Красная Москва

(Опубликовано: антология «Москва и Питер как мы их не знаем», «Русский текст, Москва, 2015)

Наташе Ивановской

 

Москва начинается с бара «Транзит». Им иногда и заканчивается.

Это как собственно жизнь. Детство и старость, а середина куда-то выпала.

Выпадает Москва.

Хорошо, пусть не с бара «Транзит», а с Московского вокзала, где кроме него есть еще много чего, во что окунаешься. И все внутри начинает петь голосами щедринских героев: в Москву! в Москву! Хотя они-то как раз путешествовали в Петербург. Неважно. Главное – воля. Разумеется, для домоседов вроде меня. Сидел, как обычно, и вдруг на ночь глядя вскакиваешь, надеваешь рюкзак, и едешь в метро, и там против правил собственных почему-то ничего не читаешь, а только волнуешься размытым томлением, и вот уже сам не заметил, как очутился перед баром «Транзит». А вокруг все полнится неясными обещаниями. И салон-то связи уже не выглядит привычным салоном связи, и в магазин чемоданов, пропади он пропадом остальной круглый год, хочется заглянуть, и подмывает сожрать что-нибудь гибельное, а громкоговорители буднично объявляют посадку не то чтобы в рай, но довольно соблазнительный ад. И восприятие всего перечисленного можно десятикратно усилить и обострить. Для этого существует бар «Транзит». Почему, как вы думаете, я написал во первой строке «им иногда и заканчивается»? Почему – «иногда», если начинается «всегда»? Потому что возвращение обычно хочется не обострить, а облегчить и подлечить. Потому что дальше будет известно что, без всякой посадки в заманчивые преисподнии, и нет волшебства, подлежащего усилению.

Короче говоря, Москва это Московский вокзал.

Или бар «Транзит».

Ну, а после него возникает обязательная любовь, без которой никакая Москва в горло не лезет. Без любви нечего делать ни в Москве, ни на Московском вокзале, ни в баре «Транзит». Любишь салон и связь, чемоданы, пирожки, входы и выходы. Любишь внутреннее парение, в котором хочется без приглашения развязать перед полицейским рюкзак и показать, что там, внутри, застенчиво бьется твое утепленное и заскучавшее сердце, не всегда похожее на часовой механизм. Хочется спрашивать, который час, хотя часы висят. Всячески уточнять, не твой ли там стоит поезд, хотя до него можно выспаться. Погладить новый роман известного автора, которыми обоими с утра мог растопить печку. Постоять и набраться величия от бюста Петра. А потом наконец, уже отдавшись течению и думая про вагон-ресторан, пройти на свое место и спешно, пока еще в силах, раскатать матрас и зачехлить подушку.

Дальше возникает езда, и Москва уменьшается по мере приближения к Москве.

В Москве Москва уже Питер, в котором поселилось сорок сороков огромных существ. Их раскидало и расперло, они вздыбили и согнули проспекты, переделали в строения дома, наковыряли переулочков и проездов, накопали туннелей, навалили валов. Сядешь на лавочку – Питер. Пойдешь – тоже Питер, но Москва.

И только иногда примешается что-то еще.

Самолетное шипение радиоволн, сквозь которые пробивается песня Трубадура, и желтые далекие огоньки, как бы плывущие в темноте отчужденно, ровно и снова заманчиво.

Особенно густой ночной бархат, если лето.

Или необычная румяная повариха с огромной тарелкой супа.

Но бывает, что ничего такого и нет. И только силуэт в приталенном красном пальто, который неспешной, танцующей походкой удаляется от тебя в ночь, а ты провожаешь его взглядом и думаешь, что уже через полчаса окажешься в баре «Транзит». Без него не обходится и Москва, и он есть Питер.

 

© февраль 2015