Исполнение чисел

…Ибо то, что не есть Он, нам понятней, чем то, что Он есть.

Поэтому чем далее отстоят уподобления от него,

тем истиннее Мы постигаем.

Ф. Аквинский, вопрос 1, раздел 9, том 1

 

От автора

 

В этой повести наверняка будет много противоречий и нестыковок, да и с логикой плоховато. Но ведь и в жизни не все удается продумать наверняка, правда? Тем более, в проекте такого масштаба, о котором пойдет у нас речь. Сие положение дел печально. К тому же это повесть о малоизученном явлении любви. А каждому известно, что нет повести печальнее на свете, чем…

 

Вместо солидного Пролога – очень короткий

 

— Карточки украли! Карточки! – по древней привычке заголосила какая-то бабка, хотя речь шла только об одной, особенной, карточке.

Вокруг – дело происходило на городском базаре с павильонами и свободным проездом – столпился народ.

Разные попадались там лица: красные, сизые, бледные, под барашковыми шапками и неестественными шляпами, под узорными платами; сплотились салопы, шинели, пальто, плащи, дутые куртки. Бритые черепа покачивались в образовавшемся море людей, как смертоносные мины, замаскированные под охранительные буйки.

Остановился трамвай, и наглухо перекрыл движению горло. Из нескольких сверкающих мерседесов, разбавленных ауди, под шелест распахиваемых дверей, степенно шагнули на мостовую респектабельные фигуры. Молодые и не очень молодые. Недовольные пожилые оставались согреваться в салонах, ибо их кровь остывала. Вдобавок резонно напомнить, что у пожилых владельцев такого рода машин, случись им выйти, кровь остывает еще быстрее и сразу сворачивается. Многие, чуть ли не все, полезли по карманам и бумажникам, интересуясь сохранностью собственных «карточек.

Поминали великую, бессмертную Аннушку, разлившую масло – таких осточертевших и начитанных субъектов знатоки норовили изматерить заслуженной бранью.

— Опомнись, бабка! – урезонивали старуху. – Ты посмотри, какое у нас на дворе тысячелетие! Или ты блокадница из уцелевших, не разбираешь времен!

Скоро выяснилось, что «утащили» пластиковую карточку: даймер, за показаниями которого старуха жадно следила, теряя остатки разума – кому он нужен? мы имеем в виду даймер, да и разум сомнителен. Потеряла…

— Тогда понятно, — присвистнул кто-то. – Велика беда! Так зачем же ты вопишь? Добрые люди, отведите ее на ближайший пункт, пусть ей выдадут новый… Всего и хлопот, бабушка! И добрая старость не в радость…

 

Часть первая

Арифметика

 

1

 

 

Список 1, фрагмент, в порядке умножения шансов

 

107543219…

  1. Карл Гумменмахер, Лейпциг, e-mail…
  2. Анжела Маус, Веллингтон, e-mail…
  3. Луиза Тевистер, Джорджтаун, e-mail…
  4. Сведений нет.
  5. Сведений нет.
  6. Абу Хассан Авад эль Саид Хисин, Эль-Минья, e-mail…
  7. Сведений нет.
  8. Жак Маршак, Клюни, e-mail…
  9. Марат Приморский-Постинорский, Мурманск, e-mail…
  10. Тихон Пластинов, Санкт-Петербург, e-mail…
  11. Сведений нет.
  12. Сведений нет.
  13. Сведений нет.
  14. Сведений нет.
  15. Осип Охотов, Харьков, e-mail…
  16. Капитолина Кузнецова, Москва, e-mail (-), адрес…
  17. Рю Мокуами, Киото, e-mail…
  18. Сведений нет.
  19. Тельма Йенсен, Кельн, e-mail…
  20. Фарид Аднан, Кандагар, e-mail (-), адрес…
  21. Сведений нет.
  22. Сведений нет.
  23. Сведений нет.
  24. Сведений нет.
  25. Зебадия Томпсон, Нью-Йорк, Бронкс, других сведений нет.
  26. Джон Монтгомери, Лас-Вегас, e-mail…
  27. Оксана Светлова, Москва, e-mail…
  28. Сведений нет.
  29. Сведений нет.

 

2

 

Вершины нумерологии

 

 

Выдержка из секретной и не в полном объеме санкционированной аудиозаписи, произведенной во время рабочего заседания международной комиссии по обеспечению продолжительной жизни в условиях демографического кризиса, глобального контроля, управляемой заботы и взаимной поддержки.

Ответственные организации: федеральные контролирующие органы и учреждения, ведающие вопросами помощи извне, самопомощи и помощи принудительного характера.

«Шуршание пленки:

— Мыслишка не новая, но у Земли больно много пупов. И больно – в буквальном понимании слова. Куда ни ткни – угодишь в самобытный пупок. … ибо пуп Земли – человеческая особь. По примерным подсчетам, их миллиардов десять или двенадцать – и как же оно все рожалось? Иные отверстия зияют и кровоточат; иные потом гноятся; в отдельных местах заросло; повсеместно – пупочный сепсис, частые случаи обвития пуповины с выпучиванием глаз и последующим безумием. Кому-то эту хорду перестригали, кому-то – перекусывали, а иным отделяли плаценту вручную, с наматыванием на предплечье, что крайне опасно и чревато смертельными осложнениями. Короче говоря, пупов земли, именно – особей — образовалось столько, что стали они смахивать на ветряночную сыпь, которую впору мазать зеленкой, но лучше – сразу лбы… не надо припоминать разросшийся виноградник при едином стволе… оставим клерикальную демагогию любителям.

— Значит, господа, вы все-таки думаете их метить? нас метить?

— Отстаньте вы с вашими кликушеством и поповством! Покажите мне зверя – кто здесь вышел из вод? Кто исчисляется тремя шестерками? Мы его вызовем… Бросьте, в конце концов, молоть чепуху.

В записи – пауза. По всей вероятности, настраивают экран с изображением.

Сердитый и агрессивный голос, согласный, однако, на примирение:

— Смотрите, вот же заснят весь процесс. Вот головка прорезалась… удивляюсь я вам, дамы и господа. Можно подумать, будто вас рожали как-то иначе. Не буду уточнять, во избежание склоки… Вот, уже вынули. Смотрите: ручонку прикладывают к цифровому комбинаторию. Все! Вся процедура! Какие тут чертовы метки? Они же, якобы, черные? Смотрите, какой у мальчугана номер!.. Жить да жить!.. Не забывайте, конечно, что номера меняются автоматически; они порядковые и не касаются судьбы… Сейчас ему вручат его пожизненный персональный даймер… прикрутят к ножке, вместе с бирочкой… видите, цифры забегали!.. ну, это ведется счет дням и часам, вы понимаете…

— Долго проживет, — кричит кто-то.

— Это бабушка сказала надвое, — доносится чье-то едва различимое ворчание.

Вмешивается старческий – а значит, умудренный, и потому — наверняка недоброжелательный голос:

— Почтенный коллега, а что вы нам тут художественно рассказывали о гноящихся пупах Земли, которыми все мы, если я правильно уловил ваш сарказм, себя почитаем? И о том, что надо бы смазывать лбы раствором бриллиантового зеленого? Вы знаете, каково предназначение данной процедуры? какого сорта структуры занимаются ее осуществлением?

— Об этом вам будет сообщено во второй части моего доклада, — отозвался оппонент не без оскорбительного гонора. – Эта часть не для записи на манжетах. При переходе к ней выключите записывающую аппаратуру. Выходя из этого здания, каждый из вас даст подписку о неразглашении услышанного. Первую часть заседания международной комиссии «Человек человеку – брат» объявляю закрытой. Перерыв, господа, прошу в фойе. Вы можете посетить буфет, столовую… бар не могу рекомендовать, но не могу и препятствовать…

Шорох пленки не прекращается: кто-то, имеющий либо власть, либо мужество, а скорее всего – глупость, переговаривается шепотом с неустановленной особой:

— Вы не знаете, кому пришло в голову такое удачное название – даймер? Вот уж всем карточкам кредитная карточка. Не таймер, не будильник какой!

— Усыпальник. Понятия не имею. Ясно, что от английского «умирать». Не нахожу ничего удачного… Довольно мрачно…

— А вы знаете, как они договорились с цыганами? О линиях жизни?

— Судьбы, вы хотите сказать?

— Плевать покамест на судьбу; я говорю то, что я говорю – о линиях жизни.

— Ну, а как же. Им подарили целое государство, как евреям. Нарезали от соседей…

— К радости первых…

— И к восторгу вторых… Однако и первые не ликовали. Всех не переловили, но согнали многих — миллионы. Протянули проволоку. Демаркировали границы. Поставили пулеметы и велели делиться прабабушкиными секретами. Голос, хироманты-хиропрактики! Голос! Ав-ав!.. Иначе – огонь! Выбирайте! Те смотрят себе на ладошки, и вроде бы помирать им не время, но вот уже первая очередь, поверх голов… Судьба начинает вмешиваться в намеченное… ангелы света и ангелы тьмы готовятся к рукопашной. Уже бьют крылами…

— Какой ужас. Это, конечно, не добрый старенький Павлов. Хорошо, что у Мальтуса не было ни автоматов, ни интереса к собакам. Мгновенный рефлекс. И что же те?

— Сначала, конечно, они прокляли нас всех и навсегда. Я хочу сказать: всех, кто не они. А когда увидели, что дело серьезное… Ну, опереточных баронов поназначали министрами, прочих – выборной демократией. Языки-то и развязались. Между прочем, раз уж заговорили о судьбе, то гуляют нелепые слухи, что по судьбе уже тоже получены некоторые, крайне скудные, данные… допускающие определенные перестановки…

Запись обрывается».

 

 

3

 

Основы нумерологии

 

 

Итак, господа гимназисты, позвольте ознакомить вас с изменчивостью номеров. Записывайте: Дано…

Пожилая учительница в штопаной шали, ранее преподававшая невразумительное обществоведение, повысила – с учетом былых заслуг – квалификацию за государственный счет – и теперь преподавала основы народившейся нумерологии вкупе с началами мировых религий.

Кто-то плюнул ей прямо в заплату изжеванной промокашкой: попал.

Личный номер учительницы неуклонно полз вверх; впрочем, ее подопечные весьма удивились бы, узнав, что в иерархии выживания кое-кто из их братии находится еще выше. А чем выше – тем хуже, этому учат с яслей. Но никто не интересовался ее даймером. Да и за своими по молодости не особо следили.

— Дано… номера 20, 21, 22, x, y, b, z… Неожиданно стало: 40, а, с, 42, n, 43, 44… Вопрос: почему это произошло? Почему перетасовались номера?

Мертвая тишина в классе. Жужжит, разумеется, пронумерованная кем-то высоким, но никому не интересная муха. Очередность в мире людей принципиально не отличалась от таковой в мире животных и растений, но это были разные очереди. Они не пересекались.

— Настругали… — с последней парты раздается писк.

Учительница, что хватает силы, бьет указкой по стопке сочинений на свободную тему.

— Правильно, — переводит она дыхание. – По причине неожиданного прироста населения верхние номера сместились вниз… Вам нужно понять, что кто-то из новорожденных умрет в 40 лет, но другой, например, приговорен судьбой скончаться годиков в 60… или в два с половиной…

Она неожиданно хихикнула. Она почувствовала, что путается в цифрах, и ей самой солидно за 60. Она умолкла, и класс, который отреагировал послушанием не на увещевания, а на сдвиг, не без ужаса наблюдал, как учительница озирается по сторонам, но вместо учеников обнаруживает, следя за ними, внимающих ей заспиртованных змей, чучела птиц, головы крокодилов и прочих рептилий с амфибиями – биологические экспонаты, давно и далеко улетевшие в минус, если отсчитывать от нуля-эталона, и все это явственно отражалось в ее зрачках, как на экране, видное, будто по волшебству, даже с последней парты для дальнозорких.

Потом она замолчала, потому что ее уже ждали в хосписе, и она дорабатывала последние дни; хоспис был ей как обещан, так и оплачен школьной администрацией.

Потом учительница рухнула в кресло, из-за чего старые ножки – его, не ее, конечно, – захрумкали, будто свиньи, которым подложили морковь. Это произошло мгновением позже грохота, потрясшего класс: кто-то, балуясь, исподтишка раскачал стеллаж и обрушил его на шею соседа, который успел, управился высказаться на тему прироста населения и этим выполнил свою последнюю миссию в подлунном мире.

Скажи ему кто, что сейчас приведется опередить учительницу, он сильно бы удивился. Даймер, самоуверенно заброшенный вглубь ящика письменного стола, дома, жижикнул и выдал замороженный ноль.

 

 

4

 

Явление сна

 

 

Горы, скалы, сопки; выжженная земля. Ни травинки, ни ручейка. Изредка попадаются мелкие ямы, заполненные вечным снегом под корочкой пресного наста. Декоративное солнце, продолговатое рваное облако – невзирая на пронизывающий до костей ветер, замершее на месте.

Слепой поводырь, всего трое слепцов. Поводырь оступается, падает в пропасть; второй взмахивает посохом и отправляется следом. Откуда-то возникает четвертый, он норовит вцепиться в третьего, но поздно, все валятся в ущелье, где – странное дело – четвертый, возникший последним, погибает не сразу и продолжает шевелиться. Он делает загребающие движения; он даже и не слеп, он почему-то очень спешил задержать и спасти третьего, но просчитался. Однако он все еще знает, что ему делать: он пытается сесть, хотя ноги ему окончательно отказали – у него сломана поясница. Зато работают руки. И он, вместо ног, протягивает перспективные руки в ожидании веревки, как будто ему известно, что некто швырнет моток бечевки: он угадал, моток летит, разматываясь в полете; конец вервия падает прямо в руки четвертому с уже готовой петлей, куда тот суетливо просовывает кисти. Вообще, непонятно, что это за местность, откуда ландшафт. Камни, кривые тропы и звонки, звонки, звонки, очень тревожные. Но кому и откуда сюда звонить! Четвертый, просунув руки в петлю, дергает веревку, проверяя ее на прочность, и та, почти невесомая, падает на него, надеваясь неровными кольцами-поясами, выпущенная бросавшим сверху. А вот и кто-то новый, разрываемый звонками в болевые клочья, летит прямиком на четвертого, застывшего с разинутым ртом: это – пятый, явившийся с мотком, огромная туша, распластанная в холодном воздухе. Она сорвалась с горной тропы. Она целиком, наповал накрывает обезноженного паралитика, следящего за падением со связанными петлей руками, опутанного упавшими петлями; раздавливает четвертого и гибнет, исторгая самый главный звонок пробуждения.

Охотов звонил и звонил, часы показывали два часа ночи.

Тихон Пластинов взвился с постели, побежал в прихожую, сорвал трубку.

— Да! – закричал он. Пластинов, в ожидании важных событий, не собирался спать, но все-таки задремал.

Сонное ущелье с бесполезной, мягко падающей веревкой, по-прежнему стояло перед глазами.

Наученный ночными звонками отдаленных, особенно заботливых и тревожных Замыкающих-паникеров, особенно междугородними, он узнавал неприятные вести по их дикому торжеству, которому было тесно в прерывистом звуке, как и в самом Тихоне Пластинове. И приготовился умереть.

 

 

5

 

Перетасовка

 

 

— Да, — нарочито убитым голосом повторил Тихон. Талантливо убитым голосом.

Трубка трещала, как раскаленная сковорода.

— Это Охотов из Харькова, — донесся слабый голос.

— Что случилось? – Пластинов присел и посмотрел на старинный шкаф, где хранились вещи и документы.

— Гумменмахер, Маус и Тевистер умерли.

Тихон помолчал. Зная, что в базе данных видны лишь перечеркнутые фамилии, которые повисят какое-то время, а потом испарятся, он все-таки спросил:

— Что же произошло?

Как ни странно, у Охотова был приготовлен ответ.

— Они приехали в Женеву на конференцию по вопросам гуманитарной помощи Направляющим. Пошли в кафе. Там их и накрыло. Взрывом. Об этом написали в газете и передали по радио… У меня по ночам постоянно бубнит радио… на волне «Минус и Плюс»…

«Надо же, успел пронюхать. Абу Хассан почему-то медлит…»

— Я плакал, — Охотов говорил в прошедшем времени, но продолжал рыдать. – Что-то разбудило меня, что-то заставило пойти за бумажником, вынуть из потайного кармашка даймер – и… о боже, уже так близко!

Пластинов, ничего не говоря на это, слушал. Смерть была рядом. Он мог умереть в любую секунду. Не те времена, когда люди мерли миллионами в день, однако Карл Гумменмахер с недавних пор стоял во главе списка, и до Пластинова оставалось девять человек. Теперь их стало гораздо меньше.

Но могло и отбросить, однако Тихон был уверен в обратном.

Стояла тьма, Тихон медленно раздевался, чтобы сменить одежду – неважно, что это была лишь ночная одежда, для сна; таков был негласный порядок; ему не впервые приходилось видеть, как перечень сущих отмирает целыми пластами, и вымирают не только отдаленные номера. Миллионные. Тысячные. Сотые. Номера, идущие за его собственным номером. Иногда номера восстанавливались: это означало, что родился ребенок, новорожденный, которому предстоит умереть первым – до того, как обеспокоенный номер окажется перечеркнутым. Бывало, что очередь, несмотря на активнейшие мероприятия, обваливалась тысячами и десятками тысяч, однако при таких катастрофах образовавшиеся лакуны заполнялись очень быстро, и сытость возвращалась, и обволакивало войлочное спокойствие – все по демографическому закону военного и якобы мирного времени.

Пластинов знал, что сведения искажаются, но только для единиц. Мирянин Охотов, не имевший высокого допуска, об искажении сведений не знал ничего. Он не был единицей. «Единица вздор, единица ноль!» — саркастически процитировал Маяковского Пластинов. Конечно, нули стреляются.

Номера непостоянны и условны; бывает, что они обновляются на дисплее за миллисекунды, и вероятность гибели человека то возрастает, то понижается. Но сами сроки неизвестны; ясно только, что номер пятый не может умереть после номера девятого.

Пластинов ударил по клавишам и запустил базу данных. Его собственный даймер где-то валялся, опрометчиво забытый. Из базы он узнал о событиях. Да, надвигались запланированные перемены. Он прижимал плечом к уху трубку, и Охотов, его ближайший известный Замыкающий, продолжал бубнить о погибших. Потом вдруг умолк.

Тихон вынул платок и промокнул невольную испарину.

Он видел, как в базе перечеркиваются номера Абу Хассана, Жака Маршака, Марата Приморского-Постинорского, Тихона Пластинова, Осипа Охотова, Капитолины Кузнецовой… И так далее.

Еще он услышал, как в Харькове грохнулась об пол не только трубка, но и весь аппарат. Скорее всего, с Охотовым вышел удар, кровоизлияние в мозг, и он потянул за собой всю систему коммуникации.

«А Мурманск смыло в море, — подумал Тихон, вспоминая своего Направляющего, Приморского-Постинорского. Жак Маршак подавился устрицей… Абу Хассан пал, ударенный верблюжьим копытом… ужаленный верблюжьей колючкой… раздавленный верблюжьими горбами… захлебнувшийся одноименным плевком… под копытами ишака… ударенный скорпионом».

Тихон Пластинов отошел от дисплея, отомкнул дверцу шкафа и вынул документы на имя Устина Садко. Там же нашелся и даймер, на нем высвечивался его новый, обнадеживающий номер, очень крупный, весьма удаленный от первых. «Идут-идут три курочки, вторая за первОй…. вторая за первОй… ну, а третья – позади», — раздраженно прервал себя Садко, изрядно подзабывший историю курочек.

 

 

6

 

Устин Садко

 

 

Устин Садко, как и подобало новоиспеченному, уже разделся, но еще не оделся. Стоя голым, он молвил, обращаясь к дисплею:

— Ты был заботливым Замыкающим, Осип Охотов, и я не забуду тебя никогда, как бы ни старался.. Ты был несказанно глуп, но это лишь усугубляло заботу. Прискорбно, что смерть настигает лучших… и все никак не настигнет худших… Особенно жалко мне тетку Капитолину, которая заботилась о нас, закармливая тяжелыми, но отменными пирогами. Вес посылки достигал, бывало… да пребудет с ней тот Господь, которому она верила.

Страшные фигуры по прозвищу «сведений нет» давно перемешались с нормальными, полноценно идентифицированными Направляющими, Центровыми и Замыкающими. У них были адреса и телефоны; многие пользовались электронной почтой.

— Но худший – это я, а значит, дела не так безнадежны, — проурчал Устин, выбирая себе одежду. – Во всяком случае, один из худших.

— Что значит – нет сведений? – спрашивали Пластинова, а теперь будут спрашивать Садко на разного рода лекциях и семинарах. — Номера-то цыганские есть? Значит, и люди есть. Какие-нибудь бедуины, болтаются по своим пескам, лови их, присматривай за ними. Нехорошо жить вдали от цивилизации… Вон пигмеи – поди, разыщи их. С любым бомжарой управиться легче, чем с аборигеном пустыни.

— Человек человеку – брат, — Пластинов обтекаемо утешал аудиторию. – Найдем, пропишем, обозначим, окружим заботой.

Любуясь собой, Устин Садко включил все освещение, какое было в комнате, и облизнулся. Он напомнил себе коварного графа Фоско из романа Уилки Коллинза – но не только не такого толстого, слава богу. Он был вылитый Тихон, но вот появились халат и очень быстро нашлись подобающие фамильные перстни, и прежний Пластинов вдруг как-то сразу раздался: полноватый, но не тучный – с двойным подбородком, беременным третьим, пока еще бессмысленной вздутостью; по-новому смотрелся и маникюр, который Тихон выполнил накануне заодно с педикюром. Упругая кожа, прежний ёжик рыжеватых волос, молодцеватый вид, успешность и условный фитнесс.

Садко выкатил из-под шкафа скейтборд, проехался по комнате, ударил – следуя рекламе великого чая – в боксерскую грушу: о’кей. Я снова бодр и готов продолжать мою деятельность.

Рюмка водки по Тихону, смерть отступила. Устин закусил корочкой, посыпав ее крупной каменной солью. «Где твое жало, смерть?» — осведомился Садко и принялся кощунственно заглядывать за шторы и в углы, шарить под мебелью.

«Нету тебя покуда. Нету».

Развлекаясь, Садко продекламировал: «И скучно, и грустно, и некому руку подать», намекая на более не существующего Тихона, которому, правда, ему никогда не случалось подать руки. Сцеплять на заседаниях – пожалуйста.

Новенький даймер все больше нравился Устину Садко: его привычная гибкая плоскость, заурядная бегущая строка, настроенная на передатчик специального спутника для закулисных особ, компактность, расцветка. Да, номер очень далекий. Он очутился где-то в конце очереди на казнь. Ему припомнилась набоковская книжка «Приглашение на казнь». Его, мелкого, приглашали в числе последних. Да, истинно так: Великие нарекутся Малыми.

Устин Садко вернулся к дисплею: там все давно переменилось, и он моментально отметил свою новую Замыкающую: наконец-то – Русудан Монтекян. И речь никак не шла о младенчике, компенсаторно народившемся взамен, допустим, Охотова. «Питерская прописка, зрелая женщина», — с удовольствием отметил Садко и отключил аппарат.

«Хорошо бы мне еще раз посмотреть на эту Русудан, — подумал Устин. – И кто же ее замыкает?»

После Русудан стояло избитое: «Сведений нет».

«Ну да, конечно, — усмехнулся Направляющий. – Целится в первую сотку…»

Задуманное воплощалось, как по нотам.

Ему было приятно управлять случайностями, отрадно назначать себе в компанию приглянувшихся попутчиков. Особенно эту парочку – курочку впереди, анонимного петушка – позади. Их действия давно привлекали внимание международных контролирующих структур.

Он сладко потянулся, ощутив близость гибели – пусть и фальшивую, но острую. Охотову было, по кому убиваться: ни тебе привычного и недавно очень далекого Гумменмахера, ни Маус, ни Тевистер. Устин Садко слышал, что Тевистер – активная феминистка и лесбиянка, рвущаяся к власти. «Поделом. Вот уж кого не жаль». Хвала богам, что обновление базы для простолюдинов происходило мгновенно, ибо зияющие дыры в пространстве, мышлении, времени, очереди плодят сумасшедших.

Очень давно, когда он был мелок и звался не Тихоном, не Устином, а как-то иначе, он был женат на одной безмозглой и жадной стерве. Однажды та выставила его на улицу, отправила на ночь глядя жечь костры в очереди за каким-то заморским барахлом. Там действительно жгли костры, читали списки, под гармошку записывали на ладонях концентрационные номера. Когда, тремя часами позже, его номер выкрикнули, он отошел от костра, поднял руку, показал всем звериное число, повертел, чтобы все видели, и стер, размазал его плевком. И ушел, оставив по себе засиявшую память; а очередь – почти незаметно – содрогнулась, ибо столкнулась с потусторонним, для себя непонятным.

Ну что же, достопочтенный Мальтус – природа не выносит пустоты. И где отсекается одна голова, там гидра выпускает десять новых. Иногда, конечно, соотношение выбывших и прибывших настораживает и понуждает удивиться. Не иначе, как люди подвластны какому-то особенному демографическому закону. Больше младенцев мужского пола рождается в предвоенные годы, а вирусы под героиновым соусом — просыпаются в мирные. Но человек человеку – брат. Под эгидой всеобщей и не вполне бескорыстной заботы это не шуточка, брат. Человек. И все же людей развелось многовато: Устин Садко, ведя разумную и рассудительную беседу без собеседников, повторял усопшему Мальтусу тезисы доклада секретной комиссии, в которой участвовал. Экая пропасть номеров, плюнуть некуда. Харькнуть побоишься, да вышла нужда поохотиться. Охота на Охотова. Язык до Харькова доведет, а плевок – до середины Днепра. Что за чушь? Что за игривые настроения?

Тихон Пластинов ни разу в жизни не видел своего Замыкающего, Охотова, но тот усиленно, даже в чем-то неразборчиво-патологически, заботился о его выживании, памятуя о гарантии в данном случае для продления собственных дней. Лагерную пайку больше не отбирали, ею делились. При этом сохранялось главное правило: «Умри ты сегодня, а я – завтра». Поправка была незначительной: вместо «умри» записали в скрижалях: «живи», да заменили союз: «а» — на «и».

Пластинов, не считая нескольких неуловимых анонимов, был его Направляющим. Направляющего надо беречь и любить. Он выживет подольше – ты выживешь подольше. Охотов слал ему посылки – сало, шоколад, лекарства; поздравительные открытки для снятия возможного стресса, который снижает иммунитет и магнетически притягивает смертельные болезни; устраивал в санатории, выручал деньгами. Пластинов, не нуждаясь в этих дарах, принимал их как должное, но вполне равнодушно, и не был уж так благодарен Охотову. Своя рубашка ближе к телу, дело известное, и Тихон был для Охотова как раз такой рубашкой – такой, да не совсем. Бывают шуточные вещи, которые растворяются: например, плавки. В рубашке не купаются, если только речь не идет об околоплодных водах, но мы и не требуем абсолютных аналогий… Пластинов служил настоящим спасательным кругом, бронежилетом, кольчугой, щитом и крепостным валом.

Все, присланное из Харькова, вместе с пирогами Капитолины Кузнецовой, Пластинов пересылал в город Мурманск Марату Приморскому-Постинорскому, которому был Замыкающим; тот же, замшелый холостячок, небогатый и одинокий, в свою очередь замыкал вообще недосягаемого Жака Маршака из французского городка Клюни, где возвышается большое конюшенное аббатство, и очень переживал, изливая Пластинову электронные слезы: ему никак невозможно самолично поучаствовать в судьбе Направляющего, но что поделать, сделать нечего. Надо жить! А жить подобная пара могла многие годы без неприятных потрясений и тревог, ибо мерли где-то и кто-то, без них, некие другие люди-братья из верхней половины списка, как бывало, в конечном счете, всегда. А вообще в окружающем мире сделалось будто бы безопаснее, но вроде и беспокойнее.

Судя по серьезным изменениям в базе, произошла очередная крупная катастрофа с прорвой погибших. Теракт? Наводнение? Но список тут же раздулся заново: младенчики народились, спасители. Волхвы, по яслям и корытам! Ни зверю, ни птице – не спать! Зажигайтесь звезды, сплошь рождественские, это кому-нибудь нужно. Благодаря кровавым, только что вынутым из чрева мальчикам, в глазах Садко стояла общая численность населения, издание новое, отредактированное, исправленное, авторы – те же.

 

Часть вторая

Направляющий

 

1

 

 

Список 2, фрагмент, в порядке умножения шансов

 

6506890145…

  1. Михаил Мякушев, Екатеринбург, e-mail…
  2. Луиджи Фосса, Неаполь, e-mail…
  3. Сведений нет
  4. Сведений нет.
  5. Сведений нет.

6506890151 Тамерлан Извлеченный, Казань, e-mail…

  1. Сведений нет.
  2. Устин Садко, Санкт-Петербург, e-mail…
  3. Русудан Монтекян, Санкт-Петербург, e-mail…
  4. Сведений нет.
  5. Сведений нет.
  6. Сведений нет.
  7. Сведений нет.
  8. Сведений нет.
  9. Умар Гянджиев, Узбекистан, e-mail…
  10. Глеб Стогов, дер. Таракановка, Новгородская обл….
  11. Анна Дюхина, дер. Жабны, Новгородская обл.…
  12. Сведений нет.
  13. Сведений нет.
  14. Ангелина Фрайман, Мюнхен, e-mail…
  15. Сведений нет.
  16. Сведений нет.
  17. Сведений нет.
  18. Сведений нет.
  19. Беслан Гогоев, Грозный, e-mail (-), адрес…
  20. Сведений нет.
  21. Грегори Максвелл, Атланта, e-mail…
  22. Сведений нет.
  23. Каспар Караганов, пос. Васкелово, Ленинградская область, e-mail (-), адрес…

 

 

2

 

Основы нумерологии, продолжение

 

 

Когда наступило время хосписа, и учительница сгинула без памятного следа, Устина Садко пригласили выступить в гимназии с уроком мужества и добросердечия, а также основами нумерологии.

Формально он подвизался на второстепенных ролях в прокуратуре, но из отдела образования поступил деликатный совет, составленный в приказном формате – особенно в свете недавней гибели старшеклассника: пригласить Устина, и педагоги догадались, что эта малопонятное юридическое подвижничество заявлено в качестве откровенного прикрытия.

Устин появился в классе, и там уже никто не помыслил пустить ему между лопаток озорной шарик.

Парта, что стояла у стеллажа, испарилась. Место, где недавно высился сам стеллаж с экспонатами, пустовало тоже, оставив по себе мемориал: продолговатый прямоугольник самобытного цвета мастики, утомленной и затравленной нежитью, которая что-то же излучала и чем-то же эманировала.

— Все вы мужественные ребята, — начал Садко, усевшись за стол и внимательно оглядывая класс. – На ваших глазах погиб ваш товарищ. Быть очевидцами подобного происшествия всегда тяжело, особенно теперь, когда мир катится к миру… движется к миру, — поправил себя Садко. – Я надеюсь, что среди присутствующих нет его Замыкающего.

— Нет, — прошелестело в классе.

— И замечательно. Меня пригласили рассказать вам об истории того, чего, возможно, не успела поведать ваша наставница, да продлятся ее дни. Я начну с главного, я ненавижу вступления и предисловия. Но сначала мне хочется объявить минуту молчания по вашему однокласснику.

Все, грохоча партами, встали – привычное дело для гимназистов, вставать и садиться по двадцать раз на дню. Случается и помолчать, когда устраивают разнос или просто рассматривают испепеляющим взглядом. Постояли и нынче, не сломались.

— Прошу садиться, — Устин Садко аккуратно сел в новенькое кресло, доставленное взамен хрустнувшего. – Итак, позвольте мне перейти к делу.

Все это его слушатели слышали уже тысячу раз, но хорошо понимали, что тысяча одна ночь – она и есть тысяча и одна ночь; усомнившиеся рискуют головой, ибо Шахрияр беспощаден, как Белый Бычок.

— Вам известно, что в мире стало опасно жить. Еще недавно любая секунда грозила вам ударом, пулей, ножом, направленным и нечаянным взрывом. И потому для сплочения человечества, прибегнув к помощи древнего цыганского народа, людей — признаю откровенно – силком, по принуждению заставили, говоря грубо, беречь и хранить шкуру своего ближнего. Возлюби ближнего своего, как самого себя – это из Евангелия. У вас ведь преподают Закон Божий? Вы в курсе?

— Даааааааа, — изнеможенно протянуло несколько человек.

— Это означает, — продолжал Устин, все более вдохновляясь своими марионетками, — что не надо рыть яму другому, ибо ты сам угодишь в яму… Не надо ловить его сетью, ибо ты сам будешь уловлен в сеть… Короче говоря, человеческое содружество укрепилось настолько, что даже возникли давно забытые странники и пилигримы, которые, не имея сведений о своих Направляющих, ищут их, чтобы оберегать… себя в том числе, то есть косвенно. Иногда пилигримы пускаются в путь заодно с Замыкающими. Вы уже проходили Чернышевского, его теорию разумного эгоизма? Мне будет хорошо, если тебе будет хорошо… Каждый человек – Замыкающий, Центровой и Направляющий сразу, и в этом слились Прошлое, Настоящее и Будущее, одновременно видимые только Творцу, его подобие и образ, Троица. Юноши! Надо жить будущим! А прошлое само о себе позаботится. Пусть и не обманешь судьбу, но в наших силах продлевать сроки…

— Почему бывает «нет сведений»? – проквакал некто со средней парты.

Устин Садко, изготовившийся к высокому слогу, был сбит и немного замешкался, переходя на приземленный.

— «Нет сведений» означает, что человек, может быть, еще и не родился, а как родится – сразу умрет. Или его не найти, он проживает в бедной стране, не имея подчас самого имени – туда не добраться с даймером: например, в заросли Амазонки… в Экваториальную Африку…

— Только Дон и Магдалина, быстроходные суда, — пропели в классе дуэтом.

— Что такое? – не понял Садко.

— Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. Это Киплинг, господин лектор. Извините, что мы вас перебили.

— Можно взглянуть на твой даймер? – осведомился Садко у отвечавшего.

— Дома забыл, — пробурчал паренек, словно речь шла о дневнике. Он нюхом чуял, что лектор не любит, когда его перебивают. И оттого нисколечко, совершенно не хотелось показывать ему даймер. Что-нибудь другое – пожалуйста, вплоть до причинных мест. А даймер – нет. Лектор не властен над даймером разумом, но властен, как все мы, дурным и недоброжелательным глазом….

Лектор продолжил:

— Бог с тобой, давайте продолжим. Итак, Направляющий, Центровой, Замыкающий – это Вчера, Сегодня, Завтра. Это Божественная троичность в ее мирском отражении: начало, процесс, завершение. Человек, если вспомнить Булгакова, смертен так же дьявольски внезапно, как и прежде, но при этом он сделался более человеколюбивым – хотел он того или нет. Многим такое не нравится, и приходится не по их вольнолюбивому, а чаще – просто разнузданному нутру. Но это изменится, это поселится в генах – поселился же ужас… Поглядите, какие, благодаря управляемой заботе, появились зазоры, как увеличились промежутки между смертями. Сейчас, например, сию вот секунду, в нашем мире не умирает никто. Потому что ваш погибший товарищ был Замыкающим вашей учительницы. Там кое-что перетряхнулось, в базе данных, и она, непривычная к высоким технологиям, не знала… Теперь, пока она в хосписе, на Земле не умрет ни один человек…

…В хосписах, гуманности ради, даймеры отбирали, но пациенты давно уже вызубрили все назубок и примерно представляли себе очередность… Они вычисляли, кто станет следующим, и, рассаженные по коляскам, привычно слушали маленькие радиоприемники.

Учительницу биологии ожидали давно, и облегченно – прерывисто, правда — вздохнули, когда въехало кресло, заполненное ею, учительницей. Она, напичканная лекарствами, благожелательно и сонно рассылала улыбки налево и направо.

Какая-то раковая больная, из местных заводил, которые всегда объявляются при всяком сообществе, особенно замкнутом, достала блокнот и со значением посмотрела на ветерана, который был глух и смотрел телевизор: показывали старинный парад.

 

 

3

 

Перекресток

 

 

Устин Садко стоял на перекрестке, когда до него, Садко, дотронулся заросший космами, весь битый-перебитый калека с искривленной шеей и костылем; он был, однако, одет в дорогой, но донельзя выпачканный спортивный костюм; через лицо бежала тугая повязка, не скрывавшая, но подчеркивавшая одноглазость. Это был пилигрим, которых за годы повального человеческого братания действительно развелось видимо-невидимо. Такие скитальцы странствовали, разыскивая своих Направляющих и Замыкающих, выступая в качестве одиноких сирот-Центровых, а то и вовсе не поймешь, кто по счету за ними тянулся, и перед ними кто стоял – целые стайки людей, и каждый человек был человекам Направляющим и Замыкающим, а иногда, в приличных кругах, почитался за Центрового. Люди искали, о ком позаботиться, чтобы оберечься чужой неприкосновенностью. Искали, предчувствуя беды и тех, кто позаботился, а то и пекся бы о них непрерывно. Их заносило в пустыни и топи; они проникали в лепрозории Таиланда и Бирмы, высаживались на антарктических берегах.

Этот пилигрим явно нуждался в ком-нибудь, похожем на стряпуху с ушедшими в прошлое пирогами — Капитолину Кузнецову, но был, к сожалению, бесконечно и очевидно одинок.

— Извините, — обратился он к Устину. – Какой у вас номер?

Спросить об этом было столь же естественным делом, как справиться о времени или ближайшем отхожем месте.

Садко пошарил в карманах.

— Мой Бог! – он огорченно взъерошил – встревожил — короткие волосы. – Вообразите – впервые в жизни! Я позабыл даймер дома. Но там стояла довольно крупная цифра. Во всяком случае, с утра.

— Благодарю вас, — печально изогнул голову странник. – Мне показалось, что убойные номера проживают где-то рядом.

— Воспользуйтесь электронной почтой, — бестактно и не подумав предложил ему Садко. – На бесплатной нумерологической бирже. Это в двух шагах отсюда.

Пилигрим вздохнул и, как мог, повел сведенными мускулами искалеченного шейного пояса.

— Ах, ну да. Нет сведений, — спохватился тот, уже репетируя будущие дела. – Извините. Мои соболезнования.

Устину моментально пришло в голову, что довольно странно искать и восстанавливать свою диаду наобум, в большом городе, где на случай, когда нет электронного адреса, существует специальный паспортный архив; сведения там отсутствуют лишь о жителях далеких кишлаков и архипелагов, где некуда сунуть младенческую руку для регистрации, да и носителя руки, не успеешь глазом моргнуть, уже не найти – не спрячут, так сожрут.

Прощаясь, пилигрим едва не шагнул прямо под колеса, но несколько цепких, осьминожьих щупалец из толпы его выдернули. Это смахивало на кадр из фильма ужасов, в котором хватают.

Краснея от возбуждения, Садко заглянул себе под ноги и отразился в мутной осенней луже: бритый ежом, с усиками, ладный и статный, но с укороченными по закону водных и атмосферных перспектив ногами. В руке – кожаный кейс, запертый на три замочка.

Он любил старые песни, спел и сейчас: «Осень, я давно с тобою не был». В луже действительно отражались птицы с облаками, но их заслонял Устин.

Рядом стояла мама с девочкой лет пяти.

— Красный свет, — сказала девочка строго и придержала маму за плащ, тогда как та явно спешила и порывалась идти. – Не забывай, что я твоя Замыкающая.

«Надо же, как бывает затейливо, — подумал Садко. – Мать и дочка – в отношениях последовательности первого порядка».

— Ах, сделай милость, отвяжись, — раздраженно вскинулась женщина, но все же повиновалась.

Зеленый огонь уже горел, и обе пересекли половину проспекта, когда ополоумевший микроавтобус влетел в пешеходную зону и выбил из мамы мозги.

Чтобы не слышать криков девочки, отделавшейся чем-то красным, Садко попятился, развернулся и быстро пошел, сам не зная, куда. Хоть сам он не знал, да ноги ведали: домой. Устин жил неподалеку, в паре кварталов от перекрестка; начался дождь, и ему даже не пришлось раскрывать зонта. Ежик рыжих волос покрылся каплями, которые нанизывались на иголки, но Устин ничего не почувствовал. Зачем-то он вдруг решил сказаться больным и сегодня вообще не выходить из квартиры. Деловой кейс покачивался в руке, как неспокойная совесть.

Устин Садко обитал в старинном доме эпохи, незнакомой с очередностью. Точнее говоря, какая-то очередность – того или иного сорта – существовала всегда и касалась разных сторон человеческого бытия, но редко предавалась огласке.

«Уж лучше бы сразу назвали сроки», — мрачно мечтал Садко в минуты слабости, но это было в стародавние времена и намертво кануло в прошлое. Однако цыганам, которых вокруг и в самом деле не стало видно, такая сила ясновидения оказалась не по зубам, коронованным золотом. Они так и признались, как на духу.

«Им там, небось, несладко без своих таборов, — думал дальше Устин, пока поднимался по лестнице. – Табор там, табор тут, а толку? В таком свободном, крохотном и строго охраняемом государстве не покочуешь».

По его мнению, мировые власти поступили с цыганами достаточно разумно, но слишком сурово. Скорее всего, за ними наблюдают, проводят исследования, гипнотизируют и сами перенимают гипноз.

«Стерилизуют, — докончил он ряд и поежился. – А ну, как те в отместку впаривают нам дезу? Хорошо, что это решили выстроить не у нас. Пустынь и степей хватит на всех, и к тому же накоплен богатейший опыт переселений, хотя при таких успехах естественного долголетия…»

Он вспомнил обновленную базу данных, отпер дверь, вошел в квартиру. Автоответчик уже мигал, и Устину захотелось сменить ему лампочку. Дурацкая старая мода – красный сигнал. «Ах, почему, почему, почему, был светофор зеленый? А потому, потому, потому, что был он в жизнь влюбленный!» Его распирали мелодии – так называемые «старые песни о главном», плюс неотвязная сентиментальность. Был бы зеленый – и тут его лицо перекорежило запавшим в памятное перекрестком.

Хорошо бы заняться аутотренингом. Или повторить тот, специальный, для секретных сотрудников – они называли себя корректорами.

Садко защелкал телефоном карманного проживания, наврал руководству с три короба так, что едва не прихватило по-настоящему, и острое кишечное расстройство уже подступало.

Потом занялся автоответчиком, одновременно поглаживая старинную вещицу-статуэтку: льва, плавно перетекавшего в собачку, миниатюрный памятник жертвам незрелой генетики.

Первое сообщение было с того света: от Марата Приморского-Постинорского:

— Видали, как тряхануло, а? Держитесь там, брат.

— Видал, — машинально молвил Устин. Но сообщение не завершилось, покойник добавил:

— И ящик вруби.

Пискнуло.

Полилось второе сообщение, оно было от Русудан.

— Здравствуйте, Устин – простите, что просто по имени. Надеюсь, вы не в претензии. Меня зовут Русудан, я ваша новая Замыкающая. Нам надо увидеться, перезвоните мне сразу, как только сможете.

Садко, хотя устройство прибора этого не требовало, списал себе номер на бумажку. Совсем рядом. Во всех отношениях рядом.

В новостях, запущенных по совету Марата, повествовали сразу о двух чудовищных землетрясениях: — в Токио и Дели. «Ну да, естественно, — думал Садко. – Однако мы оговаривали масштабы…» Не испытывая желания смотреть на толпу, воющую среди руин, Устин Садко в третий раз за последние несколько часов проверил базу. Она, конечно, трансформировалась, но ненамного. Он по-прежнему находился в конце перечня («Каково, интересно, тем, кто его возглавляет?» — подумал Устин, хотя еще ночью был близок к началу, но это выветривалось, вымывалось, а заодно – о беззаботной маме, которая не удосужилась ознакомиться с показателем даймера, хотя это ничего не меняло – или все же меняло?); среди недавних новорожденных оказалось сравнительно мало индусов и японцев. Его ближайшее окружение изменилось, если не считать сугубо нумерологических перемен. Сменились десятитысячные компоненты. Ах, да, извольте любить и жаловать: у Русудан Монтекян расшифровался Замыкающий: некто по фамилии Копулятов, под именем Роммель и без адреса. Интересно, как же его нашли, через какую запись… Впрочем, все это игрушка для широкой общественности.

Садко набрал записанный номер:

— Здравствуйте, Русудан, — начал он, и голос его внезапно треснул, переломившись надвое. Одна половина была воронья, вторая принадлежала певчему дрозду.

 

Часть третья

Центровая

 

 

1

 

Вершины нумерологии, продолжение

 

 

Шорох пленки, знакомый голос.

— Вам приходилось встречать людей, попавших, казалось бы, в безвыходную ситуацию? Из числа Направляющих? Они звонили вам, а вы молчали в бешенстве, ибо не могли им помочь. Страдали не только за себя, но и за них: теперь почувствовали, как обновляется, оживает полумертвая мораль? На девять десятых мертвая? Однако потом все как-то устраивалось само собой. Согласны?

Гул. Выкрики: «По десять раз на дню! Из-за любого прыща на жопе!»

(С усмешкой): — Ну, это дело житейское. Оно не в счет. Вы – Направляющий? Вы должны отправиться лично, высосать прыщ, смочить ранку собачьей слюной, где сто лекарств… И все это оплатить, когда Замыкающий недоступен – допустим, он в Арктике или Парагвае…

(Уже серьезно): — Я говорю о другом. У нас появились кое-какие наработки по судьбе. Самые мизерные, но руководство проектом уже занимается предварительными испытаниями…

Голос со стороны:

— Научимся проклинать?

— И до чего же у вас мозги набекрень. Но почему – не благословлять?

Пристыженная тишина. Шорох. Шаги.

— Цыганские лидеры оказались сговорчивее старух. Для черной работы мы уже научились делать клонов с линиями жизни, постепенно сокращая реальное население и создавая видимость полноты. Известно, что клоны тупы, живут недолго – считанные дни, и у них вовсе нет линий: ни судьбы, ни жизни. Теперь у клонов будут хоть и короткие, но все-таки линии, а значит – и номера. Самые малые. Жить эти клоны будут от силы два-три дня… Но это уже арифметические тонкости. Мы не будем полагаться на клонов и не позволим людям жить вечно. Это противно Богу. И еще: мы нашли очень удачную точку отсчета для нумерации. Этого умиравшего за секунду до кончины взяли за эталон, мумифицировали, выставили для экскурсионного обозрения во всемирном музее метрологии. Теперь мы высечем его в камне, выпустим игрушки — на что он вовсе не рассчитывал, и о чем он никогда не узнает.

Сочувственный смех.

— Сегодня, благо численность населения нормализуется не так быстро, как нам хотелось бы, мы побеседуем подробно о зондеркомандах для анонимной нумерации – до появления достаточного количества клонов-смертников. Зондеркоманды подстегиваются личными интересами. Это депрессивные больные, мечтающие совершить самоубийство; религиозные фанатики-мусульмане, патологические индивиды, садисты, серийные маньяки – короче все, что мы имели прежде… Теракты, направленные землетрясения и тайфуны-цунами – все это останется в нашем распоряжении…

Шорох.

Кто-то, из последних рядов:

— С психическими депрессивными пациентами работать крайне тяжело. Они изворотливы. Они готовы на все, лишь бы покончить с собой… Они расстраивают нервы Направляющим и Замыкающим…

— Я же работаю. Направляющим наплевать и направлять. А Замыкающим – замыкать и доверять провидению. Все зависит от номера. Если номер большой, то хитрецу не помогут никакие уловки, будь он нытик или маньяк… Вы давайте, задавайте вопросы, время ограничено.

Шорох (не только пленки).

Выкрик:

— Что толку беречь Направляющих, если номер велик, и смерть далека?

— Отвечаю дорогому коллеге: шкатулку с фантами могут перетряхнуть.

— Тем более — в чем же тогда наша сила?

— В том, чтобы оттянуть момент в надежде на новое сотрясение. Люди стали жить очень долго и счастливо. Кончина пары человек, что в двух шагах от вас – уже не такая беда. Система здравоохранения и жизнеобеспечения, выросшая из так называемой «managed care», «управляемой заботы», достаточно эффективна и способна сколь угодно долго поддерживать жизнь в безмозглом Направляющем теле. Между прочим, изменилась обстановка в местах лишения свободы. Туда проникают списки очередников, и многие пекутся о ближних, как о братьях. С воли поступает «грев», «дачки», никаких петушатников… При малейшем недомогании – немедленно в лазарет. Как видите, система срабатывает даже в пенитенциарных учреждениях. Она проникла туда, и там сильно снизился накал страстей. Отменили «прописку». Не убивают даже почти никого…

Пауза.

— Конечно, остается много нерешенных проблем. Это трагедия, когда Направляющий хочет покончить с собой.. Когда Замыкающий или Центровой суицидники – тоже плохо. Они могут убить Направляющего…

Было ясно, что лектор обращается к стажеру-слушателю, уже задавшему вопрос на эту тему, и нехотя подтверждая обоснованность опасений.

— Остается утешиться, — отшутился оратор, — что Направляющего все равно караулила скорая смерть от несчастного случая, ему достался несчастливый номер. За считанные мгновения – судьба. Но продолжим. Как я умел отметить, все мы – Направляющие, Замыкающие и Центровые в едином лице. Но есть у нас и четвертая ипостась: мы – Закулисники. Мы управляем ходом вещей. Очередность неизменна. Сроки продлеваются без обмана. Население сокращается направленными стихийными бедствиями и спецбригадами. Есть и одиночки-энтузиасты, которые не хотят такой жизни из молодого мятежного сумасбродства. Протестное население из той породы, что голосует «против всех» на любых выборах. Нередко это анонимы, «сведений – якобы – нет». Их прибирают к рукам. Плюс естественная убыль: основная масса здорового человечества сохраняется и сближается. Да, Закулисники используют самоубийц, чей срок приближается, и те забирают с собой тысячу человек, устраивая взрывы и другие диверсии. Фанатикам обещают рай. Создаются особые отряды депрессивных, их чувства всячески усугубляются и разжигаются, однако досрочные суициды принципиально невозможны. Ибо Замыкающий не погибает раньше Направляющего, таков закон. Но и Направляющий не может убить Замыкающего, если не подошел срок последнего и не вмешалась судьба. И, наконец, самое главное.

Последняя пауза.

— У Закулисной Верхушки – фальшивые даймеры, они рядятся в разные личины… У меня было много имен… Кроме них, фальшивыми даймерами снабжаются….»

 

 

2

 

Художественная лепка

 

 

— Вы – цыганка? – полуутвердительно осведомился Садко, поднося Русудан зажигалку.

— Молдаванка, — подпела она и затянулась с такой истребительной силой, что сигарета выгорела на добрую треть. – Не без того. А это настолько заметно? – она прищурилась, как и положено щуриться по-цыгански: недобро и лукаво. Сверкнула фикса.

Устин Садко будто бы нервно пробежался рукой по взопревшему ежику. «Она издевается, — решил он сразу. – Зачем? Впрочем, догадаться нетрудно».

Потому что цветастый платок, из-под которого выбивалась прядь воронова крыла с тончайшей проседью и алой розой – грива – никоим образом не сообщал об ином происхождении. Приталенный жакет; правда, строгая, без аляповатых дачных цветов, деловая юбка. В нижней своей части – настоящая бизнес-леди из феминисток. Увесистые, наверняка фальшивого золота браслеты. Серьги колечками лука, смуглое лицо, прокуренный жемчуг зубов. А кроме того… но – молчок.

— У вас плохой Замыкающий, — наябедничал Садко. – Вы курите с каким-то остервенением, как будто перед казнью, а он совершенно не печется о вашем здоровье.

Им принесли экологически чистую пищу; официант неодобрительно повел носом, вдыхая табачный дым. В отличие от недосягаемых Замыкающих, он неусыпно и заинтересованно пекся о здоровье посетителей.

— Настойчивая забота о Направляющем способна превратиться в пытку, — Русудан взяла лист салата и обмакнула в белый, пресноватый соус, где заливались краской стыда ломтики редиски. – У меня был один Направляющий, он находился на ИВЛ. Вы знаете, что это такое?

Устин с убедительным отрицанием покачал головой.

— Искусственная вентиляция легких. У него была тяжелая травма черепа, — объяснила Русудан. – Мозг уже умер, зато выжило все остальное. Душа еще пряталась по каким-то закоулкам, цеплялась за сосудистые сплетения… Может быть, в мозговых оболочках, может – в сердечной. И я, как сестра человеку брат, ежедневно приходила к нему в палату, приносила продукты, которые он, конечно, съесть не мог, но регулярно выносила из-под него переполненное судно, оживляла наложением рук…

— И это умеете?

— Нет. Но пробовала. А Направляющий лежал себе колодой, с идеальными сердцем и легкими. Я следила, чтобы у него не образовывались пролежни. Стоило мне зевнуть, как они появлялись, глубокие, и перевязочная сестра доверяла мне выстригать целые гнойные гроздья. Брила щетину, подмывала, разговаривала с ним – считается, что это помогает, растормаживает. Словно общий массаж. А мне не помогал никто, мой Замыкающий жил в очень, очень далеком месте.

— Но вы знакомы с ним?

Русудан вытаращила глаза:

— Тсс!.. Конечно, знакома. Но тебе не скажу ни черта. Ясно? – Глаза снова сделались нарочитыми щелочками, голос помягчел, Русудан продолжала: — Потом мне осточертело это занятие, и я, когда поблизости никого не было, на пять минут отключила аппарат.

— Вы убили Направляющего? брата? – задохнулся Садко. Еще немного, и он заслонился бы от Замыкающей салфеткой. Голос у него провалился, как проваливается ступня в подмерзшую поверху апрельскую лужу.

— Ну и что? У меня, как видите, появился новый. Номера поменялись. Так иногда бывает, овчинка стоила выделки. Волков бояться – не бывать на волчьей охоте… выбираешь между собакой и волком… волей и псарней…

Подошли служители кафе и вежливо попросили курить снаружи, на крылечке. А если посетители числятся в списках поперед них, служителей, то их нижайше, от всей души, заклинают не отравляться и там.

— Вы прочитайте, что там написано на пачках, мелкими буковками, — всерьез советовал главный распорядитель досуга.

— Нет-нет, мы ваши Замыкающие, — успокоила их Русудан полушутя-полусерьезно., как будто могла это знать и так, без даймера, с его пляшущими под спутниковые сигналы цифрами. Но все же достала его: такие даймеры, инкрустированные мелкими драгоценными металлами и камнями, приобретались состоятельными людьми, не почитавшими внезапной перемены мест и не имевшими обыкновения кочевать. – Я ведь все-таки немного цыганка, — улыбнулась она. – Я рассмотрела ваши ладони – безупречно чистые, и это донельзя приятно.

Служители почтительно поклонились и отошли, разгоняя дым сердитыми салфетками.

— Вам бы тоже неплохо бросить курить, господин Направляющий, — подмигнула Садко Русудан. – Вы позволите мне ознакомиться с вашей медкартой? Спокойствия ради, Садко: сидит и садит одну за другой!

— Вы убили Направляющего, — тот, могло показаться непосвященному, все никак не приходил в себя. – И просите меня бросить курить?

— Да. И что? – Русудан подалась вперед, заодно подавая, как новое блюдо, глубокий, богатый содержанием, вырез. Тихон отпил джина, сильно разбавленного тоником. – И что? Вероятность скорой гибели моего Направляющего была весьма невысока. Законы с моралью, однако, требовали от меня прирасти к нему чем-то вроде питательно-выделительной трубки. Да, номеров оставалось мало. Но вот же их стало до чертиков, черти же и возьми! Всего за одну ночь. Тысячи и сотни тысяч удачных рождений. Загнись он – мне что: сидеть и дожидаться молнии с неба? – Она, сообразив, что выразилась невпопад и чуть не проговорилась, прикусила язык. — По мне, так я сделала доброе дело; теперь он направляет и замыкает кого-то еще, но не здесь и не сейчас. Я снова спрашиваю: как насчет вашей медкарты, мой обожаемый Устин? Мне нужно все о тебе знать. Я даже хочу этого… Тебя обожать – моя святая обязанность…

— И мне о тебе не мешало бы кое-что выведать, — выдавил из себя Садко. – Почему тебя… — Он не договорил.

Русудан все поняла. Похоже, она читала в мыслях, а это уже никуда не годилось.

— Я не чистокровная цыганка, — сказала Русудан и потянулась за новой сигаретой, но не взяла. – Много чего примешалось. Я никогда не жила в таборе. Это раз. У меня в Замыкающих есть особые – правда, довольно отдаленные, заступники и покровители – это два. Я не обучена карточному гаданию. А из цыганских песен знаю только одну… и спою тебе, если ты захочешь. А мне сдается – сплошными тузами из рукава – что ты этого захочешь. Я угадала?…

— Значит, ты все-таки немного умеешь гадать, — Устин Садко, в полной мере отдавшись предыдущей фамилии, размякал в чужих, ловких и сильных пальцах, привычных к лепке, приученных обжигать сырую глину, и до того осмелел и сомлел, что погрозил ей пальцем. – Хочешь, я расскажу тебе одну нашумевшую историю про убиенного Направляющего?

— Именно такие истории меня, как ты уже понял, занимают давно и мучительно, — Темная краска из глаз Русудан перетекала в светлые омуты, где сладко плавали расписные челны Садко, украшенные пиратскими флагами.

Вокруг чудодейственно холодало, но оба не замечали такой чепухи.

— Его тоже убил Замыкающий, — доверительно сообщил Пластинов, поскольку еще не привык быть Устином Садко и сбивался на прошлые интересы, забывая, что в нынешний момент они неуместны и наводят на подозрения. Его притворный ужас по поводу самого факта уничтожения Направляющего испарился бесследно. – Дело было в Америке, штата не помню. Направляющего посадили на электрический стул. А Замыкающий включил рубильник. Тот, кому полагалось пустить ток, был его Замыкающим. Дилемма ясна? И он замкнул контакт. Потом вооружился автоматическим оружием и положил во дворе целую кучу служителей правопорядка – Направляющих, Замыкающих, Центровых… пока его не уложил специальный снайпер. Чей-то Направляющий. Тянет на стихийное бедствие узкопоместного значения. Разве не так?

 

 

3

 

Перформанс

 

 

Воротясь домой, Устин Садко, едва помог Замыкающей сбросить – платок? нет, всего-навсего заурядный плащ, метнулся к дисплею, делая вид, что ему не терпится ознакомиться с последними сводками. Он и так знал, что стремительно удаляется от вершины, которая, по графической иронии, являлась пропастью, но старался выглядеть простым и непосвященным смертным. База данных незамедлительно отреагировала на новые наведенные бедствия компенсационными поступлениями, которых было чуть меньше погибших. Устин и Русудан оставались в связке; Садко подумал, что иначе и быть не могло. Он имел веское основание так считать.

Русудан медленно стянула платок, распустила волосы, взяла в губы розу чуть пониже шипа.

— На тебя больно глядеть, — заметила она. – Ты, видно, из тех, кто годами сидит и пялится в мельтешение цифр, ожидая неизбежного. Я слышала, что по свету уже гуляет такая компьютерная болезнь, ее лечат наркологи. Но тебя вылечу я. Наркологи тебя только погубят…

— Я здоров, — Устин провернулся в кресле-вертушке. – Разве я похож на этакого невротика? По-моему, у меня вполне барский, спокойный и сытый вид, внешность преуспевающего человека. Я сибарит. Мне нравится быть в курсе событий. Я даже не всегда вспоминаю, куда сунул даймер.

Русудан прохаживалась по хоромам Садко, про себя отмечая, что в этих апартаментах нет и примеси здоровья. Апартаменты пластинчатого Устина были просторны и содержали в себе не одну, но много комнат, где каждая была отведена под особую Зону.

Там имелась Зона Утех. Стерильные простыни, шифоньеры, зеркальные столики, трюмо, амурная лепка, зеркальный потолок и широкое ложе на пятерых под съемным балдахином; ковры и тайные вентиляторы, колышущие ворс, как траву.. Стерильная Зона. Прозрачная, офисная мебель, черные ящики, кожа, компьютерное изобилие, пульты управления и управление пультами. Антикварная Зона: купеческие сундуки, ухваты, сабли, шашки и палаши, перекрещенные на стенах; марсианские и лунные глобусы, карты древнего мира в его же, древнего мира, представлениях и границах; рулоны и свитки; заспиртованная нежить, рептильные чучела (подарки от завуча?). Зона для срача и непотребства: гуттаперчевые изделия, уже распечатанные, презервативы на любые вкусы, запахи и осязание; цепи и петли, хлысты, видеотехника, настоящий бар со стойкой, встроенный в стену, и за стойкой бармен, восковая фигура, а чуть поодаль – восковая фигура тапера за фоно: оба – роботы, переделанные из клонов. Порнографические плакаты и снимки помельче; бандажи, клистиры, груда свежего белья пополам с использованными полотенцами; снова – ложе, полностью оголенное, с одинокой подушечкой-думкой. Напитки всех стран и народностей, сервировочный столик. Жилая Зона: всего понемногу – в ней-то они и находились.

– А ты – мущщщина широких взглядов, — не то похвалила, не то упрекнула Садко Русудан.

— Свободных, милочка, космически свободных. В этих апартаментах слились прошлое, будущее и настоящее, — завел свою старую, педагогическую шарманку Садко, — причем одно умеет перетекать в другое, а значит — замыкать, направлять и пребывать в эпицентре.

— Это замечательно, — пропела Русудан, и голос у нее сделался низким – куда ниже, чем в подвальчике, откуда они только что сбежали, не в силах терпеть противодымных гримас обслуживающего персонала. – Ты знаешь, милый, что я и вправду нуждаюсь в Направляющем?

Устин Садко промолчал, угадывая, что она скажет дальше.

— Я давно искала мужчину, который сумеет меня направить. Он станет спутником – нет, поводырем – моей жизни.

— Ты умеешь насылать сны? – спросил Устин при слове «поводырь».

— Я умею их прогонять, — улыбнулась Русудан. – Выключи свои проклятые машины. Где твой даймер? Может быть, мы уже при смерти?

Садко пренебрежительно улыбнулся и оставил вопрос без ответа.

— Достань бокалы, вино, — продолжила Русудан. – Мне тебя учить? Нарежь лимон, поставь сласти. Можно ли у тебя курить? Вентиляция, кажется, недурная, ты позаботился обо всем.

Хозяин исполнил все, чего потребовала Замыкающая, до некоторых пор – Центровая: условное понятие, сродни Настоящему – настолько же прочное и верное, насколько и призрачное, принадлежащее неуловимому мгновению, на поиски которого уходят впоследствии семитомные эпопеи. Он сделал это именно в той последовательности, в какой было велено.

— А свечи? Ты забыл свечи…

— Ты не сказала про свечи…

— Ты просто забыл, ты не слушал. Мог бы сообразить и сам.

— Они очень маленькие, — смутился Садко. – Остались от юбилейного торта…

— Тогда поставь и зажги маленькие свечи. Какая все-таки прелесть, эти нынешние юбилеи! Сколько в них остроты. У тебя есть гитара?

— Нет, — Ей удалось-таки смутить Устина, считавшего, что он владеет всем нужным.

— Черт с ней, не кисни, — Русудан сбросила туфли и забралась в кресло с ногами. Кресло было покрыто шкурой неизвестного животного: скорее всего, медведя, да только породу не удавалось установить: голова запрокидывалась за спинку, чтобы садящийся не напоролся на оскаленные клыки. Русудан оглянулась украдкой и заметила следы крови на клыках: в этом доме случалось нахлобучивать вылущенную башку неожиданно, когда сидевший в кресле ни о чем не догадывался. – Позолоти ручку, — прошептала она.

— Что? – переспросил он, тоже шепотом, внезапным для себя самого.

— Руку мне поцелуй, — она со вздохом протянула руку: тонкую, изящную, с коротко остриженными ногтями, почти не цыганскую, но звякнувшую браслетами. Под браслетами прятались округлые фиолетовые шрамы.

— Ты точно здоров? – глаза Русудан смеялись. – Какой-нибудь бич? Гепатит? Синдром иммунодефицита?

Тихон взялся за пуговицу.

— Ну, тогда замыкай меня, — сказала она, вытягиваясь. – Или направляй. Жизнь – это очередь за смертью.

— Мы не в той комнате, — Садко взял себя в руки. – Есть другая, гораздо удобнее. Там найдется и бич, и что угодно еще.

— А мне хочется оставаться здесь.

— Пройди в другую комнату, — сказал тот, и в тоне безошибочно узналось Направление, предписанное ему наладонной судьбой.

 

 

4

 

Продолжение перформанса

 

Потянувшись из-под одеяла, на котором Русудан удалось настоять, хотя предлагались шкуры, банные комнаты и невесомые простыни, она добралась до сумочки. Не заметив, как та прихватила сей несессер, Устин Садко лежал на спине и курил далеко-далеко вверх, ближе к вытяжке. «Почему, интересно, «Устин»? – думал он, не особо вникая. – Наверняка произошел некий сбой, и надо было – «Остин». Плевать, что Россия. «Остин Пауэрс – любимец женщин».

— Посмотри, что у меня есть, — Русудан протягивала ему маленький револьвер, сверкнувший с ладони злым лучом.

— Зажигалка? – равнодушно молвил Садко.

— Не трогай, Направляющий, — Русудан свела угольные брови и отвела его кисть. – Он настоящий. У тебя древний фонд, старый дом, толстые стены, евроремонт со звукоизоляцией. Он бьет негромко. Он вообще, почитай, не бьет, он жалит.

Садко не без усилия перевернулся на бок:

— Ты собираешься стрелять?

Русудан выскользнула в теплый ворс, ковром устилавший пол, и, в чем была, то есть ни в чем, впорхнула и вжалась в кожаное кресло. Устин не успел помешать ей; Русудан прицелилась в гибрид собачки и льва, хорошо видневшийся в соседней комнате; лопнул выстрел, и статуэтка распалась на двух относительно независимых представителей неодушевленной фауны.

— Вот и все, — улыбнулась Русудан. – Разбилась посуда, а это к счастью.

Садко сурово переводил глаза со льва на собачку.

— Цыгане, русская рулетка – все это, казалось бы, из одного котла? – осведомилась Русудан, не рассчитывая услышать ответ. – Рулетки хочется, но тебе в нее нельзя, ты Направляющий. Зато можно мне. Мой страж, должно быть, бессильно ломает руки где-то вдали от меня, угодившей в опасность. Найди-ка моего дурака-даймера, в кармане плаща, и посмотри, что там с моим числом. Не прыгает, не убавляется? Не номер Один?

— Это и невозможно. И я не хочу на это смотреть, — наотрез отказался Садко, ероша свой вздыбленный ежик.

— А на это?

Русудан крутанула барабан, сунула дуло в распавшиеся черные пряди к виску и спустила курок. Устин Садко негромко вскрикнул, и это было как выстрел. Улыбаясь еще шире, Русудан провернула барабан вторично, на сей раз она вложила короткое дуло в рот, привычно, по-женски, к нему подавшись – выстрела не последовало. Она проделала это несколько раз, и с каждым холостым щелчком парализованный Садко вздрагивал, хотя и не должен был по причине паралича. Зрелище завораживало его.

— Видишь? – крикнула Русудан, вывернула барабан и высыпала себе в ладонь пять патронов – одной пули, угодившей в памятник пионерам-генетикам, не хватало. – Я заговореннная, — усмехнулась она, заряжая револьвер наново. – Замыкающий не может умереть прежде Направляющего. Исключения невозможны. Все учтено, секунда в секунду – почему-то по московскому времени. Никаких часовых поясов. А вот ты прежде меня – можешь. Лови, тихоня! – она – «тихоня»: неужто ей было известно про Тихона? — швырнула Садко револьвер, и паралич у того мигом прошел; Устин, позабыв о показателях, настолько ловко и скользко увернулся от оружия, что съехал на пол вместе с простыней. – Пластилиновый Ёжик, — Русудан Монтекян сверкнула зубами. – Я знавала таких. Их можно любить… оберегать от судьбы… Не бойся. Все дело в том, что время еще не пришло.

— Но что ты думаешь о самоубийцах? – спросил Устин тупо, хотя знал о них все. – Ведь они все же есть. Они встречаются, хотя и реже…

— Значит, их час пробивает, — Русудан подошла к нему как была, нагая; нагнулась, пощекотала струями волос искренне, но по другим причинам, перепуганное, вспотевшее лицо. – Таких выявляют, по врачам водят, таблетками кормят, но это бессмысленно… Я не знаю, зачем это делают, если даймер отсчитывает последние десятки…

Она поднесла к лицу Садко свои запястья, уже лишенные назойливых побрякушек.

— Ты видишь эти шрамы? Я вешалась, травилась, стрелялась – из чистого цыганского азарта, из жажды воли, из лихости, но знаешь ли – меня неизменно спасали.

— Замыкающие? — кивнул Устин Садко.

— Да нет же, говорю тебе, золотце, что этот субъект прохлаждается где-то… и никто не замкнет, а есть судьба, а у судьбы – звезда путеводная. Ты теперь — моя путеводная звезда.

— Не думаешь ли ты убить меня? – спохватился Устин, запоздало поглядывая на брошенный револьвер и дальше уже игнорируя раскрытые перед ним женские прелести и тайны.

— Нет, милый, я за тебя замуж выйду, — сказала Русудан. — Мне так велели звезды.

Загорелся телефонный фонарик, зазвучал зуммер – очень и очень, пусть и классическая, но неприятная мелодия.

Часть четвертая

Замыкающий

 

1

 

Бегущие по Раю

 

 

Роммель Копулятов, Замыкающий Русудан, сумел бы тоже много чего порассказать о палатах интенсивной терапии, где ему часто случалось оказываться.

Случай уничтожения Направляющего, с которым Русудан ознакомила богатого и падкого на без того сладкую, но посыпанную сахаром клубнику Садко, был совершенной правдой, но крайней редкостью – можно сказать, казуистикой. Потому что новые Направляющие при гибели прежнего действительно могли народиться, и даже в огромном количестве, но это случалось не так уж часто. Как правило, Замыкающий, оставшийся без вожака и большого брата, немедленно погибал какой-нибудь смертью, если в дело не вмешивались высшие силы, не позволявшие убийце угаснуть, ибо в нем пока сохранялась надобность. Копулятов знал, что Русудан хотела умереть. Он и сам хотел умереть, они болели одной болезнью, отчего Роммель и оказался в реанимации, где стал очевидцем совсем иной сцены. Какой-то Направляющий, абсолютно бесперспективный – судя по аппарату искусственного дыхания, перебинтованной голове и мрачным, скупым репликам персонала, со всей очевидностью погибал, и его намеревались распороть, чтобы вынуть хорошие органы для других Направляющих, еще могущих выживать и направлять. Так вообразите же: Замыкающий этого фрукта не отходил от него ни на шаг. Он валялся в ногах у врача, целовал халат и бахилы, сулил невероятные по числу нулей деньги, обещал сию секунду оказать сексуальные услуги – что угодно их милости, лишь бы не отключали машину. Но аппарат, не соблазнившись посулами, отключили, и Замыкающий мгновенно скончался от проникающего инфаркта в сочетании с разрывом мозговой аневризмы.

Лежал там еще один, которому повезло иметь депрессивного Замыкающего, так что за ним, Замыкающим-Центровым, носился еще один, следующий в очереди, приговаривая: но ты же ни в чем, ни в чем не виноват, не бери на себя этот грех, он умирает сам по себе; не вздумай чего-нибудь над собой учинить потом, когда… Он не смел договорить, когда именно, у него не поворачивался язык лишний раз напомнить и разбередить рану. Известно, что депрессивные часто казнят и винят себя во всех бедах мира. Но там все кончилось сравнительно удачно. Направляющий находился в сумеречном, почти никаком, сознании – видный литератор, он постоянно шарил руками по одеялу.

— Обирает себя, — шептал Замыкающий, измученный похлеще больного. – Это очень плохой, предсмертный симптом.

Но тот всего-навсего искал свою записную книжку, которую отобрали при поступлении вместе с другими вещами.

Когда Направляющий пошел на поправку, Замыкающему сделалось легче, но ненадолго, и вскорости зазвучала прежняя заунывная шарманка. Он ровным счетом ничего не делал для своего Направляющего, так что законы братства легли на плечи того, кто замыкал Замыкающего, а первый Замыкающий маялся и шатался по больничным коридорам Центровым в отдельном несчастным триумвирате. Еще его донимала зависть к тройкам, где царили совет и любовь.

В тот раз Копулятов выпил уксусную эссенцию и лежал, мучаясь и корчась от внутреннего ожога. Он оплошал: заорал во все горло, глотая жидкость, и многое выплеснулось. К тому же его услышали, стали спасать, и он понял, что сегодня ему снова приказано выжить, пока не умрет Русудан, хотя он сделал много разных попыток. Вообще говоря, это были герои другого романа, умиравшие и воскресавшие из мира в мир, из эпохи в эпоху по прихоти автора; родные сестра и брат, расположенные к инцесту и сохранявшие память, переносились из Адского Ада в Адский Ад к Аде; жертвы тайной кровосмесительной связи в одном благородном восточном семействе, но в итоге все переродившиеся.

Копулятов был тем самым пилигримом-калекой, который остановил Устина Садко на перекрестке, желая будто бы выяснить номер даймера, давным-давно ему известный. Хотелось познакомиться лично с таким препятствием после долгой, очень долгой подготовительной работы – с Устином Садко и прочими, ибо Устин Садко не знал, по его ошибочному мнению, о существовании настоящей базы данных; та же, которой все пользовались и перед которой все трепетали, предназначалась для самоуспокоения и прекраснодушия. А секретная база реальных данных показывала, выведенная на даймеры, что вся их честная компания подбирается к самому верху и быстро приближается к номерам, которые исчисляются не миллионами, а тысячами, сотнями и десятками. Не знал он только того, что фальшивым является именно его даймер, а не пластиковая карта Садко. На сей раз, однако, правда недалеко ушла от действительности, а потому реальный даймер Устина врал больше. Про разницу в даймерах, как правило и за немногими исключениями, знали люди, о которых в сводках не было никаких сведений: они же обычно и выполняли основную истребительную работу. Таким безадресным анонимом являлся и Копулятов. Но теперь он решил, что наступило время проявиться и обозначиться ради плана, ради претворения его в жизнь – или смерть – он давно собирался так поступить.

Озлобленный Копулятов, входивший в многолюдную группу легитимных смертников, зачастую – контрактников, готовился учинить фейерверк. Таких, как он, желающих умереть и противящихся навязанной системе амурного фратерните, а равно алчных и пекущихся о семьях, которые нередко замыкали, сопровождаемые зажиточными и почтенными людьми, набиралось много, хотя были смертники и нелегитимные – все те же безумцы, страдавшие от депрессии. Копулятов принадлежал к числу как первых, так и вторых. Противно и тошно было смотреть, как Замыкающие следят за каждым их депрессивным шагом, нашпиговывают датчиками, прячут ножи и веревки, присматривают за мылом. Сам Копулятов опробовал многое – он, как и его поднадзорная Русудан, вешался, бросался с мостов – один раз даже с железнодорожного, пролегавшего над сушей; ложился на рельсы, и всякий раз понемногу, а то и по-крупному калечился, хотя его постоянно выручали: мешала цыганка, предопределенность по имени Русудан.

Кровосмешение часто приводит к общности многих признаков, в том числе и неблагоприятных для психики. Помимо прочего, Роммель Копулятов любил Русудан не только так, как обычно любят возлюбленных, но и как единомышленницу, родную сестру по крови, сестру по недугу и подругу детства; считал ее умнее и хитрее себя; ловчее – не иначе, в ней сказывалась примесь колдовских кровей. Этой любви не суждено было выжить и принести плоды, они должны были умереть вместе. Храня, как умел, инкогнито, он волочился за ней по пятам – перекореженный, измученный, полный решимости.

Он нарывался на новые неприятности в кабаках, где ему не один раз пробивали голову; наведывался в горячие точки, где потерял глаз; пил суррогаты алкоголя, щупая печень после каждого глотка: безрезультатно. Уподобившись Русудан, он стрелялся, но без тени юмора и достоевской болезненной удали, пока не решил, наконец, что достаточно, что ему давным-давно грозит инвалидное кресло, которое, разумеется, окажется серьезной помехой; что цыганскую правду не переиграть, а потому переключил свое внимание на Садко и его Направляющих. Он уже вплотную подобрался к Русудан и, можно сказать, телепатически водил ее рукой в той самой незадачливой палате, где опорожнялся живой огурец в человеческом облике, который она все-таки состригла с крепкой веточки; теперь он мог на какое-то время забыть о себе.

 

 

2

 

Проявка негатива

 

 

Итак, в доме Устина Садко пропел звонок. Русудан нежилась в ванне, по всей квартире распространялось благоухание, осенявшее благодатью холостяцкие кислые запахи, неизбежные даже в пристойном и обустроенном жилище откровенно государственного мужа, каким был Устинов де Сад (так он теперь себя изредка величал, когда что-то в нем просыпалось) – вообще, склонный к известному хаосу без женской руки.

— В «Саду утех земных» у Босха, — просвещал он Русудан, — изображен Ад; и Рай у него не лучше при беглом ли взгляде, при вдумчивом…

Садко — казалось бы, успокоенный удаленностью смерти – не побоялся отворить незнакомцу дверь и мгновенно узнал недавнего пилигрима-скитальца, блудного сына, ибо тот, как уже выяснилось, был в силу хронического членовредительства весьма запоминающейся личностью.

— Это вы, — улыбнулся, но не Устин, а Копулятов, которому было бы естественнее держаться робко и приниженно. Он, однако, излучал восторг. – Список (отметим, третий – для наших нужд) в своем пополненном варианте выглядит так:

 

  1. Сведений нет.

7654389999 Тамерлан Извлеченный, Казань, e-mail…

  1. Сведений нет.
  2. Устин Садко, Санкт-Петербург, e-mail…
  3. Русудан Монтекян, Санкт-Петербург, e-mail (-)…
  4. Роммель Копулятов, Санкт-Петербург, место выясняется…» Оно и выяснилось теперь!

 

Все порядковые номера Замыкающий Копулятов протараторил без запинки . Они отпечатались в его сознании не хуже стихотворений Агнии Барто.

— Правильно, это я, — не без надменности согласился Садко. – Вы все еще продолжаете ваши поиски? Но несколько заблудились? Сбились с пути? Запутались в длинных числах? – Он узнал Копулятова еще на перекрестке; и даже знал, его заранее оповестили, что Копулятов явится туда, но Садко не хотел отказываться от небольшой комедии положений с возмущением, изумлением и кульминационным признанием-разоблачением, за которым отверзнется рог изобилия, сдобренный неподдельной радостью и новой комедией, на сей раз с переодеваниями и масками. Потом придет время других, невиданных и неслыханных драм и комедий, поскольку долгожительство требует изощренных развлечений.

— Я их заканчиваю, милейший! – и костыль доверчивого Копулятова шагнул в дверной проем так далеко, что мог и убить замешкавшегося Садко; в этом была и еще одна доля истины, благо костыль был обогащен выкидными лезвиями и шипами. В охоте на людей, возглавляющих ненавистную очередь, Роммель Копулятов нередко оказывался незаменимым орудием, когда выступал в роли профессионального сократителя лишнего и просто неугодного населения по заказам, поступавшим на дряхлый пейджер. Следом в прихожую плоскоступила ортопедическая ступня.

Хозяин быстро посторонился, улавливая нюхом, как постепенно к банному аромату по-банному же, будто березовый лист, низменно липнет запах упорных и нечистоплотных путешествий.

— Вот как? – осторожно молвил Садко. – Мне приятно, что вы сочли нужным разделить эту радость со мной… — Он делал вид, что не понимает личности Копулятова, не находит повода к радости.

— Да ведь это я – Роммель Копулятов, — закричал гость, не стесняясь.

Русудан вышла из ванной, обернутая махровым полотенцем с драконами и иероглифами.

Вместо ответа прибывший, при виде ее, крикнул:

— Русудан! Вы – Русудан? Я Копулятов, я замыкаю Русудан Монтекян, я замыкаю вас накоротко, дорогая!

Делая вид, что тоже видит Копулятова впервые в жизни – и создавая талантливую иллюзию воссоединившегося дуэта, — Русудан недоверчиво склонила голову на плечо и обратилась к Садко:

— Дорогой – проверь, пожалуйста, нашу любезную базу. Должно быть, была новая перетасовка.

Устин послушно пошел и проверил: да, Копулятов, да Роммель. Не все, но кое-что утвердилось на своих законных местах. Появился или был? – глупый вопрос, усмехнулся про себя Устин, задаваясь мыслями о недавно не то что предложенном, но буквально навязанном браке. Был и проявился. Все говорило за то, что курочка, идущая за первОй, и петушок, хромающий за второй, вынашивают какие-то собственные планы. Об их свойствах он, как нарочно, уже давным-давно догадался.

Русудан широко улыбнулась:

— Но как вы меня нашли? Ведь я еще не заявляла об этом адресе! Я не дома!

— Я видел вас, видел, — бормотал Копулятов, порываясь обнять Направляющую, подмигнуть ей, однако и костыль, и ботинок, и ее застенчивое, неловкое сопротивление не позволяли ему осуществить задуманное. – Я вышел на прежний адрес, — зашептал Замыкающий. — Я увидел тебя (Копулятов нечаянно сбился на обычное между ними, но понятное, впрочем, при радостной встрече, «ты»), да вот, увечный, не поспел, и ты укатила; я потратился на машину и следовал за тобой, а после долго, долго бродил вокруг этого, не побоюсь выразиться, особняка, этого дворца, не веря в удачу… Я буду хранить и беречь тебя…

— Хранить нас, — Русудан отступила и приникла к Устину Садко. — Мы без пяти минут муж и жена и умрем в одно мгновение…

— Это песня такая была, про пять минут – мол, очень много, — подхватил Роммель. – Да-да, разумеется, вы умрете одновременно. Муж и жена – одна сатана.

Говоря, он поневоле бледнел, и ничего не мог с этим поделать, надеясь лишь на корочку грязи, под которой не видно обескровленных губ и щек.

Садко поцокал языком.

— А кто же охраняет вас, почтеннейший страж? Судя по вашему виду, это не слишком обязательный человек, и вдобавок довольно бесстрашный… Иметь вас Направляющим – это, согласитесь, при состоянии ваших органов и, вероятно, общего здоровья…

Повисло молчание – доверчивая и выжидающая тишина, возросшая из крохотной паузы.

Садко заметил, что Русудан взирает на Копулятова с нескрываемым состраданием. Лицо копулятово было испещрено пороховыми оспинами, шея искривлена. На секунду он представил, что их с Копулятовым номера поменялись местами – о, тогда бы можно было с уверенностью заявить, что пилигрим уже перенесся в Рай, напоминавший Садко мусульманский – отчасти, из-за специфики хобби Замыкающего Русудан. Тевистер, Маус и прочие в швейцарском кафе, поезда под откосами, воспарившие шапито… взрывоопасные пояса, заложники…

— Где вы остановились? – сухо спросил Садко, прикидываясь не очень довольным.

Замыкающий не без труда – мешал костыль – развел руками.

— Где укажет Фортуна, — он обнажил в улыбке гнилые зубы.

— Что же – Фортуна покамест указывает вам остановиться у нас, — изрек Устин не без насмешливой вальяжности. – Мы располагаем достаточной площадью, но сначала вам просто необходимо привести себя в порядок и принять ванну. Я лично проверю вас – не лезь, Русудан, лучше принеси мне резиновые перчатки – на предмет паразитов…

— Да не липнут они ко мне, — усмехнулся Копулятов. – Не имеют высочайшего позволения присосаться и выпить до смерти… Однако я не откажусь от ванны.

Смех его был униженным и затравленным, но Садко подумал, что для депрессивного человека, мечтающего свести счеты с жизнью, гость чересчур весел, а значит, не требует и особого надзора. Или все-таки требует, благо не весел, но возбужден? Нет, он дождется бракосочетания – затем и пришел.

Замыкающий словно прочел его мысли:

— Не рассчитывайте, любезный, причислять меня к опасным душевнобольным. Я не опасен и никого не трону, у меня начинается субманиакальное состояние. Оно уже вытеснило то депрессивное, о котором вы так справедливо и промыслительно забеспокоились, и скоро перейдет в настоящую манию – месяца на четыре я сделаюсь веселым, неугомонным чудаком без вычурных фантазий убить себя и впереди стоящих. Я делаюсь, друг мой, сущим клоуном и скоморохом. Да я уже забавен.

Соскребая с себя возмутительные обноски, да стуча костылем, Копулятов проследовал в ванную. Он не стал запираться и нисколько не возражал, когда Устин Садко остановился на пороге и принялся раздувать ноздри, болезненно чувствуя, как неземное благоухание, оставленное Русудан, перемешивается с омерзительными болотно-клизменными миазмами. Ничего не поделать, он сам виноват. За спектакли надо расплачиваться, приобретая дорогие билеты в партер, первый ряд, если не в царскую ложу. Подоспела и Русудан, держа в руках мохнатые полотенца на выбор, несколько штук, но Садко простертой рукой преградил ей путь.

— Остановись. Не надо. Это зрелище не для твоих глаз.

А из ванны тем временем запели нечто долгое, бурлацкое, походное, перемежаемое междометиями – в равной пропорции горестными и оптимистичными.

 

 

3

 

Фиксация группового портрета

 

 

Устин Садко, покинув Копулятова и Русудан, чтобы те побеседовали о самом сокровенном, что только оставалось в мире, о Замыкании и Направлении, достал персональный даймер и крякнул. Список очередников, стоявших перед ним, вновь сократился; опять обозначился Маршак, вычеркнутый ошибочно — бывает, зато исчез ненадолго вернувшийся Абу Хассан Авад эль Саид Хисин – та же, но скорректированная, история. Появление Копулятова не сулило ему, Садко, ничего доброго. Все правильно. Он вышел в гостиную и увидел, как эти двое воркуют. Ему показалось даже, что Русудан быстро отдернула руку от обожженной порохом щеки Копулятова, как будто намеревалась ее погладить… смышленая Русудан быстро нашлась и насильно притянула к себе застонавшего Роммеля:

— Защитничек мой! – пропела она, выпячивая губы. Копулятов кривлялся и бился под ее локтем, юмористически вращая единственным оком. – И твой! – капризно напомнила она Устину. – Увечный, траченный, дальние дороги, казенные дома…

Садко показалось, что он застал их врасплох, но голубочки быстро овладели собой. Копулятов, совершенно не стесняясь Устина, кое-как положил голову на плечо Русудан, утвердился, заурчал и замурлыкал.

Жених же прошелся по комнате, отведенной под Копулятова, и отметил, что порядка в ней не прибавилось – напротив. Лишь в одном углу, поближе к тахте, была гармония, но она там не поселилась – она заблудилась среди технических причиндалов, которые всегда бывали аккуратно разложены, начищены и смазаны. Многочисленные попытки покончить с собой наполовину превратили Копулятова в механизм, и вот он все вынул, вывинтил, выдернул и приготовил к завтрашнему обыденному употреблению.

— Это здорово, что вы женитесь, — похвалил Копулятов. – Вы позволите мне остаться при вас и прислуживать? Разные мелкие домашние работы… плюс художественная резьба по дереву, чеканка, попытки живописи и стихосложения…

— Пусть молодая рассудит, — отозвался Устин. – Желание невесты – закон.

— Ты быстро согласился, мой милый, — заметила Русудан.

— На что? На твоего Замыкающего?

— Нет. На свадьбу вообще. Я сказала, практически приказала, и ты сразу ответил согласием…

— Потому что вот, — Устин, тоже не стесняясь Копулятова, — приблизился с другой стороны и чмокнул Русудан в висок, еще недавно подставлявшийся под неизбежную, казалось бы, пулю.

— С первого взгляда! – Копулятов неуклюже всплеснул изувеченными руками. – С первого звука! Такая редкость в наши прагматические дни… Я попрошу вас покинуть меня ненадолго, меня замкнут до готовности мои маленькие друзья, мои детали, – он обвел жестом технические приспособления.

— Абу Хассан испарился, — подмигнул Садко Роммелю.

— Серьезно? – нахмурился Копулятов. – Какое счастье, что я не в депрессии, а в мании.

— Чем дальше, тем ближе к могиле наш путь, — пропела Русудан. – По этому случаю я заварю настоящий арабский кофе. Я, дорогой, уже освоилась у тебя в кухне, и все получится замечательно.

— Список, конечно, пополнился новорожденными, да анонимами? – Копулятов полез в карман, вынул даймер. – Ну да! Чем ближе, любезная Русудан, тем все дальше и дальше от могилы… До того далеко, что я, как замыкающий, имею право временно успокоиться и заняться самосборкой. Самоделкин – вот как меня положено называть.

Русудан, шелестя халатом, отправилась варить кофе.

Хозяин-жених остался.

— Давно вы знакомы? – спросил он у Роммеля. Он знал ответ, но желал насладиться всеми нюансами хитрющей любви, находящей себе малейшие лазейки.

Тот удивленно вскинул глаза:

— С кем, извините?

— Вот с ней, — Садко кивнул в направлении кухни.

Копулятов негодующе запыхтел:

— Вы подозреваете меня в кознях! Повторяю, не далее, чем…

— Ну, не утруждайте себя, пусть будет так.

Устин вышел вон, а Копулятов, полупритворно стеная, стал подниматься с тахты, временно вверяя свою судьбу костылю.

 

Часть пятая

Триумвират

 

1

 

Свадебный подарок

 

 

Роммель Копулятов и Русудан Монтекян познакомились едва ли не во младенчестве. Их родители были соседями, их коляски парковались на одной лестничной клетке.

Дети росли, благодаря чему постепенно становилось понятно, что их семьи объединяет нечто большое, чем соседство. Они, эти двое, становились все больше похожими друг на друга. И начались ссоры; поползли зловещие слухи о том, что мама Копулятова попросту притворялась, удерживая подушку при помощи бандажа под платьем, а настоящей мамой была мама Русудан, чей муж, человек недалекий, лишь радовался жениной полноте, ибо любил женщин полных и не задумывался, чем же вызвана сия неожиданная объемистость: хорошо, хорошо кушаешь! – говорил он, когда вываливал на обеденный стол продукты из магазина, которым сначала заведовал, а в дальнейшем – единолично владел.

Мамы легли на больничные койки одновременно: одна – в акушерство, рожать Роммеля Копулятова от недалекого, но пространственно близкого, магазинщика; другая – в инфекционное отделение, рожать подушку, откуда вернулась до того похудевшей, что муж всплеснул руками и закачался, близкий к обмороку. Он решил, что понос уничтожил все его гастрономические старания. Он горевал и убивался: «Люди скажут, что я торгую дерьмом».

Однако слухи поползли – во-первых, по причине уже несомненного сходства двух новорожденных; во-вторых, из-за явного совпадения депрессивных идей, которые и Роммель, и Русудан переняли от Копулятова-папы, который копулировал с соседями, чтобы избавиться от хронической и клинической тоски. У него было психическое расстройство, передавшееся обоим – да и многим другим, не поминаемым здесь.

Еще в песочнице Роммель и Русудан постановили быть верными друг дружке всю недолгую жизнь и умереть одновременно. К этому времени даймеры успели войти в обиход, и цифры сильно мешали их планам – точнее, надеждам, обращая их в безнадежность. Им было неприятно постоянно знать, как далеко до могилы. Любовь и непоколебимая решимость дойти-таки до конца, лишь усилились и разожглись. Созрев достаточно, влюбленные стали искать путей обойти проклятые цифры. Их разделяло несколько человек.

Вот позднейшая картина из полуночных и сновидческих: поломался светофор. Копулятов стоит у перехода и упорно бьет белой тростью, но машины все мчатся и мчатся, и прохожие умиляются уличному метроному, хотя час неурочный. Может, кто-то Направляющего ищет, из шишек? – обмирают некоторые, хотя никого из прохожих никакие шишки не направляли. Вообще, братство выражалось в более узких кругах; в основной же массе оно увеличилось, но не успело пропитать сознание.

Даже не картина, а зарисовка, секундный срез бытия, но и его хватало, чтобы достаточно показательно отобразить абсурд.

Первое, на что они наткнулись, объединившись после длинной взлетной полосы кровавых неудач, была неформальная секта смертников, которая, однако, оказалась не такой уж неформальной, а просто законспирированной анонимной сетью, призванной прореживать земное население за счет истребления своих персональных Направляющих.

— Копылятов, — дразнился теперь Садко, заслышав знакомый стук.

Пора.

…Венчание было запланировано на один из ближайших дней.

— Согласись, — обратился Садко к Русудан накануне со всем смирением, какое мог себе позволить и на какое был способен. – Само существование номеров указывает на высший промысел. Но мы с тобой – различного вероисповедания, и ты, как жена мне, обязана…

— Я перейду в твою веру, любимый, — Русудан Монтекян не дала ему договорить. Она еще спела: — «Будет все, как ты захочешь…», с восточным, но вокальным вилянием бедрами на звуке «о».

— А я перейду в твою, — вмешался Копулятов, навинчивая на себя всевозможные устройства. Он ловко орудовал гаечным ключом, иногда – разводным, а случалось – и вантузом.

Устин Садко приблизился к потайному сейфу, пошарил там, достал подушечку, напоминавшую пушистый коробок: внутри, в узеньких гнездах, сидели обручальные кольца.

Он передал коробочку Копулятову: Сюрприз!

И за одним сюрпризом последовал новый, но уже выраженный словесно:

— Вы – самые близкие и дорогие для меня люди, вы Ромео и Джульетта, а тем их история, длившаяся-то от силы шесть-семь дней, померещилась вечностью. Я испытывал вас на прочность. Свадьба состоится, любезная Русудан, но не наша. Вы, Роммель – вот истинно достойный избранник. Проверка доказала мне, что я не ошибся и ныне могу позволить себе насладиться торжеством, созерцая соединение любящих сердец.

Садко прижал к себе одной лапой оторопевшую Русудан, другой – онемевшего Копулятова.

— Неужели вы думали, сладчайшая Русудан, что я воспользуюсь и разобью два любящих сердца? Уже давно, как ваша пара угодила в поле моего зрения… Я не верхушка, но близок к ней…

Чего никак не ожидала Русудан Монтекян, так это того, что Садко уступит ее сопернику – не из той породы людей. В таком мероприятии, как свадьба, террористы нуждались не только для значительного скопления народа, но и по взаимной любви — не к Садко, разумеется, хотя основную страсть не затмишь никакой любовью – а иногда не затмишь и идею; когда же первое сочетается со вторым… тогда и с Устином обручишься ради массовости акции… Что, собственно говоря, до сих пор и происходило.

Но со своим благородством Устин Садко вышел на целый корпус вперед.

Копулятов молчал.

— Мы в чем-то состязаемся? – мрачно и недоверчиво процедила Русудан.

— Я не слепой, — улыбнулся Устин. – Но разрешите спросить у вас – почему вы до сих пор не состоите в браке при таком давнем и преданном чувстве? Милая Русудан – сколько раз я имел возможность исподтишка наблюдать, как вы, в минуты моего мнимого отсутствия, в минуты уединения гладили Копулятова, приговаривая: «Бедный, бедный…»

— Мы не могли, мы из секты самоубийц, — угрюмо ответил Замыкающий. — Мы уничтожали Направляющих, на нас завершится целая ветвь виноградной лозы… Вы проверьте по даймеру. Кто-то же должен истреблять это принудительное братание.

— Ну, вы перегибаете палку, — пожал плечами Садко. – Вы романтики. Вы заражены фанатизмом свободы и сеете бездумную смерть, как любые революционеры. А посему – вот вам главный свадебный подарок от думающих мальтузианцев. Вы не пожнете посеянного. У вас фальшивые даймеры. Цыганская очередность соответствует истине, но люди бывают и ближе, и дальше от смерти, чем видно из базы данных – нашими закулисными стараниями. За первыми десятками, как правило, образуется анонимная зона, где обитают лица, о которых нет сведений – чаще всего, это исполнители-ликвидаторы. Вокруг же этих десяток – зона отчуждения. У соседей, близких к десяткам, возникает боязнь на такой же манер угодить под направленный взрыв или обрушиться вместе с родным пристанищем, но тут свершается чудо: отдаленное землетрясение или повальный мор, чума, цунами, так что сроки отодвигаются и занимают положенное им место. А в это время гибнут настоящие обреченные, чьи номера внезапно перемещаются в начало списка так, что те не успевают спохватиться; все это немедленно обрастает длинными перечнями безадресных и неустановленных очередников. Вы знаете, что вся ваша братия камикадзе и бандитов наделяется фальшивыми даймерами? Извольте получить настоящие. Мне скучно, бес… Я выбрал двух кроликов, чтобы развлечься. Вам тяжко? Я дарую вам долгую, если не вечную, совместную жизнь – держите.

Он вынул и вручил им заранее приготовленные пластиковые карточки – подлинные даймеры жениха и невесты. В них не было Садко, или же сам он обосновался в каком-то новом далеком местечке, под новым именем. Зато в них значились они, в одной упряжке, под убийственно астрономическими номерами.

— Но мы хотели добраться до вас, чтобы покончить с собой! – в отчаянии крикнул инвалид. – Нам омерзительная ваша сладкая вечность с планомерным истреблением лишних! В конце концов, мы оба больны…

— …Что мне особенно приятно, — подхватил Садко. – Разве не простительно для человека, которого намеревались убить? Не стоит сокрушаться – мы делаем общее дело. У меня есть записи, я дам их вам прослушать.

Копулятов выдернул, наконец, свою руку из пальцев Садко.

— Богооставленность – она как фантомная боль, — пробормотал он скорбно. – Бога нет. Где культя? Это наше Я. А дальше? Не веточка от лозы, а культя. Хочется по старой памяти пошевелить, почесать – и нечего. Конечно, мы давно и на долгом протяжении уничтожали своих Замыкающих, чтобы не путались под ногами. До неизвестных номеров, и всякий раз приходилось по новой, вечно кто-то лез с паровыми котлетами… Депрессия – не болезнь, это положительная мутация! – крикнул он в пустоту. — Убивайтесь!

Устин опустился в кресло.

— Наверное, наступает новая эра – самопожертвования, эра Духа. Не понимаю вашего огорчения, — признался он. – Вероятно, по причине моего абсолютного здоровья. Что с вами? Мы трудимся на глобальное благо… Я не верхушка, но я причастен… пока не построены звездолеты, пока не придумана транспортация в иномирные регионы, пригодные для заселения… Многое уже делается! Существует второй протокол. О целевом сокращении населения без войн и конфликтов. Управляемые стихийные бедствия возможны давно… плюс ваши секты, которые мы финансируем через десятые руки… всегда найдутся новые вирусы, озоновые дыры.. Мы думаем притянуть один небольшой астероид лет через семьдесят…

— Язопов язык переместился из кухонь и зачитанных книг в масс-медиа, где превратился в изжопов и теперь их вылизывает… — проскрежетал Роммель.

Устин оставил его слова без внимания:

— Присоединяйтесь! Не желаете? Итак, резюмируем: злодей дарует жизнь двум безумцам, кто ищет на пару, спасая друг друга до времени, до поры, гибели в мире фальшивой любви… Ромео и Джульетта знали друг друга от силы неделю – и умерли. А вы были знакомы всю жизнь – и будете жить долго, очень долго. Я правильно формулирую? Нет повести печальнее на свете? – Он начал напевать нечто собственного изобретения пополам с плагиатом: — Прозелитизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно… — Он ощупал крестильный крестик, сверкнувший из выреза купального халата. С издевкой добавил: — Между прочим, даймер это еще и нестойкая двойная молекула, если потрудиться заглянуть в словарь. В этом что-то есть… и мы укрепим эту связь…. Очередность невозможно фальсифицировать, нужно всего-навсего выдать неправильные даймеры. Спланированные стихийные бедствия плюс бригады убийц из фанатиков и суицидников вроде вас, и просто отребья; о них нет сведений в списках, с которыми каждый может ознакомиться в компьютерных базах. Людям же любопытно, даймера недостаточно… Базы нужны. Мирянам выдают правильные, правдивые даймеры…

Он утопил клавишу, словно живую, окунув головой в электрическую ванну, и потекла запись…

«…активно ведутся работы по закреплению гена долгожительства… Планируется ряд крупных, атомных, катастроф, но тот или иной дуэт или триумвират, если того пожелать, сохраняется… Почему? Есть наработки и по проклятьям… Мы обещаем жизнь не вечную, но долгую, хотя как посмотреть, наука движется… у цыган же развязываются языки, когда их принимаются пилить изнутри гитарной струной – эх, пой гитарная струна, знаете? Старая штука, глотаешь кусочек сала на струне и ждешь, пока выйдет, потом пилишь… Полное искажение мироустройства. Но не так ли бывало всегда? Любовь и братство декларировались вечно… Все равно заботы и братства стало больше. Меньше зла. Незнакомец, в которого ты метишь камнем, может замыкать твое персональное потомство».

Копулятов схватился за голову, постепенно лишаясь рассудка от количества цифр.

— Ступай, девочка, убивать, — сказал Садко. — Новая Никита. Только не обматывайся взрывчаткой – она размотается, или отсыреет, или разомкнется контакт, и ты выживешь. Цыгане нас прокляли, и цыганское проклятие действует.

Русудан сказала:

— У нас нет общего дела. Мы хотим умереть друг у друга в объятиях. И ты нам мешаешь.

— Значит, свадьбу не отменять?

— Нет, не надо ее отменять. Пусть свадьба состоится. И мне безразлично, кто будет на ней женихом – Роммель или ты.

Устин Садко склонился в издевательском поклоне.

 

 

2

 

Список 4, фрагмент, в порядке реализации

 

 

  1. Устин Садко, Санкт-Петербург, e-mail…
  2. Русудан Монтекян, Санкт-Петербург, e-mail…
  3. Роммель Копулятов, Санкт-Петербург…

 

 

3

 

Марш Мендельсона

 

 

На свадьбу явились многие: ближние, дальние, Замыкающие, но больше – Направляющие; все они были званы, и все были избраны.

Копулятов одобрительно топнул костылем.

— Все заминировано, – предупредил он с юродивой сладостью, сдобренной хитринкой.

— Это мне ясно, — сочувственно отозвался Устин Садко. – Все давно разминировано. Самоубийство – тягчайший грех. Вы все исчислены, взвешены, останетесь жить и когда-нибудь отправитесь в ад. Вы знаете, сколько людей угодило туда нехристями? Сколько людей умерло, не родившись – и они тоже там? Сколько пошло с предметных стекол из абортариев на косметику? А сколько – не зачавшись? Сколько осталось в замыслах? Огненная лавина нереализованных, незапятнанных, никогда не исполняющихся человеческих и божественных замыслов при мертвой тишине – вот что такое ад. Когда-нибудь вы это прочувствуете до мозга костей, пускай я от души желаю обратного – я постараюсь сделать вас бессмертными, я любитель театра, но не скучного ада. Итак – итак, увы! яд ваш вылит, а вместо взрывчатки – песок.

— Не знал, что вы христианин, — заметил Роммель.

— Еще какой. Потрудитесь снять с себя лишнюю амуницию. Где там у вас выпрыгивающие ножи, шестерни, удавки? В протезах да костыле? Учтите, мои люди осмотрят вас весьма и весьма добросовестно.

Он говорил равнодушно, с любопытством рассматривая прибывающих гостей из Лондона, Саратова, Керчи, Дамаска и даже из далекого Мельбурна. С некоторыми, знакомыми лично, раскланивался, многим, приходясь дальним Замыкающим, одалживал мелкие и средние суммы.

— Не волнуйтесь! – он шутил направо и налево. — Направляющий может прожить сто лет! Запросто! Тысячу лет!

Заказав регистраторов, священнослужителей и прочих необходимых для таинства брака лиц прямо на дом, Садко, чтобы скрасить томительное ожидание, устраивал для прибывающих экскурсии по своим тематическим комнатам.

— Я останусь при молодых, — с потупленным взором признавался Устин. – Надо держаться друг друга. Надо беречь друг друга. Как видите, места здесь хватит для дюжины таких, как я… между прочим, это идея! Еще один, нескромный сюрприз по случаю первой брачной ночи – я разобьюсь в лепешку, но соберу и приведу сюда дюжину таких, как я…

Никто не понимал, о чем толкует хозяин, но никто и не спрашивал.

Наконец, явились все затребованные Устином; дом был полон людей, а многие предпочитали остаться на свежем воздухе во внутреннем дворике. Священнослужители пристраивали и раскладывали свой походно-выездной инвентарь для подобных торжеств; в церемониальной очереди они занимали второе место, так как Садко, слывший государственным служащем, потребовал, чтобы гражданские процедуры исполнились в первую очередь. Полная дама с лентой и бляхой прохаживалась и ждала, когда ее призовут к отправлению привычных обязанностей. Все давно поняли, что оказались в доме высокопоставленного чиновника.

Свидетелем Роммеля Копулятова был сам Садко, а Русудан беззаботно оповестила собрание, что выберет себе первую попавшуюся свидетельницу из приглашенных, наугад. Она действительно выдернула одну из дам, с которой Устин давно состоял в секретной интимно-информационной связи, и безошибочная интуиция Русудан Монтекян на время повергла Садко в дурное расположение духа. Не слишком ли она догадлива?

Не слишком.

Церемония началась. Дама с бляхой, наговорив дежурной и напыщенной белиберды, поднесла молодоженам поднос, на котором лежали кольца.

— Согласны ли вы, имярек, взять в жены… — Роммель кивнул.

— Согласны ли вы…

— Согласна, — звонко ответила невеста. Она огладила, будто просто оправила, свой свадебный наряд.

— Не двигаться! – закричали в толпе несколько человек без роду и племени.

— Расслабьтесь, — громко возразил Садко. – Никто не взорвется, новобрачные зря стараются.

Русудан сняла с подноса кольцо и, ни слова не произнося, надела его на палец Копулятову, хотя сей палец – фигурально выражаясь – резал глаз изувеченным сухожилием.

— Первым должен жених, — пристыдил их Устин, постепенно превращавшийся в тамаду – во всяком случае, голова его в сей момент была занята заблаговременно подобранными тостами. Он жаждал застолья.

Русудан и Копулятов слились в поцелуе; не глядя, Копулятов забрал у служителя второе кольцо, предназначенное невесте, надел ей на с готовностью подставленный палец; Копулятов одновременно прихватывал и ощупывал подругу, сестру и жену, разыскивая смертоносные провода, потому что под пышным свадебным нарядом невесты скрывался, как он был полностью уверен, заряд пластида, способный разнести особняк вдребезги. Наконец, он нашел, что искал, соединил зажимы… «Не трудись, — прошептала Русудан, — он говорил правду. Пакет не сработает. Лучше достань свой даймер».

Ничего не понимая, Роммель вынул из нагрудного кармана карточку: там слабо высвечивалась двойка.

— Но… — зычно произнес жених, пресекая сладкие речи, растекавшиеся поверх опустевшего подноса.

— Посмотри на свой даймер, о покидаемый возлюбленный Садко, — молвила Русудан.

— Прошу прощения?

— Посмотри на свой номер. Время рассудит, и оно уже рассуждает – похоже, иначе, приостанавливаясь, ибо становится вечностью.

Тот нехотя вынул карточку и тупо уставился на число: даймер показывал ноль.

— Недоработка. Цыгане все-таки правят судьбами, — Русудан произнесла это не без печального сожаления в адрес Устина. Вскинула уже знакомый револьвер, который прятала под корсетом, и выпустила пулю в переносицу несостоявшегося жениха. – Я владею словом, только если слово владеет мною, а все, что вокруг, всего лишь ходит у последнего в подручных…

Роммель и Русудан продолжили поцелуй.

А если вернуться от слов к материи, то люди, состоявшие подручными при последнем – Садко в данном случае – открыли огонь, украшая фату гвоздиками типа той, что торчала из карманца Копулятова, но эти гвоздики прорастали внутрь, однако так и не сумели нарушить самоубийственного шекспировского лобзания.

Очередная пуля снесла Роммелю крышку черепа.

Но молодожены непостижимым образом продолжали удерживаться на ногах – правда, уже валился костыль.

Тут вмешались новые фигуры, исхитрившиеся пронести огнестрельное оружие; округу заволокло дымом.

И вот каким-то бесом сработал пластид, перепрятанный охраной в надежное место: не иначе, подарок и фейерверк от не установленного никем и никогда анонимного гостя – то, чего доктор не прописывал, ибо поклялся безжизненным Гиппократом, и зря. Мечты сбываются. Петля, слагаясь в колеса, падала, налагая на обруч еще один обруч, и следом летела неопознанная туша, губительница всего. Стрелявшие, которые уцелели и оказались Замыкающими нежданных и негаданных покойников, бросились врассыпную, но их не задело даже кровавыми капельками: туша, неопознанное небесное тело, болиду подобное, уничтожило большинство приглашенных и садилось – в иной, недоступной простому зрению, реальности — на сгоревшую горсточку пепла.

Некоторые гости, невзирая на собственные раны, метались среди искореженных трупов: рехнулись, кроме отдельных, занятых поисками Направляющих, которых еще рассчитывали спасти.

 

 

Эпилог, который короче пролога

 

На всех, испарившихся и разметанных после взрыва и перестрелки, проступали их числа. Там, где они очутились, их уважительно встречали, узнавая по номерам, как по лагерным татуировкам, и говоря между собой, что те, которые явились из нашего мира с подобными номерами, пребывают в непонятном, но неоспоримом почете – достаточно скромном.

— Сюда, — любезно и тихо указывали всем входящим, — проходите, пожалуйста, вот сюда….

Там же, где нам видно, объявилась невесть откуда приковылявшая бабка – та самая, с которой мы начали, которая горевала из-за потери карточек.

Она, крестясь, бродила по пепелищу.

— Сюда нельзя, — сказали ей люди в прорезиненных одеждах. – Кто вы, зачем вам сюда?

— Так барин меня приглашал, Направляющий, или Замыкающий – а кто их разберет… Мне все равно. Я пирогов напекла, гостинцев молодым наготовила…

Какой-то гость узнал ее, протиснулся, вырвал корзинку и начал топтать:

— Тоже мне, мать Тереза! Коза таежная! И как пронюхала? Пригласили ее, держи карман шире, бездонное сердце…

Понятно, он был невменяем после случившегося.

Уходя восвояси, старуха не обижалась и лишь без умолку бормотала:.

— Не на мне люди начались, не на мне кончатся – какая-такая направляющая?

 

 

(с) май 2004 – январь 2005