Голубятня

— Если хотите нас отблагодарить, это ваше право, — участливо и серьезно произнес квадратный жлоб.

Бойко посмотрел на носилки. Под простыней угадывалась бабушка. Родные формы будто накрыло снегом. Бойко подумал, что если он не воспользуется своим правом, то бабушку начнут швырять, она будет биться головой о борт, а выгрузят ее, как вязанку дров. Может быть, на нее плюнут. Или еще что-нибудь.

Стиснув зубы, он сунул жлобу тысячу рублей. Тот коротко поклонился и кивнул напарнику:

— Взяли.

— Соболезнуем, — сказал тот, неотличимый от сослуживца.

Они подхватили носилки и вынесли их с привычной грацией, не задев ни одного косяка.

Бойко не хотелось смотреть в окно, как грузят бабушку, но он не смог и не взглянуть. Отворил, высунулся. Внизу рокотал мотор. Беспомощно, напоследок мелькнуло белое: перевозчики ловко задвинули носилки в кузов. Бойко механически сунул в рот папиросу, щелкнул зажигалкой. Машина тронулась с места. Бойко перевел пустой взгляд на соседний дом. Казалось, ничто не могло привлечь его внимание, но он озадаченно сдвинул брови. У супротивного подъезда стоял такой же фургон. Распахнулась дверь, и специалисты, удивительно похожие на его гостей, снесли носилки с крыльца. Правда, под белой простыней громоздился кто-то побольше бабушки – его мертвый живот выпирал горой.

— Мор, не иначе, — с горечью проговорил Бойко в пустоту.

Впереди было много дел. Но вместо того, чтобы заняться ими немедленно, Бойко вышел во двор. Утреннее солнце обещало радость и свободу. Бойко прищурился на него, испытывая странное облегчение. Вот и все. Больше бояться нечего. Он заглянул в подвальчик, где круглосуточно торговали чекушками. Взял одну, сел на скамейку, отвинтил крышечку. Давясь, выхлебал половину. Блаженство усилилось. Приправленное скорбью, оно было особенно острым.

Вскоре он перестал быть один. Из дома, что напротив, вышел расстроенный амбал. На дворе стоял апрель, но охваченный горем детина явился в футболке и спортивных штанах с белым лампасом. Бойко мгновенно угадал в нем родную душу и в приступе братской щедрости поднял початую чекушку, приглашая. Тот молча сел рядом, взял бутылку и выжрал все. Скривился, мотнул кудлатой башкой и сдавленным голосом вымолвил:

— Голубь, сука.

Бойко посмотрел на голубя, который с глупой сосредоточенностью куда-то шел через дворовый пятачок.

— Птица мира, блядь. Ебаная гуля.

— Что так? – спросил Бойко, шаря в кармане, сколько там денег на второй малек.

— Ненавижу, — сказал детина. – Накануне влетел в окно, а это к покойнику. И если заденет где-нибудь – тоже пиздец. Кому-то кранты. И нате: с утра пораньше папаша преставился.

Бойко протянул ему ладонь:

— Николай.

— Андрей, — буркнул амбал, пожимая ее.

— Посиди, я сейчас.

Вторично навестив подвал, Бойко вернулся с покупками. Скорбцы расположились основательно. Откуда-то появились газетка под колбасную нарезку и хлеб, культурные пластиковые стаканчики.

— У меня бабка, — поделился Бойко.

— Видел, — откликнулся Андрей. – Херовый день.

Бойко не сводил глаз с голубя.

— К тебе влетел, — проговорил он медленно. – А меня, как ты говоришь, задел крылом. Третьего дня. Вот здесь, на этой самой скамейке. Я пива взял, сидел, хорошо было. И вдруг этот голубь, как с неба свалился.

— Откуда же еще, — мрачно усмехнулся Андрей. – О том и речь.

Послышался шум двигателя, все ближе и ближе. Оба выпили, не чокаясь, и дружно посмотрели на звук. Похоронный фургон неспешно подкатил к дому справа и замер у центрального подъезда. Два крепыша деловито выбрались наружу и направились к двери. Бойко посмотрел на часы: вернутся минут через пять. Дело недолгое.

— Хрена себе, — хрюкнул Андрей.

— Чувствую, сейчас начнется классика: на троих.

— Не, тут что-то не так.

Бойко помнил, что ему надо побывать во многих местах – договориться, заказать, оплатить; потом обзвонить и пригласить, но третий фургон перевесил чашу весов.

— Может, никто сюда не придет. Дай-ка я выясню.

Он встал и пошел к фургону. Андрей наполовину развернулся, приобнял скамейку и принялся наблюдать. Кожа у него стала гусиной, но он либо не ощущал холода, либо плевать на него хотел.

Бойко поспел вовремя: из черного дверного проема выплыли носилки.

— Какая квартира? – спросил он.

— Двадцать седьмая, — бросил первый спец, не удостаивая его взглядом. Этаж был четвертый, и он немного запыхался.

Бойко вернулся к Андрею.

— Надо заглянуть в двадцать седьмую квартиру, — заметил он, прикончив чекушку.

— Тогда не с пустыми руками, — кивнул детина.

Они отлично поняли друг друга. Поднявшись, Андрей подобрал обломок кирпича и запустил в расхаживавшего голубя. Мимо. Отчаянно взмахнув крыльями, безмозглый вестник смерти сорвался с места и с той же дурной сосредоточенностью полетел куда-то параллельно земле.

В подвальчике их уже ждали. Мохнатый узбек оскалился золотом и угодливо согнулся.

— Ти мой друг, — сказал он Бойко.

— Еще две, — сумрачно отозвался тот. – Нет, три.

— Только сразу спрячь, — напомнил узбек. На часах было девять утра.

Андрей с преувеличенным интересом рассматривал собачий корм, скромно предоставляя Бойко платить.

— Все? – спросил узбек. – Колбасы?

Бойко отмахнулся. Они с Андреем вышли. Не откладывая, достигли дома, поднялись на четвертый этаж, позвонили. Открыла хозяйка – с тощими руками и ногами, с желтым опухшим лицом, в ситцевом халате. У нее были редкие волосы, щербатый рот и бутылочные глаза.

— Чего? – прохрипела она.

Ее наружность подсказала Бойко беспроигрышный вариант.

— Покойника помянуть, — ответил он и показал, чем.

Через две минуты выяснилось, что хозяйка – Наташа, а покойник был Боря и не мог, конечно, не знать Бойко и Андрея. Они поступили по-людски, что пришли. По-божески. Так и надо. Потому что иначе – как? Иначе не по-человечески.

Еще через пять минут переключились на голубей.

— Это же такая старая примета, — хохотнула Наташа, которой уже стало не грустно, а весело. – Если голубь заденет крылом – дело плохо. Кто-нибудь обязательно умрет.

Андрей побарабанил пальцами по клеенке.

— Мой голубь был странный, — сказал он. – Не такой, как уличные. Впервые такого увидел.

— Мой тоже, — вспомнил Бойко. – Я даже не сразу понял, что голубь.

— А в меня обыкновенный врезался, — вздохнула Наташа, выпила, сморщила лицо-подушку и замотала головой, как лошадь, одолеваемая слепнем. – А ваши небось от соседа сверху.

— Почему это от соседа?

— Так у него голубятня на чердаке. Наверно, до крыши все засрано. Вошкается с ними с утра до вечера.

Андрей и Бойко переглянулись.

— Ну-ка, пойдем, — встал Андрей. – Три жмурика подряд это тебе не баран чихнул.

Наташа вконец отупела и не могла сложить два и два. Она смотрела непонимающе. Потом в ее нечесаной голове забрезжила мысль. Она ахнула и прикрыла пасть ладонью.

— Думаете, он нарочно? Он ко мне милицию вызывал. У меня день рождения был.

— Долго был день рождения? – осведомился Бойко.

— Месяц, — пожала плечами Наташа. – Может, полтора.

— Понятно, — кивнул Андрей. – Я бы голыми руками убил. Только не понимаю, какие у него ко мне претензии, я его знать не знаю.

Все трое вышли из квартиры, поднялись на полтора этажа и остановились перед дверью чердака. За нею что-то происходило. Кто-то бормотал, кто-то гулил. Бойко поднес к губам палец и прижался к двери ухом. Андрей сделал то же самое. Наташе не хватило места, и она изнеможенно привалилась к перилам.

— Ты мой яхонт, — ворковали на чердаке голосом уже тоже почти голубиным. – Ты моя цыпа. Помнишь, куда лететь? Смотри в окошко. Сейчас дядя выйдет. Очень нехороший дядя. Просто сука. Он в это время всегда выходит. Ты его крылышком тронь, мой хороший дружок.

Бойко и Андрей дернули за ручку одновременно. Беспечный птицевод не заперся, и дверь распахнулась резко, со скрежетом, так что оба чуть не сверзились с лестницы. Но удержались и ворвались на чердак, сопровождаемые шатающейся Наташей, которая вмиг посуровела и даже сжала кулаки. Там они остановились, как вкопанные, среди кормушек, поилок, жердочек и купалок. Голубей скопилась целая туча, и все они были разные, многие невозможные в здешних краях – и тебе сизые, и оливковые, и крапчатые, а также белогрудые, гималайские, канарские и андаманские, и к ним в придачу — пепельные, лавровые, белогорлые, цейлонские, черные и бурые. Они издавали гадкие горловые звуки. Пахло ужасно. У круглого окошка стоял, баюкая смертоносную белую птицу, зловещего вида тип в мантии и остром колпаке, которые были расшиты звездами. Он обернулся, осекшись на словах: «Сейчас понесешь благую весточку…»

— Совсем ебанулся сосед, — остолбенела Наташа.

— Да это же он, — просипел Андрей. – Я его тачку стукнул.

— Знакомая рожа, — согласился Бойко. Именно эту рожу он начистил пару недель назад в ликероводочном магазине. – Ты с хуя ли так вырядился, звездочет? Ну-ка, иди сюда.

Птицевод смотрел, не мигая. Затем вдруг распахнул окно и взмахнул полами мантии.

— Летите, голуби! Летите! – крикнул он дико. – Жгите! Живо! Кыш!

Воздух наполнился мельтешением, хлопки многих крыльев слились в неритмичную дробь. Бойко, Наташа и Андрей отшатнулись, страшась соприкосновения. С ужасным шелестом пестрая стая устремилась в наружный мир. Когда чердак опустел, Бойко повалил птицевода и придавил его до полной обездвиженности.

Андрей оценивающе обошел их.

— Я за бензином, — бросил он, отодвинул Наташу и скрылся за дверью.

 

© март 2016