Каприз воплощения

Меня зовут Пьеро. Сейчас мне, как водится, надают затрещин. Я буду стоять, унылый и несчастный, буду терпеливо сносить оскорбления и оплеухи. Моя единственная любовь скрывается в лесах, сопровождаемая косматым зверем. Ее преследует бессовестный бугай, спившийся директор кукольного театра. В подручных у него отвязанный кидала с сачком… М-да. Пожалуй, я не подумал. Не слишком-то привлекательная роль. Более того — совершенно идиотская. Я раздраженно помахал рукавами артистического балахона — длинными, как у смирительной рубашки, перевел взгляд на часы. Менять что-либо было уже поздно, я и без того задержался. Чертов провайдер!.. Я хватил кулаком по крышке стола, отключился от системы и обратился к зеркалу.

Ну да, как мне и хотелось — белая напудренная физиономия, уголки губ опущены, словно у депрессивного больного, а глаза, как у гея, подведены. Может быть, не подведены, может, это просто синяки от онанизма. Жабо — к чему, интересно? Чтобы слюни не капали на паркет? Туберкулезные румяна. Высокий колпак, пуговицы с ладонь. И все это — расплата за скверное утреннее настроение.

Вообще-то обычно меня зовут Буль. Сегодня, поднявшись пораньше и даже не умываясь, я подключился к новенькому биомодему, рассчитывая осуществить давно задуманную трансформацию. С недавних пор утренний макияж уже не сводится к пещерному умыванию, допотопному бритью и примитивной чистке зубов. Полная расшифровка генетического кода свела, наконец, воедино дорожки науки и магии, что разошлись давным-давно, однако у человечества имелась-таки цель, и конечный результат был предопределен свыше. Не мытьем, так катаньем, не магией, так биомодемом — короче говоря, теперь за полчаса возможно изменить свой облик в любом желательном направлении. Не нужно биться лбом об пол, чтобы обернуться вороной. Не нужно заклинаний, чтобы сделаться волком или белкой — достаточно сунуть руку в членоприемник, и компьютер, считав генетический код, посредством трансформера сотворит из вас все, что душеньке угодно. Правда, абсолютная трансформация запрещена международным законом, так что волк-то он волк, но мозги у него останутся человеческими. Иначе, мол, вообще людей не останется. Между нами говоря, не всех этот запрет устраивает.

И вот недавно мне стало обидно. Я вдоволь насмотрелся на глупых сограждан, которые, ошалев от новых горизонтов, пустились кто во что горазд. Больше всего меня раздражали сослуживцы — сослуживицы, если быть точным. Бабы — отдельная статья. Эти обезьяны, дорвавшись, окончательно обезумели, и теперь плевать им было на помаду, лак, бигуди и тени. Дня не проходит, чтобы какая-нибудь ослиха не явилась в присутственное место при радужных крылышках за плечами, с козьими копытцами вместо каблуков, с лисьим или павлиньим хвостом. Терпел я долго, и вот не выдержал — решился на грубую, но доступную даже примитивному уму демонстрацию. Придумал сделаться настоящим бревном без всяких там прикрас, свежих побегов, сердечек со стрелами, которые вырезает на стволах молодняк в пору гона — нет! Грубым, неотесанным бревном о двух ногах, тупым и молчаливым. Явился бы в таком угрюмом виде на службу, сел, ни слова не говоря, на свое рабочее место — по-моему, вполне понятный намек. Дескать, не заслуживает ваше безмозглое общество иной компании. А с другой стороны — не подкопаешься. Свобода генетического маневра дарована демократическими нормами каждому совершеннолетнему члену общества.

Приняв решение, я подключился к провайдеру, вложил в модем левую кисть, выбрал опцию «комплексная метаморфоза». Компьютер запросил ключевое слово — иными словами, нужно было написать, во что мне угодно превратиться. Я так и написал, просто и доходчиво: бревно. Занудная машина, дрожа за свою задницу, подстраховалась и переспросила: «Вы уверены? » Enter, Enter! Не тут-то было. Компьютер выдал новую отписку: «Данная операция требует изменения структуры локуса 3456/67 гена HLA 3456587-9. Вы согласны произвести трансформацию? » Я почесал подбородок, клюнул маркером в выделенный синим цветом ген и запросил справку. Выяснилось, что вмешательство в структуру указанного гена повлечет за собой расстройство тазовых функций — в частности, недержание мочи. Я представил себе бревно, страдающее подобным недугом, ходящее прямо под себя на глазах у коллег, и мысленно обматерил провайдера. Хотя я понимаю, что он-то здесь не при чем. Но надо же кого-то выругать! Разумеется, я отказался. Правда, мне не хотелось сдаваться без боя, и я предпринял новые попытки. Прогулялся по опциям, залез зачем-то в стандартные программы и даже сунулся в Сеть — может быть, кто подскажет, как проще объехать чертов ген и стать бревном с нормально функционирующей системой мочеиспускания. Все напрасно! Я впал в депрессию, и образ печальной куклы — время шло, кем-то стать рано или поздно придется! — показался мне вполне подходящим. Теперь же он меня ужасно раздражал. Компьютер — не трикотажная фабрика, и балахон, равно как и жабо с колпаком, являлись производными моей собственной кожи. Свойства последней, естественно, сильно изменились, но дела это не меняло — при всем желании я не сумел бы избавиться от клоунского наряда и был Пьеро, если можно так выразиться, цельным, совершенным, от которого уже ничего не убавить и ничего не прибавить. Конечно, возможности биомодема фантастические, я мог бы выбрать что-нибудь получше, но времени оставалось в обрез, и мне пора было отправляться на службу. Чертыхаясь и отплевываясь, я вырубил систему и стал собираться. Рукава отчаянно мешали, я то и дело в них путался; кроме того — они, хоть и лишенные болевых рецепторов, натягивали кожу в тех местах, где она оставалась обычной. Вдобавок потекла тушь — вернее, ее биологический аналог. Где-то произошла маленькая накладочка, и черный, без запаха и вкуса секрет начал течь. Я наспех утерся белоснежным рукавом и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. В конце концов, решил я, вокруг развелось такое количество диковинных, нелепых тварей, что можно было извинить некоторое несовершенство моего нового обличья.

Тут же я получил подтверждение своим мыслям: из квартиры напротив вышел слон. Признаюсь честно, я уж не помнил, кто там на самом деле живет — вечно этот тип показывался в обновленном виде: то Мумми-тролль, то пингвиненок Лоло. Теперь он стал слоном — небольших, разумеется, размеров, иначе не смог бы протиснуться в дверь. Он вежливо со мной поздоровался и хоботом вставил в замочную скважину ключ. В ответ я кивнул — с излишней, пожалуй, чопорностью, не с чего мне было задирать нос. Но он, стоя ко мне широким задом, ничего не заметил и продолжал с сосредоточенным видом манипулировать ключом. Наверно, даже такая практичная и многофункциональная вещь, как хобот, требует в обращении известных навыков. Я подумал, что щеголь-сосед не успеет их приобрести и к завтрашнему утру преобразится в кого-то еще.

Быстро сбежав по ступеням, я выскочил на улицу и спешным шагом пошел к Учреждению. Муниципальный транспорт я игнорировал уже довольно давно, поскольку причудливые формы, запахи и прочие экзотические качества тамошних пассажиров превращали пятиминутную поездку в настоящую пытку. К тому же городские троллейбусы и автобусы оказывались все менее приспособленными к реальности, менявшейся не по дням, а по часам. Сработанные в утренней спешке монстры там подчас просто не помещались, кое-кто не мог сидеть, другие — стоять и лежать: пресмыкались, как заведенные; кого-то кололи, кого-то кусали, толкали, непроизвольно насиловали. Пешком и надежнее, и спокойнее. Улица выглядела как обычно, если уместно говорить в наше время о какой бы то ни было обыденности. Во всяком случае, пикет коммунистов, расположившийся в месте своей постоянной дислокации, на перекрестке, не изменился ни в чем. Побитые молью субъекты неопределенного возраста, красные знамена, желтая пресса, истеричные плакаты и лозунги. «Спасем духовность! Защитим генетические нормы! » Мне стало смешно. Молчали бы, что ли, насчет генетики — ни стыда, ни совести. Как будто не из их числа был Лысенко сотоварищи, как будто самое слово не действовало на них, подобно красной тряпке на быка. Все божья роса, покачал я головой. А вдруг они тоже не настоящие? Компания виртуальных извращенцев, душевнобольных ряженых? Все, все возможно в наши сложные дни… Мысли мои переключились на Гертруду из отдела информатики, с которой я уже несколько месяцев крутил роман. Нам с ней пора серьезно поговорить. Во вкусе ей не откажешь, однако постоянные воплощения в сирен и гарпий, пусть и прекрасных в своей демоничности, сильно осложняют нормальные отношения. Моя, между прочим, совесть чиста — Пьеро как любовник ни в чем не уступит среднему мужчине. Ну, разве что, некоторые особенности ролевого поведения — да, здесь могут появиться трудности, но в сексе Гертруда всегда была склонной к деспотизму. В сочетании с русалочьим хвостом, однако, с Пьеро у нее возникнут проблемы… Пожалуй, стоит ей пригрозить услугами кентавра. Квартирка у меня небольшая, кентавр — как и слон-сосед — получится не слишком большой: скорее, это будет пони, но все равно, конь есть конь. Пусть призадумается. Пусть выберет минутку и взвесит все за и против.

Я замечтался и едва не был сбит взбесившимся дилижансом, который, как мне показалось, был не средством передвижения, а самым заурядным алкашом, с похмелья запутавшимся в программах трансформации. Часто я задумываюсь: к чему приведет вся эта вакханалия красок и форм? И не я один — дня три-четыре тому назад мне случилось посмотреть одну из насквозь политизированных телепередач, где выступал известный оппозиционер радикального толка. Я, кстати сказать, не вдруг его узнал: какой-то гомосексуальный полубог в хирургическом почему-то халате. Потом, конечно, догадался и долго ломал голову, соображая, каким психическим заболеванием должны были страдать имиджмейкеры, позволившие их боссу выйти на люди в подобном прикиде. Политик, невзирая на свой более чем сомнительный выбор, громил программистов, генетиков, биологов и человечество в целом. Он с серьезным по мере сил лицом утверждал, что древний змий — он же сатана — сможет в недалеком будущем торжествовать победу. Якобы вся человеческая история, начавшаяся с обособления разума, имела целью воплощение в жизнь дьявольского замысла самореализации. Покуда я ему внимал, у меня создалось впечатление, что государственный муж занят по преимуществу самолюбованием. Античный профиль, античный фас, кладбищенский взор, окрыленные сандалии (он снялся, сидючи с ногой, закинутой на ногу), идиотский венок из лаврового листа — за кого он держит потенциальных избирателей? И что такой может знать? Но доля истины в его словах, как ни удивительно, была. Я предложу их к обсуждению на вечернем собрании ячейки.

А до вечера, увы, далеко, как до неба. Небо даже кажется ближе, с каждым днем. Я приближаюсь к Учреждению, толкаю массивную дверь. Не радует даже Гертруда — ничто, ничто не будоражит мое сердце в этой постылой казарме, где выпала мне горькая доля прожигать лучшие, к творчеству предназначенные часы жизни. Мы занимаемся регуляцией социальных модификаций, рассчитанной, в основном, на отдельных индивидов, которые своим маргинальным, выходящим за рамки установленных норм метаморфозом угрожают общественной безопасности. Кроме того, в Учреждении существует отдел законодательства в сфере мод и обычаев, где под контролем государства разрабатываются желательные формы трансформаций и диктуется мода как таковая. В сущности, именно мы являемся законодателями в области трансформационных мод. Разработаны серии моделей как сезонных, так и сословных, зоологических, ботанических и мифологических; имеются программы «Четыре темперамента», «Мать и Дитя», «Отец и Сын», «Бэтмен» и многие другие. Дел, сами понимаете, невпроворот, но все это не имеет ничего общего с настоящим искусством.

Я вхожу, киваю вахтерше — Шамаханской царице, чей подлинный преклонный возраст не смог приукрасить даже биомодем, прикладываюсь правым глазом к идентифицирующему устройству. Пропускной режим на большинстве современных предприятий основывается на иридодиагностике, поэтому законом строжайше запрещено производить какие-либо действия в отношении радужной оболочки. Пьеро не Пьеро, мамонт не мамонт — правила для всех одни: не трогайте глаз! Машинка жужжит, мигает, вахтерша величественно склоняет голову, я прохожу, расписываюсь в журнале. Меня окружают коллеги, пожимают руки (рукава мешают отчаянно), справляются о житье-бытье. Многих я не узнаю, ну и ладно, какая разница, вчера была свинья, сегодня — носорожица, в нашей унылой действительности это ничего не меняет. Непроизвольно (Пьеро, куда деваться! ) закатываю глаза, говорю несвойственным мне плаксивым голосом. Некоторые выражают обеспокоенность, интересуются, что случилось. Намекаю на таинственные интимные обстоятельства, так как в утреннем фиаско мне стыдно сознаться. Я, мастер экстра-класса, не сумел обернуться достойным их общества бревном! Колода у меня не получилась! Меня оставляют в покое, я поднимаюсь в отдел.

Там я немедленно забираюсь в виртуальный скафандр, подключаюсь к Сети. Скафандр — сущая, если разобраться, мерзость, но нам вменяется в обязанность не гнушаться даже самыми извращенными респондентами. Поэтому я прихожу в их дома в соответствующих доспехах, заранее уточнив, какой внешний вид обеспечит наиболее благоприятные условия для сделки. Меня встречают с распростертыми объятиями, готовые приобрести полный пакет программ. И я активно продаю: метаморфоз «Тоскливый Пенис, ищущий Руки» (за дополнительную плату — с Рукой в наборе), «Подземный Диверсионный Мутант», «Захер-Мазох», «Пиздент Чечни» (в артикуляции Бориса Ельцина) и так далее. Отстрелявшись, как водится, минут за сорок, я раздраженно откинулся в кресле, распустил ремни и приуныл. Безделье — самая страшная сторона моей трудовой деятельности. То, на что другие тратят полный рабочий день, я выполняю раз в девять-десять быстрее. И лучше, конечно же. Но не сидеть же сиднем, надо чем-то заняться — я вышел на связь с членами ячейки. Без всякой на то надобности, поскольку мы не могли открыто обсуждать наши дела, и приходилось вести глупую болтовню о всякой чепухе. То, что группа увидет начальника в виде Пьеро, меня не пугало. Раз предводитель сделался Пьеро, значит, у него на то были веские причины, и нечего сплетничать. Со мной, как всегда, разговаривали почтительно, но говорить-то было не о чем. Время сходки каждый знал заранее, вопросы, которые предполагалось обсудить, не подлежали разглашению через обычные системы коммуникации. Все, что мы могли себе позволить — это обмен понимающими улыбками. Улыбались те, кто оставался к этому способен, у некоторых не было ртов.

Натрепавшись, я перешел к программам новостей. Послушал нудную, затянувшуюся дискуссию о возможности тайного инопланетного вторжения. Этот спор велся уже не первый год: велика ли, мол, вероятность того, что агрессивные пришельцы, используя многообразие форм, растворились среди нормальных граждан и бродят, неопознанные, по улицам земных городов. На мой взгляд, такая вероятность была, и довольно высокая, но опасность казалась раздутой. Я-то знал, что совершенно не важно, есть ли среди нас инопланетяне. А почему я так считал — станет ясно из дальнейшего.

На другом канале крыли жидов. Оратор возмущался и доказывал, что биомодем изобретен евреями умышленно, с целью маскировки. Его собеседник негодовал и настаивал, что прибор является, напротив, детищем спецслужб, где сплошь славяне, и создан с теми же коварными намерениями. В конце концов спорщики не выдержали и вцепились друг в друга. Пальцы впились в щеки, шеи, носы; органы стали неестественно вытягиваться, так что сразу стало видно, что к чему, и кто есть кто. Дабы разрешить недоразумение, пустили рекламную заставку. Я расхохотался, обхватив себя руками, отчего со стороны могло померещиться, будто я безумен и меня спеленали. Подъехал в инвалидном кресле Рузвельт, наш начальник отдела — таким уж он казался сам себе, — взглянул на меня, смеющегося, неодобрительно покачал головой. «Буль, вы ли это? «- спросил он неуверенно. Я смолк и виновато посмотрел в его честные, мудрые глаза. Интересно: купил он коляску на распродаже, или нарастил из собственной задницы? Кретин же ты, любезнейший, думал я. Шеф, раздосадованным моим бездействием, передал мне новую партию дисков с новыми программами и товарами. Я покорно закивал, фантазируя насчет его возможной участи. Может быть, его перевернуть? Колеса наверху, старческие руки внизу… Почтенные седины собирают пыль… Стоит обмозговать.

Но позже я сменил гнев на милость, потому что очередное поручение помогло мне скоротать рабочий день. И вот он подошел к концу. Со мной попыталась связаться Гертруда, но мысли мои были уже заняты совсем другими вещами. Я потолкую с ней завтра, когда перестану быть Пьеро. Завтра я буду… Что, если решиться сегодня вечером? Не тороплю ли я события? Собрание рассудит. Впрочем, чушь — оно рассудит так, как захочу я. Тяжелая доля, великая ответственность, нестерпимое одиночество…

Сокрушаясь и сомневаясь, я покинул Учреждение. Мой путь лежал через бедные кварталы, жители которых, мучимые комплексом неполноценности, важно разгуливали во фраках и цилиндрах. Они преображались с помощью простеньких, дешевых операционных систем и не могли позволить себе вожделенной вычурности. Их представления о совершенстве возбуждали жалость и презрение. Пьеро — нечто такое, что оставалось им недоступно — вызывал в этих бедняках старинную, неизбежную смесь почтения и ненависти. Коли не во фраке — ясное дело, шагает толстосум. Один, разогрев себя сверх всякой меры, подошел поближе и как бы ненароком наступил мне на рукав, я чуть не грохнулся. Уличные музыканты забывали о своих скрипках, гитарах и флейтах; они опускали инструменты и глазели мне вслед. Конечно, было бы приятнее собираться где-нибудь в фешенебельном районе, в центре, но конспирация требовала иного: нас, отлично оснащенных технически, в последнюю очередь стали бы искать в стане неимущих. Какой-то оборванец попытался дернуть меня за жабо, я остановился, вынул мобильный телефон и сделал вид, что набираю номер. Подонок отошел, а я, посмотрев на него весьма выразительно, пошел своей дорогой. Не зная, какого характера окажется подмога, которую я могу вызвать, местная шушера сочла за лучшее оставить меня в покое. Минут через десять я добрался до места.

Помещение мы оборудовали в одном из старинных кинотеатров, где фильмов не видели вот уже несколько десятков лет. Здание арендовали то под казино, то под разного рода сомнительные конторы; в нем пытались торговать всевозможным хламом, устраивали конкурсы красоты, которые завершались общей пьянкой и откровенным бардаком. Наконец, собрав необходимые бумаги и дав кому следует на лапу, группа единомышлеников организовала в кинотеатре компьютерный центр с нечетко очерченным кругом задач. Во главе этой группы стоял я, законопослушный и состоятельный Буль. Первым делом мы обеспечили себя хорошо вооруженной и высоко оплачиваемой службой охраны. Внешне кинотеатр ничем не выделялся, глаза не мозолил и великолепно вписывался в опустившуюся компанию окрестных домов-развалюх. Однако внутри все обстояло иначе, хотя и роскоши не сыщешь днем с огнем. Зато сверхсовременная система оповещения предупреждала нас о любой попытке проникновения внутрь — как тайной, так и открытой. Преданной страже было по силам выдерживать штурм муниципального спецназа как минимум в течение десяти-пятнадцати минут — более, чем достаточно. До сих пор, по счастью, никому и в голову не приходило нас штурмовать.

И вот я терзался вопросом — не пора ли высунуть из подполья нос? На свежий воздух? Устроить небольшое шествие в парадных одеждах? Наша форма ох как привлекательна, а необычностью лиц марширующих сейчас мало удивишь! Смущало одно: идея, которая давно носилась в воздухе и многими была уже озвучена, предстала бы в этом случае осуществленной. Мы, естественно, поднимем трусов и паникеров на смех, отречемся от чего угодно, но все-таки можем быть подвергнуты особого рода проверке — ради спокойствия общественности. Готовы ли мы выдержать удар? Сколь многие примкнут к нам, будучи вдохновленными нашей акцией? Сплошные загадки. А может быть, я просто переборщил с Пьеро, излишне вжился в образ и стал неприличным нытиком. Впредь я так не оплошаю. Я не забуду о том, что форма и содержание известным образом связаны.

Автоматические двери, изготовленные из темного стеклопластика, разошлись, и я был встречен охранником. Снова идентифицирующее устройство — ничего не попишешь. Во-первых, я был Пьеро, и узнать меня было невозможно. Во-вторых, явись я даже в нормальном состоянии, под видом Буля, никто не смог бы поручиться, что это именно я. Вдруг подделка? шпион? Иридодиагностика дает, конечно, определенные гарантии, подумал я, но и на нее не стоит слишком уж полагаться. В соответствии с законодательством генетический код радужной оболочки — строжайший личный секрет каждого гражданина, этот код не должен свободно разгуливать по пиратским базам данных. Любой закон, однако, можно при желании объехать. Поэтому нельзя целиком и полностью полагаться на механизмы, главной оставалась конспирация. Я почти не сомневался, что серьезный интерес к нашей деятельности пока проявлен не был.

Мои данные высветились на табло. Охранник, увидев, с кем имеет дело, вытянулся в струну. Это был дисциплинированный парень с хорошо развитым чувством ответственности: он, застывая в приветствии, не стал, тем не менее, снимать ладони с кобуры. Я потрепал его по щеке и проследовал в главный зал. Помещение, в котором раньше крутили вестерны и мелодрамы, было сплошь уставлено компьютерами. Стулья вынесли, убрали экран, но саму сцену не тронули. На сцене установили зашторенную кабинку вроде тех, что предназначены в католической церкви для исповеди. Но эта кабинка предназначалась не для исповеди, а для меня. Внутри — все то же самое: кресло, компьютер, трансформер, биомодем. Наши еще не собрались, я — так было принято единогласно — всегда приходил первым, и члены ячейки, собираясь, знали наверняка, что с первого шага находятся в поле моего зрения. Я плюхнулся в кресло. В первую очередь — уничтожить проклятого паяца. С этой задачей я справился очень быстро и, облегченно отдуваясь, сидел без движения: просто Буль, который устал и вздумал передохнуть. Но я не отдыхал, я обдумывал речь. Сегодня ожидалось не простое собрание, сегодня — первая попытка совместной абсолютной трансформации. Формально до сей поры все пребывало в границах дозволенного, а граница на то и граница, чтобы ее нарушать.

Начиналось у нас довольно бесхитростно — через Сеть. Мне пришла в голову идея, еще кому-то пришла в голову идея, потом — третьему, четвертому, так и познакомились. О личном потенциале друг друга никто заранее не знал; я выдвинулся на главную раль как-то незаметно, сам по себе. Возможно, имели значение мои деньги. Возможно, что-то другое — мой высокий профессионализм в области компьютерных технологий. Или — судьба. Да, скорее всего, это она — как всегда и везде. Но вот пробил час первых, робких поначалу попыток, и сразу стало ясно, кто есть кто и на что может рассчитывать в дальнейшем. Вокруг меня образовалась почтительная пустота, мне стали льстить, передо мною преклонялись и заискивали. Официальное приветствие, с которого начинаются наши заседания, было придумано не мной. Но мне оно пришлось по душе. Сотня глоток в скорби и печали восклицает: «О, Утренняя Звезда, как ты пал! » А я, суровый и неприступный, отзываюсь: «Да, пал, но пал, чтобы взлететь».

У нас не встретишь ни перевернутых крестов, ни пентаграмм, ни прочей убогой чернухи. В нашем храме не зажигаются черные свечи. Мы не режем кошек и собак, нам наплевать на девиц и сосунков. К чему этот цирк? Наступит время, и не останется ни тех, ни других, останемся только мы. Скорее всего, на сей раз я встречу пришедших в виде, присущем мне от рождения. К главному приступим после. К ним выйдет Буль и скажет пару слов. Я напомню им, что так называемая эволюция подходит к своему логическому концу. Напыщенный политикан был прав: дьявол ищет самореализации. Когда известная особа надкусила яблоко, в ней разминулись чувства и разум. И все — во имя единственной задачи: выстроить цепь поколений, озабоченных как самопознанием, так и самоутверждением. Грубо говоря, к созданию технологий, позволяющих создателям произвольно изменяться в желательных направлениях и тем обрести всемогущество. Теперь технология появилась — дело за малым, за направлением. И тут появляемся мы. Этот путь — единственный, которым мы можем сойти на землю. У меня нет ни малейшего сомнения в конечном успехе, поскольку дьявола в каждом можно найти. Кем он станет после трансформации — вопрос второстепенный. Потенциал у разных индивидов тоже неодинаков. Не стану скрывать: лично я был глубоко потрясен, когда выяснилось, что в силах вместить высшую сатанинскую сущность. Понятно, что кроме меня это не удалось никому. Иерархия неизбежна. Задуманное мною на сегодняшний вечер абсолютное соборное перевоплощение принесет, я думаю, немало сюрпризов. Некоторые, возомнившие было, что могут со мной потягаться, станут бесами низших ступеней. А куда деваться мелким бесам? Кушать хочется всем, им тоже надо в кого-то воплотиться. Но найдутся, без сомнения, и демоны высокой пробы, которым я уготовил высшие должности при своем дворе. Вообще, мне кажется, никто не останется недовольным. Даже те неполноценные, ознакомительные эксперименты, которым я до сегодняшнего вечера подвергал ячейку, давали поразительные результаты. У всех слюна летела от восторга, все наперебой расхваливали восхитительные ощущения, испытанные в условиях лишь частичного метаморфоза. Что же говорить о полном воплощении?

Итак, мы попробуем, а дальше будем думать. Лозунг движения будет примерно такой: «Будь, чего не было, а то, что есть — исчезни без следа». Изящно, правда? Что до меня, то по-моему, ничего. И коротко, и суть отражает.

Наступит день, когда с лица Земли испарится — в основном, добровольно — все, вызванное некогда к реальной жизни. Оно не сгинет, вопреки многочисленным прогнозам, в виртуальной бездне. Оно останется вполне материальным носителем сознания, к восприятию которого готовилось на протяжении тысяч лет. Идея, незаслуженно лишенная права на жизнь, займет, наконец, заслуженное место.

Только что мне пришла в голову оригинальная мысль: что, если я объявлю все происходящее розыгрышем? Испытанием на прочность? На самом деле, удивлю я собратьев, у нас совершенно противоположные цели. И я — совершенно противоположный. Мне, пожалуй, пойдут волосы до плеч, кроткий взор, простая одежда. Сияние со свечением — пара пустяков. А им, скажу, весьма придутся кстати огненные мечи и белоснежные крылья — кому по три пары, кому — по одной. Свежий подход. Да. То есть где-то уже было, но я почему-то оставлял такой вариант без внимания.

Кое-кто, наверно, начнет возражать. Ну, и ладно. У нас никакая не принудиловка. Кто хочет так — изволь, кто желает этак — тоже наше благословение. Места хватит всем. Половина зала — в белых одеждах, половина — в черных хламидах. Лишь бы после не передрались. Потому что, при любом исходе дела, до конца нам суждено шагать рука об руку.

© февраль — март 2000