ни внутри, сплошные решетки. Вдруг кто-то пошел. Диалог:

— Где кабинет номер 13?

— Где вахта.

— А где вахта?

— Я же ответила на ваш вопрос: где кабинет 13.

Я пробыл там давеча часа три. Пока жена ходила платить, ребенку пришли делать укол. Истерика: не дамся. Порван ремень. Заломана. После:

«Все люди злые. И ты злой, папа».

 

*****

 

Ребенок был выписан. Слава Богу.

Мою Ирину больше всего поразил ЛОР.

Его ждали долго.

И вот он пришел. Точнее, она.

Идет, значит, вразвалочку по коридору бабуля и припевает: «А-на-на-на-на, а-на-на-на-на». Ирина подумала, что это новая санитарка. Ан нет. На голове — прозрачный чепчик, три волосины под ним. И ЛОРовское зеркальце.

«А-на-на-на-на, деточка, вот сюда, а-на-на-на-на».

Очки на кончике носа. Мятый халат.

Посветила под свою припевку там, сям — и под припевку же пошла прочь. Попрощалась: «Счастливо, детка».

Ирина спрашивает:

«А — как, что?…»

«Счастливо, мамочка».

В истории болезни появилась запись: «беседа с мамой».



Профессиональная вредность

 

В работе невропатолога есть свои профессиональные вредности. Самую опасную я уже называл: это доисторические носки. Нервные болезни требуют проверки стопных рефлексов, поэтому носки с клиента приходится снимать. Добро, если он в уме и снимет сам. А если не в уме, снимает доктор. Бывает, что оба пальца с них соскальзывают.

А еще одна вредность — не главная, но и не последняя — связана с бритвой.

При виде юных дев с перерезанными запястьями я начинал скрежетать зубами.

Одна меня просто потрясла. Ее шрамы напоминали упругие лиловые браслеты. Знаете, как бывает, когда гончар рисует на свежем кувшине ободок? Вращается гончарный круг, гончар берет кисточку, тычет в изделие, и через секунду уже готов идеальный круг. Я всегда восхищался, глядя на это.

Вот точно такие же аккуратные круги получились у нее на запястьях.

Дева сидела и с кротким напряжением смотрела на меня. Застрелиться.



Глаза и сверло

 

Приходит ко мне на днях писатель Клубков, побеседовать о Дон Кихоте.

И видит у меня только что купленную набоковскую книжку на ту же тему. Ну, отобрал сразу, мне даже почитать не оставил. Сидит и листает. Читает (цитирую по памяти): «Это самая страшная книга из всех, что когда-либо были написаны человечеством..»

И блаженно закатывает глаза, но бороду забирает в кулак.

Я заинтересованно прошу его объяснить, как он это понимает.

А надо сказать, что с Клубковым очень сложно разговаривать — еще сложнее, чем читать его с экрана, хотя он, конечно, человек гениальный. Надо попадать в резонанс и очень внимательно следить за ассоциативным рядом. Если этот ряд прослеживается. И примириться вдобавок с получасовыми паузами.

Так что Клубков задумался и нехорошо заулыбался. Штука была в том, что незадолго до этого он круто попал с зубами. Со всеми сразу. Ему лечили их не то месяц, не то два, канал за каналом. Отливали водой, совали очками в колоду с нашатырем. И он, разумеется, только о зубах и думал. А потому про Сервантеса молвил следующее:

— Уж… больно… с удовольствием… это… написано!.. Вот я скажу: женщина, которая сверлила мне зубы, была профессионалом высшего класса. Ей нравилось то, что она делала. Она смотрела мне не в рот… а в глаза…

Внезапно он вскинул палец и сам весь вскинулся, ткнул пальцем в мою жену:

— Одно лицо!…



Воображаемое

 

У меня поинтересовались, можно ли лечить воображаемое.

Опыт мне подсказывает, что да.

Правда, ко мне лишь однажды явилось настоящее воображаемое. Израненное существо, сто лет назад не попавшее на прием к Фрейду.

Зато успело попасть на прием ко мне.

Эту посетительницу ввел супруг, держа ее под руки. Усадил на стул и замер сзади. По лицу его я понял, что скоро он тоже явится, но уже один, и сам усядется на этот стул.

Я повернул к явившейся доброжелательное лицо и задал обычный вопрос о жалобах. Та начала за здравие (спина болит), а кончила за упокой: тон ее голоса показательно истончался и ослабевал, пока не вылился в тонкую, затухающую струйку: «и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и……..» Больная осторожно, чтобы не удариться, стала сползать. Супруг подхватил ее, и она доверчиво обвисла в его сильных руках. Больше от нее ничего не удалось добиться.

Я быстро отреагировал и послал их к специалисту, жившему в отдельном флигельке. У него было лекарство от такого рода недугов: стопочка направлений в непопулярные лечебные учреждения города.



Небесные птицы

 

Люди живут и подражают, как заповедано, небесным птицам: не жнут, не пашут, не сеют.

Приехал мой товарищ-доктор по вызову. Осматривать пострадавшую 20-ти лет — забыл, что с ней было. Говорила за нее сестра: дескать, живет своей взрослой жизнью, отсутствует по три месяца по делам, потом возвращается с сифилисом, потом дела зовут снова.

Приятель посмотрел карточки-выписки: да, правильно: вторичный сифилис, разбросанный по разным пятилеткам, трихомонады — ну, это нормально. Так и должно быть.

— Паспорт, — спрашивает.

Ему подают свидетельство о рождении.

— ?????

— Я не получала, — просыпается больная.

— Она и читать не умеет, — поддакивает сестра. — Пьет с семи лет, в школе и не показывалась. Но зато считает. работает в ларьке.

И шурин мой, адвокат, который раньше работал следователем, насмотрелся на такого рода пасторальные явления.

В одной Аркадии, рассказывает, был случай: тайное похищение дубленки в кафе. Девушка вошла, повесила ее на вешалку, и дубленку тайно похитили.

Сюрреализм развился в поимку воров: двоих глухонемых, которые увидели милицию и положили дубленку в подъезд, под батарею.

Следователь шурин отказался их допрашивать, потому что — как?

И милиция не знала, как. Ведь не узнаешь, кто снимал дубленку с крючка. А обвиняемые мычат и показывают друг на друга.

— Что тут страшного, — говорит шурин следователь, — дубленка на месте. Дайте пиздюлей и отпустите.

Дали. Потом, как в дурном сне, поехали зачем-то на квартиру, где жила хозяйка дубленки.

А там семья; и стены — шевелятся, и потолок шевелится. В буквальном смысле шевелятся, подобно слегка взволнованному морю. Живность кишит, тараканы отъявленные и отпетые. Откуда дубленка?

Сальвадор Дали умалчивает, самодовольно закручивая ус.

Следователь шурин стоял на одной ноге.

А население квартиры сидело в хорошем настроении.

А в другую квартиру первым приехал врач. Он выскочил милиции навстречу, притворил дверь в кухню, придавил ее спиной и закричал:

— Не ходите туда, не ходите, там крысы бегают и кошку едят.

Там и в самом деле бегали крысы и ели кошку.

В общем, долго можно рассказывать, пока хватит.



Терапия с порога

 

Приходит к моему приятелю-кардиологу один человек.

В карточке фамилия: Попандопуло.

Терапия началась с порога.

Приятель прищурился:

— Ну, я так понимаю, что «Свадьба в Малиновке» — ваш любимый фильм?

Лицо посетителя исказилось.



Золотые Слова

 

Знаете, какие самые любимые слова у доктора, когда он их пишет?

«Не открыли дверь»

Привозят тебя на вызов, ты поднимаешься пешком на восьмой этаж, звонишь, а там пусто, или полно, но неподвижно. И ты, высунув язык, выдираешь из карточки заказчика страницу с самым мясом, крупно выводишь: «Приходил доктор. Число. Час. Минута. Секунда. Подпись. Еще лучше – печать». И — в дверную щель.

Потом, конечно: Ай, ой, да мы, да это просто… Никаких ой.

Помню как я впервые испытал это наслаждение, незнакомое новичку.

Поначалу, в поликлинике-то петергофской, выходило иначе. Приезжаю, а дверь-то — распахнута. Бутылочные россыпи, а труп уже увезли. Негде и нечего писать. А родственник трупа мутно поднимается с дивана и обращается ко мне, не понимая, кто это я:

— Эй! Стой!… Что ж теперь делать?… Что ж теперь делать-то, а?…

Чувствуя, что душа моя сейчас даст слабину и треснет, я начал пятиться и вышел.

А в самый первый свой автомобильный выезд я отправился в цветущую деревеньку Тимяшкино, оазис среди кирпичных блоков современного Петергофа. Домик, палисадничек, калиточка. Шофер ждет, мотор рокочет. Я — в калиточку, к двери, стучусь: Эй, Эй!

Тишина. Дверь заперта. Заглядываю в окно — вроде, там кто-то лежит неподвижный типа бабули, на лежаке. Очень смутно видная бабуля, темно. А может, и не бабуля. Может быть, какая-то продолговатая вещь. Или дедуля.

Я долго прыгал под окнами, тряс карточкой, орал! Без толку. Вокруг бушевала зелень, безумствовали цветы, бубнили шмели.

— Да поехали, — сказал шофер.

Приехали в поликлинику.

— Там, видать, кто-то помер, — говорю я регистраторше. Та, в предпоследней стадии слоновой болезни, отзывается:

— Ну, так и помер. Так и пишите терапевту в журнал: не открыли дверь.

И чернила сверкнули золотом.



Кросс-культурная разница

 

Дали мне, значит, отредактировать книгу про семейную психотерапию.

Я уже про стиль и качество не говорю, надоело.

Но ведь это какой-то кошмар! Я просто не представляю, как такое возможно!

Допустим, двенадцатилетний придурок плохо себя показывает (но по своему убеждению — хорошо): прогуливает школу, получает двойки по рисованию, курит траву, посасывает бормотушку и возвращается за полночь с бабой. Кроме того, его пару раз задерживала и отчитывала полиция за вождение в нетрезвом виде.

Папа, разумеется, сердится. Так же нельзя! Он-то сам позволял себе этакое только по достижении совершеннолетия, а бабу за полночь вообще привел один только раз, она и стала мамой этого мальчика.

Кроме них, в семье разлагается на мясо и кости седобородый дедушка в шортах, имеется великовозрастная сестрица от первого брака не то мамы, не то дедушки, да шестилетнее, вечно голодное, дитё, которое постоянно ноет, и до которого никому нет дела.

И вот их ПРИГЛАШАЮТ к семейному психотерапевту эмоционально-экспериентальной, скажем, ориентации. Это фантастика, но они все ПРИХОДЯТ.

ВСЕ.

Охотно ли, без охоты, но идут.

Решать проблемы и вырабатывать навыки межличностного общения.

И тут начинается. Доктор втирается в доверие и становится как бы своим, без него уже не шагу не ступишь. Он формирует Петли Обратной Связи, для начала выбирая самого глупого — того, кто считает, что всеми командует и помыкает. Договорился с ним в принципе — и порядок.

Потом пошло-поехало. Мальчик, оказывается, в конфликте с папой (не Эдип ли порылся?), но под опекой у мамой, которая недовольна редкими коитусами с папой, из-за чего отделяет мясо от костей дедушки, который вставными зубами кусает голодного шестилетнего малютку, а переросток-сестра, глядя на это, мастурбирует в ванной и ведет интимный дневник.

Ну-ка, ПРИГЛАСИТЕ кого-нибудь из наших. Из тех, что попроще. Нацедят доктору стакан, и он им петлю образует, для каждого по отдельности, выпишет даже рецепт на бактерицидное мыло.



Реконструкция

 

Мне позвонила бывшая пациентка.

Колясочница, очень хорошая. Она одна меня и помнит. С Новым Годом поздравила.

И пожаловалась на мою больницу.

Там стало невыносимо: начали лечить.

Вокруг больницы — по периметру, как я понял — провалился асфальт, и оттуда, из-под земли, скоро полезут уже подзабытые ветераны труда, которые выпили после дежурства, придавили на массу и заспали массу же событий.

Радостные новости из первого больничного этажа: построили огромное кафе. В нем — статуи. Как описала их моя собеседница, голые тетеньки и дяденьки, чередуются на античный манер.

Торгуют (не они пока) пивом, однако не в розлив.

Казачество, еще при мне начавшее охранять больницу, возродилось в полной мере и никого не пускает.



После бала

 

Выпишут человека из больницы. Думает: ура!

Ан нет, начинается новое горе.

Моя жена снова пошла в магазин. На сей раз в игрушечный с дочкой.

У дочки глаза разбежались — и хорошо. Потому что уши не участвовали.

А за прилавком беседовали две продавщицы:

— Я вот свекра своего полупарализованного мою. Так он ведь полупарализованный! Хер-то стоит! Здоровый такой хер, красный, а мошна седая. Я ему говорю: ты что думаешь, я тебе хер буду мыть? сам вымоешь!…



Веселая Карусель

 

В карете Скорой Помощи есть кресло-вертушка. И есть еще доктор весом 120 кило. А может быть, он фершал, но тоже нужная фигура. Но с недостатками: мало того, что пьет, так еще и со слабым мочевым пузырем. Выпьет, втиснется в кресло-вертушку, и никому его не вытащить — так плотно сидит.

Вызывают другого доктора. Тот работает. Карусельное кресло занято. Больные-родственники время от времени заглядывают в машину: кто это там у вас?

— А это водитель после техобслуживания, очень устал.

Сутки проспит и обоссытся.

Или бывает иначе: приходит с утра на работу слегка нездоровый, ложится спать, ширнувшись рогипнолом, это такое снотворное-вырубающее. Через три часа встает с одеялом и подушкой, идет к доктору. Срывающимся шепотом:

— Ну как, я не наследил за ночь? Ничего не натворил?

— Да нет, что ты, Юра, ты только пришел! Тебе еще сутки работать!

— А, ну тогда по пиву!



Цветок Зла

 

Скорая Помощь с одной подстанции звонит, вызывает специализированную кардиобригаду. Полная жопа, проникающее ранение в грудь, да не одно, шок, убийство, и вообще дело такая дрянь, что самим разобраться не хватает ресурсов.

Сирена! В ружье!

Шарканье заспанных сапог. Марш оптимистов и почти энтузиастов.

Бригада прибыла с полным боекомплектом для полной жопы. Возглавлял ее, бригаду, мой товарищ. Приходилось, конечно, возглавлять и полную жопу: бывают случаи, когда медицина бессильна.

Выяснилось, что на помойке, в бачке-контейнере, легла-раскинулась (снегами… спиртами… — так и тянет на стихосложение) пьяная особь с некоторыми, очень спорными, признаками женского пола. Спит в этом бачке, голая донельзя, лет тридцати, да на груди — несколько ссадин.

Сказано было громко: «Такую даже я не хочу». Это доктор сказал. Или фершал. Потому что приходят же на помойку ранние утренние личности порыться — выходит, оказывается, что выпадает им и шерше ля фамм.

Между прочим, эту фразу, «такую даже я не хочу», почему-то приписывают мне. Не знаю, с чего бы. Будто бы я когда-то и где-то, по молодости и по ситуации, ее произнес, и она окрылилась, вылетела воробьем и воротилась бумерангом. Что-то я сомневаюсь. Хотя прецеденты случались, чего скрывать.

Можно было бы написать ее на контейнере. А рядом, с гитарой Цоя – «Шарль Бодлер жив!»



Полосатые будни

 

Привычные события, знакомые репортажи.

На Скорой Помощи выдался трудный день: сплошное мясо, как пожаловался доктор. То ноги какие-то вынимали из-под трамвая. То мужчина упал, что ли, с шестого или с четвертого этажа, ударенный в жопу заточкой, то есть шилом, что выяснилось только потом, в приемном покое, когда всех удивило обильное кровотечение в штаны.

Лежа на асфальте, на люке, этот мужчина, весь в татуированных перстнях, разводил пальцы на здоровой руке:

— Я их всех там, бля, на перо посажу!

— Ну, годика через пол, — согласился доктор, потому что таз кольценосца пришел в совершенно разобранное состояние.

И так целый день.

Зато под вечер похорошело, появились горизонты и перспективы.

А в час ночи Скорая катила по Кантемировскому мосту. Неподалеку был разбит большой газон, и там, на газоне, было соитие. Прохожие проходят, машины едут, а совокупление совершается.

Как выразился доктор — ебутся на газоне.

У доктора была с собой видеокамера, он велел водителю ехать помедленнее и снял, как дама надевает трусы. Или надел, как снимает? Он уже не очень внятно рассказывал.

Водитель говорит:

— Возьми повыше, сними плакат.

И правда: натянут огромный плакат: «МОЕ ВРЕМЯ. МОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ.». Попал-таки в кадр к временному удовольствию доктора.



Житница сердоболия

 

Меня все больше раздражает термин «помогающие профессии». Кто в них числится?

Дворник, например, числится? Водитель автобуса? Ассенизатор? Сотрудник вытрезвителя? Прозектор?

Конечно, самая помогающая профессия — дохтурская, потому что дальше, случается, и помогать не надо! Уже все прошло!

Правда, лезут в голову грубые и глупые шуточки для понимающих:: «тому, что диагностически расценили как рану, не помогло ни первичное, ни вторичное, ни даже третичное натяжение, хотя постарались на славу».

Но это так просто, примешалось. Цеховой цинизм.

Вот образчик оперативного, грамотного, адресного помогания: сидит один доктор на телефоне доверия. Этого доктора уже все знают, ему все придурки звонят. Вообще говоря, на этой работе выдерживают немногие. Обращаются к иным видам помощи — денег одолжить или подушкой накрыть. А этот доктор и не думает уходить.

Звонок.

— Мария Васильевна, ну, что вы, родная моя, вам опять плохо? Ах, телевизор сломался? Ну, это трагедия. Ну, давайте я вас в сумасшедший дом упрячу, пенсию за три месяца подкопите, телевизор почините.

— Нет, не надо!

— А как же вас еще развлечь?

Допустимая погрешность

Психиатр, консультант, сидит на телефоне, принимает звонки. Уже притомился, берет трубку. Сидящему рядышком доктору слышно:

— Ой, у меня там ай-яй-яй-яй…

— А пошла ты на хуй.

Доктор-сосед:

— А ты не боишься все через 03 посылать? Там все на пленку пишется.

— Так она каждый день звонит. Ну, может, не она…



Игра

 

Можно и поиграть, отдохнуть от писанины.

Мы напрочь забываем детские игры. Нет, не крестики с ноликами, а гораздо более глубинные, архетипические.

Вот вам реальная история.

Когда моей дочке было месяца два, к нам, как это случается, приходила массажистка. И спрашивает у жены:

— А вы с ней играете в «Прилетели, прилетели — на головку сели!» Дескать, ручками махать и на головку опускать, приговаривая.

Жена, действуя совершенно всерьез, быстро раскрыла тетрадь:

— Записываю условия игры.

Массажистка, делая свое дело, смерила ее долгим взглядом:

— Может быть, вам тоже массаж сделать?…

Так вот. Мне кажется, что в эту игру вполне и запросто могут играть взрослые. Я жду вариантов. Ключевую фразу можно толковать очень широко и даже в медицинской коннотации. Я предлагаю даже разработать какие-нибудь компьютерные игры с бонусами и десятью уровнями сложности.



Хромосомный дефект

 

Разнообразия ради расскажу, как умирают больничные отделения.

Вообще говоря, больничные отделения не умирают. Они переименовываются, перепрофилируются, разукрупняются, сливаются и перемещаются. Но что бы с ними ни происходило, вокруг царит привычная помесь ада медицинского и ада банно-прачечного; гудит тот же улей, снуют те же личности, стряпают прежнее варево. Отделение практически не в силах умереть при хорошем хромосомном наборе. Ну, если выпадет по пьяни какой-то участок хромосомы (делеция) или перейдет под чужое крыло (транслокация), то это не беда, поправимое дело.

Но я был свидетелем смерти своего хозрасчетного, вне улья расположенного, отделения. Оно было уютное и приветливое, его состряпали из одного крыла санаторной гостиницы на отшибе для реабилитации, не требующей полостных операций. Один коридорчик с холлом, тринадцать палат, и шеф ежедневно поглядывал на второе крыло. Но шеф-то, жадная сволочь, и был неустранимым хромосомным дефектом, который сгубил детеныша. Все деньги были у шефа. Он танцевал нас, а мы танцевались. А я уж докончил давно погибшее дело своими разгулами и халатностью. Я тем отделением заведовал, но ничем не владел.

И вот оно, мое уютное отделение в сосновом бору, оказалось при смерти. К новому, 94 году, в 13-ти палатах жила лишь одна бабуля, которую не надо было лечить. Родные привезли ее отдохнуть от нее, и вот бабуля сидела одна, прислушиваясь к зловещему карканью господина Альцгеймера.

Мы с сестрами снарядили стол, одновременно новогодний и поминальный. И все мы крепко выпили, и бабуле налили, и не забыли угостить Альцгеймера. Я мало что помню — разве что медсестру, которая работала якобы на компьютере, что таковым не являлся, а был дисплеем для психотерапии. Сестра была дочкой жадного шефа; он не любил ее мужа и тоже не платил ей зарплату. Она увела меня к себе в кабинет и улеглась на кушетку, где внушала больным несбыточные надежды, и стала расстегиваться, и уложила меня на себя, приговаривая, «ну вот и все, ну вот и все», а я лежал сверху как был, в халате, и вовсе не соображал, чего от меня хотят. Она не успела растолковать: вдруг набежали другие сестры спасать меня, их общее достояние, от ушлой дочери жадного шефа. Им было пьяно и завидно, а сам общественный товар так никому и не достался.

Я вышел и ввалился в последнюю морозную электричку, в пустой вагон.

Потом ко мне подсел какой-то очень вдумчивый и бывалый человек в непонятных наколках, он долго рассуждал со мной о жизни и судьбе, глядя в черное окно, и говорил какие-то важные вещи, напоминавшие притчи. На подъезде к городу он, не переставая развивать свою мысль, начал аккуратно снимать с меня часы. Он не дрался и не грозился, не требовал их отдать, он просто их осторожно, при полном моем понимании, снимал, и я догадывался, что иначе никак нельзя, и напрочь лишился этих часов. И отделение замерло, остановившись вместе с часами. Потом я разжился новыми, и они пошли, но время, которое они взялись отсчитывать, мне даже не хочется вспоминать.



Алые паруса и Дальние страны

 

Выборг отстоит от Санкт-Петербурга километров на сто тридцать. Эта цифра, конечно, обвалилась мне на голову с потолка вместе с больничным тараканом.

— Алексей Константинович, я вчера был в Выборге, — возбужденно рассказывал мне наш физиотерапевт. — Вы себе не представляете, как там замечательно! Все очень дешевое — и водка, и вино, бляди так и стоят, совершенно дешевые. Вообще бесплатные! Им там работы нет. Поедемте, Алексей Константинович! А что?

То же самое он, не в состоянии самостоятельно пережить Выборга, рассказал урологу.

— В Выборг, что ли, прокатиться? — задумчиво спросил уролог.

— Да он все врет, — сказал я.

Но червячок сомнения остался. Я никак не мог взять в толк, что же там такого хорошего в Выборге, чтобы там сумел отдохнуть даже маленький, хроменький, тихий физиотерапевт.

Оказалось, что это маска. Физиотерапевт почти не пил. Но как-то раз урологу удалось это дело подкорректировать, и тот не вернулся ночевать в свой Зеленогорск, где жил с женой.

— Да он буйный зверь просто! — изумлялся уролог, живописуя мне физиотерапевта. — Надо же!

Физиотерапевт пришел на работу зеленый, с бегающими глазами, слабо отдуваясь. Взор не фиксировал. Вышло, что он и вправду зверь:

— Прихожу я домой утром. Жена посмотрела и говорит: Козел!

И я загорелся тихой, спиртовочного огня мечтой прокатиться в Выборг, где я не буду никогда в его тертых джинсах; в это волшебное место, где последний бумажный пароход с блядями отходит в круиз через каждые пять минут. Где все дешевле на пятьдесят копеек, где финские башенки, и местность вся помещается в табакерку, оборачиваясь не то городком, не то чертиком.

Но только денег на билет у меня никогда не было. Туда стал ходить комфортабельный поезд, портить роскошью неприхотливых блядей, и билет получался очень дорогой. И Выборг остался мечтой из сказки про Царское Село, где Максим и Федор, со всеми своими петушиными кремлями и курскими вокзалами.

А теперь я выяснил, что мне — по секретной причине — можно поехать туда вообще бесплатно, сколько захочу. Но я уже не хочу. Должна оставаться недоговоренность. К тому же я уверен, что поезд по фамилии, по-моему, «Репин» там всех избаловал. Останусь один на перроне, с чемоданом. И в тихом сумраке свистну.

Декохт

 

Медики не без странностей.

Вот мой приятель, собираясь на дежурство, готовит себе Декокт (Отвар).

Еще правильнее, в согласии с русской литературой – декохт.

Декокт — это 150 г зубровки, перелитые в банку.

Уходит на скорую, дежурит, не пьет ничего. А как дежурство заканчивается, сразу выпивает Декокт из банки. Чтобы до дома добраться в радужных чувствах, а там уж есть и декокт, и прочее на всю оставшуюся для подвигов и славы жизнь.



Любимые сказки

 

Редактируя статью о Берне, натолкнулся на мысль, что любимые в детстве сказки и книги определяют будущий жизненный сценарий. Так, 25-летняя особа бросила мужа и двоих детей, удрала с хахалем на яхте — все правильно, мужчина спас ее от жалкого существования Золушки.

Может быть.

Какие же сказки любил я?

Не помню. Мне кажется, что те, которых у меня не было, непрочитанные.

Ну, и Айболита, разумеется. Так и вышло по Берну: ездил за город, на поезде, от жены и ребенка, к зверям — одних лечить, с другими — сотрудничать. Там много людей томилось в плену. И солнце было проглочено крокодилом. И море бушевало.

— Тяни! — орали санитары в приемнике. — Толкай!



Бессознание

 

Однажды мой товарищ со Скорой Помощи вызвал на кое-что банальное психиатрическую бригаду..

Ходил на четвереньках голый мужчина, ел травку.

(А саму Скорую Помощь, первую, вызвали на «Бессознание»).

Приехали психиатры – чистые, отутюженные, один даже в галстуке.. Этот господин в галстуке приблизился, потрогал больного. И тот выплюнул ему на костюм, в рожу и в галстук все, что наел на лужайке.

Смешно? Смешно, да не это.:

Фельдшер ему:

— Ну ты что, дурак совсем?



Москва – Кассиопея

 

Это был фильм с таким названием, но детский и застойный, там правду не показывали.

Краткая история болезни: человек живет в большой коммуналке. Бегает без штанов, а с наступлением эрекции забегает в первую попавшуюся открытую комнату, дрочит, эякулирует в телевизор, в самое интересное, после чего на этот телевизор ставит антенну и убегает.

Так что, куда ни кинь, а все ему клин, вышла ему дальняя дорога в казенный дом. Сдали его на лечение.

Он объясняет:

— Я общаюсь и осеменяю космос через антенны.

Провел на принудительном лечении 2 года. И начал выписываться. Весь такой вроде бы ничего, с элементами самокритики. Доктор перед выпиской искренне интересуется:

— Ну, вы больше не будете такого делать?

Мстительная пауза.

— Такого не буду. Надо искать другие пути общения с Космосом.



Инициатива снизу

 

Сие, конечно, только для специалистов. Они поймут, в чем дело.

Звонит на телефон доверия престарелая бабушка. Доктору. Она обеспокоена надвигающейся монетаризацией льгот.

— Нельзя ли мне будет увеличить дозу тизерцина?..



Харакири

 

Эти японские соображения по поводу восходящего солнца, отраженные в сомнительных романах, заканчиваются бедой. Наш человек не нуждается в их самурайских изощрениях, ему противопоказана японская литература, а Юкио Мисима – в особенности.

Ведь как рассуждает Мисима? Когда человек – или вещь – достигают совершенства, их следует уничтожить: поджечь или вскрыть, ибо дальше будет только хуже.

И сам совершил харакири, недовольный свалившимся с неба миротворчеством.

Поэтому один такой наш человек прочел Мисиму и счел свое тело достаточно эстететически состоявшимся, чтобы вскрыться на японский манер.

Правда, он напрочь позабыл о слуге или там секунданте-самурае, я не знаю. Короче говоря, обезглавить его было некому. А потому он просто выпустил себе кишки в своем доме-многоэтажке. И стало ему тут довольно больно, так что он выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Сломал два бедра, и кишки рядом лежат.

Тут приехали правильные люди, с понятием, собрали его, упеленали, отвезли. Не дали умереть Совершенству. И Солнце на его Совершенном брюхе взошло не полностью, а красным шрамом, самым краешком. Как раз над водами, что собираются в мочевом пузыре. Швы сняли – красотища!



День поражений и побед

 

Бригаду вызвали на эпилептический статус. Это когда никак не вывести из судорог.

Но бригада из статуса вывела – на свою беду.

Молодая женщина в сумеречном после статуса состоянии ума, 19 лет, вес 110 кг, искусала доктора, прокусила ему куртку и свитер.

Родного папу она выкинула с балкона, и папа радовался своему второму этажу.

Бригада из трех мужиков летала по комнате вперемежку с луковицами и какими-то банками, и больная кричала надсадно: «баба ёба».

Доктор добрался до телефона, позвонил психиатру.

Тот ласково заурчал:

— Я понимаю, это наше, но только послать некого. Может, как нибудь справитесь? Фиксируйте галоперидолом.

— Нету его у нас.

Взялись вязать: связали ремешками руки, плюс пропустили ремень через рот, и получилась она, как на дыбе. Чтобы не укусила вторично и третично.

Штанов на нее, конечно, никто не надел, это был уже излишний гуманизм.

И вот в таком виде доставили в обычный стационар, в приемный покой. А у нее еще одна нога была прикручена к рукам.

В приемнике разразились хохотом: решили, что доставили ласточку, любительницу из ближайшего садомазоклуба.

Но подкорка уже просыпалась, и больная начинала разборчиво говорить «еб твою мать».



Выскочка

 

Рассказ писателя Клубкова про приемный покой.

Крики из конца в конец:

— Иваныч! Психиатрам нужен тонометр!

— Да где же я тебе возьму тонометр?

— А ты у терапевтов спроси, у них есть!

— Откужа у терапевтов тонометр?

— Я точно знаю, у Петровича есть!

— У него — что, личный? Ну, дают!…



Экстрим в Невском мейнстриме

 

У моего приятеля-медика есть знакомая японка. И эта надолго приезжая основательно запала на Россию. Живет здесь и, по словам приятеля, блядует. Короче говоря, отъявленная гейша. И вот ей очень захотелось русского экстрима. Фактор Страха организовали довольно условный: прокатиться на байдарке от Васильевского Острова и куда-то обратно, куда получится. Все участники экстрима перепились до младенческого слабоумия и вполне подготовились к мастер-классу, а какими тараканами и личинками закусывали – не помнят..

Опрокинулись, утопили байдарку.

Но девушке очень понравилось. «Руський экстрим», — говорила она.

Японка, похоже, попала в точку, ибо все, что — насколько я знаю — происходит в головах ее спутников, все ближе и ближе к экстриму.

Один мечтает продать квартиру жены и поехать вокруг света на яхте, которую построит Джек — он сам. Но все никак не получается что-то. Мейнстрим мешает. Так что покуда разъезжает на Скорой Помощи вокруг города.



Неправда Ваша

 

Вот фрагмент перевода, который я редактирую:

 

«…В другом случае Джексон пытался проинтервьюировать некоего бородатого юношу, возомнившего себя Господом Богом, а потому полностью отстранился от других пациентов и персонала. Пациент намеренно оставался в противоположном от Джексона углу кабинета и игнорировал все вопросы и замечания. Тогда Джексон сказал пациенту следующее: «Ваша вера в то, что вы — Бог, может стать опасной, поскольку вы можете утратить всякую осторожность и не заметить, что происходит вокруг вас». Затем Джексон добавил: «Но, раз вам так хочется воспользоваться этим случаем, я как врач охотно пойду вам навстречу». Во время этого переструктурирования или терапевтической двойной связи пациент занервничал и одновременно проявил интерес к происходящему. Он задумался: стоит ли ему воспользоваться такой возможностью, когда к нему относятся как к Богу, или нет? Затем Джексон опустился на колени и смиренно протянул пациенту ключ от больницы: «Конечно, Господи, раз это и впрямь Ты, Тебе ключ ни к чему, но, с другой стороны, Ты всяко заслуживаешь владеть этим ключом больше, чем я, простой смертный».. Тут уж пациент утратил всякую невозмутимость, подошел к Джексону и заявил: «Знаешь, приятель, один из нас — псих».

 

Примечание: он, конечно, косил. От армии или еще от чего. Вполне бездарно, да и доктор был не лучше. Надо было благословить доктора, принять ключи и понести их Святому Петру. По дороге поджечь больницу, объявив ее Москвой, себя — Бонапартом, а ключи — долгожданными ключами от города. А бороденке своей дать имя: Бородино. Это я понимаю.



Просто встретились два одиночества

Уволят меня за разглашение издательских тайн. По миру пойду, проситься в уборщицы. Следить и записывать в книжечку между веником и совком. Еще одна цитата из не вполне доработанного текста (а стало быть, я и не воспользовался чужим полноценным продуктом).

 

«Яркой иллюстрацией может служить классический пример из практики Эриксона (Милтона, как я понимаю) – случай с супружеской парой, страдавшей ночным недержанием мочи. Эриксон сказал этим супругам, что абсолютной предпосылкой успеха терапии будет безусловное и неукоснительное выполнение его инструкций. Затем Эриксон он велел супругам каждый вечером в течение двух недель сознательно мочиться в постель, перед тем как ложиться спать. В конце этого срока им будет дана одна ночь передышки: в воскресенье вечером они лягут спать в сухую постель. На следующее утро, в понедельник, они должны набросить на постель покрывало, если увидят ее мокрой; тогда, и только тогда, они поймут, что им придется в течение еще трех недель садиться на колени и мочиться в постель. И никаких обсуждений или споров, только молчание и и послушание.

Итак, супруги каждый вечер, мочились в постель, испытывая, разумеется, немалый дистресс. Однако две недели спустя, проснувшись утром, они обнаружили, что постель сухай! Они заговорили, но вспомнили о приказе молчать. Тем вечером, не разговаривая, они «проскользнули» в сухую постель и делали то же самое в течение следующих трех недель.»

Личное примечание. Мне рассказывали о молодых супругах, которые жаловались на бездетность, тогда как вот уже год жили в прямой кишке. Я думаю, им следовало отдать приказ: продолжать в том же духе еще года три, пока кто-нибудь не родится!

Хочется петь Макаревича без ансамбля:

«Будет День Радости –

Дай мне Бог до старости

Как-нибудь дождаться

Встречи с ним…»

И еще, о писунах. Что же это они так синхронно мочились? Редкий случай родственных мочеизнуренных душ? Счастливое единение равных? Они обрели себя. Где-то шлялись две половинки. И слиплись. И умерли в один день от нового синхронного бедствия. Позавидовать впору, а не лечить.



Эмпатия

Из не попавшего в основную больничную хронику «Под крестом и полумесяцем».

Вечерами дежурным врачом не раз замечено, что начмед-академик (ну, читавшие знают) выходит из больничного кинозала весь красный. Кино на халяву смотрит.

Пьяный, небось?

Нет. Просто разволновался, растрогался.

Фильмы там показывают самые простые, блокбастеры для третьего мира, да новые рязановские комедии. Ну, изредка, «Пиратов ХХ века или Карибского моря»



Деинституционализация

Под этим официальным названием разумеется все дальнейшее.

Вот положили бабулю в сумасшедший дом, а она пишет бумагу-отказ. И – не положить! Прав таких нет! Без бредового согласия! Эта гебистская практика сажать и освобождать диссидентов нам здорово испортила жизнь.

Потому что вот же они, ходят и ездят в троллейбусе. Иные не отказываются, но их выписывают, потому что хватит лежать. Каши не хватает. И терпения. И оборота койки в году.

На днях в такого рода троллейбусе катила бабуся, глядя в окно безадресно и приговаривая тоже безадресно:

— Я-то этого парня хорошо знаю, а его никто не знает, а я хорошо знаю. Прямо нечистый как прилип, так и не отцепится. Лицевой счет за электроэнергию пусть лично мне в руки приносят, а не присылают откуда-то. Что за баба такая взялась? Откуда она? Она-то у меня тряпки и ворует, Димка глупый был, но теперь поумнел, надо бы ему этими тряпками всю рожу…

Бесы скучнее, чем принято думать.



Доктор Шапкин

 

Бывает иногда доктор.

Доктор Шапкин любил крепко выразиться, но по делу.

Устроил однажды разнос моей матушке, не поленился приехать в ее роддом: мол, ихний анестезиолог, из маменькиной больницы ушедший, оказывается, запоем пьет! И устроился к Шапкину! Пьянь такая!

А маменька и не знала. Ушел анестезиолог, и ушел – куда, зачем, почему? Уволился – так и Господь с ним.

Доктор Шапкин был хирург-нефролог.

Переносил больных сам, на руках.

Не доверял их никому.

Если места в палате не было, нес к себе, в ординаторскую.

Мою двоюродную бабку спас. Оставил ей рабочим кусочек почки, этого было достаточно. Хотя пророчил ей скорую гибель, бабушка пережила Шапкина на десять лет.

Во время операции он вдруг закричал: «Ой, как болит голова» — и умер.



Катарсис

 

Я сломался на редактуре текста про интегративную терапию. Она объединяет непримиримых врагов: психоаналитиков и бихевиористов. Готовит на всех нас единый каток, чтобы плющить наверняка.

Бихевиористы все измеряют, наблюдают за поведением, то есть – интересуются Действием.

Психоаналитики копаются в душе, протискиваясь к истокам заразы – интересуются Предметом Фиксации.

Первые ничего не в состоянии объяснить.

Вторые ничего не в состоянии сделать.

И вот оно во мне слилось воедино.

Я шел по коридору универмага. Он идет по коридору, шептали Мюллеру. Но Мюллер не верил.

Через плечо у меня была перекинута сумка. Из нее торчал хорошо зафиксированный, глубоко фаллический зонт, направленный острием вперед. Красный. Детский.

Из этой Точки Фиксации фаллического зонта я вышел в Действие: ударил им и свалил, опрокинул навзничь женский манекен, оказавшийся на пути.

Наступил Катарсис, возбуждение, прорыв. Я метался и раскаивался. Я исцелен.



Уличная Сила Научного Знания

 

Не все, не все симптомы описаны в медицинской литературе. Пишу, потому что Знание – Сила.

Например, бригадам Скорой Помощи известен симптом ботинок.

Представим, что состоялся дорожно-транспортный наезд. Приезжает бригада и первым делом высматривает: не стоят ли где пустые ботинки?

Ибо если пешеход, соединяясь с машиной, вылетел из ботинок, то это заведомый труп.

Бывает, что те остаются стоять зашнурованными.

Один, конечно, субъект ухитрился выжить, упав на лобовое стекло в своих беззащитных носках и отделавшись отрывом селезенки, но в том – исключение.

Такое часто бывает на проспекте Науки, где по ту сторону Стикса торгуют пивом, с наукой отождествляясь.

Тот счастливец, наверное, еще не купил, однако ужасно желал.

Но вообразите Силу удара! Вот такое теперь у вас Знание. И даже не Знание, а целая Наука с проспекта.



Симптом подошвы писателя Клубкова

 

Такое, однако, разнообразится вариантами.

Однажды писатель Клубков вышел из маленькой железной двери в стене в Максимиалиновской больнице и подумал: до чего же ему хорошо! Он может пойти к художнику Едомскому. Он может пойти еще черт-те куда. Он перемалывает вольный ветер.

Клубков остановился между двумя припаркованными легковыми.машинми.

В одной из них спал, оказывается, шофер, потому что тот ожил внезапно, потянулся с палаческим хрустом и дал задний ход, немного подвинув Клубкова бампером. Совсем чуть-чуть погнув не бампер.

Подошвы новых ботинок остались там, где были, а Клубков отодвинулся назад.

Последовали извинения и, конечно, отъезд машины. И стоялое остывание подметок. И молчание ягнят.



Рассказ о семье повешенных

 

— Короче говоря, — рассказывает мой информатор, — приехали мы по адресу, и там еще не полный гоблинарий, обои еще есть

Довольно простые проживают граждане.

Сидят за столом, отмечают девять дней со дня одного своего домашнего повешения. Закуска, скупая слеза, рюмка с хлебушком. И вдруг:

«А чего это дедушка не приходит?»

Действительно. Все сидят, а дедушки нет. Уже пора ему помянуть покойника!

Квартира большая, у дедушки своя комната.

Заходят к дедушке в комнату, пригласить к столу.

Мол, как-то не по-людски, папаша или дедуля, кому как.

А дедушка там уже и сам висит. Первый-то был его зять.

Повесился очень грамотно – наверное, кто-нибудь научил.

— Семейка не конченая, но… короче, обои есть, — сформулировал доктор после моих расспросов о семье, — и это уже положительный факт.



Подполье

 

Случались и такие события.

Приезжает бригада с утра, помогать особо изощренному пьяному. Санитары грузят его и заносят в машину, но кладут там не поверх носилок, а снизу: переворачивают как-то систему, или просто его туда заталкивают, вниз, под носилки. Перебинтовав, разумеется, если есть показания..

И быстренько рулят на следующий вызов.

Там уже давно ждут Скорую Помощь. Там-то уже норма. Ну, почти норма – иногда тоже немного пьяный. Сердце, голова или живот. И вот его тоже закладывают в ту же карету, но теперь, как положено, на носилки. Сверху, как царя.

А дальше едут в больницу. Везут.

Норма, которая сверху, интересуется: кто это у вас там хрюкает внизу, да ворочается?

— Да это, — говорят ему доктуры и фершалы с шоферами-санитарами, — бомж такой, вася, давно живет в машине, пригрелся, мы его подкармливаем всей подстанцией.

Норма сочувствует, предлагает бутерброды, пирожки, яйки.

— Извольте, сделайте одолжение. Давайте сюда.

— А он от водочки не откажется?

— Конечно, нет!



Биржа труда

 

Одна врачебная бригада часто возила бомжа Беспалова. Был он после Афгана, а может, и нет. Сильнейшим образом надирался и был одноногий.

Звали часто, потому что падал с одной ноги.

Заебал.

Однажды, вот так загрузившись Беспаловым, дохтур велел водиле остановиться и выгрузить Беспалова на углу Гороховой улицы. Посадил его там, достал шапку-ушанку, положил между ногой и минус-ногой. Бросил для почину десять копеек. И уехал по своим делам.

Через два часа вернулись, а там деньжищ!

Пошли обедать.

Бомжу принесли пива из ресторана. Все были счастливы.

Он так и прижился к этому делу.



Микстура Кватера

 

Был эпизод – да и не один – о котором не сразу вспомнишь. Помнишь-то всегда, а вспоминать нежелательно.

Я, вообще говоря, не обо всем рассказываю. Не все можно рассказывать.

На пятом ли, четвертом курсе попался нам лютый доцент-хирург, который гнобил всех своими каверзными вопросами. Например, его интересовал состав микстуры Кватера – обычного успокаивающего средства, и хрен бы с ним. Или еще что-то, посерьезнее. В общем, приходилось почитывать.

Поэтому наблюдать за операцией мы шли, как на праздник.

И помню, была там молодая пациентка, женщина с узелком в груди. Наш доцент должен был сначала удалить узелок у нее, а потом допросить нас. Двузубая вилка, и один зуб отломан.

Она, та женщина, еще переживала – не слишком ли заметным будет рубец. Да нет, улыбался тот.

И вот мы стоим на операции; разрез сделан, кусочек узла выстрижен и отправлен под микроскоп. Посмотреть, что за узелок, не дурной ли.

И через несколько минут затишья грянуло:

— Срочно! Мыться! Расширенная операция!… Радикальная!

То есть не рубчик, а удаление всей груди с ближайшими лимфоузлами, а заодно, если не путаю, и части легкого. Злокачественное дело образовалось и проросло. А женщина не знала ничего, она спала, ей снился рубчик. Она и не мыслила, какой проснется.

Но мы не без ликования переглянулись. Это надолго! Вилка сломалась совсем. Не спросят про микстуру.

Мы, конечно, посочувствовали, ликуя. Но недолго. Вообще ушли из корпуса, пошли в столовую, что ли.

Я потом написал об этом рассказ, но вещь не получилась, я ее выбросил.



Приквел и сиквел

 

Нынче нет ни преступления, ни наказания. Нынче есть приквел и сиквел. Иногда – желудочный гэг.

Доктор, подключенный к телефону, которому доверяют, напился пьян: ходил везде, звонил, падал, склонял к сожительтву диспетчер(а?). Ответственный дежурный по городу, сидевший напротив, сделал доктору замечание: от вас пахнет.

Был послан на хуй.

За такое, как писал Достоевский, полагается пострадать!

И доктора, сняв с телефона, сослали на одну подстанцию Скорой Помощи. Не зная, что он там уже отработал 10 лет. И встреча была очень торжественной, да еще и как раз накануне его юбилея.

Наказание перетерпелось легко.

Много вспоминали.

Как молоды они были, как верили в себя, как все было хорошо, как коньки надевали пьяным людям, как намертво привязывали им к шеям какие-то самодельные талисманы.

А уж сколько им выпало диспетчерских мармеладных Сонь! Не хватит пальцев (понимайте, как знаете).



Операционное поле

 

Вот история, которую я просто обязан был расказать, однако нигде не нашел в архивах. Неужели забыл?

Приехали на вызов обычный доктор и молоденький фельдшер. Скорее, не просто молоденький, а немного дебил. Неотложная помощь.

И нужно, естественно, сделать больному животворящий Укол.

Тот, больной или больная, уже лежит, приготовившись: штаны спущены, Восточное и Западное полушария мирно сосуществуют. Слегка распавшись идеологически. Так себе, локальные конфликты. Прыщики, бородавочки. Родинки – малые родины, то есть.

Доктор, не оборачиваясь от бумаг, командует:

— Два куба дибазола!

Послушный фельдшер радостно насосал.

— А в которую колоть? — интересуется. – Справа или слева?

— Между! – не сдержался тот.

Дисциплина – прежде всего. Раздался глухой, прицельный удар. Дьябазол.



Подлинный документ-лечебник (выдержки) из этнографического актива В. Тенишева; данные по Костромской губернии на рубеже XIX-XX вв.

 

ОСТЕОХОНДРОЗ

 

Если пожар случился от грозы, или, КАК У НАС ГОВОРЯТ, ОТ БОЖЬЕГО МИЛОСЕРДИЯ, то полагают, что огонь ничем нельзя залить, как только молоком или квасом. Во время грозы громовая стрела ищет дьявола и гоняется за ним, а он прячется от нее за людей и за деревья. В первую грозу КУВЫРКАЮТСЯ, ЧТОБЫ НЕ БОЛЕЛА СПИНА (врачам на заметку — АС). Чтобы перестал град, бросают на улицу сковородник или ухват.

 

ГРОЗНОЕ ЛЕЧЕНИЕ

 

— У нас батюшко (отец) говорил: «При мне ударила молния в камень, так весь камень вдребезги разлетелся». «После-то я, — говорит, — и забыл, только через три года случилось проходить мимо и вспомнил, и нашел тут стрелку.

— При чем же тут три года?

— Да ведь стрела выходит из земли через три года. Вот ты заметь, где она упала, и через три года ее найдешь тут.

— Да что за стрелка такая?

— Камешек, вроде сайки, а наверху все полоски. У нас две стрелы: одна черная, а другая красная — огневая. С них водой поят хворых, так через шесть дней либо умрет, либо будет выздоравливать. У нас часто их берут.

 

ТЕРАПИЯ ВООБЩЕ, КОСМЕТОЛОГИЯ, КОЖНЫЕ БОЛЕЗНИ, ДИРЕКТИВНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ, ОНКОЛОГИЯ

 

Больной человек для выздоровления в страстной четверг умывается из лужи. После первого дождя капельками с огорода мажут глаза. В ночь на Ивана Купалу смачивают росою скатерть, воду выжимают в бутылочку и этою водою мажут больные глаза. Могильная кость есть не что иное, как валок на теле. Чтобы уничтожить ее, нужно взять земли с могилы, в которой похоронен человек того же имени, и этою землею натирать валок.

 

Бородавки. Для уничтожения бородавок: 1) нужно дать кому-нибудь пересчитать их, НА ТОГО ОНИ И ПЕРЕЙДУТ (Кому Зюганов считал? -АС); 2) на каждую бородавку на нитке навязать по узелку, и эту нитку зарыть в землю; когда сгниют усики, тогда сойдут и бородавки; 3)При входе В ЧУЖУЮ ИЗБУ нужно незаметно бородавку потереть мочалкою; (4) отрезать часть бородавки, завязать в «баскую» (красивую) тряпочку и бросить на дороге; КТО ЕЕ ПОДНИМЕТ, НА ТОГО И ПЕРЕЙДУТ БОРОДАВКИ.

 

Остриженные НОГТИ НУЖНО КЛАСТЬ ЗА ПАЗУХУ потому, что когда на том свете придется лезть на стеклянную гору, то все положенные за пазуху ногти прирастут к пальцам и помогут влезать (а кал, простите? можно скатиться; впрочем, поможет сбритая щетина, как наждак, еще и лучше запастись тем и тем — АС).

 

Если чешутся: правый глаз, щеки, грудь, то будет какая-нибудь неприятность, придется плакать; левый же глаз — к радости, левая ладонь — получать деньги, правая — отдавать, лоб — кланяться, губы — целоваться, подошвы — идти в дорогу, кончик носа — в рюмку глядеть, переносье — к покойнику.

 

Про родинку существует поверье, что до того места СНИЗУ человек на том свете будет гореть в огне. (Ч-черт! — АС).



Верняк

 

— Все ли я выпотрошил? – спросил перед уходом Джек-Потрошитель. И чуть не попался.

Вот оно в чем дело: все мы люди, даже и нелюди некоторые, и все – с тараканами. Одного таракана зовут ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство. То есть: обсессия – одержимость, компульсия – навязчивые, а вовсе не сатанинские, как нам расписывает газета, ритуалы. Выполняются часами. Заразны. Пока человек не уймется: все хорошо, он никуда не уйдет.

Почему преступника всегда тянет на место преступления? Потому что он вечно думает, что кого-то не погасил и не выключил.

Ни с кем так не бывало? В смысле там – газ? Утюг? Дверь подергать? По дереву постучать?

Вот почему «иногда они возвращаются».

Надо открыть специальную клинику для лечения ОКР. И все проявятся, всех под замок! В наручниках!

Один полгода в строительную трубу ходил смотреть, как там жена лежит.

Фрейд полагал, что такие фигуры что-то сделали, но очень давно, еще до начала времен. Тут он крупно ошибся! Не до начала, а недавно!

Только что!

«Не забыл ли я пистолет-пулемет рядом с трупом?» — эта мысль не дает негодяю покоя.

Такое надо лечить.

Это лечится тем, что у человека вырабатывают уверенность в себе, она же – тренинг ассертивности. Каждому хочется, чтобы – верняк. Сделано – могила.



Термист

 

Это человек особенных качеств и наглухо скованных душевных движений. Нет, не так: ЭТОТ человек был особенных качеств и наглухо запертых душевных движений.

Термисты – сотрудники ожогового центра.

Я не стану описывать условия и специфику работы. Это лишнее. Лежат там, бывает, годам. В стерильных камерах, на импортных песочных матрацах, подлаживающихся под формы тела, а когда начинаются перевязки и пересадки лоскутов… нет, достаточно.

По задумке, мы, студенты пятого курса, должны были побывать в ожоговом центре и посмотреть, как там идут дела.

Дела шли заведенным путем.

Нас встретил куратор: человек, о котором ходили легенды: во-первых, без содержания; во-вторых, сам он своими действиями не подавал к ним никакого повода.

Просто-напросто он был высок, худ, с волчьим лицом и повадками. Огромные редкие зубы, клешнеобразные лапы, абсолютная неспособность к улыбке. Голос покойного генерала Лебедя. Стиль общения – тот же. Что понятно: человек подневольный, военный, благо дело было в Военно-медицинской академии. Фантомас мог запросто и нервно топтаться в углу, прикуривая сигарету от предыдущей.

Он нисколько не истязал нас, не спрашивал, не гонял. Всем поставил зачет. Скупо и дозированно информировал, многое показывал. Мне стало понятно, что термистом я не стану никогда, хотя и так было ясно.

Однажды он рассказывал об объеме обожженной поверхности, при котором более или менее вероятно выживание. Ведь самый вред – не от самого ожога, а от того, что в кровь попадают продукты распада и, скажем, блокируют почки.

Он говорил, что половина – это очень плохо. Конкретнее говорил мало. Как изучишь, кому поставишь эксперимент?

Под занавес термист, щурясь и взвешивая каждое чеканное слово, произнес:

— Есть мнение, что у некоторых лиц может существовать определенное представление…

Он говорил о материалах опытов над заключенными, поставленных в нацистских – и не только, я думаю, хотя нам важнее было лес валить – лагерях. Я уверен, что термист располагал этими сведениями и пользовался ими.

Бог обращает ко Благу любое Зло. Не унывайте, граждане: этот грех, по-моему, смертный; я что-то забыл, приунымши.



Сердце, разбитое голубой, но целой, кружкой

 

Покойный дед, Небесное ему Царствие, дожил до золотой свадьбы и не раз назидательно говорил мне нечто солдатское-походное: «Ложку, бритву и жену – НЕ ОТДАВАЙ НИКОМУ». Старенький уже был, и поучал часто.

Потом говорил: «Говны вы все», и ложился поспать.

Как же не дать, когда каждая сволочь норовит воспользоваться, не спросясь?

Помню, как я устроился интерном в свою первую больницу. И там, конечно, вызубрил назубок окружной пищеварительный устав чаепития.

Завел себе персональную кружку, от сердца оторвал. Раки очень тяжело расстаются с вещами.

Такие персональные кружки имелись у всех.

Ну, и послали меня вскоре на какие-то курсы дополнительного врачевания. Вернулся через месяц, спрашиваю у своего подельника, колоссального объема сослуживца:

— Ну, что? Как моя кружка? Была ли она мне верна? Что-то я ее не вижу?

Коллега развел ручищами, по женской мечте в каждой:

— Я вынужден признать, что за все время вашего отсутствия она занималась откровенной проституцией.



«Вешай, братцы, вешай! Вешай осторожно!»

 

Недавно я про это уже писал, так что самому странно:

Это был у Марка Твена такой стих в одном рассказе, от которого (стиха) некто – автор, что ли – сошел с ума:

 

«Режьте, братцы, режьте,

Режьте осторожно!

Режьте, чтобы видел

Пассажир дорожный!»

 

Речь шла о билетах в автобусе. «Красный (речитативом) стоит № центов, желтый стоит №№ центов, и так далее». И о билетере, который это самозабвенно распевал.

…И вот бригаду Скорой помощи пригласили на очередное повешение. Они ехали и все боялись, что опять попадут на сорок дней: угощаться, поминать, разыскивать свежих…

Но нет, не свежих. Сорок дней – это да, зато на улице, в Мурино. Повесился один. А какой-то маньяк вскрыл ему брюхо уже потом.

Наверное, грешный был человек, и вовсе не Прометей, так что печень ему выклевывали обычные вороны с помойки, и шею тоже они исклевали всю. Но сорок дней есть сорок дней! плевать на печень, когда душа уже перед Богом.

В общем, дохтура попали не на тот, что хотели, пир.

А другая Скорая, уже психиатрическая, поехала в парк Сосновка.на вызов.

Там были два мужичка, решившие растравить себе душу. Дело в том, что это как раз совпало с головщиной повешения их третьего товарища на суку в той же Сосновке.

Пришли помянуть. Все же не какая-то нерусь! Взяли водочки, закусочки.

Пришли к тому же месту, а оно занято: там уже новый висит.

 

«Вешай, братцы, вешай! Вешай осторожно! Вешай, чтобы видел пассажир дорожный…»



Следственный эксперимент при кажущейся попытке к бегству

 

«Есть наслаждение и в дикости лесов», писал Константин Батюшков. Во всем есть, если поискаться.

Скорую прислали выразить свое мнение по поводу огнедышащего убийства. Семья из трех человек – сын (лет двадцати, поспешно слинял), мама и папа – огнедышала, попив хмельного, да так, что стало огнедышать висячее ружье, надышавшись парами в последнем акте этой постановки.

Крошка-сын к отцу пришел, взял дробовик и заправил папе в живот. Папа остался в кресле.

Доктор сказал, что ничего подобного прежде не видел – чтобы по стенам, по потолку, брызгами, субатомными частицами. Картечью, небось?

— Ружье-то хоть оставил? – спросил доктор.

— Нет, с собой уволок. Да у меня точно такое же есть, — закричала жена, побежала к себе и принесла ружье.

— Прямо не верится, — приговаривал доктор, изучая притихшего папу.

— Что не верится? Что так стреляет? Смотрите!

Мама уперлась прикладом в плечо, спустила курок и разворотила папе грудную клетку.



Современный Обломов

 

Сейчас в некоторых больницах возникло поветрие, охота на свеженькие, не слишком тяжелые инфаркты. На них испытывают какую-то херню.

И если клиент подходит, то доктору, который его привез, выплачивают 2 тысячи рублей.

В первом случае доктор не спорил, там было немного хуже, чем хотелось.

И во втором не спорил, потому что вдруг выяснилось, что клиент прибывает в сопровождении диабета.

А третий случай был идеальный! Обизывать пальчики! 70 лет, все умеренно — красотища. Доктор умозрительно включил означенную сумму в семейный бюджет. И вдруг все пошло прахом. Точнее, в его направлении, в сторону Свана.

Давление полетело вниз, клиента перевели на искусственную вентиляцию, да десять фибрилляций в машине…

Сдали живым.

Ночью было прохладно, но шмотки свои доктор сушил. На батарее.



Современный Обломов – 2

 

Ночь. Улица. И как положено. Подстанция, в общем.

Дежурный доктор СП — Скорой Помощи, а не Союза Писателей — заснул-таки на обломовском диванчике. Но хрен ты, дохтур, покемаришь, накануне обломанный. Звонок.

Звонят обеспокоенные коллеги: что им делать? Тоже бригада, но не легла на диванчик, а приехала на суицид, отравление крысиным ядом. Мужчина лет пятидесяти. Мосты через Неву разведены, токсикологический центр — на другом берегу. «Там, на том берегу», — поет Юрий Антонов. «Седой паромщик», — поет его сослуживица. В общем, центр.

Чем же травят крыс? Вот оно, клиническое мышление, и дохтур, порывшись в памяти, ответил бригаде: «Наверное, каким-нибудь кумарином: дня через два обоссытся кровью, а через пять — помрет. Так с крысами и бывает, в аннотации написано».

Этого самоубийцу куда-то свезли и сдали. Нашли местечко. Доктор уснул.

Снова будят, докладывают!

Вы, говорят, правы — действительно, каким-то кумарином. Антидота нет. Лечат чем попало.

Ну, это они напрасно. И капельницу, и витаминчики — лечили хорошо.

Дома у самоубийцы нашли записку, составленную по всем правилам. «Дочка, прости меня! Я плохо относился к твоему мужу. Я больше не буду вам мешать.»

Между тем, когда ему кололи и капали, посекундно любопытствовал:

— А что вы мне вводите? У меня на многое аллегргия!!…



Передонов

 

Тем, кто читал у Ф. Сологуба «Мелкого беса», нет нужды объяснять, кто такой Передонов и почему я решил отождествиться с этой фигурой. А кто не читал, тому и не надо, потому что Передонов — Главный герой нашего времени и всех остальных времен.

Короче говоря, я поступил, как сделал бы он непременно, и ситуация была такая.

Мне понадобилось сдать анализ мочи. Вернее, это не мне лично понадобилось его сдать, а дочке, но сдавать-то, нести — все равно, мне, так что не вижу особой разницы. Дело это, доложу, не такое простое. Надо поднять эту самую дочку в шесть утра — начать, во всяком случае. Ибо только до школы реально. Выслушать все, что положено, применить силу, загнать в душ, и все это с женой совместно, с повышенными интонациями. Чтобы дитё, уже все отлично знающее, там совершило самостоятельное омовение и на особый манер измочилось в специально купленную баночку из-под детского пюре, которая стоит, между прочим, двадцать рублей, а та, с горчицей, что купил я, жену рассердила и не устроила, хотя разницы никакой. И банка еще кипятится перед этим. В общем, настоящий ритуал. Ибо дочерь моя весьма и весьма строптива и несговорчива, особенно по утрам.

Наконец, дело сделано. Баночка наполнена и завинчена. Я заполняю бланк «на руки»; упаковываю в мешочек. Сижу, дожидаюсь положенного часа. Ребенок в школе, жена на работе. Я тоже начинаю писать про крестьян костромской области, увлекаюсь, гляжу — пора бежать! Слава богу, поликлиника рядом.

Беру я баночку в узелок, будто ежик в тумане, и отправляюсь на третий этаж. Поликлиники.

Поднимаюсь и вижу: «В четверг, 24 февраля — санитарный день».

Стою. Вокруг — никого. Подхожу к дверям лаборатории: они притворены, но не заперты; в щели виднеется радостный электрический свет цвета мочи. А дверь лаборатории открывается наружу.

Я аккуратно вынимаю баночку, приотвинчиваю почти до конца крышечку и ставлю на пол прямо под дверь, супротив щели.

Кто посмеет меня упрекнуть?

На то и название, чтобы отразить мероприятие.

Как будто я не знаю, что у них там.

Выходной.

И Соня выходная, и чайник.



Состояние удовлетворительное

 

Лекарь выдавливается из меня по каплям, в миллимолях.

Еду в метро. Давно уже не доктор.

Идет торговец транспортным дерьмом.

Гляжу: хорошо, отмечаю, фингал уже прошел.



Жора

 

Бывают ситуации, которые разрешаются мгновенно, бесповоротно и бездумно.

Например, лечь ногами к ядерному грибу.

Когда все ясно с первого взгляда.

Вроде укола заскорузлой любви.

Я заканчивал школу. Пришел домой и увидел отчима, выпивающего на пару с мужчиной неопределенных лет и столетий. Все, что я помню – грива седых волос и лицо, изборожденное следами всех мыслимых пороков, похожее от морщин на мошонку.

Они как раз чокались.

Сразу следом за мной явилась мать. С порога она басом заорала:

— Вон!!!…..

Отчим вскочил:

— Это же Жора… мы с ним в Тихвине… три года под одной шинелькой, на скорой помощи…

— Вон!!!…. – заорал мать.

Она что-то знала. И Жора что-то знал. Потому что растворился в секунду.

И отчим знал что-то.



Бородавка

 

Эту историю мне рассказал писатель Клубков и любезно позволил разгласить.

Было время, когда он подрабатывал санитаром в одной скромной больничке. И вот как было дело.

Шел по улице человек и ковырял себе бородавку на роже. Кто осудит? Кто запустит камнем? И сковырнул.

Мгновенно, естественно, залился кровью, аки приготовляемый свин.

Народ переполошился, распереживался, а тут едет Скорая Помощь, и публикам перекрыла ей путь, чтобы остановить кровь.

Машина оказалась психиатрической.

Но мужичка взяли и отвезли в ту самую, простую больничку. Там его при виде такого дела немедленно поволокли в перевязочную.

А психиатрическая бригада присела на лавочку подождать. С ними никто не разговаривал.

С мужичком провозились около часа.

А потом хирург вышел в кровавом фартуке, посмотрел на них сверху вниз, руки в боки, прищуренно:

— Это называется – доктора! Кровь человеку остановить не могут!…

Психиатр задохнулся от возмущения и парировал:

— Да вы сами с ним битый час возитесь!…

— Ха! Да вы понимаете, каково это – остановить из бородавки кровь? Понимаете?… Да что с вами разговаривать…

Говорят, что бородавки – расплата за былые кармические грехи. Раз речь о душе, то к психиатрии поближе, но…

Так и стояли друг против друга.

А ведь когда-то, быть может, по юности, над одним трупом засиживались….



Синяя птица удачи

 

Есть категория исключительно неприятных депрессивных больных: они депрессивные, но не до конца, не до греха.

Звонит жена, вызывает бригаду: Муж стоит на подоконнике и орет: «Все, блядь! Бросаюсь, блядь!»

Он уже часто бросался – то руку сломает, то ногу.

Третий этаж.

Приехала Скорая.

Санитар успел схватить клиента за ногу, ибо тот уже начал полет и повис. А фершалу снизу никак не достать: высоковато. Подпрыгивает, как мячик. Доктор сказал:

— Бросай.

Санитар разжал пальцы.

Вот вечно так бывает – рука, нога, а тут – точно темечком.



Дайте запить

 

На станции Скорой Помощи – обед.

Прибегает психиатр:

— Дайте чаю запить! Чаю мне дайте!

Объясняет:

— Пришел к больному, по вызову. Тот давай меня угощать каким-то говном. А я ему говорю: не ем я этого, такого…



Мясорубка

 

Карета Скорой Помощи битком набита разными приспособлениями с приборами, о которых дохтур даже не знает, что они такое суть и для чего.

Очень хитрое, современное внутреннее устройство.

Понятно, что во всем разбираться и не к чему.

И вот один доктор смотрел да разглядывал это убранство, это техническое изобилие, а потом пожал плечами и принес новенькую, сверкающую мясорубку.

Привинтил ее к какой-то полочке.

И Скорая стала ездить при мясорубке.

Некоторые больные, конечно, он интересуются: что это и зачем. Дохтур объясняет. Всякий раз по-новому, в зависимости от контекста извоза.



Очей очарованье

 

Знакомый дохтур, который вкалывает на Скорой, звонил мне дважды. Дело было в канун Нового, 2005, года. И оба раза, по естественной забывчивости, он пересказывал один и тот же эпизод, намертво впечатавшийся в его циничную память. Нечто похожее есть у Хичкока, в фильме «Головокружение». Но там нет финала…

Надо хорошо понимать, что за личность мой собеседник, и только потом потрясенно убедиться в существовании вещей, способных вызвать в нем умиление, благоговение и трепет.

Поначалу он застал меня в кафе, куда я заглянул выпить сока.

Мой собеседник устроил кафе у себя на дому, и соков там не подавали. А пить ему хотелось.

— Представь, — втолковывал он. — Мимо балкона шестого этажа пролетает девушка. И лежит на газоне – навытяжку, смирная, красивая… — здесь доктор запинался, вылавливая сачком все душевные, превосходные эпитеты, самые начала поэзии. – В общем, красавица… Длинные ресницы… глаза широко распахнуты, и снежинки, падая на глазные яблоки… не тают!.. – завороженно повторял он. – Не тают…

…Проводы Старого года. Новый звонок.

— Ты уже рассказывал…

— Да? Вообрази: падают, оседают и не тают.. ложатся и лежат…



Точка РВУ

 

Когда мы отмечаем Новый год – что же МЫ празднуем? Дети – ясно: подарки. А мы?

Я уверен, что любому хотя бы разок хотелось узнать, что же именно. Вернее, подсмотреть: какое оно? Различить Точку?

Бывает, что отмечается приближение следующего.

…Клиент был из категории неотложных. Приехала бригада; там уже находился какой-то доктор, он уже якобы порывался реанимировать уходящего прямо на полу. Массировал.

Страшно всё неудобно, несподручно. Со всех сторон – крики: спасите! помогите!

Это понятно.

Доктору со Скорой понятно, что придется интубировать. Ставить трубку в дыхательное горло и подключать к аппарату.

То ли и впрямь неудобно было, то ли доктор оплошал, но попал в пищевод – такое бывает нередко. Само по себе – ничего, мелочь.

Первый доктор знай себе массирует. Ну, и добился успеха: фершалу, прямо в лицо, ударил фонтан блевотины.

С ними еще и фершалица явилась; она приволокла половую тряпку и стала вытирать фершалу лицо. Но не смыла, а только растерла.

Тут, на клиента, начал блевать коленопреклоненный фершал.

И реанимация очень своевременно завершилась.

По причине бесперспективности.



Ступеньки, милорд! Ступеньки, милорд! Ступеньки…

 

Так госпожа Бонасье пришепетывала герцогу Бэкингему в известном кино.

Можно дать и другое название: «Побег из замка Иф».

Больной был носилочный. Его нужно было положить на носилки и снести вниз, в машину. Людей, как обычно, не хватало, а шофер не хотел рвать и так уже сорванную спину. Пригласили соседа по лестнице. А того пасли, чтоб не нажрался.

Он с удивительной готовностью взялся содействовать. В тапочках, трениках – цап носилки с головного конца. Благородное дело! Ничего не попишешь. Алиби.

Стали спускаться.

Упал и – затылком о ступеньку. Навсегда.

Фершал глянул и отвез в морг.

В трениках.

Жена решила, что удрал-таки за пивком. Через несколько часов не выдержала, позвонила на скорую:

— Где?

Оттуда, без эмоций:

— Как это – где? В морге.



Шестнадцать тонн

 

Было такое музыкальное произведение.

Не знаю, почему, но захотелось так назвать все, что ниже.

Я в стороне, к вашему сведению, я излагаю сухие факты.

Одному доктору навязывали в карету Скорой Помощи древнейшую старушку из фтизиопульмонологии. Это где туберкулез лечат. Ни о какой помощи речь идти не могла. Старушка была безнадежна, и заряд у нее кончился.

И занималась она, в своем беспамятстве, в основном, дефекацией.

Доктору страшно не хотелось ее брать. Отчаянно не хотелось. Ну, к чему? Что он сможет?

Не отвертелся.

Запах стоял такой, что скунс отдыхал и покуривал.

Эвтаназия в России существует давно; она, зачастую, и есть сама медицина, и не вызывает никаких кривотолков, ибо нельзя же каждый пук прописать в Госдуме, где уже закончились даже стоячие и откидные места.

Бабку несло так, что перехватывало горло. Аппаратура у доктора имелась – как раз на те случаи, когда спорят: отключать аппарат, не отключать аппарат.

И еще на Скорой Помощи существует пословица:

«Шесть тысяч вольт заменЯт вам ковбойский кольт».

Думайте, как хотите.



Скорняк

 

Я не мог пройти мимо этого эпизода, и наверняка данная сцена уже где-то звучала, но она вдруг предстала передо мной во всем волшебстве восстановленного мгновения. Опишу, как опишется – давнее, студенческое, акушерское.

Меня – как и всех, зачем-то это было нужно, хотя нас и близко не подпускали ни к чему, и никому мы не были нужны – заставили дежурить сутки в акушерской клинике. Наступил мой черед.

Солнце садилось; я шел по пустынному коридору роддома: в этом крыле почему-то не было клиентуры, и стояла мертвая тишина. Ни писка, ни визга, ни схваток.

Не знаю, зачем я там шел.

Дверь в одну палату была распахнута, внутри что-то происходило.

Я, выделяясь беловатым пятном в коридорном полумраке, остановился и посмотрел.

Все в той же тишине, абсолютно беззвучно, шло рутинное действо.

Виднелись чьи-то неподвижные ноги, расставленные по стойке смирно.

Между ног на табуреточке сидел, выпятив губу. молчаливый, толстенький, низенький доктор в съехавшем колпаке и в очках. И зашивал.

Он молчал, и она молчала, тоже стараясь выпятить губу. Между ними существовала договоренность – возможно, о зашивании всего и вся наглухо. Опять же: ни писка, ни визга, ни схваток.

Казалось, он пришивает пуговицу к рубашке. Или выполняет какое-то другое, скорняжно-портняжное поручение.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Во всей его позе, в каждом взмахе иглы читалась абсолютная безнадежность и усталость от ежедневных чудес чадорождения.

Тертый масон, бессменный каменщик, хранитель таинств.

Холодный сапожник, храбрый портняжка. Ликвидатор дратвы.

Смеркалось, и я на цыпочках двинулся дальше. Я понял, что это не мое дело.



Ловушка для одинокого мужчины

 

С возрастом у многих начинает вылезать на Божий свет определенная скупость, то есть прижимистость, хозяйственность и экономность.

Докторов это тоже касается.

Одна пожилая докторша, много лет проработавшая в гинекологии, как раз и начала демонстрировать подобные свойства.

Нашла на улице пакет.

Сколько раз говорили: не трогайте! Сами знаете, что может лежать внутри.

Но страсти не обуздаешь, алчности не задушишь. Подняла.

Развернула – и поначалу не поняла, что же это такое, а потом увидела, что это кем-то потерянная покупка из секс-шопа: женский заменитель, исключительно качественный. Все на месте и вполне способно удовлетворить, безотказно, и поить не надо. Если это и выпало из какой-нибудь Черной Фатимы, то как предмет персонального устройства, а не орудие диверсионного назначения.

Приволокла в отделение, коллегам показать.

Все живо заинтересовались, рассматривали. Студентам бы такой муляж.

А эта докторша носила домой с работы мужу кашу.

— И это ему снесу, — говорит, — чтоб не лез.

Могли бы даже выскоблить, на всякий случай. Я бы выскоблил – тем более, что не умею. Вдруг там Чужой? А чужие здесь не ходят.



Ловушка для одиноких мужчин (Улица Разбитых Намордников)

 

Вот еще одна история про сумку.

О том, что черт его знает – заглядывать в неведомое, или не заглядывать, а вызвать козлиного робота с собакой, которые всяческую поклажу охотно и небезуспешно понюхают и взорвут. Ведь звездное небо – та же сумка, и нужен ли нам телескоп? Не говоря о скоростных магистралях с кольцом на Титане?

Все, что ниже, больше годится в мои «Болезные Сказки», но это быль, и в этой были много непонятного, так что и не спрашивайте даже, я ничего не знаю.

Кроме того, что бригаду Скорой Помощи вызвали на ушибы и порезы. В милицию.

Милиция была самая заурядная, с дукалисом и соловцом.

В ее здание ворвалась безумная женщина со спортивной сумкой. Бывает, что сразу понятно: безумная. Это не тот был случай, когда начинаешь копать: а может, ему (ей) померещилось? что, если то был не чертик, а вошь, или блоха проскакала? Явное, ничем не прикрытое умопомешательство.

Выкрикивая что-то бессвязное типа «ну, хватит», вбежавшая метнула сумку в окно дежурного и сама метнулась туда же, да так, что стекло это, специальное и очень прочное, не выдержало, сумка влетела внутрь, и женщина чуть пропихнулась, но выпихнулась обратно, и пустилась бежать, а все, кто находился в дежурке, залегли, подозревая бомбу.

Другие сотрудники, ларины и мухоморы, затеяли погоню, и догнали, и уложили, и заковали в кандалы.

Сумка же валялась себе.

Ее осторожно расстегнули. Там были грины, евро, деревянные – лимона на три.

Пока приходили в себя, приехали доктора.

— Нужны психиатры, — пожали они плечами, лишь глянув.

Послали за психиатрами.

Психиатрическая бригада сумку принимать застремалась и отказалась. Приказала составить опись. И менты, обкусывая себе конечности до крупных суставов, составили опись купюр: довольно пухлую пачку листов, исписанных кровавым почерком, и эту пачку вручили-таки психиатрам, и те уехали с безумной, а сумка осталась, но уже – недосягаемая для внутренних дел.



Стажер

 

— Ну, вот приехал я туда, — рассказывал мне доктор из наскоро помогающих. – Вижу – мальчик. Ну… лет 14. Но только какой-то уж очень маленький мальчик… может, лет 10.

И – мое ноу хау, термин не продается! – неправильная геометрия живота (ноу-хау моего осведомителя, по его утверждению – АС) .

Живот объемный, писька в одну сторону, пупок – в другую, цирроз печени… белая горячка…

«Он вообще-то как – выпивает у вас?» — спрашиваю у папы.

А папа у него тоже врач, но военный.

«Да нет, — гудит папа и вскидывает брови. – Запоями – только последние три года…»



Черт страшен не так, как его малюют

 

Доктор пришел на работу, как и положено, утром; ему отчаянно хотелось излить, отлить и слить через край неуютные благородные помыслы. В его голове, едва он проснулся, созрело за ночь естественное чистосердечное признание. По делам его.

Доктор проследовал прямо к Заведующему Подстанцией Скорой Помощи.

Там он довел свои глаза до прозрачности и честно, без обиняков, предъявил явку с повинной:

— Я пьян. Я сегодня не могу работать.

— Нууууууу, — протянул заведующий, — ну что, ну давай, пиши бумагу какую, что ли…

Тот сел и начал писать абстрактное объяснение, шедшее в абсолютный разрез с истиной.

Заведующий похаживал вокруг.

— Слушай, а может, съездишь? – спросил он с надеждой и легким недоумением. – Пишешь ты как будто ничего, нормально, ходишь прилично…

— Ладно, — доктор пожал плечами, — съезжу. Но я как на духу выкладываю: я с пивом пришел.

— Ну а вот пиво ты не пей. Выспишься, пока едешь… Давай!…

Доктор потом разводил руками:

— Ну ясно же, как я выспался…

— Но клиенты не жаловались? (мой был вопрос, АС)

— Клиенты? Неее!… Я их молча гасил наркотой с порога, чтоб даже не вякали… клиенты были довольны…

Заведующий был тоже доволен.

— Но чтобы в последний раз, — погрозил он пальцем. – Так, по жизни, ты же нормально работаешь. Все же путем. А когда вдруг полез кого-то там оперировать, так вот этого не надо, понимаешь?…



На правах рекламы

 

Рекламный щит в метро, очень приятный.

«НИИ скорой помощи им. Джанелидзе всегда рядом с вами!»

В числе достоинств поминается vip-отделение.

Размытый кадр, подразумевающий скорость и оперативность. Виден кусок каталки, ногами вперед. Надеюсь, что это vip.

Надеюсь, что его увозят, а не подвозят к расплывчатой фигуре в белом, которая маячит вдали — то ли доктор, то ли ангел. Светящееся Существо.



На крыльях ночи

 

Анестезиологи – капризный народ.

Короткая, толстая шея – плохо. Длинная и тощая – тоже плохо.

Трубку неудобно запихивать.

Однажды затеяли кесарить Большую Женщину, чрезвычайно объемную. Там и груди футбольные, которые раскидать нужно, и шея короткая, и подбородок едва намечен – нижнюю челюсть не выдвинуть.

Вот она уже лежит, распростертая, словно на предметном стекле. Готовая под микроскоп. Капает капельница, подмигивают приборы.

А сама анестезиолог – еще толще. Тоже Очень Большая Женщина. Встала в изголовье, сзади, да и не выдержала:

— Ну, зачем ты такая корова?!…

Чувствует, что будет ей трудно, и чуть не плачет.

А роженица уже уплывает на крыльях ночи. Внутривенный наркоз начинает работать, и та изрекает, блаженствуя, назидательную и непредусмотренную мудрость:

— Тощая корова – это еще не газель…



Второй тайм

 

Как правильно говорится в песне, первый тайм мы уже отыграли. О втором информации чуть, но немножечко есть.

Был у нас на курсе коренастный, глаза навыкате, человечек, назовем его Митей Засохиным.

Я не любил Митю.

Я невзлюбил его еще с колхозной поры, когда он выбился в бригадиры, и сделалось у него «звено» морковных грузчиков, то есть нас. И Митя ходил в тельняшке, бушлат нараспашку, нагло позыркивал глазками и, конечно, командовал. За ним поторопливались три-четыре доверенных и допущенных к телу лица. Они, правда, не возмущались синхронно, зато укоризненно молчали, взирая на нас, бездельников.

Потом, после колхоза, он переоделся в белые одежды и растворился в медицинском столпотворении. И вот оказалось, что у Мити уже на четвертом курсе случился досадный и непонятный психический эпизод.

Потом было еще два.

А на третий, уже сейчас, пригласили специальную бригаду магистров. Разговор подслушивал мой друг со Скорой; попросил его соединить с тем, кто поедет, чтобы рассказать предысторию поподробнее.

После доктор отзванивается:

— Да-а… Прогресс налицо. Такие подвижки, такая динамика!… Далеко продвинулся. Снял со стены крест и сунул в рот. И встал посреди комнаты, разведя руки и ноги. Дескать, он принимает космические предохранительные сигналы.

А до того – ничего, работал себе, врачевал.

Теперь уж все.

Не то, чтобы… но что-то кольнуло. Правда, апельсины не повезу.



Аз воздам

 

Приятель мой взял да и привез на Пряжку (это у нас такой дурдом, на берегу одноименной речки) обычного психа. Ну, псих, как псих.

На следующий день звонит заведующий отделением: не желаете ли взглянуть на клиента?

Что ж, дело если не врачебное, то богоугодное. Приятель поехал.

Заведующий встретил его лично, пожал обе руки, спровадил свой кабинет. У кабинета караулят два дюжих амбала-молодца. Заведующий притворил за собой дверь, да вдруг набросился на дохтура и начал его душить, и не удавил едва насмерть.

Потом оказалось, что непрошенным привозом психа дохтур снизил заведующему КТУ. То есть выходило, что теперь этому заведующему заплатят немного меньше из-за занятости койки или еще почему-то.

Тогда он, заведующий, подговорил двух дюжих больных, поставил возле дверей и вызвал дохтура для лицемерной демонстрации.

Теперь заведующего тоже послали на дурку, но уже в другом качестве.

— И что с ним будет? – интересуется дохтур, почесывая и растирая многострадальную шею.

— Да ничего. Подержат и выпишут на работу. Ну, не заведующим – каким-нибудь простеньким дохтуром.



Хронический постскриптум

 

Позвонила неожиданная фигура – заведующий лечебной физкультурой из больницы, про которую я написал книжку.

Рассказал мне, что умер логопед. Умерла. Она его любила.

А его самого, как ни странно, выгнали за пьянку. Чья бы мычала при универсальном и уважительном молчании.

Я помню, как к нему стояла очередь на физкультурный аппарат, сочетавший в себе гимнастику и массаж. Электрический валик, похожий на горку, прикрытую половичком от входных дверей.

На это укладывались животом, и аппарат вибрировал на протяжении 10 минут.

— Ложись, — приглашал меня доктор. – Понос обеспечен.

Я смущенно шаркал ногой.

По этой причине секретный шкаф доктора был набит канистрами с коньяком.

И вот… уже полгода, как его нет.

Где-то мыкается.

— Чем занимаешься? – спрашиваю.

— Да не знаю…



«Товарищ, ты вахту не в силах стоять», — сказал санитар кочегару

 

Для тех, кто следил за хроникой «Под крестом и полумесяцем» — приложение.

Казалось, что все динозавры и мамонты вымерли. Кого раздавило льдом, кого разорвали на хобот и бивни. Не тут-то было.

Давным-давно в моей больнице была одна такая главная врач. Потом ее выпихали, но эту песню не задушишь и не убьешь. Престарелая леди, инвалид первой группы, продолжала трудиться в отделении физиотерапии. Я застал ее. И даже в десятый, по-моему, раз уложил в неврологию: картинный обморок с угрозой незамедлительного умирания. Это у нее было обычным делом.

В приемном покое она до недавних пор, поступая, оповещала давнюю работницу, которую знала лет сорок:

— Я бывшая главный врач!

Чтобы наверняка. А то молодые сестры ее на хер посылали.

Вопрос о выживании встал остро. Не в смысле, чтобы она выжила, а в смысле, чтобы ее выжить. Начмед-академик не смел на это пойти. Он пристроил ее в отборочную комиссию. Там она, руководя процессом, ухитрялась испортить жизнь шести человекам одновременно: трем докторам и трем просителям. Пока одна заведующая не потеряла терпение и не пошла к руководству с требованием прекратить.

Пока дело решалось, бывшая первая леди творила всякие ужасы.

Положила своего 80-летнего мужа. Тот, страдая диабетом и склерозом, давно превратился в овощную культуру с умеренной биологической активностью. Лежал себе тихо, да только заботливая жена вдруг подумала, что у него рак прямой кишки.

Собственно говоря, будь оно так, это ничего не меняло бы. Ан нет, извольте засунуть трубу по самые миндалины. И посмотреть, что там и как. Интересно же.

Лечащая докторша затряслась. Наконец, она набила карманы халата преднизолоном и прочей гадостью на случай шока, перекрестилась и повезла деда в проктологию. Потом рассказывала:

«Как вставили трубу, он замер. Ну, думаю, все».

Спрашивает: «Как себя чувствуете? Иван, например, Иваныч».

А он ей жалобно: «Очень какать хочется».

Тем все и кончилось.

К тому времени административное решение созрело и тоже оформилось в привычную каловую массу. Почтенную леди попросили выметаться.

«Я не уйду», — твердо сказала та.

И тогда, впервые за всю отечественную историю, главный врач елейным голосом молвил:

«Мы просто будем возить вам зарплату на дом».

Все раньше думали, что он идиот, а вон как гениально повернулось.

Нет, люди все-таки меняются. Пусть очень медленно, пусть со скрипом, но что-то разумное и вечное одолевает их.



(Продолжение)

 

И вот она, главная врач в отставке, улеглась на кардиологию. Ничего особенного, просто легла. Надо же полежать. И еще одну докторшу-хирурга положили туда же, пока только с сердечными жалобами.

Ветеранша поинтересовалась:

— Нас что же — будут кормить или мне самой тут готовить?

Вопрос ошибочно расценили как метафорический, как саркастическое замечание в адрес кухонных услуг.

На следующий день докторшу-хирурга перевели в неврологию. Из этой самой палаты, где она лежала с главврачом. Инсульт.



Вилка

 

У нас больнице бывало всякое. Случалось и не очень веселое. А бывало, что черт его знает, как поступить. Вот история, с которой за давностью лет можно сорвать секретный гриф.

Лежала у меня одна тетка. Хорошая. Радикулит у нее был.

Прихожу однажды в палату и вижу, что она вся хмурая. «Что, — спрашиваю, — такое?» «Да так, — отвечает, — сон плохой приснился». И соседки ее кивают, соглашаются. Видимо, в курсе.

Ну ладно – сон, так сон.

На другой день приходит ее муж. Мы с хирургом-урологом К. сидели в ординаторской и резались в «Цивилизацию».

Муж этот весь трясся и содрогался, лицо белее белого. Вынул из-за пазухи пачку зеленых, тысяч десять там было, наверное.

«Ничего не пожалею».

Оказалось, что он, гуляя по командировкам, обзавелся сифилисом. И успел перепихнуться с супругой. А потом кое-что обнаружил у себя. И вот теперь ему нужно, чтобы мы профилактически прокололи его дорогую жену, ни слова ей не говоря. Дескать, обычное лечение радикулита по мудрому плану.

Как быть?

Просьба немыслимая. Я ведь лично никаких уколов не делал, только сестры, которые каждый день новые. Значит, надо договариваться, брать в долю. Просто так, с дуба, не назначишь же бициллин или что другое. Даже если бы я колол ее под видом новокаиновой блокады – все равно бы не вышло, сестра всегда ассистирует.

Ну, допустим, что сумел бы. Не это главное. Во-первых, неизвестно, заразилась ли она. Можно ведь и не заразиться. А во-вторых, и это уже главное, как узнать, вылечилась она или нет? Тут же специальные анализы нужны, их просто так вообще никто не делает. Без них этот чертов сифилис запросто получится приглушенным и тайным. Потом, через несколько лет, нос провалится – и привет, да еще уйма людей пострадает.

В общем, надо отказывать.

С другой стороны, заполучив такую информацию, я не имею права не отреагировать на сифилис в отделении. Это чревато. И тетке сказать нельзя. То есть можно, но свиньей быть не хочется.

«Безвыходная ситуация», — говорит уролог-хирург.

Я выбрал самый безопасный вариант. Велел мужику идти к заведующей отделением. Я буду чист, если поставлю в известность формальное руководство. Я надеялся на ее слабоумие. И не напрасно, как оказалось.

О чем они беседовали, не знаю. Видел только, как они прощались. Заведующая с ответственным, тупым и серьезным видом пожимала ему руку:

«Лечитесь! – сказала она тоном взволнованной княгини Марьи Алексевны. – Я никому не скажу».

И он ушел. А она назначила тетке кровь на RW. И результат никак еще не мог быть положительным, даже если та заразилась. Он и не был положительным. И заведующая успокоилась.

Я-то, конечно, не успокоился.

Нарисовал на истории болезни черный треугольничек, знак гепатита. На свой страх и риск. Чтобы ей все отдельно делали. И хватит.

А дальше пусть облонские разбираются сами.



Бездна

 

Бывает, что за мельчайшим движением лицевых мускулов скрывается целая бездна.

Собственно говоря, никакой истории не будет. Так, мимолетное впечатление, которое врезалось.

Мускулами двигал мой коллега С., очень хороший доктор. Исключительный добряк, флегматичный и мудрый циник. Это он, как я рассказывал, умел отличить бомжа сестрорецкого от бомжа зеленогорского. Он не мог объяснить, как это получается, потому что тут мастерство.

И вот однажды залез я в больничный автобус, чтобы домой ехать. Сижу. Сослуживцы подтягиваются: уролог, заведующая отделением – в общем, все хрестоматийные фигуры. А шофер включил радио, и там песню передают.

Я эту песню потом долго и безуспешно искал. В ней говорилось о двух синяках, которым не хватало на пищевую парфюмерию.

Под эту-то песню и вошел доктор С.

«У нас было два рубля и три копейки», — пожаловалось радио, разворачивая повествование.

И доктор С. изогнул бровь.

Мне, наверное, не удастся показать, какая пропасть раскрылась за этим движением. Это было магическое, алхимическое, универсальное знание на уровне Джона Ди и Николы Фламеля.

Все это мне вспомнилось почему-то в связи с космонавтикой. Затейливая ассоциация, согласен. Натянутая.

В общем, какой там Марс



Между волком и собакой

 

Скорей, скорей!

Пока не восьмое марта.

Сколько же дур на свете, Господи-прости.

Прислали одну к отчиму на осмотр, неврологический. Явилась. Сама любовь. Станом стройна, поступью величава, волосом и длинна, и черна.

Челка у нее. До кончика носа.

Отчим:

— Челку-то отведите!

— Да ладно…

— Да отведите, покажите глаза-то!…

Величавое движение, исполненное неохоты. Как будто снимает чадру. Под челкой – бланш фиолетовый, циклопический абсолютно. По спектру близкий к ультрафиолету.

Наверное, кавалер тоже спешил до восьмого марта.

И я теперь догадываюсь: «час между волком и собакой» — это не те сумерки, о которых думали Пушкин и Саша Соколов. Это промежуток, «просак», между 23 февраля и 8 марта.



Сельдеррея

У медиков никакого цинизма нет. Цинизм есть у пациентов.

Одна вот лечилась селедкой. Привязала ее к голове и говорила, что помогает. А лежала в гинекологии.

Не один день лежала.

С бессменной селедкой.

Доктор: — А почему это пахнет так невозможно?

А потому.

Помогает потому что.

Врачебная тайна

 

Хотите верьте – хотите нет.

У меня есть знакомая, моя ровесница, гинеколог. Хорошая(ий). А у нее есть 20-летняя дочка. И вот эта дочка подцепила где-то пиелонефрит.

Мама ей говорит сдать анализ мочи.

Дочка хлопает глазами: у меня месячные!

Мама: ну, заткнешь там – и ничего.

Дочка уже не хлопает глазами. Она их таращит в полном непонимании. Она впервые слышит о существовании влагалища.

Ей все видится в розовом свете, то есть сплошной клоакой, как у Курочки Рябы, которая несет золотые яйца от и для Золотого Петушка.

Последний, между прочим, похаживает вокруг. Ему 40 лет. Мне кажется, он должен быть в курсе.

Мама не возражает.

Прощальные гастроли

 

Скорая Помощь прикатила на несчастный случай.

Дедуля 89 лет упал с балкона 2 этажа.

На балконе он пел. Репетировал фронтовые песни перед выступлением в училище Фрунзе. Как это произошло, никто не знает.

Живой.

Доктор отреагировал предсказуемо, тривиально и лаконично:

— Ему пора в анатомическом театре выступать, а не во Фрунзе, там заждались уже.



Пидиатор

 

Вот еще про одного доктора.

Осенью 2003 года мой ребенок неприятно и непонятно захворал. Кто-то, может быть, помнит, как я утратил всякое самообладание и учинил сетевое безумие по этому поводу. Все, слава Богу, позади. Платный скорый доктор сработал оперативно, мы угодили в больницу, и там во всем разобрались. И вот уже полтора года я никак не мог нащупать причину, по которой мне этот доктор решительно не понравился.

Наконец, нащупал.

Это был, конечно, специалист, не отнимешь. Я не могу придраться ни к чему, что он делал. Дочка, когда не в духе, совсем не подарок; даже когда она здорова, мало кто может это стерпеть. Я не преувеличиваю, я точно знаю. Но доктор был отменно выдержан и добивался всего, чего хотел.

Это был пожилой лев с печальным взором. Печаль эта мне пришлась не по нутру.

Я отрекомендовался бывшим коллегой и перечислил все, чем лечил дитё.

Печальный доктор вежливо улыбнулся и тихо разгромил меня наголову. Кривя губы в почтительной, но ядовитой улыбке, он уличил меня в незнании фармокодинамики разных веществ – ну, что поделать, я многое забыл. Что ж теперь отрицать. Но это ладно, пускай.

Вкрадчивое змеюжество сохранялось в нем на протяжении всего визита.

Прощаясь, он посоветовал хорошенько запереть за ним дверь. Мы сказали, что ничего, не боимся, дверь прочная. Он, стоя на пороге, опять улыбнулся и столь же вежливо объяснил, что нашу дверь можно вынести в три минуты вместе с косяком.

За что ему великое спасибо.

Но нет, меня не это рассердило. Тогда что же? – думал я. А вот что.

Он, как обещал, отзвонился в первом часу ночи и сообщил результаты анализов. Что скажет обычный доктор клиенту с медицинским образованием? В нашем случае было бы естественно сказать: послушайте, у ребенка сильнейший лейкоцитоз; я не пойму, в чем дело, надо в больницу. Неприятно, но здраво и просто. Спасибо, поняли, едем.

Этот же начал с подробного перечисления нормы. Зачитывал нормальные показатели несколько минут, пока я пританцовывал с трубкой. А самую гадость оставил на сладкое. Возвысил голос и врезал. И помолчал, дожидаясь моей реакции. Зная прекрасно, о чем в таких случаях думает медик, пусть и бывший.

Сука такая.



Оксиение

 

В школе и в институте я много рисовал. На лекциях и на всем остальном.

А маменька любила листать мои конспекты.

И вот однажды смотрит и не может понять, что за подпись такая к рисунку: ОКСИЕНИЕ.

Она-то привыкла, что я все по-латыни подписывал. Или подавал материал графически. Если писал, например, про какую-нибудь смертельную болезнь, то рисовал стрелочку и гроб.

А здесь я нарисовал интерьер пивного бара. Два понурых пениса вместо кранов, над ними – надписи: «гор» и «хол». Рядом – закусочный наборчик: бутылка водки.

И подпись. Икс, игрек в середине – так ей прекраснодушно почудилось.

Потом у них в роддоме все дохтура и сестры говорили: «ну, сегодня у нас просто оксиение».



Гипердолоид

 

Кардиологическая бригада получила вызов: мужик зачем-то все крушит, ломает стены. Не профильный вызов, но ладно. Как-то так получилось, что поехали.

Приехали – действительно: разгром. Мужик бушует. Жалуется на соседей сверху, которые облучают его микроволновкой.

Ну, что ж.

Дежурный по городу психиатр доброжелательно разрешил буяна забрать.

— Дело житейское, — согласился он понимающе.

Мужик рассвирепел:

— Никто мне не верит! – убивался он.

И доктор притормозил. Доктор и сам не знал, что его смутило. Наверное, случай, когда клиент писал жалобы на скотный двор этажом выше – дескать, свиньи там, куры, а ему тоже никто не верил. Но потом обвалилась проссанная свиньей штукатурка, и все удостоверились.

Короче говоря, доктор отправился наверх разобраться, что и как. Позвонил, вошел.

И увидел десять микроволновок. Все они были наведены на нижнюю квартиру.

Батарею обслуживала вся семья, три человека.

— Чем это вы тут занимаетесь? – озаботился доктор.

Ему объяснили, что воюют с соседом, который напускает на них радиацию.

Пришлось перезвонить дежурному.

— Тут бригада нужна, — уточнил доктор.



Ревизия

 

Любопытства ради занялся ревизией своих студенческих познаний.

Грустные результаты.

Физика — 0, химия всех разновидностей — 0, оперативная хирургия — 0, акушерство и гинекология — кол, история партии — четверочка, история медицины — 0, и так далее.

Почему-то отрывочно вспоминается паразитология, хотя на кой черт она мне сдалась?

Помню африканских червяков, живущих в глазу. Необходимость их изучения я, как уже говорил, объяснял тем, что Леонид Ильич подцепил, не иначе, какую-то херню во время засоса в аэропорту. Еще помню, как нам рассказывали про каких-то гадов вроде клещей.

Рассказывала очень добрая, домашняя бабушка, похожая на старушку-сказочницу из передачи «В гостях у сказки». Она округляла глаза и понижала голос, делясь с нами страшными сведениями:

— Правильно! Они живут… в лесу! на ёжиках… хомячках… зайчиках!…

А про пауков наш грузин Каха, спеша добить улепетывающую мысль, написал очень быстро, без запятых:

«После полового акта самка поедает самца и откладывает яйцо в кокон которого она носит собой».

Палочки должны быть попендикулярны.

Еще у меня был альбом для изготовления порнографии. Дело в том, что я подолгу срисовывал с микроскопа какие-то личинки. Под микроскопом они выглядели вполне целомудренно. Зато на бумаге все казались одинаковыми пенисами, многократно пораженными сифилисом.

И где этот альбом?



Инкубы и суккубы

 

Оглядываясь на мою докторскую жизнь, я постоянно задаюсь вопросом: когда за мной начали увиваться бесы?

В них никогда не было недостатка, и я постоянно попадал под влияние какого-нибудь Ноздрева. Видимо, именно к этой мертвой душе у меня есть внутреннее сродство.

Но поначалу, когда я работал в поликлинике, все шло прилично, и я был вполне респектабелен. Ну, приду, бывало, не вполне свежий, но это как-то легко переносилось и не давало резонанса. А дальше я вижу себя уже в моей знаменитой больнице, и все идет совершенно неприлично. Меня давно интересовал переход: когда же эти бесы обозначились явно и стали на меня притязать?

Мне кажется, что все началось в последние недели петергофской поликлиники.

Тогда наметились знаки.

Сперва ко мне в кабинет явилась какая-то рослая медсестра, которую я прежде не видел. Карточки принесла или что-то еще. И что-то сказала, несусветное. Я поднял голову и машинально спросил: «Что вы имеете в виду?» И она ответила предсказуемо: что имею, то и введу. Старо, как мир, но я не давал повода. Это было нечто новое. Я внимательно к ней присмотрелся, но она уже ушла, а я все смотрел.

И тут же мне дали нового шофера.

Не то чтобы я ездил на вызовы с персональным шофером, они менялись, но этого раньше тоже не было, а когда он стал, меня почему-то стали исправно к нему сажать.

Это был молодой человек, мой ровесник, очень веселый и словоохотливый, крайне покладистый.

— Их всех надо трахнуть! — говорил он дружески, крутя баранку. — Я всех трахнул.

Я молчал, изумляясь придворным парамедицинским тайнам.

— Что же, — спрашивал я после паузы, — и начмеда можно трахнуть?

Меня это почему-то живо интересовало. Меня терзали неясные, опасливые желания, которые я не решался сформулировать. В начмедах у нас ходила симпатичная, но очень строгая дама немногим старше меня.

— И начмеда трахнем! — убежденно отвечал шофер.

— Я ее почти трахнул, — признавался он чуть позже.

Вот оттуда пошло все дальнейшее, с этого «трахнем» во множественном числе, будто все уже было решено и неизбежно.

— Спиртику! — позвал меня шофер в гараж.

Я не хотел спиртику, но власть шофера надо мной была неимоверной.

Мы выпили спиртику, и тут в гараж пошла та самая медсестра. Я поспешил на выход и услышал ее слова: «Почему ты не сказал мне, что здесь Смирнов?»

Я до сих пор не знаю, к добру или к худу было ее незнание.

Дело так и закончилось ничем, но это была увертюра. Мне все еще казалось неправильным пить с шофером и медсестрой в гараже.

Вскоре я уволился.

Но демоны уже поджидали меня; они заранее разделились для верности на многие, многие персоны, и караулили.



Ксенофобия

 

Болеть неприлично.

Потому что любая болезнь – откровенная ксенофобия.

Даже убежденные либералы не свободны от первобытного греха иммунных реакций. Любое проникновение извне немедленно объявляется враждебным. Тупые антитела ведут себя настолько агрессивно и неразборчиво, что даже стыдно как-то находиться в культурном обществе.

Попытки примирения с возбудителями сифилиса, туберкулеза и проказы, давнишними соседями по планете, выглядят неуклюжими и лицемерными.

Все это оправдывается наглым изоляционизмом и бредовыми представлениями о видовом превосходстве, естественно приводящими к бытовому расизму, воинствующему половому натурализму и прочей необоснованной спеси.

Цивилизованный человек должен быть выше пещерных биологических реакций.

Стыдно, господа. Давайте научимся жить в гармонии с миром и не раскачивать лодку.



Наследие доминиканцев

 

Приятель-доктор читал мне книжку: «Основы судебной медицины», Медгиз, 1938 год, под ред. проф. Попова.

 

Первичные признаки смерти:

 

«Проба Жоза: кожу схватывают клещами.

Проба Дегранжа: инъекция кипящего масла в сосок.

Проба Розе: удары по пяткам.

Стальная игла, воткнутая в тело, у живого через полчаса теряет блеск.

Введение в вену флюоресцина вызывает у живого окрашивание кожи в желтый цвет. Проба опасна для живых ввиду развития гемолиза.

Стальная или платиновая игла, вколотая в сердце, у живого будет в движении».

 

Раздел «Огнестрельные ранения»:

 

«Французские авторы так характеризуют выстрел в упор: «ничего снаружи, все внутри». Это не совсем так. При наших многочисленных опытах со стрельбой из нагана в упор даже при сильном надавливании ствола вокруг пулевого отверстия получалось кольцо копоти».



Шор

 

Нет ничего хуже, чем простудиться в жаркую погоду.

Помню, такое случилось со мной в Калининграде, после четвертого курса, когда я проходил там дохтурскую практику. Ничего прохладительного я не ел, только горячительное. И все же меня разобрал такой кашель, что всем соседям по номеру пришлось плохо. Ничто мне не помогало – даже таблетки от астмы. Приходилось глушить это дело водкой. Тем более, что спирт – хороший пеногаситель, снимает отек и так далее, я это сразу усвоил на уроках терапии.

Так что я ходил в винный отдел, как на работу. Потом лежал в общежитии и слышал сквозь забытье шаги друзей. Голос за дверью:

— Тело лежало здесь?

Дверь отворяется, и все видят, что тело действительно на месте.

Кашель совпал с хирургической практикой. Ею заведовал молодой, фанатичный доктор по фамилии Шор, сын главного хирурга области. Приказал мне идти на операцию, крючки держать.

— Я кашляю, — прохрипел я озабоченно. И стал кашлять.

— Ничего не знаю, — отрезал Шор.

В операционной я зашелся в приступе раз, другой, третий. Марлевая маска судорожно втягивалась и выпячивалась. Я тупо смотрел в разрезанное мясо и кашлял.

Шор не выдержал. Он сделал мне замечание:

— Когда кашляют, надо сидеть в ординаторской, а не тащиться в операционную.



Любовь к отеческим гробам

 

Однажды я поехал в Москву.

Для меня было бы странно побывать в Москве и не познакомиться с московской медициной, хотя бы поверхностно. Так что я посетил Первую Градскую больницу. Там лежал, конечно, мой дядя, долеживал уже. Он попал в травматологию, будучи травмирован при загадочных обстоятельствах, которых не помнил.

В больнице я с облегчением увидел знакомую публику. Одна ультрамариновая бомжиха, выдававшая себя за учительницу английского языка, сидела, свесив ноги, на каталке и скромно рассказывала всем, кто проходил мимо, что ее в тот день проверили на весь учебник венерических болезней и ничего не нашли, примите к сведению. Потупив глаза рассказывала, якобы просто так.

Еще был бомж, к которому боялись подходить даже ему подобные, и мы тоже ушли с лестницы, где курили. Он был весь в мелких проплешинах, с корочками, а лицо — как подушка-думочка, задумчивое.

А третий бомж ограбил дядю, когда того выписывали, украл у него часы, хотя у самого были сломаны ноги и позвоночник.

Дядя, сколько я помню, постоянно соприкасался с больницами.

Отчим, помню, повел его на экскурсию в свою больницу, под Питером, показал морг. Дядя бродил среди трупов и кричал:

— Вставайте, бляди! На работу пора!



Сума и тюрьма

 

Место действия: подстанция Скорой Помощи.

Разгорелся ожесточенный спор. Водитель утверждал, что замести в дурдом удается далеко не каждого.

— Нет, каждого.

— Нет, не каждого!

Водитель был, конечно, не прав. Однажды его коллега, возивший психиатрическую бригаду, зашел в приемник одного такого дурдома, в туалет, и там его поймали пьяные санитары, дали ему люлей и связали. Тот знай себе вопил, что он водитель, а ему надменно отвечали, что все тут водители.

Стороны так и не примирились. Хорошо. Прошло какое-то время, и шофер о споре забыл, но его оппоненты все помнили. Наловили тараканов и покрасили спреем в зеленый цвет. Высыпали этому шоферу и ждут.

Водитель пришел в несказанный ужас. Кинулся к докторам:

— Тараканы зеленые!

Те, серьезно:

— Ну, не знаем, это не к нам. Вон психиатры стоят, иди к ним…



Междометие

 

Поступила жалоба. Больной пожаловался на доктора, который его оперировал под местным наркозом.

Ему не понравилось, что доктор, сделав разрез, сказал «упс».



Петров день

 

На Скорую Помощь пришел новичок, молодой доктор.

Он еще не знал, что на подстанции орудует банда Петровых. Это были доктора, три или четыре штуки, но не родственники, а просто однофамильцы. Они творили ужасные дела, а один, самый страшный, пил, и новый доктор попал к нему в бригаду, стажироваться.

…Машина мчалась по городу.

Доктор Петров, сидевший впереди, развернулся вполоборота. В руке он держал украденную пивную кружку, наполненную дареным мартини.

— Ну, со знакомством! — воскликнул доктор и выпил почти до дна. Остатки протянул новичку. Тот отказался, и доктор допил.

Потом отнял у новенького чемоданчик, отобрал спирт со словами:

— Это мне. Жопу будешь протирать эуфиллином.



Под конвоем заботы (простите меня, Генрих Белль)

 

В молодости я был исключительно заботливым и внимательным доктором. Забывая о принципе «не навреди».

До всего-то мне было дело, ничто не могло укрыться от моего зоркого взгляда.

В далеком петергофском периоде я работал сразу в поликлинике и больнице. Они примыкали друг к другу. Очень удобно: направил кого-нибудь, а потом сам же и принимаешь, и лечишь.

Я укладывал всех подряд, искренне желая людям добра. И начинал докапываться до истины.

Помню, ходили ко мне крепкие мужички, две штуки. Жаловались на радикулит. Друг друга они не знали, но я их сделал соседями по палате, уложил. И приучил быть крайне внимательными к своему здоровью. Мурыжил их очень долго, и они как-то нехорошо спелись, боготворя меня и всячески превознося.

Назначил им рентген позвоночника, поясничного отдела. С клизмой и так далее, чтобы все было замечательно видно. Прихожу утром:

— Как наши дела?

Они стоят чуть ли не в обнимку, с энтузиазмом кивают:

— Моем прямую кишку, доктор!

— О, — говорю, — это интеллектуальное занятие.

— Да! — восклицают они. — Очень, очень!

И тут я подумал, что они, пожалуй, нашли и обрели друг друга. Благодаря мне. А ведь были семейные люди.



Ангелы и демоны

 

В больнице, где завершился мой медицинский путь, случались тягостные утренние недомогания. У многих. И я, конечно, не был исключением.

Для поправки здоровья можно было посетить либо демонов, либо ангелов.

Ярким представителем первых был заведующий лечебной физкультурой. Он всегда был готов удружить, но, поправив здоровье, всегда стремился погубить его снова с причинением ущерба окружающим. Вел себя вызывающе и всех подавлял своей измененной личностью.

У него довольно долго хранился коньяк, литров десять. Кто-то поблагодарил за лечение аппаратом, на который у физкультурника было некоторое ноу-хау. Аппарат представлял собой фрагмент самоходной дорожки, на который надо было лечь животом и приготовиться к массажу. Физкультурник наступал на какую-то педаль, и дорожка начинала отчаянно вибрировать.

— Попробуй, — приглашал физкультурник. – Через десять минут – изумительный стул, непрерывный.

И вот я стучался в дверь, а физкультурник приотворял ее и коротко говорил: «Погоди». В щелочку я видел клиента, сотрясаемого аппаратом. Потом дверь отворялась со словами «Заходи».

Коньяк был приличный, но физкультурника я побаивался. Совсем другое дело – доктор С., заведующий содружественным нервным отделением. Добрый, миролюбивый, переполненный философией благожелательного цинизма. Он относился к ангелам. У него хранились напитки, отобранные у больных накануне вечером, перед сном.

Утром, когда больные извинялись, доктор С. морщился и отмахивался:

— Только не говорите мне, что полоскали рот настойкой овса.

Однажды я пришел к нему, чувствуя себя исключительно плохо.

— У меня есть, — нерешительно признался доктор С. – Но я вам не советую.

И показал трофей. Это была густоватая жидкость с зеленоватым отливом, в початой водочной бутылке. Было так страшно, что я пересилил себя и отказался.

Но через полчаса вернулся и согласился.

Оказалось, опоздал. Жидкость уже выпил физкультурник, у которого кончился коньяк.



Скафандр

 

Однажды наша больница послала делегацию на медицинскую выставку в Гавани.

В числе прочего там показывали чудо-скафандр. Это было устройство для виртуализации реальности. Внутри можно сколько угодно воображать себя стоячим, ходячим, веселючим и вообще сверхчеловеком.

Наш начмед, академик реабилитации, ах задохнулся возле этого скафандра. Его сразу перестало интересовать все прочее, нужное больнице позарез: термошкаф, утятница, градусники. Он хотел одного: скафандра.

— Нам бы такой, — шептал он, ходя кругами.

Скафандр стоил сорок тысяч долларов. Или двадцать. Неважно.

Академика тронули за рукав.

— Пойдемте, — сказали ему соболезнующе.

— Пойдемте-пойдемте, — повторили ему еще раз, уводя от греха подальше, под руку.

Потому как ясно, что если бы он даже выбил грант под скафандр, больше одной штуки ему бы никто не разрешил купить.

И на скафандр образовалась бы очередь.

Все доктора поседели бы вмиг и полысели, потому что в скафандр захотели бы решительно все – особенно те, кому он ни к чему. Женщины с неустроенным личным климаксом, ветераны партии, родственники вспомогательного персонала и сам вспомогательный персонал.

Посыпались бы жалобы, начались бы обиды.

Направление в скафандр выдавал бы главврач, за тремя печатями от заместителей.

Фантазии в скафандре приводили бы к дальнейшей инвалидизации по возвращении в реальность.

Наконец, в скафандр залез бы с пьяных глаз наш лечебный физкультурник и уехал в нем на родную планету.

Вообще, сломали бы сразу. Чего я тут разоряюсь.



Профессор Лапотников

 

Повстречал в метро своего декана.

Обнялись и чуть не прослезились.

Почему-то про всякую сволочь мне всегда есть, что написать, а вот о человеке редкой доброты — не получается. Слова прячутся.

Он теперь профессор эндокринологии, седой совершенно.

Наш декан никогда и никому не сделал ни одной гадости. Ни на кого не повысил голос. Не отличился ни единой придурью. Это исключительная фигура. Виктор Александрович Лапотников его зовут.



Научная работа

 

Я еще только-только устроился работать в больницу.

Сидел в кабинете и скучал. Точнее, отдыхал и радовался тому, что все так спокойно и безоблачно. Я был готов послужить здоровью и долголетию. Не так, чтобы порвать себе полые органы, но готов.

— К вам придет профессор, — сказала мне докторша, со мной трудившаяся. Она это таким тоном сказала, что я понял: шутки кончились.

— Зачем? – спросил я.

— Познакомиться.

И вот, на пике моих медицинских грез, дверь распахнулась и быстро вошел профессор.

Сожалея о надобности представиться, он представился и затих. Я почтительно назвал себя.

— Отлично, — с облегчением вздохнул профессор и уселся в кресло. – Расскажите, пожалуйста, о себе.

Он был очень и очень педантичный, наш профессор, военной породы, въедливый и дотошный. Слова из него вылетали идеально округлыми, одно к одному. Сухопарый, невысокий, не склонный к улыбкам, любитель потирать руки.

Я рассказал, что учился и женился. Родился.

— Так, так, — одобрительно кивал профессор. Веки его были полуопущены.

Мой рассказ был краток. Я замолчал.

Профессор сидел и переваривал услышанное.

— Хорошо! – вскинулся он. – И как – вы готовы заниматься научной работой?

— Разумеется, — ответил я. – Введите меня в курс дела, и я готов приступить.

— Замечательно, — согласился профессор, встал, пожал мне руку и вышел.

Больше он к этой теме не возвращался.



Хромосомы

 

Холст, масло, рамка, кисти: лаборатория диагностики заболеваний плода при институте акушерства и гинекологии.

Тишина. Рабочий день.

Микроскопы, пробирки, предметные стекла. Общая занятость, легкая сосредоточенность. Бьется муха. В коридоре – чьи-то гулкие шаги.

Внезапный вопль:

— Дауна нашли! Дауна!

Суетливое оживление. Все бегают, заглядывают, хлопают друг друга по спине, недоверчиво улыбаются, пожимают друг другу руки.



Тревога

 

Однажды ловили фельдшера.

Фельдшер, сотрудник Скорой Помощи, чем-то ширнулся и встал в детской больнице раком. Ползал и кусал ходячих за ноги.

Позвонили на станцию:

— Ваш фельдшер ведет себя странно. Интересно даже…

— А ну его в жопу, вызывайте ЛКС.

Фельдшер, почуяв неладное, сбежал в машину и уехал. Ловили его до утра. Шоферу же что, ему все равно, куда ехать и где ездить.



Ложный вызов

 

Один субъект ужасно боялся докторов. Боялся до того, что даже сам себе рвал зубы, плоскогубцами. Но вот случился с ним инсульт, и тут уж ничего не попишешь.

Приехала Скорая и видит, что дело плохо. Больной даже не выговаривает слово «пизда». После укола, однако, ему стало лучше, и он повторил отчетливо.

Оставили его под наблюдение невропатолога. Тот явился, назначил логопеда.

Когда логопед пришел, пациент послал его на хуй.

Логопед негодовал:

— Зачем меня звали? Он все хорошо говорит.



Солнцеворот

 

Я очень люблю магнитные бури, я благодарен им.

Мне приятны разнообразные возмущения на Солнце и выброс протуберанцев.

В работе я бывал близок к тому, чтобы поклоняться Солнцу – с оттенком уважительной благодарности, в отличие от моих пациентов, которые больше склонялись к смиренному трепету.

Я ни разу в жизни не ощутил на себе ни одной солнечной бури.

Зато многие люди, которых я пользовал – почему-то преимущественно женщины зрелого возраста – ощущали их все до последней. Мужчин беспокоили другие, внутренние бури, рядом с которыми любой электромагнитный импульс покажется далеким бибиканьем.

Когда население оповещали о солнечной угрозе – по радио, телевизору, разве что не воем сирен, — я знал, что вся палата будет сетовать на магнитную бурю. И, что особенно приятно, не искать от нее спасения, потому что она же солнечная, а на Солнце анальгин не пошлешь. Просто мимоходом извещать:

— Я сегодня себя ужасно чувствую. Передавали, что будет сильнейшая магнитная буря.

И я сочувственно кивал, разводя руками. Ничего не поделаешь.

Иногда самочувствие бывало хреновое, а бури не было. Тогда приходилось вызывать ее самостоятельно:

— Доктор, у меня тяжелая голова.

Я начинал беспокоиться:

— Наверное, это магнитная буря. Вы разве не слышали?

Нет, не слышала. Но непременно услышит – не по радио, так на лавочке.



Летуны и ползуны

 

Рожденный ползать летать не только не может, но и не должен.

Ехали мы как-то на работу, в больницу. Электричкой.

Унылая и постылая дорога.

Мы с урологом сидели напротив добрейшего невропатолога С. и его жены.

Уролог порхал, уролог плескал руками. Он подпрыгивал демоническим бесом – обольщал жену товарища уже без желания, без надежды, понарошку, по причине глубоко въевшегося порока. Жена С. смотрела на него с брезгливой жалостью.

Но тот не унимался и не умолкал на секунду.

С., сдержанно улыбаясь в бороду, помалкивал. Ему было не угнаться за урологом.

И вдруг он ожил, он надумал ввернуть словцо. Как маленький мальчик из интеллигентной семьи, который впервые в жизни, набравшись храбрости и умирая от страха, называет соседа по песочнице жопой.

Ему хотелось что-нибудь этакое отчебучить.

Повисла недолгая пауза, и С. ей воспользовался. Он расплылся в улыбке и выпалил:

— Наши жены – ружья заряжёны!

И замолчал.

А до этого уролог рассказывал о чем-то крайне непристойном.

Жена посмотрела на С. с отвращением. Уролог восхищенно захохотал, колотя себя ладонями по коленям.

Вот и правильно говорят: не садись не в свои сани.

С. так и молчал, а уролог никак не мог успокоиться.

Он и на работе продолжал в том же духе: ухватил нашу медсестру за задницу и вкрадчиво спросил:

— Галина Николаевна, вы ведь возьмете у меня минет?

Та смеялась и кокетливо уворачивалась:

— Перестаньте, перестаньте!..



Госпиталь

Вздремнул.

Приснился сон-мультфильм «Госпиталь».

В нем домашние животные лечили своего захворавшего хозяина. Дали ему какие-то порошки, он ожил, встал и радостно сделал два шага. Тут у него выросли зеленые горбы: пошире — на спине и поуже — на груди. Он прошел еще несколько шагов и весь сморщился, увял, как будто его замариновали, и зеленые горбы набрякли.

Звери сказали:

«Как огурчик».



Мешок «АМБУ»

Скорая помощь, наркоман, клиническая смерть. Обсадился и не дошел двух шагов до квартиры.

Мама, стоя над мертвым на лестнице:

— Мне на работу, так что вы, если куда повезете его, оставите записочку, ладно?

— Э, нет, — возразил опытный доктор. – Ты мне сначала найди какой-нибудь ремень, а потом уж иди.

Нашла, убежала.

Ну, доктор стукнул клиента током, затолкал в горло трубку, перевел на искусственную вентиляцию легких. А руки-то связал, и не зря. Видит: больной постепенно приходит в себя! начинает браниться, пытается избавиться от трубки, вывернуться, распутаться, развязать драку… Ну, доктор и отключил аппарат.

Рассказывает:

«Он хуяк – и отъехал. Я снова подключился и спрашиваю: ну, чего? Будешь тихо лежать?»

Тот кивает: буду. Доктор пустил кислород: моргнешь, говорит, когда хватит. Тот моргнул, и доктор повез его на двенадцати литрах в Институт Скорой Помощи. А там был ремонт, так что каталку пришлось катить далеко. Доктор не хотел возиться с аппаратом, что-то там отключил и сунул мешок «АМБУ» клиенту в руки. Ну, качают этим мешком, воздух-кислород, а «АМБУ» это фирма.

— Качай, — говорит. – Руки тебе развяжу, дыши сам.

Так и поехали. Клиент сидит на каталке и качает: жить-то хочется. Приехали в реанимацию, и доктор докладывает коллегам с порога: кома.

Те присмотрелись:

— Какая кома, ты охуел? Он же сидит!

Присмотрелись дальше:

— Да он еще и дышит там чего-то сам, мешком! Ты шутки с нами шутишь?

Доктор небрежно улыбается:

— Ты у него мешок отними и посмотри.

Отняли мешок, и клиент брякнулся. Вернули мешок.

Так и пошел дальше, в реанимацию, своими ножками, качая мешок.



Белый вертолет

Я принципиально не смотрю всякие глупости, вроде сериалов «Скорая помощь» или «Неотложка».

Они вредные, их надо запретить.

Одна особа, лет 50, прямо-таки извела все 03. Она кричала, что умирает, и требовала доктора на белом вертолете.

Дежурный психиатр выслал бригаду, и заявительница приземлилась в четвертой психбольнице, прочно.

Этот психиатр был вообще чувства юмора. Разговаривая с клиентами по телефону, он постоянно приговаривал: «Ой, бля».

Его любимая фраза была: а от водки лечился?

Больше от него ничего не добиться.



Чип и Дейл спешат на помощь

Была на Скорой одна докторша – совсем не в себе, плохая. Ощущала себя Большой Матерью из категории «я отвечаю за все». Спасала человечество. Ее было хлебом не корми, только дай кого-нибудь спасти.

Например, реанимировала клиентов прямо-таки исступленно, со сладострастным трудовым потоотделением. Был случай: приехала она на квартиру. Стала делать искусственное дыхание. Процесс требует некоторых затрат. Сняла халат, потом – блузку. И к финалу осталась сидеть на клиенте верхом, в одних трусах, дело мастера боится.

А однажды поехала в порт. Там зазимовали две баржи, вмерзли прямо. На первой бухали, а на второй уже нет, там какой-то матрос с перепою стал задыхаться. И трапа нет, чтобы с одной баржи перейти на другую.

Но докторша полезла и провалилась между баржами, пробила лед. Синтепоновая куртка не дала ей сразу утонуть, стала барахтаться. Тут на помощь кликнули фельдшера, алкаша с вялотекущей шизофренией. Размотали какой-то канат, а тот оказался коротким, так вот этого фельдшера привязали к канату и стали забрасывать, как удочку, чтобы он выудил докторшу.

Уронили обоих.

Вытащили при помощи МЧС, напоили чаем и водкой. Переодели: отобрали всю одежду и дали взамен по тельняшке до пят. Вот они забрали задыхавшегося матроса и повезли в больницу.

Вторая фельдшерица, при том присутствовавшая, рассказывала:

— Я к ним и не подходила, ну их на хуй.

Они так и вкатили в больницу каталку с перепившим матросом: оба в тельняшках до полу. Все взялись за телефоны: что еще такое? Позвонили, куда надо, но там сказали: пускай. Все это сошло, огласки не было.

Летом докторша полезла в обвалившиеся строительные леса, спасать гастарбайтера, застрявшего на четвертом этаже. Заведующая станцией Скорой Помощи кричала ей после:

— Еще раз сделаете такую хуйню – уволю!..

Это подействовало. Когда из окна какого-то этажа вывалился очередной икар и зацепился за что-то на уровне четвертого, она уже не полезла сама, а вызвала МЧС. МЧС хотело все сделать красиво. Можно было подняться на третий этаж и подхватить икара оттуда. Но надо было красиво, с тросами. Спустили тросы, подцепили и уронили. С концами, вечная память.



Нотабене

 

Вот даже не история, а мелкое наблюдение. Многих оно заставит недоуменно пожать плечами. Но тот, кто почует жуткую бездну, пусть берет с полки пирожок.

В нашем отделении вели журнал выписки.

Это была обычная амбарная книга для удобства и ориентации в перемене слагаемых. Сумма все равно не менялась. Этот журнал даже не числился в реестре медицинской документации, никто его никогда не проверял и не вменял в обязанность заводить. Он служил – ну, не знаю: блокнотом, органайзером или чем-то еще. Чтобы доктор и сестры знали, кто когда идет на выписку. Подготовили документы, транспорт и так далее. Я, например, назначал дату выписки еще при поступлении, мне это было очень приятно делать. Я вспоминал при этом, что все когда-нибудь закончится.

Старшая сестра потом переписывает, подает сведения на пищеблок. В общем, рутина.

Так вот. Бывали экстренные выписки, довольно часто. Пришел на работу, весь сияешь, но тут тебе докладывают о ночном поведении, скажем, двадцать шестой палаты, и она вся отправляется на дембель. И садишься их выписывать.

Вообразите: страница за страницей, страница за страницей, месяц за месяцем, год за годом. Фамилия и число – всё. Больше ничего.

Никаких пояснений не нужно.

Никто их и не писал. Все прекрасно знали, кого и почему.

Но у старшей сестры иногда что-то щелкало в голове.

И вот листаешь, листаешь, и вдруг видишь запись, сделанную ее рукой. Один, среди сотен подобных, отмечен. Ни для кого, ни для чего. Никто не просил. Никто не велел.

Дано пояснение: «за пьянство».

Уставишься – и сразу оледенеешь, примерив эмоции нашей старшей сестры: неудовлетворенность до примечания и тихая сатурация — после. Бездна разверзлась. Кто не прочувствовал – моя вина, не донес, плохо написал, непонятно.



Эпидемиологический прецедент

Однажды наш уролог загремел из-за беляшей в инфекционную больницу. Его угостил верный товарищ, хирург Кумаринсон, с которым они изображали специальных мусульмано-иудейских врачей и промышляли обрезанием.

Кумаринсон купил беляши и подарил урологу.

У того разразился понос длиною в жизнь. Выйдя из больницы, он не переставал восхищаться персональным ночным горшком, который ему выдали — с личным номером и даже, по-моему, с фамилией.

Но до того все недоумевали, куда вдруг подевался уролог.

Я рассказал сестрам, и они захохотали:

— В носках своих, что ли, Кумаринсон ему беляши принес?

 

Холера и Doom

Противохолерные учения случались у нас приблизительно раз в год.

Доктора, можно сказать, блаженно небожительствовали, потому что основная ответственность падала на сестер.

Противохолерные мероприятия чрезвычайно сложны, они выливаются в замысловатое противохолерное поведение, подлежащее доведению до автоматизма.

Все это очень напоминает Doom с его уровнями и препятствиями, тогда как докторам по чину показаны не стрелялки, а стратегии.

Здесь мало системы боксов с хитро расположенными дверями. Надо соблюдать строгую последовательность действий, которой я, конечно, не то что не помню, но и когда и не знал – как и в Doom’е. Меня убивали сразу.

Вошел, снял одно, надел другое, сверху – третье; шагнул, третье снял, бросил в таз с ядовитым раствором; проконтактировал с фекалиями, снял первое и второе, напялил третье, два шага вправо, четыре влево; переменил ядовитую жидкость единожды или дважды, вернулся, проконтактировал с фекалиями, снял третье, натянул четвертое; пятясь задом, вышел из игры.

Никто не проходил эту игру с первого раза.

Проигравшим доставался бонус.



Проблема

Скорая Помощь приехала по случаю самоубийства.

Виновник торжества был настырен в своем желании. Сначала он перерезал себе вены. Не помогло.

Тогда он решил повеситься. Порвалась веревка, и глотка тоже порвалась, но все остальное уцелело.

Прыгнул из окна девятого этажа, сломал руку.

— Какие проблемы? – допытывался доктор.

Хрип:

— Да, проблемы, проблемы у меня.

— Какие?..

— Кабачки не могу есть.

— Почему??..

— Боюсь подавиться.



Репрезентативная выборка

 

Однажды мы дома долго и оживленно беседовали о сумасшедших домах.

Я вижу, что в обществе бытуют не вполне правильные представления об этих местах. Многие рисуют себе такие дома почти достоверно, но несколько перегибают палку. Выносят впечатления, в основном, из достаточно правдоподобных фильмов, где и атмосфера вроде передается, и дело поставлено на широкую ногу. Одна беда: в этих фильмах показаны сплошные психи. Бродят, в себе замкнувшись; рубят руками воздух, воют, визжат, бросаются на персонал с безумными мыслями, пророчествуют.

На самом деле население обычного дурдома мало чем отличается от населения трамвая. Встречаешь все те же лица, те же беседы, разве что носители чуть поспокойнее. Смотрят с некоторой опаской, непривычно для себя сконфужены, чуть взъерошены, прибиты. Никто ни на кого не кидается, никто не величает себя императором. Представлен, главным образом, абстинентный синдром с делирием или без. Консультировать эту публику было легко и приятно, потому что я всем подряд выставлял алкогольное поражение нервной системы, не глядя. И ни разу не ошибся, я думаю. Просто забирал истории болезни и вписывал стандартную пару строк.

Я, конечно, не касаюсь вузовских клиник, где контингент отличается от трамвайного настолько же, насколько отличны от простых смертных постояльцы vip-заведений. Так что их бред величия становится в чем-то оправданным.

Там-то и собраны императоры, князья и прочие государственные деятели. То есть в целом общество отражено достаточно адекватно: отравленный базис и декадентствующая надстройка.

Бывает, конечно, что и непростого человека занесет в клоаку. Может же приличный господин с претензиями заблудиться и попасть в рабочий район. Если повезет, то можете, когда окажетесь, услышать: «Я Сталин, но не тот, который Джугашвили, а который Коба!»

Я с удовольствием слушал вывод: «…мОлодежь!… будьте маниакально-депрессивными!…»



Академик Углов

Вчера вспоминали академика Углова.

Этому святому и непорочному человеку стукнуло сто лет, но он еще как будто числится на работе и, я думаю, как никогда тверд в своих человеколюбивых представлениях.

В моем выпускном альбоме красуется его фотография, и кажется, будто академик только что сожрал тюбик зубной пасты. Но мне не повезло, за годы учебы я ни разу не видел его вживую.

А ведь его идеи вполне могли восторжествовать, не развали собака-Горбачев великое государство. В 1984 году, осенью, я впервые услышал в записи антиалкогольную лекцию, которую читал один из его подручных. Советская диета, исключавшая живую речь, была настолько строга, что я сидел и слушал эти откровения с разинутым ртом. Я пришел к своей приятельнице, предполагая, что мы сейчас же, по нашему обыкновению, начнем выпивать и не закусывать. Да только она наотрез отказалась пить, а мне позволила — со зловещими словами: пей, пей. И включила запись. Я, конечно, ничего после этого пить не стал и был совершенно загипнотизирован оратором. Мне стало ясно, что над народом нависла чудовищная опасность, подпитываемая из-за рубежа.

Подруга мрачно сообщила, что лектор даже ходил к Соломенцеву и был обласкан. Это сейчас никто не знает про Соломенцева, а тогда казалось немыслимым, чтобы кто-то к нему пришел, не говоря уж о том, чтобы тот кого-нибудь обласкал и вообще оказался человеческим существом.

Природа не терпит таких противоестественных ласк. Позднее я слышал, что этого скорохода все-таки подстерегли и убили.

Крайне возбужденный, я вернулся домой и объявил родителям, что с этого момента в нашей отдельно взятой квартире устанавливается трезвость. И потребовал вылить в сортир весь алкоголь, который в баре застыл от ужаса. Преимущественно коньяк, подаренный отчиму благодарными пациентами. Родители осторожно одобрили мой пафос, предложили мне немного успокоиться и подумать, так что через пару дней я пошел на известные уступки.

Потом я прочитал бестселлер Углова, который не иначе, как в обстановке мучительной трезвости напечатали в «Роман-газете». И слог академика поколебал меня в антиалкогольной настроенности. Я почуял неладное.

Вчера матушка говорила, что он был старый еще в ее молодости. И был уже тогда одержим разными идеями.

Например, мечтал брать со всех студентов-медиков расписку: не курить и не жениться на полных женщинах. Полные женщины неполноценны, говорил академик. В смысле — нездоровы. И рожают кого попало. А худеть они боятся, потому что считают, будто мужчины предпочитают осязать полноту.

И вот, во избежание национального вырождения, он хочет расписок.

Проживи Союз еще лет десять — мечты, глядишь, и сбылись бы.



Явное становится тайным

Быть хроническим пессимистом противно. Решил-таки позвонить приятелю со Скорой, узнать про ситуацию в первичном звене. Как там воспринимают президентскую добавку.

Воспринимают оживленно. Милые дамы, заткните уши. Приятель ответил так: «Нас собрали и сказали: хуй! Прибавка будет, но больше вы получать не будете!»

Ну и еще кое-что, как водится, рассказал, из новейшей истории.

Привозят в реанимацию тетку. Тетка вся плохая, на все согласная. Дала себя заинтубировать без звука.

Невропатолог чешет репу:

— Что за херня? Сахар нормальный, травм нету… Надо ее в реанимацию, понаблюдать.

Реаниматолог:

— Не, ну ее на хер! В отделение. Вон, она дышит сама.

Скорая:

— Дышит-то через трубку. В отделении какой-нибудь дурак пойдет мимо и выдернет.

Реаниматолог:

— Ну, давай я ей трубки через нос пропущу. И кончики обрежу у ноздрей, ничего не будет видно.



Корабельные новости

Психиатр, сидевший на телефоне, захотел в магазин. Попросил моего приятеля: «Посиди тут, я скоро приду». Нет вопросов, всегда пожалуйста.

Звонок.

— Але! Але! Это с сухогруза звонят!

— Слушаю внимательно.

— Мы тут на ремонт встали. У нас капитан сошел с ума. Взял пожарный топор и рубит палубу. Говорит, что в трюме дети тонут.

Дело житейское. Деловито:

— Давно на ремонте стоите?

— Да уже два месяца!

— А капитан сколько времени пьет?

— Два месяца и пьет, что за дурацкие вопросы.

Ну, все понятно.

— Давай адрес, где вы стоите.

— Да в Лиссабоне, еб твою мать!.. Я звоню узнать, что делать!

Звонок был по сотовому.

— А фельдшер у вас есть?

— Да он ушел куда-то неделю назад.

— Ну, я не знаю. Сдайте капитана в португальский дурдом.

— Ты что, охуел? Как же мы без капитана вернемся?

Ну, решили проблему кое-как.

— Есть у вас умелец, в вену колоть?

Нашелся.

— Возьмите в аптеке релашку и колите его три дня. Как проснется, сразу снова вырубайте.



Крупная рыба

Санаторий «Черная Речка», реабилитация сердечно-сосудистого люда.

Временно утраченные функции восстанавливаются в полном объеме.

Один постоялец с приличной динамикой отправился удить рыбу, выпил на берегу бутылку водки на березовых бруньках.

Ударился в камни лицом, умер. Удочка в руке, поплавок дергается хронически.

Доктор, на месте происшествия:

— Небось, крупная рыба попалась. Дернулась, свалила и убила.

Потянул леску, вытащил окунька с палец величиной.

Выпустил, потому что – Скорая Помощь, не зря же приехали жизнь спасать. Был такой мультфильм про ослика, который хотел спасти дедушку-осла от рыбы, а спас рыбу от дедушки.



Трость

Попадаются люди, которые с болезнью ничего для себя не теряют и не приобретают.

Им вроде и посочувствуешь, а потом пожимаешь плечами. И вроде бы они не такие уж равнодушные, и не самые тупые, и беспокоятся в меру – а все как-то оно не так, без огня.

Лежала у меня одна.

Тетка такая, рыхлая, лет пятидесяти.

У нее болела и слабела нога. Ну, не очень сильно болела и не очень шибко слабела. Из всех бумаг у нее была только маловразумительная грамота из 3-й больницы, прославившейся своим творческим подходом к действительности. Там, судя по скупым фразам, с теткой не особенно церемонились: разрезали спину на предмет неизлечимого радикулита, отпилили зачем-то маленький, ни на что не влияющий кусок хребта и зашили снова, без объяснений.

А сама тетка не очень-то внятно рассказывала про свои беды. Заболела она то ли пять лет назад, то ли пятнадцать. После операции стало не то лучше, не то хуже. И вообще.

Вот так она лежала-лежала, без сдвигов и перспектив. Общалась с соседками по палате в обычной для себя, ровной тональности – как в булочной, в собесе, в сберкассе. Потом раздобыла себе палочку, лечебную трость, и бодро ковыляла с ней: мол, да, с палочкой, но мы и с палочкой, как утка, дойдем и сядем на свой душ Шарко.

Увидев трость, я забеспокоился.

Диагноза как не было, так и не было. И я вспомнил, что у нас на такие случаи есть профессор, позвал его.

Тот сел напротив тетки, потер руки, выслушал мой озабоченный отчет и приступил к допросу тетки. Пока она отвечала, лицо его делалось все более недовольным.

Тетка покорно, без лишних эмоций, вела бесконечное повествование обо всем на свете.

Профессор нетерпеливо заерзал и стал ее грубо осматривать. Я смотрел и дивился резкости его движений. Не сказав ни слова, он вышел из палаты, мы пошли в кабинет. Я спросил, нет ли у тетки рассеянного склероза – поганая такая болезнь, безнадежная.

— Что? – презрительно протянул профессор. – Неее-ееет…. Посмотрите, как у нее все медленно развивается… даже после этих дураков-хирургов хуже не стало… и все как бы ей ничего, все ладно… слабеет нога – ну, слабеет… полежала в больнице, выписалась…

Профессор помолчал, думая о чем-то своем.

— Палка подвернулась кстати – она и подхватила, пошла! – сказал он с неожиданной ненавистью.

Махнул рукой, поставил наследственную болезнь Шарко-Мари – диагноз из тех, что только профессор имеет право ставить, и с омерзением на лице ушел. Не оглядываясь и не прощаясь.

Я так и не знаю, что это было. Не с теткой, черт с ней, с теткой – с профессором.



Шестое чувство

У практических докторов иногда развивается волшебное чутье, просто звериная интуиция.

Вот коротенький эпизод.

Прихожу я на консультацию в кардиологический диспансер. А там обед.

Брожу по палатам, ищу клиентов.

Спрашиваю у докторши:

— Где Свекольникова?

Та:

— Сейчас-сейчас.

Побежала. Вернулась с таинственным видом:

— Доедает компот.

И я разу догадался, что сейчас мною попользуются досыта, потому что оплачено государством.

И не ошибся почему-то.

 

Цирк уехал, а клоуны остались

У меня в голове вертится веселая неврологическая песенка-прибаутка.

«Об орясину осёл топорище точит, а факир, собрав гостей, выть акулой хочет».

Это не остаточные впечатления от бесед с больным головным мозгом. Это стишок для запоминания черепных нервов, которых – двенадцать: ольфакториус, оптикус, окуломоториус, трохлеарис, тригеминус, абдуценс, фациалис, статоакустикус, глоссофарингеус, вагус, аксессориус, хипоглоссус.

Образуется цирк: дрессированный осёл, факир, акула и так далее.

Сидишь так, водишь молоточком перед какой-нибудь физиономией и прикидываешь: ага, осёл пошел на барабан, точить уже не будет, а факир подавился шпагой… Так-так.

Клиент смотрит преданно, с уважением.

Не знает, что у меня гастроли.

До сих пор. Цирк давно уехал, а клоуны все еще пыжатся.

 

Корневой каталог

Человек вообще замечательное существо, если убрать шелуху. Прекрасное.

Вот случился у одного субъекта инсульт. Довольно серьезный – рука не работает, нога, язык. Голова немного работает.

И он отказался есть.

Привозят обед, ужин – не кушает, капризничает или еще чего там себе думает.

Никто и не знает, как быть. Все такое питательное, прямо из бака.

Тут сосед по палате показал ему порнографический журнал. Там и так, и этак, и сяк, все варианты и опции.

Клиент смотрел, смотрел и вдруг закушал. Две тарелки умял, супа.

 

Корневой каталог (продолжение)

Человека, который показывал паралитику порнографический журнал, чтобы тот кушал, выгнали из палаты по требованию дочери больного.

— Папа же болен! – возмущалась она. – А он машет журналом изо всех сил, а папа ведь не может прочитать, что там написано.

У паралитика, как выясняется, просто дьявольский анамнез.

Незадолго до удара он приобрел домашние штаны с шариком. Тряпочный шарик был вшит аккуратно по шву, сзади – так, что одно полушарие выступало наружу, а другое – внутрь. Помимо штанов, больной купил несколько дорогих и совершенно ему не нужных электрических приборов: какое-то приспособление делать заклепки, переносную розетку и что-то еще.

В беседе же, возражая окружающим, постоянно ссылался на какого-то полковника. «Полковник сказал», «Полковник велел».

Похоже, что Полковник обитал в том самом тряпочном шарике в штанах, потому что штаны, едва их владельца хватил кондратий, бесследно исчезли, никто не может их найти.

Полковник, подобно, капитану из «Экзорциста», выполнил свою миссию и отошел в тень.

Неизвестно, что он внушал своему приятелю. Предупреждал, небось, из жопы строевым криком: «Я старый солдат и не знаю слов любви». Но на войне, как на войне.

 

Корневой каталог (окончание)

Полковник нашелся.

Полковником оказался сосед по палате.

Больного зовут — ну, скажем, Иван Семенович Начосов.

Полковника тоже зовут Иван Семенович Начосов.

 

В джазе только девушки

Скорая Помощь приехала в гоблинарий.

Квартира: притон, гадостный и мрачный, разбросано собачье говно, народ отдыхает в одежде без постельного белья, старуха мертвая лежит. Смерть естественная, от водки.

И люстры все перебиты.

Доктор посмотрел на осиротевшего сына и заключил, что до делирия тому не дожить. Побеседовал с сиротой и позволил:

— Повод у тебя теперь есть надолго, так что гуляй…

Но сразу не ушел.

— Слышь, ты, — обратился доктор к сироте. – Что это у вас такое с люстрами?

Тот скорбно встрепенулся:

— А это мама все время с девушкой разговаривала, которая на люстре сидела. А я эту девушку прогонял.

 

Фактор страха как слабое звено

Я очень сочувственно отношусь к Стивену Кингу. Я прямо-таки хребтом ощущаю, как мучается человек. Мне уже не важно, о чем написано и как, я залезаю ему в самую голову.

Когда-то мне очень понравились его «Мертвая зона» и «Воспламеняющая взглядом»; с тех пор я стал исправно и без разбора заглатывать все, что он понаписал, и так и не остановился. Даже когда дело приняло скверный оборот.

Совершенно ясно, что на писателя сильнейшим образом повлияла дорожная травма образца 99-го года. Он угодил под минивэн, попал в больницу и вставил все это в «Темную башню», прямым текстом, с самим собой в качестве одного из героев. Там все подробно описано: синий минивэн, укуренный водила; собака на заднем сиденье, которую водила отгонял от пакета с гамбургером и потому не следил за дорогой.

Однако «Башни» Стивену Кингу показалось мало.

Взялся я посмотреть его телесериал «Королевский госпиталь» — и что же я вижу в качестве предыстории? Правильно: синий минивэн, укуренного водилу, собаку с гамбургером. Правда, сбили на сей раз не писателя, а художника, но всем понятно, откуда ветер дует.

И вот художник (читай автор) попадает в Королевский Госпиталь, где ему сразу начинают являться ужасы: трупы и какой-то муравьед.

Все это высосано из дополнительного пальца.

Я-то знаю, что писатель просто не в ту больницу попал. Поэтому пришлось выдумывать всякие небылицы. Попади он в мою больницу, ему бы этого муравьеда выбили из головы.

Никто и не удивился бы даже.

И ужас не нужно придумывать. Дежурный врач зашел ночью – вот и ужас.



Удаленная диагностика

Чего-то вздремнул, прилег. Вернее, наоборот, в обратном порядке.

И что со мной такое, думаю?

Проснулся от телефонного звонка, звонит приятель со Скорой.

— Скажи, — спрашивает, — «охуеть» — это глагол или наречие?

— А тебе зачем?

— Да я методичку пишу.

Так я догадался, что со мной такое.



Сестры и Хмурое утро

Девять часов утра, рабочий день начинается. Наш маленький гастрономический подвальчик, до того пустынный, заполнила телом огромная медсестра в колпаке и ватнике для профессиональных командировок. Отряжена детской поликлиникой, что по соседству, за продовольственными товарами. Перетоптывает слоновьими ножищами, как медведь накануне большой нужды. Цепкие глазки шарят по полкам.

— «Белочку»… и еще «Белочку»… и вафельный тортик… нет, два… что бы еще взять?

Раздумья затягиваются минут на пятнадцать. Похаживает, заслоняет от меня продавщицу.

Сознание, наконец-то засучившее рукава, строит планы.

— Колбаски вон тот кусочек… а нарезочки нет? жалко… И салатик… он с огурчиком?

С огурчиком.

Уже у кассы, облегченно и радостно:

— Ну и хватит жрать! Правда?

Правда.

Стою, вспоминаю, как нечто похожее, под колпаком, вручило доктору нашатырный спирт вместо новокаина. А доктор делал аборт под местной анестезией.

В чем сходство между докторами и солидными ресторанными завсегдатаями?

Известно, в чем.

И те, и другие смотрят на этикетку.

А этот доктор не посмотрел, и люди с понятием сообразят, чем кончилось дело. Плохо пришлось всем, но только не сестре, потому что она не отвечает ни за что.

…Изредка, конечно, попадаются совершенно очаровательные сестры.

Самые милые и симпатичные, каких я видел, работали у нас в отделении проктологии. Так всегда бывает: прелесть и красота идут рука об руку со всяким говном.

Кстати сказать, я до сих пор мучаюсь вопросом: что же я там делал, в этой проктологии? Делать мне там было совершенно нечего, но я зашел и увидел этих радостных, ослепительных сестер. Их запомнил, а дальше – провал. Мы в тот день что-то праздновали всем отделением. Почему я туда пошел?

Так загадка и осталась.

Смутно вспоминаю, как что-то писал там, по собственной инициативе.

 

Вампиры и стереотипное мышление

Нас, медиков, учат не мыслить стереотипами. Это трудно. Поработаешь с населением – и неизбежно вырабатывается схема.

На самом деле веселого ничего нет, дело подвернулось гнилое.

Женщина, гемоглобин сорок два – при норме сто двадцать. Внутреннее кровотечение! Внематочная беременность!

Быстренько на операционный стол, разрезали, посмотрели – пусто. Никакой крови.

Потом-то выяснилось, что у нее было редкое заболевание крови и произошел разрыв селезенки – подкапсульный, если я правильно понимаю.

Но это все выяснится потом, а сейчас, еще до операции – звонок на станцию Скорой Помощи, из приемного покоя. Звонит доктор, который привез больную:

— Что за херню ты мне дал?! Сорок два гемоглобин!.. Крови, считай, нет!

— Ну нет, так нет.

— Что – нет-так-нет?! Куда она делась?

— Да ты рассуди логически. Кровь была – и вот ее нету. Куда она подевалась? Вампиры выпили…

Пауза. Истошный визг:

— Ты, сука, блядь!.. ты уже третий! третий мне говоришь про вампиров! Что за стереотипное мышление!



Положительная динамика

Болеет тут один человек, парализовало его.

Подержали его немножко и вот выписывают. Главное ведь — положительная динамика, а она есть. Я и не зубоскальничаю, она действительно есть.

Родственник его звонит мне и говорит: улыбается, со всеми в палате попрощался, подал руку.

— Ну! — отвечаю с энтузиазмом. — А ты недоволен! Вот же она, динамика!

Тот выдержал недобрую паузу, продолжил:

— Попрощался с невесткой, которая за ним пришла…



Культурный голод

Будем предельно лаконичны. Да.

Была одна старушка, патологоанатом.

Она не любила балет.

Говорила:

— Не на что посмотреть.



Академический интерес

Академический интерес проявляют, естественно, академики и чуть ниже, то есть профессора.

Имеется в виду, что выясняется нечто, не имеющее ровно никакого значения для пациента и его лечения, потому что тот либо и так помрет, либо не помрет, но и лечить в нем нечего.

Иные профессора злоупотребляют академическим интересом и не имеют никакого другого. Помню, был – и есть – очень хороший профессор по фамилии Казаков, я у него учился. Так вот он вечно где-то витал. Наслушается на каком-нибудь симпозиуме ерунды и потом мечтает, как скоро будет лечить наследственные болезни чистыми генами, в уколах. Тогда как нормальному доктору, когда он слышит о лечении чистыми генами, умозрение рисует лишь двух санитаров-тезок, которые зачем-то вымыли руки.

Иногда лучше вообще ничего не знать.

Вот идет однажды один профессор с обходом, студенты плетутся следом. Зашли в одну палату, постояли там. Вышли, зашли во вторую, в третью.

В четвертой, отдельной, профессор увидел ботинки, торчавшие из-под одеяла. И проявил бессмысленный академический интерес.

— А это кто?

— А это? – переспросил лечащий доктор. – А это начмед.

— А, — сказал профессор, — ну, пошли дальше.



Лестница Якобы

Это была якобы лестница.

Она была черная, и по ней практически не ходили. Но в то же время она существовала, и ею активно пользовались. Потому что хотя это был жилой дом, на первом этаже располагалась подстанция Скорой Помощи. Выше были простые квартиры.

Лестница была гадкая, вела в подвал, где стояла вода. Плавало, как полагается, говно, и вообще все выглядело лубочно. Мой доктор-приятель утверждал, что он не проверял, но вода эта доходила ему до подбородка.

На эту лестницу доктора сваливали пьяных. В больницу их не возьмут, в милицию – неохота, много бумаг надо писать. Поэтому сваливали их на черную якобы лестницу, а там была батарея, теплая; публика там отогревалась, ползала, в меру выпрямлялась и уходила. Всем было хорошо.

И вот однажды туда положили очень приличную дамочку, в норковой шубе и сапогах. Пьянь была такая, что держись. Свалили ее туда и забыли, легли спать.

Проснулись от истошного визга. Диспетчер вбежала к докторам и тоже стала кричать: насилуют! скорее, там на лестнице девушку насилуют!

Все рассмеялись и пошли.

Дело было так: черной лестницей, помимо Скорой Помощи, пользовался еще один собаковладелец. Его собаку нельзя было водить по парадной лестнице, так как это был какой-то гибрид дога и ротвейлера, очень добрый, но рядом с ним разная мелочь вроде собак Баскервилей могла отдыхать и курить, и даже не нервничать.

Хозяин повел собаку по этой лестнице, и та остановилась перед дамой в шубе, и стала лизать ей лицо, а та проснулась. И сразу решила, что это не заурядная реальность, а проекция внутренней алкогольной химии. С диким визгом скатилась она, упала в подвал, где вода и говно, и стала там плавать, в норковой шубе.

«Ну, никто туда за ней не полез», — обрадованно сказал мой приятель. Постояли, посмотрели. Нашли какой-то багор, подтянули, выудили. По-прежнему в шубе, но без сапог.

Не знаю, зачем я это рассказал. Наверное, потому, что Петербург Достоевского это не только дворы-колодцы.

 

Трансформация мистики

Болтали с приятелем со Скорой Помощи.

Он читает всякую дрянь про ментов, вот мы и вышли на Кивинова, которого я однажды видел на писательском собрании. Кивинов явился туда в милицейской форме и сильно выделялся.

Я пересказал приятелю историю, которой поделился Кивинов. О пьяном, который заснул на кладбище не то в могиле, не то возле могилы. А ночью туда пришли сатанисты и стали вызывать дьявола, вот он и проснулся, и встал, и все убежали в потрясении.

Мой приятель хмыкнул.

— Подумаешь, — сказал он пренебрежительно. – Это обычное дело, ничего в этом нет особенного. Знаешь Георгиевское кладбище, на Митрофаньевском шоссе?

Ну, я знал, конечно. Это жуткое место – не кладбище, шоссе. Туда попадешь – и все, почти пропал, охватывает настоящий ужас.

— Так вот мы, — признался приятель, — там тоже находили таких бомжей. Одного привязали к кресту, он спал. К утру воскрес, проснулся, ничего не понимает. Начал ворочаться и рычать. Люди, какие были, разбежались…

Очень знакомое что-то, но несравнимо мельче.

 

В ожидании чуда

Скорая Помощь вернулась с вызова. Психиатрическая.

Докторша, отдуваясь, вошла в помещение станции и потребовала чаю.

— А то таким говном накормили!

Напилась чаю, рассказала. Перед Новым годом все что-то стряпают и вообще уже заранее угощаются.

Первый вызов был в коммуналку, где стоял неимоверный запах говна. Но не обычный, а с какой-то примесью, то есть странный. Бегала милиция, которую соседи тоже позвали, зажимала носы.

«Мне, — говорила докторша, — просто интересно стало, чем же это так пахнет».

Пошла она в коммунальную кухню, а там ее клиент стоит, заскорузлая шизофрения. Улыбается во всю свою беззубую пасть и жарит на сковородке говно.

— Здравствуйте, доктор! Присаживайтесь, у меня как раз все готово!

— Я горячего не ем, — ответила та. – Поставь на подоконник, пусть остынет.

…Следующий вызов выявил алкогольный делирий.

Огромная баба, с исполинской жопой, стояла раком посреди скудно обставленной комнаты, в полном одиночестве. Голая. На полу перед ней стоял стакан с водкой.

Баба орала под себя, то есть себе в половую щелищу:

— Коля! Вылезай, я уже налила!…



Межа

Девяткино – питерская окраина, черта города.

Звонок на Скорую:

— Выезжайте! Девяткино-Санкт-Петербург!..

— Ах, зараза. Перетащили из области, чтоб не ехать.

— Ну и ты перетащи обратно в область.

За черту, значит.

Поехал доктор.

Вернулся.

— Перетащил?

— Да ну на хер! Там в подземном переходе штук десять лежат, копошатся, битые. Хрен их разберешь, Питер они или уже область. Выбрал двоих, увез.



Загляните в семейный альбом

 

Новый год на носу. Доктор со Скорой от нечего делать разъезжает по городу с телефоном, где есть цифровая камера.

Снимает все подряд. Ведет святочный репортаж.

Возвращается, садится, все вокруг устраиваются в кружок. Доктор похваляется добычей:

— Вот петарда попала в рот. Как «Чужой» вылез, правда?

Действительно: вытаращенные глаза, мясные лохмотья.

Доктор поднимает палец:

— Запомните: в таких случаях рот надо быстренько открыть! Может вылететь обратно. Но у этого не вылетела, а челюсть улетела на хер.

— Живой?

— Да нет, помер. Ему кушать нечем стало.

Следующий снимок: Дворцовая площадь. Лежит фигура – в пальто, в шапке. Поначалу кажется, что нарядили скелет ради народного ликования. Но нет.

Это петарда попала в глаз. Выжгла все в башке, и лицу тоже досталось. А так все чистенько.



Роза ветров

Уже заступая на дежурство мой доктор-приятель догадывался, что его ожидает новогодняя жопа.

И не ошибся.

В четыре часа утра его пригласили прокатиться. Приехал – кровища. Молодой человек с совершенно расквашенной мордой, исключительно буйный, сопротивляется доставке в больницу.

Доктор терпел-терпел, а потом вспомнил молодость. Он в свое время очень неплохо таких вязал, вот и тут пришлось постараться. Сперва, как положено, предупреждающе выругался в воздух, а уж потом взял ремни, скрутил молодому человеку руки за спиной и как-то мудрено пропустил под согнутые коленки. И тот принял позу, напоминавшую эмбриональную. Предугаданной новогодней жопой кверху. Штаны у него были разорваны, и трусы тоже, и жопа торчала в предельной откровенности, будучи чище лица.

Доктор, человек физически сильный, оставил конец ремня подлиннее, чтобы нести. Как докторский чемоданчик.

Так и приехали в Третью Истребительную больницу.

Доктор взял клиента за этот ремень и вынес на вытянутой руке, анальной дыркой вперед.

— Готов к употреблению!

Выбежал приемный покой, дежурная служба и просто гости, с фотоаппаратами: погоди, погоди, не выгружай!

Доктор понес свою ношу в приемник, держа на вытянутой руке. Тот висел и поворачивался, подобно флюгеру, в согласии с розой ветров.

Доктор предлагал его разным специалистам, поворачивая дыркой. Травматологу:

— Не желаете?… ну, как хотите. Может быть, вы? (это нейрохирургу).

Но никто особенно не польстился, потому что все уже к утру утомились праздновать; вся больница гудела с трех часов дня, и даже трупы из реанимации не вывозили, так и лежали тихо.



Голод: реалити-шоу

Квартира. Труп.

Скорая помощь.

Диагноз на лице: передоз. Рожа синяя, нос красный, кровавые сопли.

По документам – шеф-повар ресторана.

Приехали менты: что тут такое? От чего умер?

Доктор:

— От голода, естественно. Шеф-повар ресторана. Вы в холодильник загляните.

В холодильнике – пусто. Только банка из-под варенья.



Письма издалека

Скучно сидеть, принимать вызову по телефону.

Звонок. Дежурный психиатр снимает трубку. Голосом робота:

— Здравствуйте. Вы – тысячный клиент, который нам позвонил. Вы находитесь в меню Скорой Помощи. Вы имеете право на бонус. Если вам плохо, нажмите цифру один. Если плохо вашим близким – нажмите цифру два. Если вы в алкогольном опьянении – положите трубку.

Новый звонок. Звонит родственница больного. Самого клиента в глаза не видела, но хочет ему помочь после запоя.

Психиатр:

— Ну, это у нас будет суперконсультация. Я буду прямо как Ленин – «Письма издалека». Вы можете дать о больном хоть какую-то информацию?

— Могу, могу!

— Тогда скажите, какой у него эпигастральный угол – тупой или острый? Ах, не знаете. Ну, тогда вот что: дайте ему горячих щей.

Третий звонок.

Привезли из Костромы сумасшедшую бабушку. Теперь она всеми командует.

— А зачем же вы ее привезли? Там она наблюдалась, у нее была медицинская карта, ей выписывали лекарства. А для нас она загадка. Зачем вы привезли в наш город загадку? Я могу положить ее в сумасшедший дом для бомжей.

Четвертый звонок. Психиатр, вкрадчиво:

— Вот вы меня уже три раза послали на хуй. Зачем вы так говорите – «не зарекайтесь от тюрьмы»? Я от тюрьмы не зарекаюсь, я там работаю. Я ее консультирую.



Каменный гость

По одежке не только встречают, но и провожают.

Человек сломал шейку бедра и попал в Третью Истребительную больницу.

Там почему-то решили не класть его на вытяжение и вообще не класть, а загипсовать, как в учебнике.

От пятки до шеи.

И велели идти домой.

Дали костыль и напутствие.

Тот дошел до ворот и там завалился.

Подъехала Скорая:

— Куда тебя еще везти? Вот же сто метров до приемного, если назад.

Лежащий вдруг закричал:

— Нет! Только не туда!..



Открытый урок

Ну и вот, стало быть. Приезжает Скорая Помощь в одну квартиру, на вызов. Это была не простая бригада, а реанимационно-хирургическая. А вызвал ее уже обычный неотложный доктор, который своими силами и средствами справиться не сумел. У клиента была какая-то аритмия. Допустим, желудочковая экстрасистолия – не так уж важно.

Доктор с неотложки доложил дело и спросил прибывших:

— А можно, я посмотрю, как вы работаете?

Те расцвели: с удовольствием, занимайте места и наслаждайтесь.

Неотложный присел на краешек стула и сделался весь-внимание.

Клиент лежал себе на полу.

Врач протянул фельдшерице ампулу с тиопенталом натрия:

— Разбодяжь, я сейчас приду.

И вышел зачем-то.

Когда вернулся, клиент был мертв.

Оказалось, что фельдшерица бодяжить ничего не стала, а просто вогнала телу смертельную дозу. Тиопентал – это такое средство, чтобы глушить ненадолго. А тут получилось надолго.

Доктор ничего не понял. Почесал в затылке:

— А что здесь было-то?

Он искренне недоумевал.

Ну, тут, естественно, заструмили покойнику трубу в рот, стали его дышать, крутить, массировать и колоть, пока не ожил.

Поволокли на носилках вниз.

Неотложный доктор только головой покачал:

— Ну, вы крутые ребята… Экстрасистолию — через клиническую смерть лечить!

Те только хмыкнули. Впороли клиенту наркотика-фентанила, чтобы хоть кайф словил.

Фельдшерица, вся издергавшаяся, закрепила в салоне аппаратуру, да плохо – от волнения; когда поехали – та на клиента и рухнула, попадала. Он лежал и хохотал радостно, все ему было весело.



Черная Вдова

— Ездил сегодня на вызов, — рассказывает мой приятель, доктор со Скорой.- Опять клиническая смерть, я там год назад был. И забирать не стал — оставил дома, пусть лежит… пройдет…

— Привычка? – спрашиваю.

— Ну да.

Год назад дело было так. Семья там собралась и праздновала что-то, очень обстоятельно, до судорог. И хозяин не выдержал, умер, но доктор его оживил.

Оживляет так, значит, и с хозяйкой беседует.

Та убивается: дескать, только собрались все вместе посидеть, наконец-то. Мама, папа, жена, муж. Все уже из тюрьмы освободились и в кои-то веки раз собрались в полном составе. Хозяин так восемь лет просидел.

— И ты что же – верная такая? Ждала его?

Обиженно и с достоинством:

— Я пьянь, а не блядь!..

Чуть погодя:

— Так вы его спасете?

— Да не давай ему водки, вот и спасется.

— Ну да, он же мне пиздюлей даст! – Ощупывает лицо, показывает: — Вот, вот и вот, зашито. Я уже трех мужей похоронила, четвертого не хочу.

Доктор, не без издевки:

— Да ты просто роковая женщина.

Та – довольная, приосанившись:

— Да. Он меня так и зовет: ты, говорит, моя Женщина-Смерть.



Ганнибал

Нечто новенькое, необычное.

Приятель мой, который доктор, сидит на телефоне, с психиатром на пару.

Психиатру поступает звонок.

Звонит какая-то родственница.

— Он себе мошонку отрезал! яички пожарил и одно уже съел…

Там алкогольный делирий, не больно.

Психиатр, важно:

— Поможем.

………

 

Позднее выяснилось, что все не так ужасно. Маслице уже растопил, но сковородку отобрали. Съел сырыми.



На языке жестов

Скорую Помощь пригласили на эпилептический статус. Алкогольный, разумеется.

Дня три уже судороги.

Ну, доктора немножко приглушили клиента. Чтобы он телом стал помягче и можно было связать. Всего спеленали в кокон, но одну руку оставили свободной. Чтобы промежность почесал себе или там помочился по-людски.

И таким вот, со свободной рукой, вкатили в Третью Истребительную больницу.

Картина: каталка, на каталке – клиент. Рука поднята вверх и делает какие-то магические пассы. Червеобразные такие движения.

Говорить клиент не в состоянии. За него заговорил доктор. Затрубил загробным басом навстречу невропатологу:

— Идущий на смерть приветствует тебя!…

…Там не статус был, конечно, а субарахноидальное кровоизлияние, но это уже представляет академический интерес.

Вышло по слову доктора.

Мест все равно не было. Клиента положили под лестницу. Особенно не вникая в его особенности. Он там и преставился через два часа.



Пустые хлопоты

У тетки случился инсульт. И еще что-то. Поработала на огороде – и привет.

Приехала Скорая Помощь.

Ну, что делать? Надо грузить. На носилки и в машину.

Тетка тяжелая, надо кого-то позвать на помощь. Два часа ночи. Подняли с постели соседа, а он, оказывается, работал докером.

Он отказался от помощи:

— Я один снесу.

Потом поинтересовался: куда, дескать, повезете?

В Третью Истребительную.

Махнул рукой, зевнул:

— Зря разбудили.

Точка сборки

Россия – родина не только слонов, но и дона Хуана.

На прием к гинекологу явилась бабка не бабка, но лет шестьдесят. И заголила живот, испещренный шрамами.

— А что же это у вас такое?

— Это пупок свернувши. Лечила.

Выяснилось, что «пупок свернувши» — русский народный диагноз. В деревнях его лечат банками, а точнее – чугунком: ставят его на пупок, как банку. И пупок выздоравливает, куда деваться.

Чем плох пупок, который свернувши, бабка-не-бабка объясняла долго, но непонятно.

Ясно было только, что такие болезни лучше лечить поближе к земле-матушке. А в городе чугунка, естественно, не нашлось, и пришлось поставить большую стеклянную банку литра на три, которая и разлетелась на куски.



Терапевтические отношения

Известно, что между доктором и пациентом должен установиться контакт.

Без этого никуда.

А в психотерапии еще глубже: терапевтические отношения. Это уже черт знает что. Космос.

Мой приятель доктор лечил однажды папу одного чересчур богатого человека.

Ну, в ходе лечения и сбора анамнеза выпили с ним прилично. Потом куда-то пошли – азбука, короче говоря. Ребенку понятно. Наконец, заявились к сыну. И папа настойчиво попросил:

— Сбегай-ка, сынок, в магазин, купи Тойоту. Мы едем в город Изборск…

— Зачем нам в Изборск? – Изборск удивил доктора сильнее, чем Тойота.

— Это очень хороший город! Там много водки, поп поет на гармошке и много блядей.

…Почему-то не поехали.

Доктор поехал в Изборск один, по собственному почину. Через неделю. Зачем – сам не знает. Просто вдруг сформировалось такое желание. На попа не надеялся, гармошку взял свою. И пел на ней один в какой-то крепости.



Белые Полковники

В родной больнице история развивается по спирали. Сперва было очень интересно, потом стало скучно, а теперь опять становится интересно. Сказать, что история повторяется как фарс, нельзя. Потому что куда же больше? Скорее, наоборот.

Все прошлое руководство вдруг резко куда-то подевалось. Последним приказом уходившего главного врача было назначение одного темного человека на несуществующую, но очень ответственную должность. И все.

Явились Черные Полковники. Вернее, Белые.

Они пришли из Военно-медицинской академии – в основном почему-то бритые налысо и с золотыми цепями. Похаживают везде и зыркают глазами. Пока ничего особенного не происходит, но скоро начнется. У нас ведь, как любому ребенку известно, сейчас затеяли делать вливания в медицину, ставить ей компрессы и припарки. Ожидается транш и дележка транша.

Между тем темный назначенец, повисший со своей должностью в космосе, систематически генерирует идеи. Например, он задумал устроить в больнице музей. Пора!

И хочет сдать туда начмеда-академика – но это поймут только те, кто знаком с основной хроникой. Эту хронику, между прочим, я готов отдать музею в качестве экспоната номер один, чтобы новые военные люди приставили часового и повесили боевое знамя какой-нибудь части тела.

Еще больницу навестил наш старый знакомый, уролог К. Общая оценка: постарел, как и все стареют. Обозначились странности. Смотрел больного, который лечился от импотенции, и предложил сделать ему допплерографию.

Ну, специалисты поймут.



Ювелирное дело

Картинка: областная больничка сельскохозяйственного значения.

Ножевое ранение грудной клетки.

Оперировал хирург Лушин, ночью. Ювелирная работа.

Пришел кардиолог, сделал УЗИ. Развел руками:

— А что я могу тут сказать? Разве что про жидкость написать в полости перикарда…

— Там нет перикарда, — процедили ему сквозь зубы.

И все дружно двинулись ликовать и поздравлять Лушина с ювелирным достижением. Искренне восхищаясь и поражаясь.

Лушин лежал на кушетке и начал приподниматься, когда они вошли.

— Нет слов! – сказали ему с порога. – Комар не подточит носа! Филигранное мастерство!

— Так, — крякнул Лушин, выдыхая в сторону. – Вы мне расскажите — что я ночью делал?



Муму: Явление барыни

Травматология. Ординаторская.

Распахивается дверь, входит каменный гость: клиент, с особенной такой повязкой, когда согнутую руку удерживают перед собой поднятой на уровне плеча. Перелом ключицы и еще чего-то, если не путаю.

Вся повязка изрезана ножом.

В свободной руке – ножик.

С порога:

— Вы, доктор, не думайте, что я какой-нибудь такой. Я серьезный человек, с образованием. Но эти котята! облепили мне всю руку, и я их чикаю, чикаю!…

Сняли трубочку, позвонили кое-куда.

Приковылял психиатр: трясущаяся древняя бабушка, многомудрая.

— Ну что, милый – котятки?

— Котятки!…

— Ну, поехали топить.



Эффективный менеджмент

В медицине давно назрела необходимость реформ, потому что копейка рубль бережет, и вообще.

Возьмем, к примеру, институт травматологии и ортопедии им. Вредена.

У тамошних докторов и сестер сложилась давняя традиция: доедать за больными. Да это везде такая традиция, отличительная черта отечественного здравоохранения.

Везут на тележке теплые баки с коричневыми буквами: «Пищеблок». И в этих баках постоянно оказывается чуть больше, чем надо, да пациенты привередливые еще, бывает, и отказываются от горохового супа с рыбой на второе. Ну и доктора кушают.

Это вообще святое занятие в медицине, обед.

Запеканка, омлет, компот слабительный.

Но вот в институт пришел новый начальник по финансам. Не знаю, кстати сказать, что за должность такая новая, какую он ставку занимает, менеджер этот.

Походил, поглядел на баки и ведра с супом и обязал всех буфетчиц доносить на желающих присосаться.

Он сказал, что доктора и сестры совершают преступление, обворовывают больницу. Они, по его словам, сжирают то, что можно продать для свиней.



Хустаффсон

Вот была такая Хустаффсон. Я немножко изменил фамилию на всякий случай.

Она была невропатологом и работала в инсультном отделении.

У меня в те годы еще сохранялось остаточное прекраснодушие: я уже относился к новым людям с опаской, но в глубине души по-прежнему ожидал от них чего-то расплывчато-хорошего. Например, тихой радости в связи с моим появлением. Можно и бурной.

Я только-только устроился в мою замечательную, многократно воспетую больницу, и на спинальное отделение, к хрестоматийной моей бабуле-заведующей, попал не сразу. Сперва меня сунули в инсультное отделение, замещать доктора Хустаффсон, которая гуляла в отпуске. Отделение оголилось и вообще содержалось в черном теле, там даже заведующего не было, и я с удовольствием взялся за дело. Разгребал папки за часа, еще два скучал и уходил домой. Мне потом за это вставили — деликатно и немилосердно.

И я у всех спрашивал: какая она, доктор Хустаффсон, и.о. заведующей? Мне было искренне интересно. Высокая она или короткая, толстая или худая, молодая или старая, сука или не очень? Все пожимали плечами и цедили что-то невразумительное.

День, когда доктор Хустаффсон явилась из отпуска, оказался последним днем моей работы в этом отделении.

Я знал, что она придет, и с утра вошел в ординаторскую бодро, с широкой улыбкой, едва ли не с протянутой рукой — все-таки женщина, вот я и не протягивал. Посреди ординаторской, праздно и в полном одиночестве топталось низенькое, насупленное существо с руками, засунутыми в карманы халата.

В ответ на мое приветствие существо, глядя в дальний угол, коротко чирикнуло и ушло.

Больше мы с существом не общались, меня сразу же перевели в соседнее отделение.

Я не понимал, в чем дело. Не иначе, думал я, существу доложили, что за неделю до того я пришел на дежурство в состоянии полупаралича, с содранными ладонями. Что поделать — таксист привез меня домой в два часа ночи, прямо от милиции, и я заблудился в собственном дворе: бегал, упал, пострадал.

Но выяснилось, что дело не в этом. Оказывается, Хустаффсон работала на две ставки. Это ведь очень важно, перед дополнительной ставкой любые глобалисты и антиглобалисты могут отправиться в жопу со своими проблемами. От дополнительной ставки зависит восход солнца и луны. И я, не зная, что творю, эту ставку взял и занял.

Потом уже она оказалась очень милой женщиной.

Помню, отмечали мы в зале для лечебной физкультуры Новый год. Я, по-моему, уже примеривался, где бы полежать. И Хустаффсон отловили в коридоре. Она отиралась возле дверей: будто бы просто так, сама себе пожимая плечами. Все давно ушли домой, а она так, прогуливалась потихоньку. И в мыслях у нее не было рваться к нам. Ну, ее обняли, втянули в зал. Она что-то изумленно чирикала. Она ни о чем таком не думала! Она именно чирикала, поднявши брови — это была ее манера речи. Никто и никогда не мог понять, о чем она толкует. Насвистывая свои лесные были и небылицы, она присела на краешек скамьи и засвиристела уже басом. Ей налили.

Потом мне сказали, что она человек очень одинокий и несчастный. Каждый вечер бутылку покупает в ларьке на вокзале и пьет дома одна.



Много лет спустя

 

Итак, уже миновал не один год с того момента, когда я попрощался с больницей и уехал прочь на ночной электричке, не оглядываясь.

Интерес, однако, остался.

Недавно я рассказал, что власть в ней захватили военные, и стало твориться некоторая неразбериха. Больные числятся в одном отделении, а лежат в другом. Ну, надо так. Надо, и все.

Одну такую тетку записали на терапию, а положили в травму. Без объяснений, не ваше собачье дело.

И вот медсестра из травмы звонит на терапию.

— Ничего, что ваша больная у нас полежит? Вы не волнуйтесь, пусть она у нас побудет.

Набирая номер, медсестра ошиблась в одной цифре.

Ей ответили, нисколько не удивившись, в рабочем порядке:

— Да пожалуйста, конечно, у нас так много вскрытий…



О сверхчувственном восприятии

 

Сидели в ординаторской, перекусывали, беседовали об экстрасенсах.

Высказались все.

Последним был уролог К.

— Экстрасенс не может вылечить гонорею, — сказал он скромно, доедая из баночки и облизывая ложку. — А я могу.

Вокальный тик

 

Видел на улице человека с вокальным тиком. Шел и рычал что-то невнятное и по тональности оскорбительное, периодически вскрикивая.

Раньше думали, что тики это бесы.

Да и сегодняшние научные объяснения немногим лучше. Непонятно, в чем дело.

Мне интересно: почему это, когда такой тик, хочется выкрикивать исключительно слова вроде «хуй», «блядь», «сука», хулу какую-нибудь, угрозы? Почему не бывает тиков с красивыми словами — «Бог», «цветы», «счастье», «любовь»? Вспоминаются германские поэты Венички Ерофеева: «идите к жемчугам!» Ведь казалось бы, какая разница, какому слову застрять и рваться наружу? Могла бы получиться прекрасная болезнь, которую и лечить-то жалко.

Вероятно, это что-то корневое, неистребимо человеческое выкрикивается, самая суть. Никакого «счастья» там быть не может.

Меня и самого постоянно тянет на какие-то бормотательные безадресные обращения, совершенно не похожие на «спаси и сохрани».



Каллиграфия

 

Я всегда завидовал настоящему врачебному почерку. Ведь непонятность внушает уважение: посмотришь в рецепт – и хочется уже довериться человеку, который все это написал и сам понял, и коньяк ему подарить, и отдаться, если ты женщина – или мужчина.

Недавно мы с моей работодательницей обсуждали технику написания художественной муры, которую мне заказали. И я говорил, что летом, на даче, заниматься этим будет довольно трудно, потому что я не возьму с собой ноутбук. Рядом с нами живут уголовники, мутировавшие от стеклоочистителя и предводительствуемые атаманшей по фамилии Кольцова. Поэтому я боюсь его везти.

— Ну, напишите от руки. У нас перепечатают.

Я тонко улыбнулся:

— В прошлой жизни я дохтур…

— Все! – моя собеседница выставила ладони, закрывая тему.

Я, однако, покривил душой. У меня никогда не было настоящего докторского почерка. Он у меня вообще не устоялся, этот почерк – никакой, ни докторский, ни мирской. Я писал довольно разборчиво и облизывался на записи, скажем, калининградского хирурга Шора, которые состояли из горизонтальных, чуть извитых, палочек, похожих на спирохеты, с точками-кокками в строчках. Никто не знал, о чем он пишет.

Я старался и так, и эдак – какие только не делал росчерки. Все равно было понятно. Лишь однажды я приблизился к оптимуму. Сидел на дежурстве, скучал и выпил под «Цивилизацию»-игру бутылку водки или больше. Потом меня куда-то позвали, я кого-то смотрел и что-то писал. А с утра не без опаски развернул историю болезни, потому что память пострадала. Мало ли что там может быть. Смотрю – идеальный, настоящий докторский почерк! Ни хрена не понятно. Впечатление, будто это написал под мою диктовку сам клиент, инсультник с афазией и дискоординацией.

Мне стало ясно, что я уже близок к профессионализму.



Семейная медицина

 

Приехала теща с клещом.

Клещ впился, когда она там в деревне что-то на огороде творила.

— Этот клещ не энцефалитный! — решительно заявила теща.

— Он вам сказал? — прищурился я.

— А то меня клещи не кусали.

И наотрез отказалась от осмотра. Дело-то плевое: маслом растительным капнуть — и вынуть.

Что такое? — думаю.

Все вскорости разъяснилось. Оказалось, что над клещом уже поработал тесть, не хуже профессора Пирогова. Дал ему просраться пинцетом и йодом. Обезглавил и голову, естественно, оставил внутре.

Сегодня теща сдалась и показала мне послеоперационную рану. Я ошеломленно признал, что да, мне тут уже делать нечего. Впечатление такое, будто Пирогов выполнил резекцию легкого.



Паралич

 

Скорая Помощь получила очередной сигнал: «Паралич».

Поехала.

Уже на лестничной площадке доктора караулила взволнованная дама в халате.

— Доктор! У него, наверное, паралич! Это не инсульт?

Доктор вошел и увидел человека, лежащего на диване. Человек лежал, отвернувшись от мира.

Дама расстраивалась:

— Неужели это инсульт? Он весь день, с утра, произносит одну и ту же фразу!

— Пошла ты на хуй, — сказал больной.

— Вот! – воскликнула дама. – Вот эту фразу, с утра!

— Ох, простите, — смутился больной при виде доктора. – Это я не вам. Да ничего меня не беспокоит! Ничего не болит, просто заебала.



Инфаркт

 

Скорая помощь приехала по случаю инфаркта.

Первый вопрос:

— Ну, где инфаркт?

Да вот же он.

Пациент, глубоко взволнованный, описал симптоматику. Кашель, боль в горле, сопли из носа.

— Но почему же инфаркт?

Снисходительно:

— Сердце ведь слева?

Ну, допустим.

— Так вот из левой ноздри сопля длиннее раза в два. Все тянется и тянется – это инфаркт!



И они жили душа в душу

 

Загородная больница. Больной.

Жена больного:

— Мы с ним уже двадцать шесть вместе, живем душа в душу! Такой милый, приветливый! Души друг в друге не чаем. У него уже пятнадцать лет паралич. Не окончательный.

Из этих двадцати шести.

Ходит по коридору, систематически кланяется и улыбается. В трусах.

Сколько раз встретит доктора – столько раз ему поклонится.

Недавно пропал. Главврач велел писать самоволку – мало ли что.

Нашли на вокзале, в трех остановках от больницы.

Ходил, клянялся, улыбался, в носках, на руки надетых. По носкам и заподозрили неладное, потому что деревенский люд, конечно, тоже приветлиый, но к носкам не привычный.

Вернули, улыбающегося, обратно.

Привязали.



Неясыть

 

Враги ли человеку его близкие? Не знаю, не знаю. Когда как.

Иногда, имея дело с женами и мужьями моих пациентов и пациенток, я склонялся к утвердительному ответу.

Был у меня давным-давно один больной, пожилой человек. Я тогда работал в поликлинике, а он лежал дома, и меня обязывали к нему ездить.

Сей человек перенес стволовой инсульт и остался жить, но почти не глотал. Бывают такие вещи после инсульта. Ну, прошло время, а он так и не глотает. Тут уже ничего нельзя сделать. Если человеку отрежет трамваем руку или ногу – их же не пришьешь? Разве что в лечебнице Айболита или в институте микрохирургии.

Но жена клиента, внешне и внутренне отчаянно похожая на сову-неясыть, систематически названивала в поликлинику и желала видеть меня. Зачем? А вот зачем. Ей хотелось разыгрывать стереотипную, полюбившуюся ей сцену.

Вот я приеду, бывало, похожу вокруг, помашу молоточком, пошевелю бровями, разведу руками – ну а что я могу сделать? Ничего.

— Да, такие вот дела, — развожу я, значит, руками. – Ничего не могу поделать…

Для неясыти наступала звездная минута. Она взмахивала крыльями и отрабатывала условный рефлекс на мои слова. Поворачивалась к клиенту и утешающим голосом ворковала ему:

— Помирай, Мишенька, помирай, мой хороший. Вот как у нас теперь. Помирай, мой родной.

По лицу Мишеньки катились слезы – не то от волнения, не то просто такая непроизвольная была реакция, и он мычал.

Пожав плечами, я уезжал.

Через пару недель меня вызывали заново.

Я совал ему ложечку в горло, привычно обнаруживал отсутствие глоточного рефлекса и разводил руками:

— Ничем не могу помочь.

Неясыть с готовностью вскидывалась:

— Помирай, Мишенька, раз такие дела, помирай, мой хороший.

Я осторожно прощался и уходил. Мишенька плакал.

Через полгода я не смог это выносить и волевым нажимом уложил Мишеньку в больницу. Хлопая крыльями, неясыть поскакала за ним, приговаривая свое.

— Помирай, Мишенька, помирай.

Он и помер в итоге, по-моему, что было для него не худшим исходом.



Мануфактура

 

Просил же поэтессу, по совместительству врача Катю Полянскую — расскажи! Не дает ответа. Ну, пусть теперь не обижается. Пускай поправит, если что. Это все равно ее история, про одного доктора.

Доктор этот работает в одном институте и почему-то много там пьет. Я уже и не знаю даже, что с ним такое. Вроде бы такая благородная профессия, над людьми (или не очень) имеешь власть. И жизнь то спасаешь, то гробишь — прямо божественные функции!

Ан нет, сука — пьет, как барсик.

Одновременно будучи спецом по остановке кровотечения в полости малого таза. В этом ему нет незаменимых, вот кадр и решает все.

И выгнать его хотели по уголовной статье, и расстрелять, и шпагу переломить над колпаком, а как спохватятся — вот и везут уже малый даз.

Куда деваться?

Быстренько, быстренько, под кран его, мыться, сто грамм ему наркомовских (начмедовских).

Он мычит! вводят его в халат (как западного профессора, который только пишет себе бумажки, а потом его вводят в халат-скафандр, в самый важный момент), подводят к малому тазу. Там уже озеро! Он же, бурча, ткнет куда-то не глядя, как водопроводчик — и все. Протечки как не бывло. Ну, ему суют в охапку флягу с обещанным спиртом и выталкиают, а он огрызается еще чего-то.



С Лимонным Соком и Писком

 

Третья Истребительная Больница.

Больной загипсован по гемитипу, с одной стороны: от пятки до подбородка.

Доктор просит ассистента этот гипс удалить.

Тот берет ножницы… Блаженный итог: — Да вы – моллюск! Устрица!



Случайные встречи

 

Случайные встречи бывших больных с докторами способны пронять до печенок. Камень зарыдает.

— Доктор, как же вы постарели! Да вы должны меня помнить, я у вас еще в старом корпусе лежала…

«Ну да, ну да, — раздражается и мямлит доктор. – Так почему ты-то жива до сих пор?»



Штуковина

 

Аптека.

Возле окошечка топчется дед.

— Растет и чешется, растет и чешется… Мне бы чего…

Действительно: рожа заклеена пластырем поверх ватки.

Аптекарша услужлива:

— Может быть, это?

— Не, это не берет… растет и чешется. Вот была штука… забыл, как называется… от той вроде ничего…

Аптекарша лезет вон из кожи:

— Вот очень хорошее средство.

Выставляет баночку. От «растет и чешется».

— Но это стоит девяносто девять рублей…

Дед в замешательстве. Еще топчется, но мыслями уже далеко от баночки.

— Не, я пока пойду еще переговорю с людьми…

Уходит. На лице аптекарши предупредительное участие.



Видение

 

Знойным августовским днем 2006 года, в самую жару меня вынесло к Первому мединституту, прямехонько к родной кафедре нервных болезней.

Все вокруг разогрелось и подрагивало; в своем комплексе ощущения немедленно перенесли меня на тринадцать лет назад, когда был такой же август и жарило такое же пекло.

Я только что закончил ординатуру, но меня обязали подежурить — не то в последний, не то в последний раз. Ординаторы и интерны — публика совершенно бесправная. Поставили в график — и не вырубишь топором. Это не важно, что клиника еще закрыта и не принимает больных, и по городу не дежурит, что в отделении пусто, ни одного пациента — дежурь, и все. То есть просто просиди там сутки и занимайся, чем хочешь.

Тоска воцарилась невыносимая.

Нас было двое, еще сестричка со мной маялась. Ближе к ночи она сказала, потупив взор:

— Я пошла спать, Алексей Константинович. Если вам что-нибудь понадобится, я в первой палате.

Боже ты мой, и что же это мне может понадобиться? Она была маленькая, мне по плечо, а роста я очень среднего; вся какая-то опухшая, в мелкой сыпи и с жидкими волосенками; в ней было нечто от грызуна, она была страшнее чумного микроба.

— Нет-нет, мне ничего не нужно, — я с напускной беззаботностью покачивался с пятки на носок и смотрел в сторону.

…Ночью я вышел побродить по коридорам. Было дико и непривычно видеть безлюдные палаты с койками без белья, на которых покоились скатанные матрацы. И вот какую власть имеет над нами привычка! на секунду мне захотелось, мне представилось, как восстанавливается, и вот уже тут лежат инсульты, а тут радикулиты, а там помирает парочка черт-те с чем, все обыденно и знакомо. Как было бы спокойнее, думал я, если бы оно вдруг заполнилось, отделение. Инсультами и травмами — как хорошо! иначе муторно на душе и даже страшновато.

Это видение, конечно, держалось не очень долго.



Шестерочка

 

Зашел в аптеку. а там передо мной оказался солидный дядечка.

Ему был нужен бинт, ноги обтягивать, самого большого размера бинт и самого большого размера ноги.

Принесли ему:

— Не то, вы что! — затрубил на все помещение, а оно маленькое. — Мне же сетчатый!

— Так бы и сказали, — пожав плечами, милая аптекарша уходит на склад.

Вернулась.

— Вот вам шестерочка, три пятьдесят.

Рассматривает на свет, щурится:

— Во! Да мне таких штучки три…

Аптекарша полуутвердительно улыбнулась:

— Вы издеваетесь?

И пошла на склад.

— Издеваюсь! — запыхтел мужик, призывая меня в единомышленники. — У них там продукция на складе, бардак, а я издеваюсь!

Бинты принесли.

Начались поиски пятидесяти копеечек в кошелечке.

А я стоял и воображал, как этого человека, наполнив пивом, сажают в сетчатый бинт и опускают охлаждаться в воду, возле мостков, как в телерекламе, и он там сидит, а тут и Белый Медведь доволен новой забавой.



По рюмочке

В кардиологии напряженно: дня не приходит, чтобы не было подношений. Больные приносят водку ежедневно; в пятницу, когда большая выписка – просто беда.

Одна дама, правда, принесла доктору тысячу рублей со словами:

— Возьмите, пожалуйста… У меня муж доктор, ему несли, и плохо кончилось…

Потом опять подарили бутылку.

Доктор повертел ее, повертел и побрел в хирургию.

Зашел к заведующему выставил на стол.

Тот обрадовался:

— Ну что, давай по рюмочке?

— Нет, — сказал доктор, — давай ты меня подошьешь, а сам выпьешь рюмочку.

— Ну, давай.

Хирург уложил доктора, подшил его эспералем – десять таблеток засадил, особенным троакаром.

Закончил дело и выпил рюмочку.

Черви сомнения

Поступил пациент – обыкновенный алкаш, ничего особенного. Ну, инфаркт у него.

Осторожный доктор с кардиологии рассудил, что пусть он немножко полежит в реанимации.

И забыл про него.

Сам-то доктор с кардиологии в реанимацию не ходит, потому что ему там нечего делать. Но вот прошел день, второй, пятый, а клиента все почему-то не возвращают. Доктор озаботился, пошел все-таки в реанимацию.

— Как тут мой подопечный? – спрашивает.

— А у него белая горячка, — отвечает реанимация.

Доктор взглянул — и правда: клиент лежит привязанный, не соображает ни хрена, ему что-то колют. Ладно, пускай лежит дальше.

Прошло десять дней, и клиент вернулся в кардиологию, в отделение, где доктор.

Тот интересуется:

— Ну как, понравилась тебе белая горячка?

Клиент отвечает:

— А я, доктор, не знаю, была у меня белая горячка или нет…

Ну, не знаешь – и хер с тобой.

На следующее утро доктор пришел в палату и пошатнулся: все зассано, не продохнуть.

— Кто??…

— Да я, — отвечает тот самый клиент. – У меня же катетер стоит в хую. С реанимации остался.

— Так что же ты не сказал вчера, когда тебя переводили?

— А я, доктор, больше врачам ничего говорить не буду. Только начну им про катетер, а они меня привязывают и колют чем-то, а я вырубаюсь…



Чудеса отца Льва

Сонная пригородная больница, кардиология. Лето Господне.

Среди пациентов – местный батюшка, настоящий, но не самый главный. Ничего у него нет особенного, кроме цирроза печени. Доктор не хочет его выписывать – зачем? Сам батюшка никуда не торопится, а если его выписать – другой же поступит, его принимать!

Батюшка ходит, сцепив на животе руки, и сокрушается по поводу цирроза:

— Откуда чего берется?…

На это доктор ему отвечает, не без наигранного участия:

— Вы, вроде, на пьющего не похожи, харизма не та…

— Да нет, доктор, это все водка с пивом…

Однажды подбегает:

— Отпустите меня на часок! Халтурка подвернулась, панихиду отслужить.

Отпустили, конечно. Доктор потом любопытствует:

— Ну, как панихидка прошла?

— Да никак. Живая еще. Вхожу – там какие-то псаломщики вокруг сидят…

Доктору опять интересно: что же это за псаломщики? Оказалось, что эти псаломщики читают Псалом номер 90, и если прочесть его сотню раз, то больная наверняка поправится.

Батюшка:

— Ну, я их живо разогнал. А ну-ка, быстро жопы от стульев оторвали! Святой отец пришел…

…Батюшка, не чуждый миссионерства, не отстает от доктора, приглашает его посетить местную церковь.

— Заходите к нам в храм! У нас там, правда, сейчас такая стройка идет… Это ответ двадцать первого века средневековью… Там будет центр паломничества…

Доктор берет эти оптимистические замыслы под сомнение: никогда еще эта местность не привлекала паломников. Для этого чудеса нужны.

Батюшка сосредоточенно трет нос:

— Отец Лев — хороший организатор. Чудеса уже есть.

Доктор крайне заинтригован:

— ??? Какие же?

— Да вот иконок понабросали в Первый Психоневрологический Интернат. Сумасшедшие их так намолили, что те посветлели и стали как новенькие – чудо. Теперь они у нас висят.

Плотницкая история

 

Бомж отморозил ногу.

Нассал себе в валенок.

Взяли пилить. Конечность. Чтобы совсем отпилить. Анестезиолог сделал местную анестезию, сидит в стороне, курит.

Бомж лежит, ему не видно, что там такое пилят, только слышно. Пила визжит!

Оживлен и доволен:

— Хорошая у вас пила! Я сам плотник…



Сон

 

Снились лекарства. Очень интересно.

Я сидел перед полной докторшей-терапевтом и просил анафранил.

— Вы знаете, — сказала она мне воодушевленно, — анафранила нет, но зато есть панскам. Посмотрите, побочное действие одно и то же.

Я превратился в сияющего профессора-экзаменатора, наслаждающегося моментом.

— Скажите, — спросил я вкрадчиво, — от чего лечит панскам?

Она молчала.

— Ну, скажите, — допытывался я, зная, что не скажет.

Она продолжала молчать.

— От за-по-ра, — внушительно произнес я по слогам, как маленькой. — А анафранил…

Она знала и спохватилась, и раскрыла рот, чтобы сказать, но я не дал:

— От депрессии, — договорил я за нее. — А побочное действие у них одно и то же. Поняли?

Вся красная, она кивнула. Хотела втереть мне очки. Я же даже наяву знаю, что никакого панскама не бывает.

Мы стояли посреди Невского проспекта, я отвернулся, она двинулась в сторону Дворцовой площади.

— Увидимся, — улыбнулся я ей, зная, что этого никогда не случится.



Нога

 

Уговорили бабулю лишиться ноги, потому что вся она в гангрене.

Лежит бабуля, ей видно окошко, там церковка.

И причитает:

— И зачем я, и зачем я согласилась, померла бы с ногой…

А сзади проходит санитарка Семеновна, дура системная, приподнимает простыню, видит ногу:

— Ух ты! Как же я ее потащу такую здоровую!



Чревобесие

 

Как у кого горячка, так все заражаются.

Один все просил шашлыка с пивом, так на другой день вся палата хотела пиццу и гамбургер.



Не может быть

 

Делирий, белая горячка.

Клиент, запертый в изолятор, сломал железную дверь, дал в морду санитару и сломал ему руку. Потом доктор его связал и ушел.

Утром, коллега:

— Представляешь! – говорит. – Дверь сломал, говорит! Руку сломал, говорит! Я его галоперидолом…

— А чего там?

— Так бредит же…

— Да нет, правда…



Кулёв

 

К вечеру у меня созрел диагноз: это грипп, не вполне обычная и потому особо гнусная форма.

Я его узнал безошибочно.

Ну, что можно сказать о гриппе?

Грипп разносит Кулёв.

Кулёв — обтекаемый мужчина лет сорока пяти, из рабочих, мой давнишний пациент.

Помню, как раз началась эпидемия гриппа, а я лечил Кулёва от радикулита и велел ему прийти на прием через три дня.

Кулёв вбежал в кабинет. Лицо его распухло, глаза слезились. Он сел на стул, подался ко мне и, разбрызгивая слюну мне в лицо, закричал, что заболел гриппом. Он прямо-таки подался ко мне, шумно дышал.

Перед этим он послушно высидел в очереди ко мне, общаясь с людьми.

Я заболел через несколько часов.

Наверное, на днях мне случилось где-нибудь соприкоснуться с Кулёвым, и вот наступили последствия.

Я уверен, что птичий грипп тоже разносит Кулёв, потому что у некоторых существ имеется, как выражаются медики, особая тропность к разного рода заразе



Говорящая бабушка

 

Лежала говорящая бабушка, 100 лет. Так и написано на койке: Век. Сломала бедро. И ей решили забить туда железный гвоздь.

Все: да на что?

Хорошая такая бабушка. Все что-то искала в себе, очень любила покушать. Марлечку жевала какую-то. Шесть подклюк из себя выдрала с растворами, а они ж подшитые, и выпила все из трубочек, все капельницы.

Гвоздь забили.

Ну, померла через недельку. Батюшка там ничего, дело знает. Пошепчет – и через пару часов отходит.

Еще возмущался кто-то: плохо лечили.



Хостел

Есть такой фильм ужаса «Хостел». Там в одном кадре вид – прямо из операционной токсовской больнички. Колоколенка там. Доктор с мяском.



Два рояля

 

Приемное отделение.

Два привязанных человека.

Белая горячка и инсульт. Инсульт лопочет:

— Бла-бла-бла-бла.

Горячка. Возмущенно: бла-бла-бла.

— Черте что. – возмущается инсульт.



Из разговора

 

— Знаешь, какое главное врачебное правило?

— Не навреди?

— Нет. Прежде чем что-то сделать – подумай.

— А это не одно и то же?

— Не совсем…



Голова

 

Я почти не читаю газет.

Я их начитался на всю жизнь, когда работал в больнице. Покупал ежедневно штуки по четыре и разгадывал все четыре кроссворда, и еще сканворд успевал.

Но иногда газета мне все-таки попадает в руки.

Продолжаю читать газету, которую начал позавчера. Называется АиФ. Там что ни статья, то откровение: вырастили зубастых кур и так далее. И напечатано интервью с директором НИИ трансплантологии.

Директор в ответ на вопрос корреспондента ответил, что технически пересадить голову можно, но его смущают моральные аспекты.

Я, наверно, совсем отстал от современной науки. Но шесть лет тому назад, в больнице, у нас было принято считать, что при анатомическом перерыве спинного мозга наступает дело-дрянь и ни хрена не восстанавливается. Как же они будут шить эту голову?

И мораль, конечно, имеет место. Если у кого-то голова больная, а туловище здоровое, то туловище можно взять в качестве донорского симптомокомплекса. Определяется ли личность головой? Каким именем будут называть акцептора туловища? И не явится ли акцептором само туловище, то есть все наоборот, а дающий голову — донором?

Но идея заманчивая, конечно. Это всем будет только лучше, если поймать какого-нибудь дебила, отпилить ему голову и пришить новую — от писателя, скажем, который скоро скончается от цирроза печени.



Обыденное

 

Меня надо приковать наручниками к батарее и никуда вообще не выпускать, потому что расстройство не то что сплошное, а просто одно и то же, одинаковое, изо дня в день.

Пошел в аптеку за анальгином.

Передо мной — гладкая дородная дура (это я заранее, потому что потом там были поиски денежки в кошельке, спрашивание мешочка, отказ купить мешочек за два пятьдесят, спрашивание о бесплатном мешочке, сожаление по поводу отсутствия в природе такого мешочка — все это ерунда, я и не буду про это писать); спросила валидол.

«И вот этих четыре штучки, как они называются» (променад через всю аптеку): Аскорбиночка!

Аптекарша, которой я всегда почему-то побаиваюсь, не расслышала. Ей послышалось, что нужен арбидол, а не валидол.

— Взрослый или детский?

— А давайте и взрослый, и детский…

Детский валидол, умереть.

На разбирательство ушло еще какое-то время, и мне расхотелось анальгину.



Ингерманландия

 

Поступила старушка.

Курлы-бурлы, да бурлы-курлы. Буйная, привязали.

Рядом сосед лежит, вокруг него советские самолеты летают.

Вот они так лежали курлы-бурлы, а потом он ей вдруг злобно говорит:

— Дура!

А она ему:

— Сам дурак!

Доктор заинтересовался: а по-каковски же вы это говорите?

— Вам этого не понять. Это очень древнее эльфийское наречие.

Доктор даже грузить ее не стал галоперидолом, чтобы другая смена послушала.



К истокам

 

Мы вернемся к истокам. Когда гуманной медициной гуманно правили гуманные Мудров, Пирогов… его заспиртованные препараты до сих пор где-то хранятся как образцы врачебного мастерства. Кудесник, пильщик, топограф.

Срезы такие анатомические. Мясные.

Доктор пришел к главному и сказал, что ему надоело лечить белую горячку галоперидолом. Для тех, кто боится этого слова, применим эвфемизм: ставить галочку.

Не надо больше ставить галочку.

Надо похмелять.

Главный растроганно согласился.

— Я теперь полсоточки ставлю, — трубит доктор. – Достаточно, да. На подносе стоят, обычно стаканчика три. Спиртик, конечно. Трое обычно и выступают.



Слуга государев

 

Я отработал вечернюю смену в петергофской поликлинике, выпил пивка, сел в электричку и поехал домой.

В тамбуре вместе со мной курили сотрудники Петергофского Музея-Дворца-Заповедника. Это были Петр Первый и его дружок Меншиков.

Переодетые, они были много пьянее меня.

Между нами завязалась дружеская беседа.

Царь Петр все больше курил, балагурил Меншиков.

Я рассказывал, что работаю участковым доктором-невропатологом. Что очень много и долго работаю, очень стараюсь, очень люблю людей, особенно пожилых. Что ни с кого не беру денег – и это правда. Что принимаю без номерка. Что я еще очень молод и верю в то, что все может быть замечательно.

У Меншикова слезились глаза. Петр в треуголке молчал и смотрел в окно на проплывавший мимо колхоз Красные Зори.

— Не меняйся! – с чувством попросил Меншиков, повидавший – надо думать – государевых докторов. – Только не меняйся!…

Я обнял его.

Он только качал головой и умиленно смотрел на меня, не веря в ангела.

— Я не изменюсь, — торжественно пообещал я Меншикову.

Но я обманул его. Я изменился.



Хайрулла и Вольдемар

 

Народ пьет черт-те что.

Уже непонятно, инсульт ли это, или что-то другое.

Невропатолог пишет: инсульт, моторная афазия. Но при моторной афазии обычно хочется что-то сказать, да никак не выходит! А этой не хочется ни хера.

Хайрулла зовут.

Лежит голая, довольная, ноги раскинуты. Катетер торчит из уретры, мочевой.

Доктор походил-походил, плюнул, ушел.

На следующий день привезли мужика по имени Вольдемар. Он месяц пил с товарищами, а потом замолчал и перестал быть интересен как собеседник. Друзья вызвали Скорую.

Привезли, стало быть, Вольдемара. И был он такой же, как Хайрулла.

Доктор пошел к Хайрулле.

— Хайрулла! Мужика хочешь?

— Да!

Афазия моментально прошла.

И вот их каталки состыковали. Оба тянутся друг к другу, оба голые, оба с катетерами в уретре. И привязаны оба крепко-крепко, к своим каталкам. Чтобы никуда, значит, не делись. Не дотянуться им друг до друга.

Моча между тем собирается в резервуары.

Какой-то обряд надо изобретать, что ли, для такого вот биологического единения. База есть, нужна культурная надстройка.



Культурный пласт

 

И вот, как мы с вами выяснили, пьют непонятно что.

Один лежит и требует себе права на звонок. Один звонок. На работу.

Вращает глазами, орет в телефон:

— Заберите меня отсюда! У меня здесь на ногах…(по нарастающей, воет и трубит) …кандалы! по девяносто килограммов каждый! И на руках кандалы – по семьдесят пять килограммов!…

А второй, бывший интеллигент, гоняет бесов. И обращается со строгой просьбой:

— Прошу изъять резину из канала.

— Что?!…

Галоперидол вне очереди.

Потом до доктора дошло: это клиент просил катетер вынуть. И выразился витиевато, потому что культурный пласт не пострадал.



Тихушник

 

Вот обо всех я понаписал за свою докторско-литераторскую жизнь, а про эту категорию забыл.

Ну, какой он?

Он тихий, чуть полноватый, невысокого роста, лет сорока пяти, с залысинами. Маленькие глаза, спортивный костюм.

Я одного такого классического запомнил, когда сдавал посуду лет тридцать назад. Там была страшная очередь, а он подошел сбоку к прилавочку, с сеточкой, и встал. И стоит. Голубые глаза, детсадовский взор. Никакого скандала.

Правда, когда он рассвирепел, стало иначе…

В глазах случилось что-то такое песчаное, от ящерицы, и губы поджались навсегда.

Это и есть тихушник.

Он распознается на второй-третий день. Все нарушают режим, скандалят, требуют уколов и процедур, а этот – нет. И еще у него вечно завязано не то ухо, не то зубы, платком с бантиком на макушке.

Моя коллега секла таких с полоборота. Тихушник, говорила она, та еще, сволочь.

Ни разу не ошиблась.

Сколько я таких выписал ночью за растерянно-невменяемое состояние – не перечесть.



Снова День Медработника!

 

Он миновал опять.

Ничего особенного. Он закончился.

Поступила флегмона по имени Маблахуй Аблахуевич.

Потом наркоту отпиливали ногу по причине открытого перелома. Наркота перелом веселил, и он горячо шептал доктору: «Ты же понимаешь, я наркот, ты сделай мне дозу побольше», а доктор кивал: хорошо-хорошо, ложись на бочок. Сейчас тебе будет маргарин в спину, он круче героина, он сразу в мозг поступит.

Охуенно лежит наркот. Предвкушает.

А потом озадачился: а чего это у меня ноги немеют, не тот блядь приход, наебали! И доктор ему объяснил, что вышел новый приказ Минздрава: всем наркотам и алкашам моментально парализовать ноги, чтобы больше уже никуда не ходили, блядь, за герычем и водярой.

А потом уже 11 вечера. Хирурги пьяные играют в шахматы, один спит. Сыграй со мной! А куда же играть, если все падает.

Доктор вышел в пустынный коридор.

Навстречу ему двигалось существо на четвереньках. Если движется, то все-таки живое – может, скажет чего? Но ничего не сказало, у него были ампутированы стопы. Оно куда-то ползло, одинокое, по делу.



К истории медицины

 

Были, между прочим, времена, когда и слова-то такого почти не существовало: психотерапия.

Какая психика, если имеется собачья павловская кора, в той или иной мере дефектная? Она же сердце?

И это было не когда-нибудь, а еще лет 25 тому назад..

О психотерапии не заикались ни в неврологии, ни даже в психиатрии. Все это подавалось как-то хитрожопо: дескать, что-то есть, но лучше не любопытствовать.

У нас был огромный мединститут со своей поликлиникой, и вот там имелся один-единственный психотерапевт Муравьев.

На него приходили посмотреть умышленно.

«Очень стремен», — говорили о нем полушепотом.

Я и сам заходил.

В нашей полунаркотической и антисоветской среде он слыл человеком мистическим, даже масоном. Поговаривали, будто он не просто так. Будто он знает нечто, а потому ого-го, и лучше к нему не соваться, это очень опасно. Вполне и зарезать могут в темном переулке, если спросишь слишком о многом.

Он мог и от армии отмазать, и в дурку положить, и опалить василисковым взглядом.

Ну, я и забрел к нему с обычной песенкой про беспричинный плач – мне отчаянно не хотелось ехать в колхоз.

Это был огромный, суровый, усатый мужчина, которому совершенно не шел белый халат. Вида такого, что недолго и в Брежнева выстрелить – мало того: такие планы уже зреют. Глаза навыкате, гробовое молчание, пятнистые руки.

Он выгнал меня на хер. Выписал рецепт на пустырник и выгнал, а мог аминазином ударить..

До сих пор коленки дрожат. Ведь мог же он быть масоном и магистром, носителем тайного знания обо всем.



Конверсия

 

Для тех, кто не знает – это так раньше называлась истерия. Но истерики- то хитрые бестии и быстро учатся. Как только их мостики в дугу, слепота и параличи перестали производить впечатление, они напридумывали себе кучу новых малопонятных симптомов.

Лежит, бывало, одна подобная в палате, а через неделю у ее соседок уже все такие же симптомы. Да. И у нее, соответственно, ихние.

Очень трудно было с ними работать.

Лаской, лаской – и на выписку.

Но был у меня клиент, которому такая конверсия была ни к чему, ибо его сам Господь наградил-конвертировал в неразменную монету. Здоровый, косая сажень в плечах, наглый донельзя, глаза вытаращены и молодой совсем. Ему вырезали абсцесс мозга, и эта штуковина не повлияла ни на что, кроме левой руки.

Во всем здоровяк, а левая рука – словно плеть. И не придерешься.

Весь прямо лучится здоровьем.

И ведь ничем ему не помочь, рука не заработает.

Конечно, он был первым в очередь на цебребребрезин, и брекекекек, и прочие труднопроизносимые редкие препараты, и бабушек шугал из приемной, гаркал на них: тихо! Доктор работает!

Я его не переносил.

Он приходил без номера, запросто, без приглашения усаживался, швырял кепку на койку.

— Ну что, доктор, как она жизнь? С цебребребрезинчиком как?

Да будет, понятно. Тебе-то будет.

С рукой он своей обращался небрежно, как с девичьей косой. Закинет ее куда-нибудь или демонстративно упакует в карман. С победным при этом видом: вы, доктор, хотя и с рукой, но история нас рассудит…

— Ну, я пошел?

— Ступай, голубчик.

Хрустя яблоком, он выходил.

Сказано, в конце концов: если член тебе какой мешает – отсеки его. Вот ему и отсекли. А так бы мешал. Еще неизвестно, что бы он этой рукой натворил. Зато теперь может жить беззаботно, все несчастья уже позади, а жизнь – она ведь прекрасная, жизнь.



Добро пожаловать

 

— Можно на прием?

Люди по-разному входят в докторский кабинет.

Иные дожидаются лампочки. И если уже все вышли, и даже сам доктор вышел, никого туда не пускают.

Другие долго стоят перед дверью и читают надпись. Я так и слышал, как у них шевелятся губы. А что тебе в имени моем? Ничего. Пока не отопрешься сам – не войдут. В лучшем случае – осторожное поцарапыванье.

Третьи стучат и спрашивают: к вам можно? Даже если нельзя. Ах, извините.

Четвертых ведут под руки. Сидишь ты, не чуешь беды, считаешь ворон в окне, и вдруг распахивается настежь дверь – и его вводят. Сначала китель с орденами, а потом уже его, под руки. А он выбрасывает пехотные ноги в танковой обуви.

Пятые чего-то там шуршат и скребутся: готовят газетный сверток с коньяком.

Шестые тупо сидят, пока не соберешься домой. Уже запираешь дверь и халат снял, а они сидят. А вы чего? А мы, значится, пришли.

Седьмые входят без стука, распахивают дверь ногой. Они здесь свои.

Восьмых затаскивают коллеги, и это ужасное: посмотри. Неужто я умнее?

Девятые сами являются от коллег, когда их никто не ждал: вот, меня попросили зайти.

Десятые приходят не в тот день и скандалят в очереди. На это действовало одно: я выходил и раздельно объявлял: «Если. Сейчас. Не наступит. Мертвая тишина. То я буду принимать в три раза медленнее!»

И был одиннадцатый.

Он всегда являлся последним, он был безнадежный паркинсоник. Уж лампы погасли, уже шапито взмахнул мягкими крыльями, но вот я что-то такое слышу: кто-то топчется и внимательно читает надпись.

Потом ручка медленно проворачивается. В дверной щели – застывшая маска:

— Можно на прием?

Только он один так выражался: «можно на прием?» Неизменно. Всегда. Являясь последним.

А на что сюда еще можно? На сеанс тайского массажа? На десятиведерную клизму? На ленинский субботник?

— Можно, конечно.

Он никогда ни на что не жаловался.

Ему нужно было просто переписать рецепты. На одни и те же лекарства, которые он пил уже много, много лет – столько, что помнил еще, наверно, Мерлина и Саурона. А уж видел наверняка.



Попытка пейзажа

 

Вот пейзаж.

Я плохой пейзажист, да и за давностью лет все стирается.

Поезд только что привез меня в Петергоф, к утренней смене. Я выхожу, смешиваюсь с толпой пассажиров, бегу к микроскопическому автобусу, который уже фырчит. Это последнее предупреждение.

Повисаю.

Мне ехать-то две остановки, но они долгие, и дорога все время петляет неприятной кишкой.

Вываливаюсь. Тут-то и постоять, помедлить немного. До поликлиники — двести метров, она еще не видна. Ее, если напрячь фантазию, нет вовсе. Есть кинотеатр, есть рынок, а поликлиники оп — и нету. И первой растворяется регистратура, то есть нижний этаж.

В руке у меня желтый портфель еще школьной поры.

Мороз, но не сильный. Покаркивают вороны, покачиваются да поскрипывают несуразно высокие сосны. Повсеместный кислород, Воздух дрожит от предвкушения дня. Грязноватая утоптанная дорожка, хворый тракт. Отчего бы не постоять и не подышать?

Может быть, именно в это мгновение я просветлюсь и что-то узнаю? О том, например, что могу повернуться и зашагать… Нет, не могу. Я ничего не могу. Я подневольный человек, работник галеры. Мне нужно идти в поликлинику. Там уже сидят люди, трясущие лицами, конечностями и карточками. Они поглядывают на часы и силятся прочитать на двери мое имя.

И я неторопливо иду.

А вокруг все тот же мороз, неотвратимые сосны, далекий непонятный дым. Я дышу полной грудью и думаю: вот, хорошо. Сейчас февраль, такой-то год. Тысяча девятьсот. А что будет дальше?

Вот мне вдруг до смерти интересно: что будет дальше?

Пока мне еще двадцать шесть лет. Мне отчаянно интересно. Ведь что-то же будет дальше — пускай не за поворотом, ибо я уже знаю, что там будет поликлиника и ничего больше, а вот через неделю или год? Ведь что-то случится со мной? Родится кто-нибудь или умрет, начнется война, случится землетрясение, объявится главный свидетель Иеговы Иисус Христос?

Такие мысли меня до сих пор посещают, однако все реже.

С порога:

— Здравствуйте, Алексей Константинович! А позвольте узнать, куда это вы вчера так рано сбежали? Прием до девяти, а вас уже не было в семь…

Ломаю шапку:

— Так электричка… Вы местные, а мне еще ехать…

— Алексей Константинович, так не годится.



Преамбула

 

У нас с писателем Клубковым возник маленький спор.

Препаратор -Клубков — имеет к медицине довольно опосредованное отношение. Он некогда работал там санитаром.

Но он из самоучек типа Шлимана, и Трою выкопает на тещином огороде, усиленно овладев перед этим греческим и еще каким-нибудь языком. Ну, древнеарамейским.

Поэтому имеет мнение. Санитарии ему хватило.

И он держал речь.

— Будь я психотерапевтом, — говорил Клубков, — я каждый первый сеанс начинал бы преамбулой. Я бы спрашивал: вы знаете, что бывает, когда у человека неправильно срастаются кости? Правильно. Их ломают и составляют заново. Так вот: в психотерапии происходит то же самое. Но учтите: анестезия здесь… — он со значением помолчал и помешал ложечкой чай. — Не предусмотрена, -закончил он с фальшивым сострадательным вздохом.

Я позволил себе пересказать это профессиональному психотерапевту.

— Это был бы его последний сеанс, — сказала она.

Потирая руки, я передал эти слова Клубкову. От нее, между прочим, добавил я, никто не уходит фрустрированным.

И Клубков взвился.

— Что? — взревел он и заскрежетал зубами. — Фрустрированным, говоришь? Да больной должен уходить от врача с полными штанами!…



Алиса и Зазеркалье

 

Я тут уже давно пишу об этих материях, и мне простительно повторяться. Я не помню, рассказывал об этом или нет.

Но одна реплика из интернета меня возбудила и направила струю воспоминания, куда нужно.

Дело в том, что однажды у меня заболел зуб. И не один. А у наших врачей было правило: должно быть больно. Потому что если клиент не вопит и не ссытся, то как же узнать, в каком ты канале — зубном или мочеиспускательном? Доскребся до нерва или еще не успел, и десерт откладывается?

Я, понятно, лечился по блату. А какой у меня был блат на пятом курсе мединститута? Маменька-гинеколог, вот и все. Она и привела меня к себе в женскую консультацию.

Там сидела очередь, человек шесть теток в больничных халатах. Чинно беседовали о молозиве. И я сел, тоже в больничном халате, только в белом. И еще я отличался тем, что был без живота, а у них животы были, моему не чета, благо ожидалась феличита.

Доктор Алиса завела меня в кабинет поперед всех. Она была очень красивая, эта доктор Алиса. Как живую помню. И неподдельное наслаждение в ее карих очах. Лишний раз доказывает: не верь глазам своим! Вникай и бди.

Мне казалось, что я лишь изредка и тихонечко мычу. Для порядка, из уважения. Ведь я тоже знал правила.

Когда я вышел, в коридоре было пусто.

А я был похож на кота Базилио по причине кромешной тьмы, сгустившейся перед глазами.



Приказано выжить

 

Давным-давно ко мне любил приходить пациент, на котором можно было возить воду. Правда, мешали очки. А в остальном он был грузен, розоволиц, энергичен и требователен.

Ему, вообще-то, вовсе незачем было ходить ко мне, и он это знал. Он сосал кровь из ревматолога, но любил и меня, вкусного, и навещал.

Потому что я был универсален, как понимала любая уборщица на вокзале.

У этого человека была инвалидность под номером «два», и он добивался, чтобы ее переделали в номер «один», то есть усилили. И на лице его было написано сожаление, что инвалидностей еще больших на свете не существует.

Он страдал заболеванием всех суставов.

Загвоздка в том, что этих суставов в человеке до черта. Одних межпозвонковых не перечесть.

И вылечить его было никак нельзя.

Потому что он был участником и ветераном военной тайны: имел какое-то отношение к событиям на Тоцком полигоне. Там подорвали атомную бомбу и всем, кому повезло это пронаблюдать, запретили распространяться. И он помалкивал.

О чем ему, секретностью скованные, понаписали такую толстую карточку, в бедро толщиной – уму непостижимо. Ведь что-то же писали, ведь находили некие эвфемизмы. Что лишний раз доказывает. Неважно, что.

А я пришел работать в поликлинику, когда про Тоцкий полигон уже начали поговаривать. Полетел звон и благовест: мол, вроде бы что-то имело место, никто и не отрицает, но и выводов делать не будут. Хер вам, а не причинно-следственная инвалидность.

И вот он намеревался увязать тотальное поражение своих больших и малых суставов с Тоцкими испытаниями.

Дело было дохлое, но тем ему было веселее ко мне приходить.

Я ничем не мог ему помочь.

У него все болело.

Я смотрел на него и молчал, а он кривил губы в обиде на Тоцкий полигон.

Потом однажды вечером я шел после работы мимо местного пруда и видел, как он выгуливал собачку. При этом он, весь малиновый от пива, оживленно жестикулировал, доказывая что-то своему заранее солидарному собеседнику.

Суставы его работали, как у Железного Дровосека, только что сошедшего с конвейера.

И я понял, что пусть приходит дальше. Мне ведь не жалко послушать про Тоцкий полигон и даже интересно.



Неизвестная война

 

Поступил прапорщик.

Уже без погон, окончательно обнаженный, и весь разноцветный.

Белая горячка в сочетании с переломом бедер. Все, что ниже пояса – черным черно, включая конец.

Грозный рефрен при железном невосприятии дискомфорта:

— Ведь мы же с тобой служили!…

Кто знает, никто не знает, быльем поросло, коноплей и боярышником.



Холодненькое

 

Я ненавижу жевательную резинку.

Во-первых, меня раздражает вынужденность жевания, коли эта гадость уже попала в рот. Во-вторых, я насытился ею вполне, пока работал в больнице. Потому что в больнице известно, какая вредность, и как же не жевать резинку с утра, когда у заведующего лечебной физкультурой в шкафу стоят десять литров коньяка.

Помню, один малец меня прямо довел с этой резинкой до исступления. Этот шкет просиживал в ординаторской часами, лет семь или шесть ему было. Потому что его маме некуда было девать шкета, и она брала его с собой на работу. А мама сидела за соседним со мной столом. И шкет едва ли не круглосуточно пропитывался атмосферой дерьма, гепатита, памперсов, костылей и гноеточивых пролежней.

И вот он вдруг как заверещит: «Холодненьким пахнет! Мама, холодненьким пахнет!»

Знаете, какой у меня любимый эпизод в фильме про Жеглова? Когда водитель хлебной машины идет к телефонной будке и хрипит малышу: тихо, пацан.

Тихо, пацан!

Холодненьким пахнет…

Это от маминого коллеги мятной резинкой пахнет, то бишь от меня. Потому что я десять минут назад засандалил из горла двести грамм из лимонадной бутылки с водкой, которую мне подарила благодарная больная.

А он так и вьется вокруг, вприсядку: холодненьким, холодненьким!… И мама уже тянет носом. Павлик Морозов заработал. Мысли разбегаются, руки прыгают, паника. И костенеет условный рефлекс.



Без окон и без дверей

Дверь вскрывали при помощи МЧС. Внутри лежала бабка, изъеденная пролежнями.

Бабку доставили в реанимацию, начали ставить ей мочевой катетер, и сразу из половой ее щели полезли опарыши.

Сестры загалдели:

— Оставим! Оставим до утра, пусть народ посмотрит!

— Нет, — сказал доктор. – Быстро все убрать, пока мухи не налетели.

Ну, устроили фотосессию при помощи телефонов с камерами.

Наснимали, загнали в компьютер и подпись придумали: «Без окон, без дверей, полна горница червей».

Первое, что увидел шеф, когда утром явился и врубил компьютер.



Конница Бехтерева

Токсовская больница – странное место.

Попадешь и сойдешь с ума.

Пятнадцать человек в палате, и только тот, что на искусственной вентиляции, не бредит. А у прочих сплошная белая горячка, да психосоматика.

Так что трахеостома – лучшее средство от неправильных мыслей.

У одного вертолетчика между лопаток вырос пропеллер и он вылетел из кровати на пол, с гирями на ногах (сломаны были ноги).

Доктор успокоил его галоперидолом, и летун посетовал: эх, не долетел до Москвы – пришлось садиться в Витебске.

Его сосед по койке в это время брал Варшаву.

Праздным любопытным посвящается

 

Можно развить тему и написать, как вообще пьют врачи.

Многим же интересно, правда — и как это они пьют?

А так, что вы им все равно ничего не сделаете и придете лечиться.

Одни прячутся, другие — не очень. Кто проще, тому больше прощается. Был у нас, например, почтенный хирург, заведующий отделением. Он напивался среди бела дня, и это оказывалось полным сюрпризом. Напивался, запирался в кабинете и жил там неделю, преимущественно спал. И никому это не мешало. Пациенты как мерли, так и мерли, а некоторые выписывались.

Конечно, желателен стаж, опыт работы, потому что молодежи таких вещей не спускают. И уж совсем опасно напиваться на дежурстве, потому что ночами по городу рыщет хищный и безжалостный ночной дозор, то есть линейный контроль. Так произошло с нашим реаниматологом, который уже на дежурство пришел, наступая себе на галстук. И лег спать. И его выгнали, потому что он еще не заработал себе права спать.

Большинство предпочитает половинить процесс. Немножко на работе и немножко после. Или побольше после.

Лично я предпочитал вообще после, потому что мучился угрызениями совести. В Писании все это оговорено: «Будешь бежать, когда никто не гонится за тобой». Полдня приходилось ужасно страдать, изображать озабоченность и говорить, что идешь в Администрацию. Вместо Администрации я шел на лестницу, восходил к чердаку, стоял на площадке и курил, пока не приходили курить мои пациенты.

Однажды, помню, я отпросился уйти пораньше, к зубному врачу. Меня нехотя отпустили. Я убежал, как лань; очутился в каком-то далеком магазине, с запасом поправил здоровье и сел в автобус, чтобы ехать на вокзал. Я за городом работал. Но я позабыл о привычке местных автобусов кружить и петлять. Через пять минут меня, разморенного и потрясенного, привезли обратно к воротам больницы, откуда уже валом валили мои сослуживцы.

Они затолкались в автобус, обрадованно увидели меня и ничего не сказали, только смотрели во все глаза и нехорошо улыбались. Я втягивал голову в плечи, кутался в шарф, и у меня торчал только нос, очень жалкий и дерзкий.



Дебаркадер

Врач УШЕЛ.

Нет, не так. Все намного тоньше и толще.

Врач УШЛА.

Я сидел пятым в очереди, и дверь открылась, и врач УШЛА. Куда – никто не знал; она выплыла не то дебаркадером, не то дирижаблем. Мерно покачивая задубелыми жировыми напластованиями, она удалилась в страну вечно закипающего чайника.

Я попытался подсчитать изменения, случившиеся в детской поликлинике в эпоху национального проекта здравоохранения. Насчитал три штуки.

Во-первых, зачем-то сняли древний плакат с коровой и стихами: «Кады-мады, неси воды, корове – пить, тебе – водить».

Во-вторых, в регистратуре установили компьютер. Теперь-то уж прежнему распиздяйству не бывать. Раньше подходил и получал свою Клинопись, а теперь хрен. Сначала ты покажешь документы, потом регистраторша набьет все в компьютер, вылезет распечаточка-талон, а уж потом она пойдет за Клинописью.

Регистраторша одна, тут уж или – или. Фонды не резиновые: либо талон, либо напарница. Сидит с лицом непроницаемого дятла, ее пальцы в деловитой судороге дрожат и зависают над каждой буквой, потом тюкают.

В третьих, конечно, бахилы. Пять рублей. На что бахилы, если с утра идет чудовище, в шубе-пальто, без бахил, на работу? Распространяет тлен самим фактом своего появления, топочет уличными тумбообразными ножищами-сапожищами? С порога торгует солями из Мертвого моря, с порога же советует пить при гнойном отите абстрактную траву?



Ходок

 

Я сильно подозреваю, что Больница Володарского — гиблое место, истребительное лечебно-карательное учреждение. Я точно не знаю, но первое впечатление составилось именно такое. Однажды я зашел туда в поисках трудоустройства и сразу вышел.

И расположена она в неприятном соседстве: там баня, травматологический пункт, какой-то магазин — короче, все очень страшные места.

И вот я увидел душераздирающую картину.

По ступеням аптеки медленно поднимался каторжанин, временно эту больницу покинувший. Он проделал длинный путь. Он передвигался на костылях, одна его нога была изогнута примерно в коленном суставе, но в обратную сторону, и завязана стопою в тряпочку. Пациент был одет в огородном стиле и страдал запущенной асфальтовой болезнью. На лице его главенствовал фиолетовый цвет. Коленками назад, он поднимался в аптеку подстреленным кузнечиком. Костыли мягко стучали с интервалом в полторы минуты.

Едва он начал протискиваться в двери, аптека взорвалась.

— Вчера! Вчера сидел до одиннадцати! — завопили из-за стекла. — Нельзя входить!

Но он протиснулся, делая вид, что это не ему говорят, а может быть, даже мне.

Побежали за несуществующей охраной. Кузнечик добрался до центра зала и закричал в ответ:

— Меня ребята, ребята послали!

Я сразу ему поверил, что это он не себе, потому что он достал тридцать рублей, сумму немыслимую в данной инкарнации.

Ему быстро дали три бутылочки боярышника и велели не сидеть, а уйти навсегда, иначе боярышника ему больше не отпустят. Понимающе кивая, он взмахнул костылями и двинулся к выходу. Мыслями он был уже не в аптеке.

Вот я о чем думаю: что происходит с теми, кто его послал? Какие они?



Зеркало треснуло

Гинекология.

Доктор вразвалочку колесит по коридору и встречает каталку. На каталке – знакомое лицо.

И доктором овладела задумчивость.

Куда и зачем?

Вроде бы влагалище уже ремонтировали, и совсем недавно.

Ему отвечают:

— Снова! Теперь жопу разрезала!

Любопытство достигает солнечного градуса. Дело было так. Женщине действительно отремонтировали влагалище, и она попросила у медсестры зеркальце, чтобы посмотреть, как там у нее и что.

Какая на это бывает реакция? Естественная. Нет!

Нечего там смотреть.

И зеркальца не дали.

Тогда клиентка, вернувшись в палату, сняла со стены огромное круглое зеркало. Положила его на две табуретки и взгромоздилась толстой жопой.

Ну и…

 

Неодолимая сила

Мне прочитали отрывки из официального документа, вывешенного в больнице, где я когда-то работал.

Некоторые моменты запомнились. Вообще, марксизм-ленинизм не стоит на месте, ибо все, что развивается, это он и есть.

Первым делом выяснилось существование ВОЗМЕЗДНЫХ услуг.

Так отныне называются услуги платные.

Возмездная будет услуга или безвозмездная зависит от того, ПРОСТАЯ она или СОСТАВНАЯ.

Ну и дальше, как полагается в юридических документах на тему гарантий: администрация, дескать, не отвечает за войну, землетрясение, белую горячку и прочие стихийные вещи.

Наша администрация не несет ответственности в случае НЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ.

Нерастворимые осадки

Пока я ломаю копья, пока составляю сборники, персонажи больничной хроники — не потому ли? — исправно переселяются на тот свет или куда еще.

Уж нет моей заведующей отделением, бабули.

Уже выгнали заведующего лечебной физкультурой за активную физкультуру с малолетками-пациентками — это напрасно, он ведь не помнил ничего и никогда. Да? — всегда удивлялся.

Умерла логопед, в него влюбленная по нелепому вывиху чувств — но не от них.

Уролог, чуя недоброе, сбежал еще при мне.

Теперь приглашают хоронить медсестру, что слона на скаку останавливала. Туда, где покоятся Зощенко и Ахматова. Ближе к Зощенко, я думаю, но без всякого злословия.

Так и не знаю, хорошо ли то, что я обеспечил им какую-никакую, а память. Даже имен не назвал — оно и к лучшему, наверно.

Царствие Небесное.

Они выпадают, словно хлопья нерастворимого осадка, уподобляясь бесшумному февральскому снегу.

Скоро там сделается совершенно тихо и пресно, а мои записи отнесутся к эпохе правления Анны Иоанновны, Бирона, карл и страшил, с фейерверками, карнавалами и ледяными дворцами.



В надежде на дубль

 

В далекие детские годы сей говноящик вполне дружелюбно показывал мне мультипликационный фильм «Варежка», донельзя слезодробительный. И эти рыдательные напоры сменялись печалью.

Конечно, сейчас ориентиры переиначились, и все-таки телезрители упорно продолжают ждать чудес, и не с варежкой, и даже не на кукурузном поле с вертушкой усатого людоеда, а вообще.

Вот пришли к моему отчиму в неврологическое отделение телевизионщики из компании ЛОТ: это Ленинградское Областное Телевидение, ловится только у нас. Ну, там про область и достижения, а в частности про больницу, где отчим вот уже сорок лет служит районным невропатологом. Зверь.

Рапортовать о его мочекислом заведении с безмолвными утками и крякающими старушками. Все лежат, все постигают заключительные страницы неврологии.

И вот одна старенькая санитарка, боготворившая телевизор за то, что многократно возвратился Мухтар-2, была прямо-таки сама не своя — до того ей хотелось запечатлеться среди остальных.

Она так разволновалась, что обосралась.

И просидела в сортире весь фильм, пока снимали ее пунцовых товарок, сестер-хозяек из узельной, да еще всякую второстепенную сволочь вроде занятых докторов, начмедов, поварих и главврачей.

Не все говно, что светится голубым экраном. Иным оно — несказанное утешение и радость всей жизни, но синяя птица мазнула глянцевым крылом, так как бумага закончилась.

Так она и не попала в кадр и даже в титры. Даже в название.

Маленькая, казалось бы потеря, а вся передача — наверняка насмарку.

Опять будет ложь о человеческом факторе, с которого на самом деле никак не начать медицинские реформы, благо он обосрался и заперся на задвижку.



Превосходительство

У одного генерала заболел зуб.

Это был современный генерал застойной эпохи.

Ну, генерал.

Представьте, такое событие. У генерала болит зуб, и в госпитале все должно быть устроено по высшему разряду. Никакого кресла, никакого «сплюньте». Плюющийся генерал? Да это мятеж, Черный Полковник!

Поэтому развернули большую операционную.

Все сверкает, все надраено; врачи и сестры стоят, улыбчивые донельзя. Установлен автоматизированный операционный стол с гуляющим изголовьем, приставлена лесенка. Мониторы, аппарат ИВЛ, инопланетные лекарства. Все с песнями моют руки, ждут генерала.

И генерал является — здоровый, розовощекий, полноватый полнотой заповедного кабана. Он при регалиях, он в форме, он радостно пожимает руки.

Приготовлен общий наркоз, но он не желателен. Возможны отдаленные осложнения, плохое настроение.

Генерал укладывается на ложе; он шутит, ему проворно осматривают подсохший рот. Ему не больно и не страшно, он мужественный человек.

Его ждут дела, совещания и многочисленные жопы на летучках. Дикий зверь уже затравлен в лесу под водочку.

Ему делают обезболивающий укол.

Спустя полчаса операционная сестра обеспокоенно замечает:

— А ваш генерал почему-то не дышит.

Генерал умер.

Анафилактический шок. Лидокаин.



Первичное звено

 

В поликлинике есть участковый доктор. Перенес инсульт и подволакивает ногу. Его никто не гонит, потому что лет ему без малого шестьдесят, и скоро пенсия.

Но он очень боится заведующую: вдруг уволит?

И напрасно.

Начмед, когда к нему обратились с настоятельной просьбой уволить, надменно сказал:

— А меня он устраивает!

К этому доктору ходят мало – в основном, за рецептами для платной аптеки. Потому что в бесплатной рецепты этого доктора категорически запретили отоваривать.

Он может перепутать все: фамилию, адрес, число, дозировку и название лекарства. Медсестры у него нет, чтобы он получал за нее полставки и КТУ.

А нет, я ошибся! К этому доктору ходят много! Потому что другого нет!

И несут рецепт в доброжелательную аптеку.

Пришел он тут, посетил, прибыл полюбоваться на парализованного больного. Тот давно отказывался есть и пить. Доктор посидел, послушал-погоревал, предложил попить и покушать.

Ему улыбнулись и криво развели одной рукой: никак! Не выйдет у вас.

Доктор тяжко вздохнул:

— В больницу-то не надо, помрешь там.

Пообещал зайти в среду – вдруг голодающий одумается. А то выплевывает не только таблетки, но и ректальные свечи с противоположного конца туловища.

Велел не давать никаких лекарств. Зачем? Но не выбрасывать. Умирать надо с надеждой.

Мне кажется, никто не умрет.



Бритвы для доктора Спирина

Уже можно рассекречивать многие имена. Ведь некоторые безнаказанно умерли. К счастью, Аспирин – доктор Спирин – находится в добром здравии..

В больнице.

Он – Анатолий Спирин – еще вполне жив и всегда был мне симпатичен.

Он был циничен, но не зол; мы часто путешествовали в электричке до города Сестрорецка, где работали в известной больнице.

Мне всегда хотелось сделать ему что-нибудь приятное.

Ну, рассказать анекдот, купить пива со спиртом или сдержанно похвалить жену. Но случай все никак не представлялся.

И вот он представился. В ожидании поезда я выпил на вокзале граммов триста-четыреста водки, сел напротив Спирина и принялся добродушно его изучать. При этом я не пропускал ни одного делового предложения, с которыми проходили транспортные торговки. Мы их уже всех знали на память.

— Бритвенные станочки «Спутник»! Сотня штуксноса не будет, — не без юродивости заблажил дед.

— А ну дай, — сказал я.

Я купил бритвы и обратился к Спирину.

— Послушай, Толя, — произнес я. – Мне давно хотелось сделать тебе подарок. Возьми эти бритвы. Я понимаю, что это не что-нибудь, а дешевка, но дорог же не подарок. Все дело в намерении. Ты хороший человек. Возьми. Их здесь сто. Тебе хватит надолго.

Толя пристально смотрел на меня.

Он славился пушистой, окладистой бородой, уже лет двадцать.

— Ну, подбриваться, — я попытался выкрутиться и срочно захотел на работу, где были граммы и литры. И еще в тамбур, от них избавиться, а это целая наука.



Очевидное и вероятное

 

Короче говоря – роды.

Обстановка не лучшая.

Воды отошли, поперечное положение – пора кесарить.

Приблизились к счастливой маме, вдохнули носом, пищеводом и ниже.

— Откуда? Пять часов вечера! Как от рюмочной, где рюмки величиной с царские кубки!…

— Так это… в десять утра…

— А что было в десять утра?

— Ну как же. Муж со смены пришел.



Эпиляция

 

Женщина, пятидесяти лет.

Ничего радостного, впереди экстирпация матки. Большая и тяжелая операция.

Доктор сочувствует, старается поддержать. Можно ведь и без матки? В пятьдесят лет. А можно с маткой, но в пятьдесят лет и шесть месяцев. Это я с потолка.

У меня, знаете, матки на потолке иногда, неимоверно мешает.

Женщина:

— Доктор! Я ведь буду без сознания? Я ведь буду под наркозом? Выщипайте мне брови!



Свифт

Если кто не знает, то Гулливер был доктором. Сейчас писатель Клубков напомнил мне его универсальный рецепт от всех болезней:

«Микстура из кала и мочи…насильно вливаемая больному йеху в глотку. По моим наблюдениям, лекарство это приносит большую пользу, и в интересах общественного блага я смело рекомендую его моим соотечественникам как превосходное средство от всех недомоганий».



Клиническое мышление

Это то, за чем идут в медицинские университеты.

Этого больше ни у кого нет, и никто не умеет ответить, что это такое. Старики не в состоянии сформулировать, и это лишь можно по возрасту вменить им в заслугу, а молодые не понимают.

Это та самая тайна, которую буржуины выпытывали у Мальчиша Кибальчиша. Он бы и раскололся, да не прозревал всего в целокупности: знал, что Плохишу не надо бы печенья и варенья, потому что сахар уже в моче; знал, что скоро приедет Буденный и пройдут пионеры… но все это была какая-то неполная картина. А главная заповедь в этом деле, как известно, не навреди. Поэтому и побежали буржуины в страхе, когда и Буденный показался, и самолеты полетели с пароходами, и пионеры запалили для них первые костры…

Клиническое мышление приобретается, даже если его приобретает идиот. Он поработает немного и начинает мыслить клинически, но объяснить свои когнитивные процессы не может. И ошибиться способен, и все, даже умные, ошибаются, но тут опять соединяются неразлучные мышление и клиника.

Я знал одного очень хорошего доктора-инвалида, из партизан еще, в плену был, бежал, потом попал в аварию и стал инвалидом. От концлагеря и то отбрехался, ибо сместил себе вручную крайнюю плоть и притворился необрезанным.

Военный врач высшего пилотажа.

Бывало, скажет: доигрался хуй на скрипке! – значит, так оно и есть. Никто после этого не обследовался и за ненужными лекарствами не бегал.

Вечная ему память.



Наркотическая зависимость

 

Травма, палата, заходит доктор с планшетом.

— Так, завтра на операцию…

Водит карандашом.

— Ты… ты… и ты… ты глухонемой? Так на хера тебе наркоз?



Пуля и клизма

 

История от доктора Германа Яковенко, чуть отредактированная и публикуемая по его просьбе.

 

В начале 90-х один знакомый доктор подрабатывал частными выездами к разнообразно недостреленным и недорезанным в разборках людям — спортсменам, «афганцам» и прочим, кто еще искал себя в этой жизни.

Однажды привезли его на огнестрел. Ранили какую-то девицу — видать, из ревности, но наверняка за дело, как выяснилось позднее. Стрелок, хоть и профи, был хорошо под герычем, а потому вышло неубедительно: ранение лёгкое.

Док вынул пулю, прописал клизму и уехал.

Через несколько лет бывшая пострадавшая решила развестись со своим муженьком за его норов и общий образ жизни и мысли. Как и почему — история умалчивает, но получилось это у неё слишком шумно, гамно… в качестве причин развода стали всплывать подробности совместной жизни.

И тут возьми она и брякни, что «он в меня даже стрелял и ранил».

Милиция немножко заинтересовалась, взяла болтливую женушку «в разработку». Благо муж был не из бедняков, дело можно было хорошо продать.

— Скажите а вы сможете описать врача, который вам делал операцию, удалял пулю?

— Конечно смогу, я его отлично помню!

— Так, так, пожалуйста [облизываются, придвигают блокнотик поближе]…

— Высокий, красивый, в шапочке и маске…

— Врач, как врач …. а пуля где?!

— А пулю он с собой забрал.



Бобер, выдыхай!

 

В больнице работает медбрат: дебил дебилом, весь какой-то шарообразный, напоминающий медведя; и тик у него сложный: половина лица время от времени вдруг начинает поворачиваться по часовой стрелке.

Или против.

Сидит тут доктор в ординаторской и пишет, как полагается. И слышит, как за стеной пьянчужка уговорила этого медбрата сводить ее пописать в туалет.

— Ну, пожалуйста!…

Уломала, он ее повел.

Из коридора уже зычно гаркнул:

— Не запираться! Пусть дверь остается открытой! Я буду стоять и следить!

— Да мне же стыдно…

— Не запираться, кому говорю!

Спустя какое-то время он кричал ей уже другое:

— Носом, носом дыши! Не давись! Носом дыши! Не давись!

Доктор был в полном недоумении.

И все отделение было в недоумении, и даже профессор, и все от души хохотали с профессором вместе, потому что бабульку всего-то тошнило, и молодой человек ее чему-то учил, а все, не сговариваясь, решили, что он провел ей мастер-класс по минету.



Терапия первичного крика

 

Больница.

Рассказал мне об этом писатель Клубков, работавший некогда санитаром.

Был у них буфетчик, который все время орал.

По разным причинам.

И вот везут на каталке больного к лифту, и слышно, как буфетчик прямо-таки надрывается.

— В чем дело?

— А это, — ответил лифтер, — ему вчера поставили инфаркт. Так он с утра явился на работу и начал орать, потому что иначе сдохнет.



Панкреатит

 

— А ну-ка, ну-ка, что вы нам привезли?

— Панкреатит!

Доктор уже идет.

— А ну-ка, посмотрим, что тут за панкреатит…

 

(….)

 

— А ну-ка встала с каталки и пошла отсюда вон! Ногами!

И пошла, и бормочет:

— Даже помощи медицинской оказать не могут…

Самая соль в том, что доктор был прав. Никакого панкреатита не было.

А была очень ретивая медсестра, которая знала симптомы панкреатита и хотела, чтобы был панкреатит. Ее потом уволили за то, что упустила коляску с больным в коляске с пандуса. Больной съехал, перевернулся и встал раком. А она стояла, уперев руки в боки, и хохотала.



В здоровом теле – здоровый дух

 

Операционная.

Анестезиолог.

Бабуля с гангреной последней ноги.

Бабуля, не без юмора:

— Ну что, доктор? Ногу прочь, а меня в морг?

Ласковый ответ – без обещаний, но с намеком:

— Ну, как получится.

Так и получилось.



Зубы и желчь

 

Больница.

Один стоматолог на всех.

Длинный-предлинный коридор, ведущий к этому стоматологу. По этому коридору ходили всякие – здоровые и доктора.

Пломбы с прощальным стуком вываливались изо ртов на пол уже на обратном пути, в том же коридоре.

И вот у стоматолога случился холецистит.

Заведующий собрал анестезиологов:

— Такое дело, операция. Кто делает анестезию?

Вся ординаторская, армейским хором, шаг вперед:

— Я!….



Соприкосновение физических тел

 

Пациентка: 59 лет.

Любовник 29 лет.

Это вводная.

Теперь – циничное и, может быть, интересное.

Пациентке предстоит неприятная и тяжелая операция: ампутация матки.

Перед наркозом, слезно:

— Доктор, я вас озолочу! Ну, сделайте так, чтобы его член во что-нибудь потом упирался!…

Обязательно, хорошая моя и милая.

Первоначальный наркоз уже сделан.

Анестезиолог, вводя эндотрахеальную трубку и забивая марлю:

— Вот! Вот тебе упор! Вот!….



Бог не фраер

 

Решил один запущенный мужичок свести счеты с жизнью.

Пистолета нет.

Вешаться неохота.

Одна дорога – головой в стенку!

Ну и выломал себе височную кость.

Нейрохирург его похвалил.

— Трепанацию, — сказал, — сам себе сделал. А иначе там натекло бы – и все. А тут – готовое фрезевое отверстие.



Крыса

 

Крыса, если вживить ей кое-что в башку, в место удовольствия, и показать, что для получения этого удовольствия в виде морфия, скажем, нужно нажимать на педаль, усваивает это дело очень быстро. Так и трудится в поте лица, словно на беговой дорожке, лишь бы капало. Больше ее ни хера не интересует.

У нас за пятьсот рублей наркотам, у которых вен уже нету, ставят подключичные катетеры. Очень удобно: пробочку вынул, залил, заткнул. Многим нравится.

…Парнишка алкоголик и наркоман, у парнишки панкреонекроз — отмирание поджелудочной железы, дело дрянь, но парнишка чем-то симпатичен доктору. Забавный такой.

Решил полечить.

Поставил ему перидуральный катетер для введения обезболивающего лекарства лидокаин. Это такую трубку вводят в хребет, чтобы доходчивее было. И все чудесно. Время от времени подкачивал ему снадобье. Оно там растекается уж не помню, по каким путям-перепутьям, и хорошо, и не больно, и ниже трубки все деревенеет.

Потом доктор сменился.

Новому доктору неохота было возиться, и он присобачил дозатор. Но сметливый парнишка быстро разобрался с дозатором, кнопочку там нашел – пипочку, чтоб лилось ему вечно, по щучьему веленью. И так блаженствовал.

Пока не растеклось вверх и не отнялись руки. Тут уж какая кнопочка.

Вынули ему все, пока до мозгов не доползло.

Тут идет парнишка по лестнице, несет в объятиях какие-то мешки с марлей или бельем, из пуза трубки торчат. Помогает персоналу. Видит первого доктора, хрипло ему:

— Ну, слышь, я спущу тебе пару тысяч, поставь обратно…



Судьба человека

 

Больной Картошкин был прооперирован насчет панкреонекроза. Спиртного происхождения, конечно.

Лежал, отдыхал.

Помимо панкреонекроза у него были отморожены обе руки, но уже давно. Впечатления остались в прошлом и уже поблекли. И превратились его руки в этакие красные кулачки закругленные с культяпками вместо пальцев. Обрубочки, похожие на бочоночки.

Но он не сетовал на судьбу и очень ловко орудовал этими культяпками, стакан было не вырвать.

Решили хирурги взять его на повторную операцию – лапаротомию с промыванием всего внутри, так делают. А лечащий доктор пожимает плечами:

— Да он воды напился, я ему не могу запретить.

— Как-так?

— Да вот так. Попробуйте у него стакан выдернуть.

Картошкин как раз лежал со стаканом воды в кулачке. Хирург попробовал, подергал – действительно, не вырвать. Махнул рукой:

— Ладно, везите напившегося.

Тут Картошкин взвился. Из песни слова не выкинешь:

— Какого хуя?.. Я согласия не давал! Меня баба оперировала, давайте мне бабу!..

Доктор покачал головой:

— Совсем у тебя жизнь тяжелая, мужик – выпить нел