Два товарища (малый цикл): Овечьи мозги, Сват, Черепаховый суп, Костюмная драма

Овечьи мозги

 

Анатолию

 

 

Меню Павла Икроногова обычно состояло из всяческих изысканных блюд. Тут бывали и трюфели, Бог весть откуда взявшиеся, и пироги с белыми грибами, и язык. Нередкой гостьей оказывалсь нутрия — животное, предназначенное не для возбуждения аппетита, но для его отбивания, однако Икроногов считал этого грызуна деликатесом номер один. Да что нутрия! Надумай какой-нибудь бездельник перечислить все, что подавалось к столу в доме Икроногова, он перевел бы дух не скоро. Одни только жаворонки поедались тушенными в масле, вине, собственном соку, собственных слезах, перьях и едва ли не в собственных трелях. Исправно подавали балык, заливную рыбу, устрицы, не считаясь со стоявшим на дворе тысячелетьем.

В тот день гастрономический набор пополнился новым компонентом. Словно с неба свалились к обеду овечьи мозги, приправленные заморскими специями и пересыпанные зеленым горошком. Икроногов, глотая слюну, с безупречной изысканностью разделывал кушанье и уписывал его с таким аппетитом, что просто приятно было смотреть. Пухлое сосредоточенное лицо множилось в зеркалах, и лишь одной недоставало детали: старого лакея за спинкой кресла с салфеткой наготове.

Любил Икроногов и выпивку, достойную жаворонков. На первых порах он не слишком задумывался над этим увлечением, когда же возлияния сделались системой, он почувствовал, что нуждается в каком-то оправдании перед самим собой. Помогло печальное свойство Икроногова терпеть неудачи в самых разных делах. Речь идет, в основном, о заурядных житейских драмах и бытовых мелочах, но свойства лекарства были таковы, что любая мелочь раздувалась до трагических размеров, вынуждающих лечиться все усерднее и усерднее. Прошло время, и вот Икроногов ощутил наконец, что искать оправдания теперь уже не нужно. И венцом его самоанализа сделалось кредо ночного бражника, никем не признанного и ни в ком не нуждающегося.

Личная жизнь Икроногова не однажды атаковалась черными силами. Самого филолога (Икроногов был филолог), упрекнуть, по его мнению, было не в чем — во всем обвинялся рок, злые звезды и сологубовская колодунья злая. С первой минуты знакомства Икроногов опутывал избранницу сетью разнообразных услуг. Испытывать его преданность не было никакой нужды — хватало одного взгляда, чтобы понять: этот и среди ночи приедет, и в другой город проводит до гостиницы, и вообще — стал таким предупредительным, что сам по себе пропал вовсе. Это жертвенное самоотречение в сочетании с устами, вышептывающими стихи, и глазами, упертыми в голые колени, производили на дам гнетущее впечатление. Икроногов не понимал, в чем дело, и жаловался, что им все время гнушаются. Но гнушаться было попросту нечем, ибо с женщиной наедине бедняга раскисал и очень быстро переставал существовать как личность.

Недавно Икроногова постиг очередной удар. Он оказался чувствительнее прежних, ибо дело обстояло, как в медицине: болезнь тем опаснее, чем вреднее микроб и чем слабее человек. Особа, на которую Икроногов положил глаз, сочетала в себе привлекательность розы и вредоносность холерного вибриона. Каждую любовную связь она расценивала и описывала в обществе как Голгофу. На Голгофу она восходила многократно, и всякий раз не одна. Когда грех совершался, в свидетели и заступники призывались Цветаева и Фрейд. Убедив Икроногова, что Голгофа есть Голгофа и крест тяжел, болезнетворная вампирша высосала из него соки и канула в неизвестность, стянув у воздыхателя божественного Гумилева. Вся эта история потрясла Икроногова. Он был так напуган рассказами о Голгофе, что не смел и помыслить вскарабкаться на нее за компанию с рассказчицей. Во всем случившемся он уловил лишь оттенок мрачного созвучия душ и всерьез считал, что произошла фантастическая и печальная встреча двух собратьев по редкому несчастью.

Итак, вечером сытного дня отобедавший Икроногов скорбно смотрел на похоронное пламя свечей, сжимая в одной руке карандаш, а в другой — наполненный до краев бокал. Со стен, подобно жукам в янтаре, глядели предки — некогда цвет и гордость петербургского общества. Потомок подсел к столу и погрузился в творчество. Словно муравьи, ползли на бумагу слова — мелкие, в завитках, и каждое — бомба, каждое — прощальный поклон хмельного отпрыска старинного рода. Да, он сгинет, но поставит точку, это будет всем точкам точка! Его сочинение — укор, плевок, вызов и горькая мудрость. Это может получиться особенно изысканно, если в желудке перевариваются мозги с горошком и бутылка благородного вина.

Бокал сменяется бокалом, мысли пляшут. На свечу летит страшный мотылек — ниоткуда, в мерзкой липкой пыльце. Даже прекрасная и проклятая, забравшая Гумилева, не сумела оценить обреченность вечерних бдений. И становится очевидным, что все вокруг Икроногова суть пустые места, а сам Икроногов — один, и неизвестно еще, человек ли он или нечто иное, чему не суждено обрести приют и покой в материальном мире.

Выход есть — Икроногов давно о том догадался. Испытанное в юности желание смерти являлось смешным, глупым заигрыванием с тайной. Искушение смертью вообще неизбежно, когда впереди запас жизни на полную катушку. Но он переболел младенческой болезнью, и теперь все обстоит иначе. Теперь он всерьез призадумался о новых путях и возможностях загробных миров…

Телефонный звонок прозвучал неуместно, бестактно, но Икроногов решил повременить с хамским ответом. Обычно вместе с мрачными мыслями приходит желание ими поделиться. Кроме того, вдруг это…

— Я слушаю.

— Здорово! — раздался далекий бас. — Куда ты пропал, гнида?

Икроногов икнул и с нарочитой сдержанностью ответил, что он никуда не пропадал и словом «гнида» как изгой и бражник оскорблен, но тут же намекнул, что готов простить Штаху эту вольность.

— Чем занимаешься? — бодро кричал Штах. Бодрость заставила Икроногова поморщиться, хотя он любил Штаха. Штах недавно женился и у него никаких проблем не стало. Жена вяжет, он мотает нитки. А мог бы, мог выйти толк — да увы! Лучшие люди гибнут в семейных дрязгах, храни Господь их союз и будь оно проклято. Раньше, бывало, не найти собеседника приятнее Штаха. Ты ему исповедуешься — и он тебе душу выложит, обоих терзал голод, и потому они прекрасно понимали друг друга. А что сейчас? Штах только и может, что ободряюще мычать в ответ на откровения товарища, и знай себе долдонит, что все, дескать, образуется. А все-таки коротать вечер в одиночестве несладко…

Прежде, чем Икроногов на что-то решился, язык его самовольно брякнул в трубку короткое «приходи». И сразу же плотину прорвало: он начал рассказывать взахлеб о новой повести, которая взорвет устои и покорежит души, о вероломной любовнице, о марочном вине…

— Ну, так мы через полчасика! — перебил его Штах. — Придем не пустые!

— М-м! — обрадовался Икроногов, как будто Штах был способен явиться пустым. У самого Икроногова еще четыре бутылки стояли непочатые, но сработал условный рефлекс на упоминание алкоголя, и получилась положительная эмоция.

Положив трубку, Икроногов сумрачно хихикнул и попытался перечесть написанное — он как раз создавал героя, прототипом которого был Штах. Но буквы к его негодованию расплывались. Икроногов пожал плечами, буркнул что-то насчет глупой шутки. Он отпихнул листки: поставил в угол за неумные козни, и наполнил очередной кубок.

 

 

* * * * *

 

 

Штах, конечно, опоздал: прибыл он не через полчасика, а через полтора. Тому причиной была, разумеется, Сонечка, его жена, как истинная женщина наводившая марафет долго и без всякой необходимости.

Штах выглядел ухоженным и счастливым — сказывались любящие руки. Он был непривычно выбрит, помыт и почищен. Обручальное кольцо добавляло его облику солидности, а суждениям — весомость. Сонечка радостно смеялась, излучая доброжелательное веселье. Она была маленькая, курносая и, несомненно, лучшая на белом свете. Спорить со Штахом по этому поводу никто не посмел бы. Но даже Сонечкина живость слегка потускнела, едва супруги вступили в храм творчества и отшельничества, где как-то не подобало вести себя развязно.

Впрочем, Икроногов сразу отверг излишние церемонии. Махнув пухлой ручкой в сторону кресла, он направился к тайнику. По дороге он задевал стулья, голова его была чуть наклонена вперед. Штах озадаченно оглянулся: кресла там, куда махнул рукой Икроногов, не было. Там стоял аквариум с рыбками.

Икроногов, кряхтя, стал терзать увертливую бутыль, принесенную Штахом. Штах заложил руки за спину и начал извиняющимся тоном выговаривать:

— Послушай, родимый, я тебя не узнаю. Конечно, бывали времена, но сейчас, мне кажется, ты творишь что-то не то.

Супруги Штах были медиками. Штах считал, что это обстоятельство заставляет всех вокруг прислушиваться к его мнению.

— Да ну… ладно! — отмахнулся Икроногов и вручил молодоженам бокалы.

— Не ладно! — повысил голос Штах, принимая посуду и стараясь выглядеть суровым и уверенным в себе. — Столько пить — ни один организм не выдержит! — и он осушил бокал. Выдохнув, продолжил: — Вспомни, как на «Историю лошади» ходили, ты с тех пор и в театре-то не бывал.

— К черту его! — разозлился Икроногов. — Надоело…

— Да что стряслось-то? — удивленно и с легким раздражением воскликнула Сонечка. — Надо же быть мужчиной.

— Но зачем?! — и Икроногов заломил руки. Он точно знал, что страдает не просто так. — Зачем? К чему все? Послушайте, — тут он опустился перед гостями на колено и забрызгал слюной, — ведь я никому на этом свете не нужен, ни одна живая душа не найдет со сною счастья! То, что я живу — недоразумение, казус!

Штах устало опустился на стул. Покачав головой, он укоризненно молвил:

— Дорогуша, но ведь все это было, все это чертовски не ново! Уже кого-то тянуло в пролет, кто-то настаивал синильную кислоту, а третий затачивал на вены ножи. Или ты успел сочинить что-то оригинальное?

— В Аф-фганистан уеду! — зарычал Икроногов. Глаза его были совсем сумасшедшими. Румяное лицо поблекло и блестело от пота. В воротничке и фраке он очень бы походил на отчаявшегося продувшегося игрока. — Что, не веришь? — обиделся он. — Ну и дурак… М-м-м!… — Икроногов замычал и попытался зажать длинный нос Штаха непослушными пальцами.

— Не забудь пообедать перед Афганом, — напомнил Штах, уворачиваясь. — Что ты там ешь обычно? Индейку с шампиньонами?

— Еще р-раз дурак! Да ну тебя! — Икроногов не на шутку обиделся и заходил по комнате. — Хоть бы потолок на голову трахнулся…

— Стоит ли? — усомнилась добрая Сонечка.

— По мне — так в самый раз, — мрачно отозвался Икроногов.

— Так чем же мы изволили сегодня отобедать? — не унимался Штах, которому стало уже очень неплохо от вина.

— Мозги! Овечьими мозгами я отобедал! Хватит с тебя? Довольно? — взбесился тот.

Сонечка потрясенно засмеялась:

— Ты что, серьезно?

Вместо ответа Икроногов, утомленный всей этой комедией, побежал в кухню и вернулся с остатками деликатеса на блюде, расписанном райскими птицами.

— Нате! Заколебали! Дивитесь!

В сильнейшем негодовании он сел и отвернулся. Штах удивленно рассматривал кушанье. Сонечка же, отсмеявшись, заметила:

— Послушай, овечьи мозги — ведь это очень опасно.

— Ну, помру — и хрен со мной, — буркнул Икроногов и взглянул на жену Штаха, словно на больную. Штах, заметив это, насупился.

— Угу, — кивнул он злорадно, мстя за непочтительный взгляд в сторону божества. — Чрезвычайно вредно.

— Медишки хреновы, — угрюмо огрызнулся Икроногов. — Сами вы вредные… — И он замолчал. Потом встал и медленно вылил содержимое бокала в аквариум.

Некоторое время держалась пауза.

— Можешь нам не верить, — сказала, наконец, Сонечка с обидой. — Только мы на днях прочитали умную книжку про одну болезнь, — так вот эта болезнь бывает, если ешь овечьи мозги.

Икроногов скроил жалостливо-ироничную физиономию.

— Какая еще болезнь? — спросил он тоскливо.

— Такая, — ухмыльнулся Штах. — Ее вирус вызывает, который гнездится у овец в бошках. Его никаким кипячением не убить. А болезнь начинается так: сперва меняется походка… Кстати, обрати внимание: тебя что-то нынче сильно шатает. Потом руки отнимутся, потом — ноги. А потом писать под себя будешь. И гадить.

— И дураком потом сделаешься, — добавила Сонечка. — Будешь сидеть в луже и слюни пускать.

— Ну, а дальше? — безучастно осведомился Икроногов. Он уже не обижался.

— Ну, а что — «дальше»? — удивленно пожал плечами Штах. — Дальше— помрешь.

— А чем же это лечат?

— Ничем не лечат, — сказала Сонечка и укусила яблоко. — Еще не придумали средство.

Штах немного поразмыслил.

— Конечно, что-то им дают. Гормоны, наверно. Витамины. Да только смысла в этом нет, — он допил вино и посмотрел на часы. — Сонь, а Сонь! Нам пора трогаться. Надо еще к моим заскочить.

— Да ну! Да вы что! — Икроногов тревожно забегал вокруг гостей. — Куда вам там ехать! И у меня еще тут найдется… кое-что… — он полез в закрома и выудил очередную бутылку. Штах облизнулся и помедлил. В былые времена этот довод сработал бы безотказно. Другое дело — теперь…

— Нет, — решительно молвил он. — Нет и нет, спасибо, дорогой. У нас еще дел! — и он провел ребром ладони по горлу, показывая, сколько дел.

— Ну и черт с вами, — снова озлился Икроногов, и мрачный его вид сделал прощание скомканным и дурным.

 

 

* * * * *

 

 

Вернувшись из прихожей, Икроногов плюхнулся в кресло и сидел какое-то время недвижим, раскинувшись вольно и небрежно. Сейчас он отдаленно напоминал загулявшего донского казака. Живучий он человек, ведь даже казака свалила бы с ног выпитая доза, а ему — хоть бы хны. Разве что лицо в поту, да глаза почти незрячие. Пульсирует жилка на виске, порой чуть подпрыгивает бровь, иронизируя над чем-то. И вот — ожила повисшая безжизненно кисть, обреченно махнула, послала все в тартарары, и Икроногов встал. Источая запах спирта, он медленно побрел к листкам, исписанным бисерным почерком.

Но работа не ладилась. Листки разлетались, стул выныривал из-под задика и норовил воспарить за спиной, издеваясь. Когда все-таки рабочую гармонию удавалось воссоздать, за дело бралась икота, которую приходилось лечить новыми бокалами, после чего опять начиналась катавасия с листками и стулом.

Отчаявшись справиться с напастью, Икроногов заперся в ванной, где подержал голову под краном. Сознание осветилось немощной зарей, но и этого слабого света хватило, чтобы наткнуться на маленький, в сознании том засевший гвоздик… гвоздик волшебно рос и превращался в костыль… потом в кол, пику…

— Алло! — Икроногов набрал номер старого знакомого, напрочь позабыв, что на дворе уже ночь.

— Чего тебе? — отозвался заспанный голос.

— Слуш-шай, из-вини, — конфузливо провернул Икроногов, — но вот ведь чертова история! Поел я на обед овечьих мозгов…

— Сунь палец в глотку, сволочь! — заорала трубка. Знакомый, похоже, был не один. Послышался далекий женский смех, а вслед за ним — оскорбительные короткие гудки.

— С-скотина, — прошептал Икроногов и треснул трубкой по рогулькам старинного аппарата. Он встал и начал прохаживаться, заложив руки за спину. Мысли путались, но при воспоминании о съеденном обеде начтинало казаться, будто где-то между сердцем и желудком застряла холодная столовоая ложка.

«Сейчас проверим! «— вдруг осенило его. Выпячивая губу, Икроногов раскрошил остатки кушанья и жестом сказочного колдуна швырнул крошево в аквариум. Рыбы, отяжелевшие от налитого ранее вина, ленивой стайкой поднялись и стали глотать божественные дары.

Икроногов задумчиво перекрестил аквариум и снова взялся за телефон. Ему хотелось с кем-то поделиться свими тревогами. Немного подумав, он выбрал человека, который никогда не спал и не станет гнать от себя ищущего сочувствия. Правда, этот субъект тоже был медик… черт бы их драл! Но другого выхода Икроногов не видел и позвонил.

— С-слуш-шай! Извини! — завел он прежнюю песню. — У меня тут гадость творится.

— На другом конце провода терпеливо спросили, какая-такая гадость. Икроногов, мешая слова с глотками и поминутно сбиваясь на Белого и Волошина, кое-как рассказал о своих подозрениях.

Трубка молчала. Собеседник Икроногова только-только осилил третий курс мединститута и теперь напряженно прикидывал, какое снадобье окажется наиболее эффективным для успокоения нервной системы товарища. Он решил остановиться на таблетках под названием «галоперидол» и авторитетно посоветовал испуганному Икроногову смолотить парочку.

— Н-не знаю, есть ли у меня, — проворчал Икроногов и повесил трубку, не поблагодарив за консультацию. В аптечке вроде было что-то похожее…

Для каждого ненужного лекарства, попадавшегося под руку Икроногову, находились ласковые слова. Он остервенело рылся в ящике с упаковками и пузырьками, поминутно швыряя лишнее то под диван, то в аквариум. В конце концов лекарство отыскалось, и Икроногов с жадностью съел суточную дозу.

…Потянулось ожидание. Внезапно глаза Икроногова расширились. Последняя искорка разума вспыхнула в них — вспыхнула, как одинокий уголек на затухающем пожарище, и малохольный свет от того уголька неожиданно высветил всю тоску и мерзость ухода в небытие. Ну кто, скажите, слыхал на том свете о той же нутрии? между тем здесь, на бренной земле, она будет в пятницу подана к столу. А это?.. Икроногов тяжело поднялся из кресла и, качаясь, побрел вдоль заставленных книгами полок. По пути он медленно вел толстым пальцем по их корешкам. И вообще — зачем? Все ведь из-за этой стервы… А если честно, то уже приходит на память совсем другая улыбочка, рукопожатие… Ему явно симпатизирует одна… такая вся из себя. Икроногов невнятно бормотал обо всем этом, и ему не хватало воздуха, чтобы показать, какая она из себя;он только рисовал в пространстве округлые формы, отчего руки, казалось, наливаются медом. Даже подмигнула она ему как-то… Может, и померещилось, но будем считать, что подмигнула, и было это в тот момент, когда он самозабвенно декламировал ей в курилке Бодлера. Да, вполне вероятно, что тут закрутится маленький романчик! До чего же пошлое слово — от него отдает усиками мопассановских ловеласов, но в то же время — сколько в нем притягательного очарования! Икроногов изысканно и учтиво встретит ее на пороге, проводит в старинные хоромы, а там уж шампанское и скрипки Сарасате сделают свое дело… И до чего ж нелепо вместо всего такого издавать предсмертные вопли из-под обломков рухнувшего потолка, как мечталось ему совсем недавно!

Потоку грез о шампанском и скрипках воспрепятствовали два события. Они случились одновременно: наконец-то погас уголек разума, затопленный последним глотком, и тут же Икроногов остановился взглядом на злополучном аквариуме. У него перехватило дыхание. В мутных и ядовитых водах покачивались брюшками кверху несчастные обитатели.

Икроногов, увядший и смятенный, попятился. Нижняя губа со слюнкой скорбно оттопырилась, глаза горестно глядели в разные стороны, слипшиеся усы жалко нависали над беззвучно шевелящимся ртом. Руки беспомощно опустились. Все было ясно. Жуткий вирус не пощадил питомцев одинокого бражника, он скосил их в течение каких-то минут! Боже, боже…

Икроногов сорвал телефонную трубку. Он не знал, не понимал, кому звонит и с кем общается, но он продолжал звонить и общаться, он плакал и каялся в трубку, рвал на себе волосы, рубаху и уже подбирался к кальсонам, он осыпал себя, вирус и всех, чье имя мог припомнить, бессвязными проклятьями и тут же переходил на грубую лесть. Он звонил похитившей Гумилева лиходейке и торжественно сообщал, что скоро умрет и оставляет Гумилева ей на память; через секунду он уже с рыдающими нотками просил помощи у той, что вроде бы подмигивала и которую было бы неплохо угостить шампанским.

Он бесновался и выл, пока не возникли первые симптомы страшной болезни. Левая половина лица стала неметь, начал отниматься язык, забилось, чуя беду, трепетное веко. Глаз, выглядывавший из-под века, превратился в колодец безнадежного ужаса. Глаз обратился к зеркалу и застыл: половина лица была перекошена. Губы не слушались, не могли исторгнуть даже спасительного бормотания. Беседа с самим собою сделалась невозможной, и Икроногов лишился даже этого привычного утешения.

— П-пом-могите!! — хрипло, не по-человечьи выкрикнул он и повалился на диван. Этот вопль забрал остатки сил, и не было никакой возможности бороться с последним признаком нервного заболевания. Сразу же, едва Икроногов раскинулся в вакхической позе, под ним возникла неуместная, невозможная в этих стенах лужа. По углам от нее начали расползаться влажные щупальца…

И дверь отворилась.

Вошли родственники. В доме Икроногова комнат было много, и у домочадцев не было привычки без нужды тревожить одухотворенного наследника. О разыгравшейся в непосредственной от них близости трагедии они, конечно, не догадывались. Картина, представшая перед ними в хмельных чертогах, привела к настоящей панике. Икроногов, весь мокрый, с перекошенным лицом, слабо ворочался и что-то отрывисто, неразборчиво рявкал, будто находился в кабаке начала века и барски требовал у полового рюмку водки.

Квартиру наполнил запах валерьянки. Приехала скорая, Икроногова забрали в больницу немедленно, не спрашивая ни о чем и лишь внимательно изучив разбросанные на полу пакетики с лекарствами.

— В-вирус! — попытался объяснить Икроногов в приемном покое. — Вирус! — ему представлялось, будто этиология его болезни непонятна дежурному доктору. Фельдшер скорой помощи изложил свою версию, с которой доктор сразу согласился.

— Вирус, — саркастически усмехнулся лекарь, рассматривая Икроногова. Ночь выдалась не из легких. Только что он убил два часа на обработку компании окровавленных бомжей, и вот извольте — привезли вируса. — Вы хорошо посмотрели, там был только галоперидол? — обратился врач к фельдшеру.

— До черта всего валялось, — пожал плечами тот.

— Странно, что только перекос лица, — задумчиво молвил доктор. — Ну, так. Капельницу, зонд — все как обычно. А там будет видно. Морду бы набить, — вздохнул он мечтательно и взглянул на часы.

Фельдшер зевнул, потянулся и зычно крикнул санитара. В пустом ночном коридоре, залитом леденящим светом, клич гулко отлетел от мертвых кафельных стен.

 

 

* * * * *

 

 

На следующее утро друзья и знакомые Икроногова сочли своим долгом проведать буяна и выяснить, чего же он, собственно, добивался ночными звонками. Вообще-то вопросом все они задавались одним: сильно ли выражен похмельный синдром. Но известие, что Икроногов доживает последние часы в больнице (а именно так виделось положение дел его домочадцам) , — вот эта новость всех крайне изумила и обеспокоила. Вздорный Икроногов был тем не менее горячо любим друзьями и коллегами. Поэтому большая их часть, не теряя времени, приехала в стационар, где тот же доктор быстро всех успокоил. Он подробно рассказал, какие именно процедуры были назначены Икроногову, и заверил собравшихся, что больной с минуты на минуту будет выписан домой.

— Нельзя заедать алкоголь лекарствами, — сказал доктор назидательно. Стремясь обеспечить себе относительно спокойные дежурства, он старался запугать приехавшую к Икроногову компанию, видя в посетителях таких же придурков, как и их непутевый приятель.

Придурки угрозы не воспринимали, расслабились, начали улыбаться. Только особа, выбранная Икроноговым для романчика, сильно разозлилась и сказала, что Икроногов… впрочем, Бог ей судья, мы же не станем винить ее за грубое словцо.

И тут появился Икроногов. Он был бледен, как мел, и свиреп, как тысяча… нет, как две тысячи чертей! И это было тем удивительнее, что обычное в таких случаях лечение напрочь отбивает всяческие чувства и эмоции. Первым, кого он узрел, был Штах.

Их едва расцепили. Штах узнал о беде последним и прибыл позже всех — недоумевающий, движимый исключительно добрыми побуждениями. Он даже прихватил для заболевшего друга сеточку апельсинов (по апельсинам Икроногов вдарил в первую очередь).

— Мозги?! — яростно дышал Икроногов и бился в державших его руках. — Мозги?!

Штах постепенно сообразил, в чем дело, и не знал, сочувствовать или безобразно ржать. Он избрал нейтральный вариант и стал популярно объяснять, что злополучная болезнь — очень редкая, болеют ею туземцы-людоеды где-то у черта на куличках, и развивается эта болезнь в течение многих лет. Так что овечьи мозги…

— Бараньи! — кричал Икроногов. — Бараньи, а не овечьи!.. У тебя! И у твоей!..

Но тут Штах начал багроветь, и мы, чтобы не бросать тень на интеллигентных молодых людей, оборвем нить повествования. И будем справедливы: разве не стоит разок-другой промыть желудок, чтобы потом, подобно японцам, радоваться мелочам жизни — чему-то вроде ветви цветущей сакуры?

 

 

© октябрь 1985

 

CВАТ

 

 

Штах, полулежа в рабочем кресле, слушал жалобы коллеги — высокой размалеванной особы в очках.

— Что у меня за судьба, — сетовала особа. — Один — моральный урод, другой — импотент. Страшное невезенье!

Штах отхлебнул кофе.

— Ты по знаку — кто? — осведомился он.

— Овен.

— Не знаю, — подумав, решительно хмыкнул Штах.

— А по году — Змея.

— Я — Дракон, — скромно сообщил Штах, опуская глаза.

Его признание не возбудило интереса.

— Ты только глянь, — особа — кстати, звали ее Маргаритой — принялась листать дешевую, рассыпавшуюся в руках книжку. — Год 93-й. У Змеи — все плохо. 94-й — тоже все плохо. 95-й — опять все плохо. В 96-м, правда, немножко лучше… в 97-м — снова плохо! — Маргарита рассмеялась беспомощным, заливистым смехом. Штаху нравилось, когда она смеялась, это почему-то прибавляло ему уверенности в себе.

— А Дракон? — спросил Штах.

Маргарита ненадолго умолкла и стала читать.

— У Дракона все прекрасно! — снова захихикала она. Вообще, ей ничего не стоило рассмеяться, веселье лилось из нее как из дырявой посуды. — Ну почему так? — и Маргарита безнадежно потянулась за спичками.

Штах задумчиво смотрел перед собой, жуя губами. Беседа затрагивала близкие и понятные ему темы, и это Штаху тоже нравилось. В голове неторопливо прохаживались немногочисленные, приличествующие теме мысли.

— Такая, видно, у меня судьба, — повторила Маргарита, поспешно затягиваясь дымом.

Штах стрельнул в ее сторону глазами. «В принципе, конечно, можно оказать первую помощь, — подумал он лениво. — Особых усилий прикладывать не придется. Впрочем, все равно морока. Годы уже не те!»

— Ну посоветуй что-нибудь, ты же у нас умный! — канючила Маргарита, веселясь на одном слове и печалясь на следующем.

Штах вдруг радостно выпрямился в кресле.

— Есть у меня человек, — протянул он глубокомысленно и, как бы лукавя, прищурился. На душе сделалось легко: Штах нашел себе дело. Появилась возможность развлечься.

К тридцати годам Штаху было известно, что люди с возрастом склонны умнеть. Он считал, что процесс этот протекает автоматически, сам по себе, и исключением из правила себе ни в коем случае не казался. Мысль, рождение которой он только что возвестил, бродила в нем уж с самого начала беседы, но в какой-то миг все надуманные преграды рухнули, и Штах увидел, что в осуществлении его замысла нет ничего невозможного.

Маргарита прижала руку к сердцу.

— Он хоть не моральный урод? А то мне заранее страшно!

— М-м… — Штах изобразил сомнение: вытаращил глаза и пожал плечами.

— Не надо тогда, — отказалась Маргарита. Штах устыдился: думать он мог все, что угодно, но откровенно чернить друга за глаза ему не хотелось.

— Да нет, не совсем, — сказал он утешающе. — Но, конечно, не подарок. И точно не импотент, — воодушевляясь любимым предметом, Штах даже вскочил на ноги и начал, сутулясь, ходить из угла в угол и жестикулировать. — Здесь ты можешь не бояться! что-что, а с этим — будь спокойна!

— А зовут его как? — спросила Маргарита.

— Павлом его зовут.

— А фамилия?

— Икроногов, — сказал Штах виновато и стал ждать, когда у Маргариты закончится истерика.

— Впрочем, я все равно фамилию менять не хотела, — призналась, переварив смешинку и отдышавшись, Маргарита. — Квартира-то хоть у него есть?

Штах чуть не задохнулся. Была ли у Икроногова квартира!

— Да у него и нет больше ничего, кроме квартиры!

— Как это? — ужаснулась Маргарита.

— Ну, кое-что есть, разумеется, я же говорил, что он не импотент, — поправился Штах.

— Всего лишь кое-что? — смеялась невеста.

— На лекции уверяли, что пяти сантиметров достаточно, — заявил Штах авторитетно, рассчитывая удивить собеседницу парадоксом и вести рискованные разговоры дальше.

— Пять — это же мало! — возразила Маргарита недоверчиво.

— Нет, достаточно, — настаивал Штах и устроил пространный ликбез. Полностью, наконец, удовлетворенный, он добродушно молвил: — Да у него больше.

— Он хоть умный? — допытывалась Маргарита.

— Куда там! Поэт. Стихи тебе напишет.

— Обожаю, — Маргарита завела глаза.

— Стихи напишет, — продолжал Штах, — в театр поведет, в филармонию, в капеллу.

— А в музей?

— Может. Может и в парк свести. По кладбищам любит гулять, — Штах с опаской взглянул на даму.

— Мне, знаешь, Смоленское… так его, да? нравится, — последовал ответ, и Штах успокоился.

— Вот и отлично. Синичек покормите. Руку будет гладить…

— Ой…

— До утра…

— Зачем же до утра, — смутилась Маргарита.

— А он такой! Он будет и не одну руку, только надо ему намекнуть. Иначе побоится. У него, понимаешь, тоже проблемы… творческая личность, фамильное серебро, комплекс неполноценности…

— Значит, опять все на себе тащить, — вздохнула Маргарита. — Не осталось, видно, настоящих мужиков.

— Всех застолбили, — сочувственно кивнул Штах, машинально ощупывая обручальное кольцо. — Сделаем так. Я ему, конечно, ни гу-гу. Скажу вот что: знаешь, дескать, Паша, есть у меня знакомая — хороший, одинокий человек. Давно зовет в гости, а мне боязно. Тебе, мол, известно: я в последнее время как напьюсь — чудить начинаю. Полностью теряю контроль, а ее обижать не хочется. Ты бы сходил со мной, поприсутствовал, присмотрел. И она тоже: как увидит, что пришел не один, сразу сообразит — никаких, стало быть, надежд на меня нету.

— Что ты меня пугаешь-то, — Маргарита без устали смеялась и краснела.

— Ну а как же мне его иначе затащить? Он ведь гордый. Значит, приведу, а дальше уже смотри сама — надо тебе такое или не надо. Он хоть на женщин робкий, в душе изрядный буян, учти. Я тебе зла не желаю, предупреждаю загодя. А то примелькаешься, привыкнет он к тебе через годик, — может в сердцах и запустить чем-нибудь тяжелым.

— Штах, ты меня ненавидишь.

— У него и плюсов хватает. Человек искусства, не забывай. Опять же квартира: в три дня не обойдешь. С портретами предков-князей.

— Князей?

— Он говорит, что князей. Вот приедем — ты сначала с ним не очень, больше со мной. Оно, к тому же, и само так получится, ведь вы не знакомы. А после, как зайдет речь о чем-нибудь высоком, переключайся на него. Мол, интерес потихоньку просыпается. Об очень высоком не говорите, меня пожалейте. Едва он поймет, что тебе с ним занятней, чем со мной — все, заглотил крючок. Я ему уже несколько раз дорогу перебегал, для него такой поворот — именины сердца. А я буду изображать эдакого туповатого, хамоватого солдафона под мухой. У меня это здорово выходит. Увидишь, он меня еще стыдиться вздумает. Цыкать начнет на меня, на благодетеля своего.

 

 

* * *

 

 

— Не пойму, зачем я тебе там нужен, — Икроногов одевался и недоуменно гримасничал.

— Что это у тебя за шарфик? — спросил вместо ответа топтавшийся в прихожей Штах.

— Что? Шарфик? — Икроногов испуганно уставился на старенький, вытертый шарфик, который держал в руках.

— Мой это шарфик, похоже, — заметил Штах озадаченно, не сводя с шарфика глаз.

— Разве? Может быть, — задумался Икроногов, продолжая одеваться. Он встал перед зеркалом на цыпочки и облизнул губы.

— Убей, не помню, когда я мог его забыть, — сокрушенно сказал Штах. — Может, и не мой. Мой, может, дома валяется. Правда, я его давно не видел.

— Пил бы меньше, — научил Икроногов.

— Помалкивай.

Икроногов легонько, пинком выставил Штаха на лестницу и запер дверь. Пока они спускались, Штах, обгоняя Икроногова и оглядываясь, без умолку болтал:

— Дошел, дружище, до ручки: страшно идти одному. Мне ведь капля западет — все, пиши пропало. Наломаю дров, а мне с ней работать. Помнишь закон: не гадить там, где живешь. И главное, вижу — скучает баба, томится, и баба-то хорошая, не стерва… ну, не семи пядей… честная давалка, гулящей назвать не могу…

— Она хоть ничего? — спросил Икроногов, деловито отдуваясь.

Они вышли на мороз.

— Ничего… не знаю, конечно, как тебе… из провинции, но с задатками. Искусство любит. Не волнуйся, найдете общий язык.

— Так может, я тогда не то купил? — Икроногов встревоженно покачал авоськой.

— То, то, — заверил его Штах. — В самый раз.

Икроногов, не в силах прогнать сомнения окончательно, шагал с чрезвычайно серьезным видом. Оранжевое плюшевое пальто с капюшоном и каракулевая шапочка с козырьком делали его похожим на маленького румяного бегемота, занятого поисками съестного.

— Ты мне еще раз скажи: что я должен делать, если ты… ну, это, — Икроногов говорил быстро, спеша поскорее разделаться с неприятным.

— Сразу в зубы, — отважно потребовал Штах.

— Зубов не останется, милый, — усмехнулся Икроногов, теряя деликатность.

Штах промолчал, наслаждаясь.

 

 

* * *

 

 

При виде Икроногова хозяйка зажала ладонью рот. Гость доходил ей до плеча.

Икроногов церемонно, по-собачьи шаркнул и на мгновение замер в полупоклоне.

— Топай давай, — Штах вернул ему недавний пинок. Икроногов, словно на сцене, картинно, в демонстративном возмущении замахнулся. Штах пришел в восторг от мысли, что спектакль состоится.

— Извините, он у нас скот-с, — бросил Икроногов тоном изнемогшего в коммуналке барина.

— Ой, зачем вы так на него, — всплеснула руками Маргарита.

Штах поймал ее взгляд и заговорщицки зыркнул.

— Проходите, садитесь где хотите, — пригласила Маргарита и прошла первой. Ее движения были несколько скованными из-за тесного платья, смешных Штаху побрякушек и высоченных острых каблуков, то и дело попадавших в щели паркета.

Икроногов тем временем заканчивал вешать пальто.

— Да, подозрительный шарфик, — пробормотал он вполголоса.

— Руки помой, — велел ему из комнаты Штах, уже сидевший за столом на самом видном месте.

Икроногов — наполовину театрально, наполовину нет — сдвинул брови. В бороде угрожающе приоткрылся красный рот.

Маргарита, неспособная строить из себя светскую даму дольше пяти минут, оправилась от первых впечатлений и теперь, по обыкновению своему, смеялась непрерывно.

— Я не знаю, — смущенно щебетала она, аттестуя накрытый стол, — у всех разные вкусы… — и она помедлила, призывая гостей высказаться по поводу бутылок, тех было две — с сухим вином и сладкой наливкой.

— Видишь, ты зря переживал, — отечески попенял Штах, завладевший уже авоськой Икроногова. — Мы, Рит, люди простые…

— Говорите только за себя, сударь, — посоветовал Икроногов сдержанно и, заведя очи, напоказ отмежевался от выросшего на столе по соседству сосуда с прозрачной жидкостью.

Штах тоже ценил актерское мастерство. Ни слова не сказав, он содрал бескозырку черными зубами и вопросительно застыл, держа бутылку в дюйме от стопочки Маргариты.

— Нет, я лучше сладкой, — отказалась та.

— Хозяин-барин, — крякнул Штах и наполнил рюмку Икроногова.

— Может, ты нас для начала представишь? — ядовито спросил Икроногов.

— Паша-Рита, — буркнул Штах, занятый теперь непослушной шпротиной.

Икроногов с Маргаритой, улыбаясь, шутовски кивнули друг другу. Маргарита немедленно прыснула.

— Даме налей, — сказал Икроногов с презрением.

— Поучи жену блины печь, — Штах надменно кивнул дамской стопке, где загадочно пунцовела наливка. Икроногов развел руками, искренне дивясь расторопности товарища.

— За встречу! — рявкнул Штах, берясь за рюмку.

— За знакомство, — кивнул Икроногов, обнаруживая оппозиционность благовоспитанного человека.

Штах уже выпил и нюхал хлеб.

— Как концерт? — спросил он бодро и вилкой отделил от шпроты хвост.

Икроногов нейтрально-удивленно взглянул на него, пытаясь предугадать дальнейшее, но Маргарита ответила, что концерт ей понравился, и Икроногов перевел взор на нее, светясь неподдельным любопытством.

— На какой вы ходили концерт? — осведомился он. Тем временем вилка и нож в его руках гуляли сами по себе, а глотал он резво и неприметно, лихо размещая глотки в промежутках между словами — при вполне обычном темпе речи.

— Поэтический вечер. Поэзия начала века.

— Ну! Не в «Приют ли комедианта»?

— В «Приют».

— Я тоже на днях побывал и видел совершенно изумительную вещь…

 

 

* * *

 

 

— Ну, как? — часом позже Штах подался к Маргарите, сверля ее взглядом.

Та оглянулась и виновато сморщила нос.

— Как-то не очень…

— Дело хозяйское, — вздохнул Штах с неясным облегчением и придвинул вторую бутылку. В груди что-то томно растекалось, сердце топорщилось розой. Штах с жалостью посмотрел на Икроногова, пробиравшегося обратно к столу. Его возвращение сопровождалось беззаботным сипением бачка в далеком коридоре.

— Прум-пурум-пурум! — спел счастливый Икроногов, разлил водку и потянулся к ветчине.

Штах молча следил за хозяйкой, пока та убирала со стола ненужную посуду. Маргарита сослепу не замечала его взгляда. Штах в растущем восторженном потрясении думал: «Редкий же я идиот. Счастье плывет в руки, а мне приспичило сводить ее с этим сибаритом». Словно опомнившись, он вскочил:

— Что ты все одна-то… не перевелись покамест гусары, — Штах сгреб грязные тарелки и поволок на кухню. Икроногов скорбно охнул, встрепенулся, но на его долю работы уже не осталось.

На кухне Штах подцепил давно усмотренный графинчик с чем-то прохладительным. Он поспешно наполнил две рюмки.

— Ты что, это спирт! — шепотом воскликнула Маргарита.

— Я худому не научу, — уверил Штах строго. — Ну, раз-два!

Маргарита поперхнулась и едва не потеряла очки. Штах, млея, будто в замедленной съемке, похлопывал ее по спине. Потом проказливо подмигнул и бегом устремился в гостиную.

Икроногов сосредоточенно обгладывал косточку.

— Ну, какое твое впечатление? — озираясь, склонился к его уху Штах.

— Знаешь, не фонтан, — вздохнул Икроногов, берясь за салфетку. — Понятно, почему ты не хотел идти один.

— Я, дружище, передумал, — открыл ему Штах, мечтательно скалясь. — Для меня, пожалуй, сойдет.

— Иди остынь, — посоветовал ему Икроногов бесцветным голосом.

— Брось ты! — Штах раздраженно опрокинул в рот первое, что подвернулось под руку, и расстегнул ворот рубашки. Ослабляя узел галстука, он предложил: — Тебя уложим на раскладушке, а…

— Я тебе говорю: остынь! — повысил голос Икроногов. — Давай-ка лучше садись, сейчас допьем и пойдем восвояси.

Штах оторопел и непонимающе уставился на приятеля.

— Со мной, — рассуждал Икроногов, — ты, братец, никогда в дурную историю не влипнешь. Уж я за тебя постою. Я слов на ветер не бросаю. Раз обещал — выполню. Хватит силенок-то, хватит.

— Ну-ну, — скривил губы Штах, развернулся и сделал шаг в направлении кухни.

— А вот стой, — Икроногов уже сам стоял на ногах и крепко держал его за рукав. Штах, пошатываясь, остановился. Он никак не мог сообразить, какие-такие враждебные силы стремятся расстроить его планы. Наконец до него дошло.

— Ну слушай, ну пусти, — возмутился он. — Не твою же бабу увожу.

— Еще не хватало, — звонко и торжествующе рассмеялся Икроногов, жестом приглашая посуду принять участие в веселье.

Тут на пороге возникла Маргарита.

— Чем это вы тут занимаетесь? — спросила она с интересом.

— Да вот копытом бьет! — смеясь, воскликнул Икроногов, дергая бородой в сторону Штаха. — У-у, фары зажег! — и он, выпустив рукав, стал наступать, угрожающе шевеля нацеленными в фары пальцами. Штах попятился. Вдруг лицо его просветлело.

— Предлагаю танец! — закричал он. — Дама скучает, а ты тут лезешь с ерундой! Отвали!

Икроногов растерялся, а Штах бросился к стопке кассет и начал рыться.

— Вот, — молвил он умиротворенно и нажал на клавишу.

— Разрешите, — Икроногов в почтительном поклоне встал перед Маргаритой.

— Да я не хочу танцевать, — неуверенно возразила хозяйка, с добродушной иронией глядя на кавалера сверху вниз.

— Слыхал? Дама танцевать не хочет! Дама хочет пить наливку и беседовать о новинках сезона! А ты хочешь угомониться и подремать во-о-он в том кресле. Смотри, кресло какое хорошее, удобное, — ступай, кончай куролесить.

Штах сердито оттолкнул Икроногова и уселся на стул. Плеснув себе дамской наливки, он погрузился в мрачные раздумья. Мысли разлетались, терялись, не находя за что зацепиться в безбрежном космосе злобы. Некоторое время он барабанил пальцами по скатерти, потом поднялся и вышел.

— Вы, Маргарита, на него не обижайтесь! — доверительно говорил Икроногов. — Казалось бы, нормальный человек, но как выпьет…

Штах чем-то гремел, затем на пол грохнулось что-то железное.

— Пашка! — позвал он с досадой в голосе. — Иди сюда, помоги мне с краном.

— Господи, что там еще, — Икроногов, качая головой, важно прошел в ванную, а секунду спустя Штах занял за столом его место.

— Надоел, — объяснил он ничего не понимавшей Маргарите.

Из коридора донеслись удары: Икроногов колотил в дверь.

— Это ему пора освежиться, — сказал Штах убежденно. — А мне остывать не надо. Пусть подумает в ванной.

— Слушай, это нехорошо, его нужно выпустить, — обеспокоилась Маргарита и попыталась встать, но Штах мягко накрыл ее кисть ладонью.

— Не обращай внимания, — он подмигнул. — Это у нас самое обычное дело. То я его запру, то он меня, — сочинял Штах, не снимая руки. — Ты знаешь, Рит, я полный придурок. Затея наша провалилась, но ведь так и должно было быть. Видно, я нарочно подсунул тебе бракованное изделие… тогда как на горло собственной песне никогда не надо наступать… Не знаю, как ты к этому отнесешься, но только сейчас я понял, что не могу не сказать тебе некоторых вещей… пойми меня правильно, мы взрослые люди, и…

Но в этот миг задвижка не выдержала, дверь с треском распахнулась, и бракованное изделие объявилось на сцене. Вид сплетенных рук не оставил сомнениям места.

— Ну, дружище, не обессудь, — вздохнул облаченный в печаль Икроногов, пританцовывая. — У меня слово с делом не расходится.

И жалкая пешка, преодолев хитросплетения сложной игры, стремительно прошла в ферзи.

Кружа над сраженным гроссмейстером, Икроногов выкрикивал:

— С-скотина! Достал! Мало тебе? Еще дам! Сколько можно? Хватит! Хватит уже!

Обращаясь к Маргарите, превратившейся в соляной столп, он заламывал руки:

— Маргариточка! не думайте плохого! Но ведь достал! Он ведь — всегда так!

И — снова, склоняясь:

— Что — не так? Кто недавно орал: «Всех поимею и денег не возьму!»? Членом размахивал? Посуду бил? Кто кричал: «Все равно лягу!»?

Притомившись, Икроногов уселся возле бездыханного Штаха на корточки и горестно спросил :

— Зачем? Зачем мы сюда пришли? Тебе что — негде? Ведь ты ж нажраться хотел! Ты просто хотел нажраться!

— Зря вы так, — не вынесла Маргарита. — Он хороший, умный, — и она робко засмеялась.

— Хороший? Умный? Хороший и умный не так давно перерубил дома проводку, и пока родня бесилась в поисках свечей, успел надраться в темноте… Что он вам говорил? что сулил? ну что? Ведь он черт-те что может придумать, лишь бы нажраться! Зачем?! — Икроногов с утроенной энергией вцепился в рубашку Штаха. — Зачем?! Зачем — сюда?!

— Ты же знаешь — мне денег не дают, — промямлил, умирая, гроссмейстер, с трудом шевеля разбитыми губами. — Хотел культурно… посидеть… суки, дайте льда…

Маргарита без очков, щурясь, наблюдала за сценой. В глазах ее зарождался вопрос. Маргарите не хотелось, чтобы он родился на свет.

— Я ему здесь постелю, — сказала она. — Куда он такой пойдет. Ему не надо домой.

 

 

© ноябрь 1993

ЧЕРЕПАХОВЫЙ СУП

 

 

По случаю отъезда домочадцев за город, на природу, Штах устроил скромный обед. Икроногов, обычно являвшийся минут за тридцать до назначенного часа, на сей раз слегка опоздал. Штах отворил ему дверь, возбуждённо поздоровался и убежал на кухню. Икроногов пошёл за ним следом и увидел за столом усатого Великанова, который имел скверную привычку пьянеть с двух рюмок. Великанов уже выглядел на все четыре (столько он в действительности и выпил). Друзья предавались обсуждению какого-то захватывающего вопроса. Атмосфера была нездоровая; у собеседников сверкали глаза, пылали щёки. Стоило кому-то из них начать говорить, как другой немедленно заливался хохотом, и первый, не закончив фразу или даже слово, спешил к нему присоединиться.

Жадный до веселья Икроногов потребовал объяснений.

— Мы тут новую программу составляем,— сказал, чуть отдышавшись, Штах. Он поднял руку и не глядя снял со стоявшего позади него холодильника пустую стопку, поставил её перед Икроноговым и щедро бухнул водки. Водки было много, и Штах не огорчился, перелив через край. Заносчивый Икроногов поморщился, намекая на свою потомственную удалённость от плебса.

— Новую программу?— переспросил он деловито, делая вид, будто ему интересно, хотя интересовала его в тот момент только водка.— Программу развлечений?

— Ага,— кивнул Штах.— Я имею в виду — компьютерную.

— А-а,— протянул разочарованно Икроногов, презрительно скривился и театрально, с массой ненужных жестов, выпил. Он ничего не смыслил в технике, очень её боялся и не желал о ней говорить. Выше всякой техники он ставил актёрское мастерство, утончённую поэзию и изысканный стол.

— Штах придумал новую игру,— сообщил Великанов, мыча слова и сдвигая брови.— Называется — «Алкоголик».

— М-м?— холодно откликнулся Икроногов и с подчёркнутым вниманием проколол сардельку вилкой.

Штах разразился неожиданным гоготом и уткнулся носом в изрезанную клеёнку. От хозяина квартиры долго нельзя было получить вразумительных объяснений по поводу его внезапного восторга. Наконец, он выдавил из себя:

— Это был…только.. первый уровень!..— И он завизжал, мотая головой и топая ногами под столом. Чуть успокоившись, добавил: — Второй уровень — на работе! С растратой казённой собственности!..

Великанов тоже начал смеяться — толчкообразно, вздрагивая на стуле и сидя очень прямо.

Икроногов, пожав плечами, разлил водку и со вздохом пригласил: — Ну, Бог с вами — облегчите душу, поделитесь. Я постараюсь как-нибудь перетерпеть.

Штах поднял рюмку:

— За мысль!

— За мысль, так за мысль, — не стал возражать Икроногов.

— Ты, брат, меня плохо знаешь,— озабоченно обратился Великанов к Штаху.— Ты, если что, зови меня сразу. Я тебе какую хочешь программу построю. Хочешь — с бабами, хочешь — с животными…— Между в тем в способностях Великанова к программированию никто и не думал усомниться.

— С моллюсками,— подхватил Икроногов язвительно.— С поющими раковинами…

— Ладно,— Штах ударил ладонью по столу.— Слушай и восхищайся. Игра, значит, будет называться «Алкоголик». Поверка гармонии алгеброй.

— Ну,— принуждённо допустил Икроногов. — Цель игры — в присутствии жены пропить всё ценное в доме, ужраться как следует и в то же время избежать скандала.

На сей раз Икроногов проявил определённый интерес. Сам он в игры не играл, но видел, как играют другие, и в общих чертах понимал, о чём идёт речь.

— Звучит довольно примитивно,— заметил он, не в силах отказать себе в праве на критику.

— Примитивно?— протянул Великанов, глядя на эстета с состраданием.— Да откуда тебе, неженатику, знать, насколько это сложное дело?

— Ну, просвети,— пожал плечами Икроногов и потянулся за бутылкой.

— Сейчас просветим,— пообещал Штах, становясь, сколь это вообще было возможно, сосредоточенным.— Тут дело серьёзное, сначала надо выпить. Давайте стоя, за дам!

Великанов с готовностью встал и чуть шатнулся. Икроногов ядовито спросил:

— Можно узнать, за каких?

— За прекрасных,— ответил Штах.— За которых тут нет.

— Это пожалуйста,— Икроногов с поклоном чокнулся с обоими и медленными глотками, прикрыв глаза, выцедил содержимое стопки.

Штах округлил глаза, задышал, цапнул хлебную корочку.

— Так вот,— продолжил он сдавленным голосом, садясь.— На экране высвечивается меню: уровень игры. Начинаем, в порядке тренировки, с первого. Следом выбираем уровень сложности. Здесь могут быть такие варианты: квартира отдельная или коммунальная, богатая или бедная; давно или недавно алкоголик женился, ай-кью его жены, коэффициент её стервозности, пьёт она сама или не пьёт, пьют ли соседи, заходит ли участковый, далеко ли магазин — и так далее. Затем мы должны остановиться на каком-нибудь напитке.

— Там такая кнопка будет,— начал объяснять Великанов.— Кликнул курсором — высвечивается градус от трёх до девяносто шести, ерши — особо. То есть — шкала от ларёчного пива до спирта. Идея такая: в пиво играешь дольше, но и клюют тебя меньше, нет никаких ментов, развозит постепенно, особенно таиться не нужно… Со спиртом всё очень быстро, поэтому он и стоит дорого: по нашей игре купить спирт — оставить в квартире голые стены. Понял?

— Пожалуй,— отозвался Икроногов задумчиво.— Ну, а, скажем, какой-нибудь финский ликёр?

Слабость Икроногова к сладким заморским наливкам и ликёрам была общеизвестна.

— Ради Бога,— хмыкнул Штах.— Сложно будет с ценой и градусом — высокие, но зато может спокойно храниться в баре — якобы на женин день рождения. Или возможен подарочный вариант.

— Там будет кнопка,— снова перебил его Великанов.— За успешно выполненную операцию — приз: та или иная бутылка в подарок. Скажем, вдруг пришли гости. Или посылку прислали. Или нашёл у соседа. Или…

— Это мы ещё продумаем,— остановил его Штах.— Что, хороша задумка?

— Лихо,— признал Икроногов и потёр руки.— Давайте-ка, пока прекрасных дам нет…

— Я пропущу,— Великанов посмотрел на него тупым взглядом.

— Так я тебе и позволил.

Штах постучал вилкой по чайнику:

— Слушай дальше — ещё не всё. Играющего, по замыслу, всё больше развозит. Когда финиш уже близко, он начинает делать ошибки, спотыкаться, язык у него заплетается, и риск разоблачения многократно возрастает.

— Там будет такая кнопка,— вмешался Великанов, но Икроногов с чрезмерной горячностью от него отмахнулся и обратил лицо к Штаху. Штах мечтательно продолжал:

— Очень важны нюансы. Программа потребует указать, трезвым ли пришёл игрок домой или уже навеселе; с первой же минуты игры нужно будет обязательно высветить «жвачку», иначе его баба сразу учует выхлоп — и можно выходить в DOS. Едва алкоголик заходит в квартиру, он должен выбрать место, где спрячет бутылку. Это может быть бачок в туалете — стандартное решение; оно даёт дополнительные очки — ведёт к угнетению рвотного рефлекса, так как напиток попутно охлаждается. Блевануть в процессе камуфляжа — стопроцентный проигрыш. К сожалению, жене уже известны многие хитрости. Если она хоть что-то заподозрит, то в бачок полезет первым делом, так что алкоголик, помещая туда бутылку, тем самым полностью расходует лимит оплошностей. Гораздо лучше перелить спиртное в плоскую флягу и поставить на книжную полку, а сверху прикрыть суперобложкой. Поэтому, занимаясь перед игрой планировкой квартиры, полки не следует располагать слишком высоко. Можно рассовать десяток бутылок по разным углам — напиться напьёшься, но и найдут скорее…

— А жена?— Икроногов втянулся в дискуссию.— Она чем занимается?

— На телефоне висит,— предложил Великанов.

— Не-ет,— протянул Штах.— Это очень просто, нельзя так упрощать задачу. Проектируя квартиру, надо заранее позаботиться о всякого рода ловушках для жены. Телефон — это само собой. Надо ещё не забыть телевизор. Алкоголик мечется, ему не пройти к его кладочке, и тут включается «Санта-Барбара» — всё, жена нейтрализована на сорок пять минут. Желательно иметь трюмо с косметикой, утюг, стиральную машину…Вообще пути отвлечения внимания надо обмозговать. Возможностей много — пережечь, скажем, пробки…

— По части пробок и проводки ты мастер,— заметил Икроногов, намекая на реальный опыт Штаха в этом нелёгком деле.

— Да,— машинально согласился тот.— Квартиру, конечно, лучше строить коммунальную. Соседей можно использовать как в интересах алкоголика, так и в интересах жены…

— Замечательно,— поцокал языком Икроногов.— Что-то мы давненько не наливали.

Великанов с грохотом, роняя вилки и ложки, встал и быстро пошёл в сортир. Минуту спустя оттуда послышалось полное муки блеянье.

Штах выпил, закусывать побрезговал и, опустошённый, уставился в какую-то точку.

— А на втором что?— задал вопрос порозовевший Икроногов.

— Что — на втором?— не понял хозяин.

— Ты говорил, что дома, с женой — это первый уровень,— напомнил гость сквозь зубы, в которых была зажата сигарета, и взялся насиловать упрямую зажигалку.

— А-а, само собой! — Штах с видимым усилием ожил.— Я ж говорил: второй уровень — работа. Всё то же самое, но — на работе. Задача похожая: не засветиться и пропить казённой собственности по максимуму.

— И третий уровень есть?

— Есть,— кивнул Штах.— Это Государственная Дума — спичи, буфет, неприкосновенность. Цель — не только сохранить, но и повысить свой рейтинг. Четвёртый уровень — Президентский. Играл когда-нибудь в «Цивилизацию»? «С вами желают поговорить египтяне»,— загнусавил Штах, подражая звуковой карте.— «Примете вы их или нет?» Так что тут будет нечто похожее — ответ типа «На хрен мне египтяне — я к ним даже из самолёта не выйду».

Вернулся Великанов; он не знал, что разговор ушёл уже далеко вперёд.

— Там будет кнопка…Сел за стол, захотел налить, а к нему вдруг руки окровавленные лезут, мешают по-всякому…душит кто-то, стул выбивает…

— Ну, это мелко, это можно в порядке клавиатурного тренажёра,— отозвался Штах пренебрежительно.— То же самое можно устроить и по пути из магазина домой. Это не стратегия, это пасьянс…— И вдруг он ударил себя по лбу: — Придумал! Помнишь, в «Цивилизации» есть команда: революция? Это когда тебе или надоест одно и то же, или уж слишком всё медленно,— объяснил он Икроногову.— А у нас сделаем команду вот какую: «Белая горячка!» И разом меняется картина: герой стоит один посреди комнаты, а со всех сторон на него лезут демоны. Рубанул одного — высвечивается надпись: «табуретка уничтожена» Или диван, или стол. Или жена. То есть существует риск, врубаешься? Потому как если рубанул жену, то сразу приезжает машина и тебя увозят. И цель игры соответствующая: и демонов изрубить, и жену не задеть.

Великанов пьяно затряс головой:

— Какие наши годы — разработаем…алгоритм…чтоб всех пройти, а её вычислить…Я там выведу такую кнопку…

— Да, проект капитальный,— оценил Икроногов, являя долгожданную милость.— Интереснее всего, наверно, играть в таком режиме на четвёртом уровне… Только что мы всё сардельками закусываем? Ты вчера как будто обещал нам диковинные яства…

Гурманские наклонности Икроногова были широко известны в самых разных кругах.

— Слыхал?— Штах толкнул локтем зеленоватого Великанова.— Деликатесов захотел. Я тебе рассказывал про овечьи мозги? Как мы с Сонькой его накололи…

— О, Господи — сколько можно?— Икроногов возмущённо скривился.— Весь город про это знает. Молчал бы лучше, а то я тоже кое о чём вспомню…

Штах не настаивал. Но и обещанных яств у него никаких не было.

— Я тебе честно признаюсь — денег стало жалко,— повинился он.— Жри, что дают. Хочешь, музыку включу?

— Опять, небось, каких-нибудь поганцев?— покосился на него Икроногов с подозрением.

— Да,— довольно кивнул Штах,— «Сектор Газа». Икроногов взялся за сердце.

Неумолимый хозяин довёл-таки задуманное до конца, и трое в гробовом молчании прослушали небольшую часть репертуара группы. В песне пелось обо всём гнусном, что только может окружать человека — от сатаны до ямы с компостом. Солист монотонно ревел, перечисляя мерзости с педантизмом бухгалтера, а бессловесный вой припева выполнял роль учётной галочки. В последнем куплете им напомнили, что на свете существуют грязные носки, и Икроногов решительно выключил разошедшийся прибор.

— Молодцы какие — про всё спели,— с удивлённой радостью похвалил исполнителей Великанов.

Выпили.

— Кнопка, брат, такая нужна,— заговорил Великанов под влиянием носков, но Икроногов в очередной раз перехватил инициативу — благо сделать это было несложно:

— Почему к тебе всякая гнусь так прямо и липнет? Он обращался к Штаху.

— А тебе, как всегда, подавай соловьиных языков,— ехидно парировал Штах.— Заливных марципанов.

— Не обязательно,— отозвался Икроногов с достоинством.— Хотя бы черепахового супа. Слабо? А я — едал.

Штах фыркнул и посмотрел на Великанова. Тот, как робот, перекладывал зелёный горошек из банки в рот. Штах отвернулся, взгляд его задержался на чём-то, находившемся в самом конце коридора. Губы хозяина расползлись в зловещей улыбке.

— Будет тебе суп,— сказал он удовлетворённо и вышел из кухни. Вернулся с черепахой, что была куплена сыну по случаю послушания и хорошей учёбы.

— Поставь кастрюлю,— распорядился он, и виртуозным движением кисти обезглавил обречённое животное.

— Тьфу!— Икроногов закрылся рукавом. Великанова снова стали донимать толчки хохота. Тогда Штах достал кастрюлю сам, наполнил её водой и, бормоча: «Мы тоже не пальцем деланы», вилкой принялся выковыривать черепаху из панциря. Неаппетитный сгусток бултыхнулся в воду, которую Штах тут же посолил.

— Ты хоть знаешь, как его варить?— простонал Икроногов из-под локтя.

— В каждом мужике спит повар,— сообщил Штах назидательно.— Доверься моей кулинарной интуиции.

— Да всё сожрём! — воскликнул Великанов в порыве безрассудной удали.— Чего вы, мужики? Нам только подавай, правда?

— Ну, когда всё впрок — это не про меня, во всяком случае,— возразил Икроногов.

…Как был съеден суп, никто впоследствии сказать не мог. Великанова снесли в комнату спать, а Икроногов стал решительно стягивать трусы с плюшевого медведя. Песни о носках больше не возбуждали в нём протеста. Вроде бы ходили в магазин, кому-то позвонили, что-то разбили — утром Штах, обнаружив себя в полном одиночестве, так и не смог разобраться, что именно. Он выбросил из головы космополитизм осколков и, еле слышно поскуливая, начал наводить порядок. Ожидая семью к вечеру, он ограничился в борьбе с похмельем одним пивом, которое только раздразнило внутреннего демона. Но с Сонечкой шутки были плохи, и Штах взялся за уборку всерьёз. Сказать, что он наводил порядок, — значит ничего не сказать. Мало было протереть полы и проветрить комнаты: многоопытный Штах облил одеколонами и дезодорантами портьеры с обоями. Бокалы и рюмки пришлось расставить точно в том же порядке, что и до званого ужина; то же самое касалось и красивых тарелок в цветочек. Каждый дюйм паркета был обшарен в поисках возможного компромата — слава Богу, кое-где и кое-что он успел подтереть, и вот прозвенел звонок, и Штах поспешил открывать, бесшумно чмокая на ходу в стремлении увериться, что алкогольный привкус испарился без следа.

Сонечка, вне всяких сомнений, что-то заподозрила, но так и не нашла, к чему придраться. Восьмилетний Гришутка прямо с порога вцепился в телефон и начал названивать какому-то Дрыну. Проговорив минут десять, он отправился в комнату, откуда задал вопрос:

— Папа, а где черепаха?

Только тут Штах вспомнил, что черепахи не стало.

— Гришуточка, она убежала,— сознался он трагическим голосом.

Гришутка скривил рот:

— Как это — убежала?

— Очень просто — зашла на балкон, вползла на мешки. Я к ней бросился, да опоздал. Она уже убегала. По карнизу.

Вопросов у Гришутки не возникло, и он с траурным воем устремился к маме.

Получасом позже Сонечку понесло на балкон, и панцирь нашёлся.

…Перед самым отходом ко сну Штах позвонил Великанову. Тот, придя уже в себя, сделался крайне серьёзным и деловитым. Штах, прикрывая глаза от до сих пор неизжитого ужаса, вкратце поделился с ним событиями последних часов.

— Надо ввести черепаху в программу,— заявил он категорично.— Такой подводный камень получится, что и гений не прорвётся.

— Будет такая кнопка,— согласился Великанов.

 

© 30 ноября — 1 декабря 1998

Костюмная драма

 

 

— Чем это ты занимаешься?

Штах остановился в дверях и качнулся. Мир подтекал.

— Брею брюки, — сказал Икроногов.

Он действительно сидел на диване с расстеленными на коленях брюками и целился в них дешевым станочком.

— Понятно, — Штах сделал два мелких шага и схватился за косяк.

— Я в жвачку вляпался, — пробормотал Икроногов, хотя его больше ни о чем не спрашивали. Штаху было все равно, зачем тот бреет брюки. Это занятие ничего не отнимало и не прибавляло к мировым ужасам.

Оттолкнувшись от косяка, Штах полупролетел до кресла и там упал.

— Мы все выпили? — осведомился он безнадежно и сипло.

— Ты все выпил, — отозвался Икроногов. — Я тебя предупреждал: оставь. А ты выпил.

Штах скрестил руки на опавшем животе и завращал пальцами.

— Разговелись, — сказал он с горькими нотами.

— Это иначе называется, — возразил Икроногов. — Но корень похожий.

За окном кружились снежинки, в щели задувал ветер.

— Ранняя в этом году Пасха, — заметил Штах, оцепенело глядя в белое.

Товарищ промолчал. Он выдирал лезвие, увязшее в стылой резине.

— Так все хорошо начиналось. Прошлись со свечками, спели. И небо было в звездах.

— У тебя деньги остались?

— Нет, — удивленно вздохнул Икроногов. — А у тебя?

— Шесть рублей. Поехали к тебе, поищем.

— Нет, не поехали. Я ключи потерял.

Штах, уязвленный по всему длиннику сердечной чакры, взялся за грудь:

— Как? Где?

— Наверно, когда за пивом бежал. Там что-то звякнуло, я стал смотреть, но ничего не нашел. А когда вернулся, пощупал: точно, ключи вывалились.

Штах быстро встал:

— Надо стрельнуть у кого-нибудь. Надо же что-то делать!

— Что ты сделаешь. Не у кого стрелять, сегодня понедельник. Девять утра. Понимаешь? — Икроногов отложил брюки и мрачно уставился на Штаха. — Мы одни. До вечера промучаемся.

Штах застонал и взял со стола пустую папиросную пачку.

— Ну, покурить-то мы купим, — отметил он с тусклым унынием. — Сейчас я сгоняю в магазин, да у соседей чего поспрашиваю. Вот черт!

Зная заранее, что соседи ничего ему не дадут, Штах ударил кулаком по столу. Бутылки подпрыгнули.

— Неужели нельзя устроить хоть маленького спасительного чуда! Святая неделя пошла!

Он поплелся в прихожую и начал одеваться.

— Погоди, я сейчас отскребу, вместе пойдем, — грустно попросил Икроногов.

— Нет, время не ждет, — пробормотал тот. — Выйду, осмотрюсь — что и как…

Сидеть без дела было выше его сил. В черепной коробке, выстуженной и дымной, проснулись черти. Они взялись за руки и стали отплясывать грозный танец. Штах не понимал их танца, а потому не знал, на что он, собственно говоря, надеется. Он влез в гардеробный шкаф и обшарил карманы пальто, плащей, курток и брюк. Чудо, явившееся в образе десяти копеек, не спасло, но взбесило.

— Все выгребла, зараза, — процедил Штах, проверяя уже рукава.

— Да ты сам выгребал, при чем тут она?

— Я знаю, о чем говорю.

Он и вправду знал. Сонечка, собираясь давеча к маме и застегивая сынулю на сто застежек, смотрела на Штаха очень подозрительно.

Вымела все подчистую.

Штах вышел на улицу, безнадежно бренча мелочью. Он щупал монеты, приказывая им размножиться. Холодный метал был глух к уговорам и мужественно ждал неизбежного наказания в виде обмена на пачку папирос. Штах вертел головой, соображая, к кому бы сунуться и занять денег. Апрельские дома стояли молча, подобрав животы и затянув пояса. Ноги безжалостно пели и несли Штаха к магазину, чтобы измучить там созерцанием недоступных яств.

Штах остановился. Он заглянул в небо.

— Христос воскресе, — сказал он с жалобным укором. — Отче наш, утоли мои печали. Да, я грешен. Да, я не исправлюсь. Простить меня невозможно. А ты захоти!

Не дождавшись ответа, на который он не слишком-то и рассчитывал, Штах пересек проспект. Пересекая, он дрожал и шарахался от недоуменных машин. Рядом с ним какой-то осел нарезной ковылял в булочную, и Штах позавидовал ему.

В магазине было шумно.

Кондитерский отдел бушевал. Раскрасневшиеся люди пытались убить продавщицу черствым куличом.

— Что вы делаете! — кричали вокруг.

— У нас Пасха! — отвечали агрессоры.

Штах прошел дальше — мимо сдобного буйства и мимо печенья с шоколадными вкраплениями, носившего название «Преподобный». Он схватился за горло, минуя пельмени. «Иногда мне кажется, будто пельмени — это заговор лично против меня», — слабо подумал Штах.

Держа наготове монеты и чувствуя себя немножко гордым тем, что он все же не без копейки и может позволить себе папиросы, Штах проследовал в винный отдел. Там было не так оживленно: завсегдатаи, разговевшись ночью, еще не подоспели к яслям.

— Попробуйте наши вина! — услышал Штах.

Он занес ногу, но шага не сделал. Одесную стояли два столика, уставленные бутылками. Рядом с бутылками высились башенки, получившиеся из вложенных друг в дружку маленьких прозрачных стаканчиков. За столиками улыбались ангелоподобные барышни в красных передниках и шапочках.

— Болгарские и венгерские вина! — объявила ближайшая к Штаху барышня. — Дегустация вин! Мужчина, попробуйте вина.

Штах не успел пересчитать бутылки, но уже знал, что их по шесть на каждом столике.

Двигаясь мелкими шажками по скользкому, свежевымытому полу, он приблизился к сиявшим барышням. С деланно независимым видом Штах прочел этикетки, затем нерешительно оглянулся, ибо ему почудилось, возле ног его курится и стелется мистическая поземка. Одна бутыль, упрятанная в мешковину, называлась «Душой монаха». «Шепот монаха» — значилось на другой. На прочих тоже поминались подворья и монастыри.

— Это что же — праздничная акция? — заискивающе осведомился Штах.

— Дегустация, — поправила его левая барышня. Голос ее был сладок и тревожен. — Попробуйте. Какого вы желаете?

Стараясь выглядеть равнодушным, Штах больше не смог терпеть и молча указал на «Шепот монаха».

Ему налили на самое донышко, граммов двадцать.

Штах вежливо почмокал. Монах шептал вкрадчиво, но неразборчиво. Шепчи он погромче, было бы лучше.

— Неплохой букет! — прокаркал Штах. — Но я бы, если вы не возражаете сравнил… — Он сделал над собой усилие и нарочно ткнул в бутылку подальше, чтобы обозначить продуманный выбор, изобразить искреннюю любознательность придирчивого гурмана.

— Пожалуйста, — засмеялась барышня. Он с готовностью налила Штаху новые двадцать грамм чего-то светлого и сладковатого. Тот выпил и прошелся кругом полуметрового радиуса, как бы в задумчивости.

— Да! — очнулся он от дум и сразу нахмурился. — Впрочем, мне кажется, что вот этот напиток, — он взял небрежно «Душу» и взвесил в ладони, находя ее увесистой и приятной, — именно этот превосходит… это, насколько я знаю, особенный сорт…

Отведав от «Души», он перешел к прилавку, купил папиросы и вернулся.

— Ч-черт! — причмокнул Штах. Он мастерски разыгрывал знатока, которому трудно удержаться от соблазна попробовать вкусное, но не обязательное спиртное. Под его вопросительным взглядом рекламная барышня тоже состроила на лице знак вопроса и постучала пальчиком по очередной бутылке. Штах энергично кивнул. Он уже поглядывал на соседний столик.

— Значит, так, — объяснил он дома приплясывавшему Икроногову. — По двадцать граммов на стаканчик. По шесть бутылок на каждом столе. Итого — двести сорок. Это почти добрый, без десяти грамм полноправный стакан с верхом.

Икроногов, не дослушав, мелькнул в дверях.

…Маленький, деловитый и целеустремленный, он сразу направился к монастырскому столику. Шапка-пирожок была строго надвинута по самые брови Икроногова.

Выпятив живот и мурлыча под нос романс, Икроногов погладил мешковину, в которую была одета облегченная «Душа».

— Будьте добры, мне пожалуйста, чуточку этого, если можно, — сказал он скороговоркой.

Вежливость не изменила ему. Он заискивал и лебезил перед барышнями, поминутно выказывая желание уйти, но тут же виновато смеялся над невозможностью ухода.

Его пищевод медленно увлажнялся. Сосуды расправлялись в приятной неге, складочки и морщины разглаживались, желудок ворковал.

Когда он вернулся, Штах сидел за столом и курил. Пальто и шапка были сброшены на пол.

— Хорошего понемножку, — вздохнул Икроногов. — Ты мои ключи не нашел?

— Не нашел, — отмахнулся Штах. — Почему же — понемножку?

— Так больше ведь не дадут, — жалобно удивился тот.

— Кому не дадут?

Икроногов, ожидая продолжения, ничего не сказал и только смотрел на Штаха. Штах встал, подошел к большому и, казалось, недовольному шкафу; он распахнул створки настежь и выбрал страшную куртку цвета салата «оливье». За курткой последовал длинный шарф со слипшимися кистями; за шарфом — вязаная шапка. В своей полной версии шапка скрывала подбородок и лоб, так что в ней можно было кого-нибудь безнаказанно убить или ограбить.

Облачившись в новый наряд, Штах сделался неузнаваем.

— Понял теперь? — спросил он победно.

— Ах, черт! — воскликнул Икроногов. — Слушай! …

Он вскочил и заметался.

— Слушай, — повторил он. — А как же я?

Штах молча указал на свое пальто, валявшееся на полу. Икроногов, сомневаясь, пнул шапку.

— Я-то лучше запоминаюсь, — капризно сказал Икроногов. — У тебя внешность невзрачная. Ну, не совсем, — спохватился он и подобрал пальто, пока товарищ не передумал. — Просто таких, как ты, много.

— Ерунда, — возразил Штах. — Примерь лучше. Пока я сбегаю. Сними свитер, чтобы лучше сидело. Опусти уши.

Он приблизился к зеркалу пружинистым шагом и полюбовался отражением.

— Я вам устрою комедию положений, — весело пообещал Штах. Сунув руки в карманы, а шею — в плечи, он вышел из квартиры.

Икроногов стянул с себя свитер, влез в пальто, нахлобучил шапку. Пальто оказалось узковатым в талии, зато доходило чуть ли не до пят. Шапка сидела прилично. Он занял освободившееся место перед зеркалом, схватил себя за толстые щеки и с сомнением потянул в стороны. «Узнают», — подумал он в тоске.

Штах впрыгнул в магазин, симулируя спешку и занятость.

Барышни скучали за столиками.

— Попробуйте наши вина, — завели они прежнюю песню, приметив Штаха и оживившись.

— А? Что? — как бы рассеянно встрепенулся Штах. — Что это у вас тут такое?

— Вот «Шепот Монаха», — застрекотала барышня. — Вот его же «Душа».

— Глаза разбегаются, — пожаловался дегустатор, искусно меняя голос. — А можно, я все попробую?

— Можно, — барышня расцвела чуть удивленно, и Штах тоже расцвел колоссальным сложным цветком.

— Христос воскресе, — сказал он на всякий случай.

— Спасибо, — ответила барышня.

Штах прислушался к шепоту монаха, и ему показалось, что он уже лучше разбирает слова.

Стараясь не поддаться искушению и не попросить барышню налить ему один большой стакан из всех бутылок сразу, Штах закатил глаза и почмокал под шапочным забралом. Он не заметил, как барышни переглянулись и прыснули.

— Очень, очень душевно! — с чувством признался Штах.

Он возвратился домой, ликуя и предвкушая новые возможности. Жизнь расстилалась перед ним белоснежной праздничной скатертью, которую он был волен заляпать, как ему вздумается.

— Получилось? — подался к нему Икроногов, который в душе не верил, что получится.

Штах взял его за плечи и развернул к дверям.

— Второй — пошел! — скомандовал он.

Икроногов озабоченно покатился к магазину. «Щеки! Щеки! «, — стучало у него в голове.

Теперь он знал, почему преступника всегда тянет еще раз посетить место преступления.

Он вошел напряженно, потея и думая, что сказать барышням.

У столиков образовалась маленькая очередь. Икроногов съежился и спрятался за широкую недоверчивую спину. Когда дело дошло до него, он, ничего не говоря, протянул руку и принял стаканчик. Пил он нервно и, суди его строгие арбитры, слишком поспешно требовал новых вин.

В отличие от Штаха, Икроногов действительно был гурманом и знатоком, а потому не отказывал себе в удовольствии глубокомысленно гонять во рту терпкие капли. Дельце выгорало, Икроногов расположился к барышням, ощущая потребность в беседе.

— Это, — он внимательно постучал ногтем по стаканчику, — напоминает мне старинное вино из одного пражского погребка… Однажды я побывал в Праге и, разумеется, побродил по тамошним кабачкам. И в том подвальчике…

Барышни доброжелательно кивали. Икроногов снял шапку Штаха и вытер пот. Где-то далеко звонили колокола, очищалось небо, а горбатая радуга, недоступная зрению маловеров, готовилась к прыжку.

Стаканчики проворно сменяли друг друга. Икроногов порозовел, он улыбался. От избытка чувств он уже показывал барышням какой-то замысловатый танец, свидетелем которого сделался все в той же Праге. Он приседал, скользил, и длинное штаховское пальто шуршало по полу, как шлейф бального платья.

Обретя крылья, Икроногов впорхнул в прихожую, которая все больше казалась ему закулисной гримерной-уборной. Это сходство усиливалось действиями Штаха, который готовился к новому выходу. Он втиснулся в одежду Икроногова и прилаживал шапку-пирожок, которая норовила свалиться с темени.

— Это, дорогой, слишком просто будет, — мстительно возразил Икроногов. — Я бы тебе в таком наряде ничего не налил. Халтуришь.

Штах и сам чувствовал, что образ не удался.

— Как же быть? — он покопался в шевелюре. — В шкафу все какое-то неподходящее…

— Обрейся наголо, — пошутил Икроногов и сел, не раздеваясь.

Штах воспринял предложение всерьез.

— Ты думаешь? — нахмурился он. — Это радикальная мера!

— Ну и что? Вот Смоктуновский тоже жаловался, но жизнь заставила… Хорошо бы наоборот, но у тебя нет парика с усами.

— Нет, — согласился Штах, снял пирожок и метнул его в угол. — А ты поможешь?

— Да запросто! — Икроногов пришел в восторг. — Серьезно побреешься?

— А то нет. Возьми в ванной бритву. Только свежую, нераспечатанную еще. Я пойду заголяться.

Штах пошел в комнату, где разделся до пояса и оседлал стул, поставив его спинкой к груди. Икроногов, вплывший следом за ним минут через пять, выглядел, как заправский цирюльник. Через левую руку было переброшено махровое полотенце. Он нес с собой бритвенные принадлежности, мыло и банку с горячей водой.

— Ты голову не намочил! — захихикал Икроногов, положил все на пол и стал поигрывать бритвой.

Штах чертыхнулся и сбегал в ванную.

— Весь хмель выветрится, — буркнул он, вернувшись. — Давай поживее.

Икроногов отложил бритву, схватил ножницы и бросился кромсать вихры и патлы. Покончив с основным массивом, он намылил Штаху череп и сделал первый бритвенный мах.

— Ой, гад! — взвыл Штах. Тонкая струйка крови пересекла ему бровь и побежала по лицу.

— Прости, прости, — суетливо пробормотал Икроногов. Он промокнул лицо полотенцем и процитировал из «Макбета»: — Кто бы мог подумать, что в старике окажется столько крови!

Его дальнейшие действия были ловкими и проворными. Не прошло и десяти минут, как Штах уже наглаживал себя по шероховатой коже, в уме подбирая подходящее платье.

— Зря я тебя побрил, — Икроногов печально присел на диван. — Надо было мне самому обриться.

— Не переживай, — отмахнулся Штах. — Знаешь, что у меня есть?

— Не знаю, — в глазах Икроногова зажглась надежда. — А что?

— Грим! — торжественно объявил тот. — Твой же грим! Помнишь, ты мне одалживал? Бланш замазать.

Вместе со стрижкой Штах приобрел походку вразвалочку. Он стал похож на многих бритых налысо людей, у которых вся уверенность и наглость, прежде удерживаемая пучками волос — как бы прихваченная в сноп — стекает в конечности и останавливается в пальцах.

Грим быстро нашелся.

— Дерзай! — Штах потрепал Икроногова по плечу. — Полная свобода творчества.

Сам Штах переоделся в спортивный костюм. Теперь он полностью перевоплотился в захудалого рэкетира, хотя думал сделаться бегуном-любителем, который случайно, для себя неожиданно, завернул в магазин.

— Холодно! — покачал головой Штах. — Точно протрезвею!

Он выбежал зябкой трусцой. Икроногов, оставшись один, быстро подчистил его бритвой суточную щетину и сел с коробочкой грима к зеркалу. Чем дольше он раздумывал над своим лицом, тем более безнадежным казалось ему положение. Сперва он собрался нарисовать себе тот самый бланш, который некогда досаждал Штаху. Но, взвесивши за и против, понял, что явится барышням в невыгодном свете. Кроме того, сам по себе бланш мало менял внешность. И что же остается? Нарумяниться? Подвести брови?

В конечном счете Икроногов сделал и то, и другое, и даже третье, ибо понял, что полумеры не возымеют успеха. Пусть уж он лучше будет раскрашен, как ярмарочный урод. Если будут вопросы, он что-нибудь скажет. Объяснит, что выступал на детском пасхальном утреннике… Таких, вроде бы, не бывает, но он скажет. И кого же можно играть на подобном утреннике, с этакой внешностью?

Вдруг Икроногова осенило.

Он нырнул в шкаф и вытащил выходное платье Сонечки. Икроногов улыбнулся. Ему уже приходилось играть женские роли в любительских постановках.

Порывшись в белье, он не без дрожи вынул бюстгальтер, приладил в чашечки пару антоновских яблок. Бюстгальтер был мал, и потребовались усилия, чтобы свести на спине застежки; зато яблоки сидели прочно и не вываливались. Для головы Икроногов выбрал теплую шаль. Он хитро накрутил ее так, что та превратилась в тюрбан, а на плечи набросил сонечкину дубленку. Войдя в раж, он подушился духами.

Получилось не слишком красиво, но эффектно. Из зеркала на Икроногова смотрел встревоженный гомосек, косивший под клоуна из провинциального цирка.

Ввалившийся в прихожую Штах не только не удивился, но даже выставил большой палец.

— Молодец! — похвалил он. — То, что надо! Сейчас мы, брат, устроим потеху. Ты представляешь — они пригласили директора!

— Зачем? — испугался Икроногов и отступил на два шага.

— Затем, чтобы он полюбовался! — Штах нахлопал, стуча по темени, сбивчивый мотивчик. — Нас, понимаешь, раскусили. Мы им очень понравились. Директор вышел, долго смеялся. А потом велел наливать нам, сколько попросим, но в меру, конечно — за один заход. Пусть, сказал, развлекают народ. Такой, сказал, замечательный почин нужно поддерживать. Ну, еще бы! Он там денег гребет, не сосчитать. Что ему стоит нас угостить?

— Врешь, — не поверил Икроногов.

— Иди, — блаженно улыбнулся Штах. — Тебя ждут с нетерпением. Не обмани надежд.

— Ну, дай мне тогда туфли, что ли. Раз ждут. Не обману.

— Да бери любые, вон их сколько. Ты хорошо придумал! Тебя, глядишь, и на бис попросят!

— Попросят — приду на бис, — крякнул Икроногов, втискиваясь в сонечкины туфли. Он чуть прошелся на пробу и, ковыляя, надломил каблук.

— Ерунда, — успокоил его Штах. — Нечего по карманам шарить. Будет знать.

— Ты пока тоже переоденься, пока я хожу, — предложил Икроногов, стоя на пороге. На его плечах покоилась небрежно наброшенная сонечкина шуба.

Штах прищурился на грим.

— Сейчас сообразим, — сказал он уверенно. — Я им выведу такую дракулу, что спать не будут.

…Когда он вновь увидел Икроногова, тот двигался неуверенно, замысловато покачиваясь и ахая. В руках Икроногов держал каблуки. В шубе зияла плешь, выжженная огнем. Она походила на мерзкий след от веселого костра, обезобразившего трогательную полянку.

Штах улыбнулся, Икроногов отпрянул.

— Свят, свят, — пролепетал он. — Ты переборщил. Не стоит, а?

Тот кокетливо укутался в синюю штору и лязгнул зубами:

— Ам!

— Проси из горла, — Икроногов восхищенно покачал головой.

— Только так, — провыл Штах замогильным голосом. — Свежей монашеской крови, из разодранного горла.

Он распростер штору, подобно крылам, и пролетел по прихожей.

— Там, по-моему, «бычья кровь», а не монашеская, — нахмурился Икроногов.

— Сгодится! — Штах запахнул его в штору, обняв. — Жертвенный агнец! То есть телец! Для приблудного сына!

Он захохотал и понесся вниз по лестнице. Этажом ниже остановился, чтобы прикурить. Икроногов уже позабыл о нем и вертел грим, вспоминая подходящих сказочных персонажей.

Ему уже и не хотелось вина. Он увлекся и совершенно извелся, дожидаясь Штаха. Икроногов, когда был юн, мечтал о карьере актера; планы его не сбылись, и теперь задремавшие амбиции проснулись, потянулись и бодрыми голосами объявили, что не все потеряно.

Через полчаса, потеряв терпение, Икроногов раскупорил окно и высунулся на улицу. Возле дверей топтался вампир, тщетно пытавшийся прикурить от спички, которая гасла на свежем ветру.

— Где ты, собака, шляешься? — прокричал Икроногов.

Вампир запрокинул бледное лицо. Он с трудом узнал бранившегося.

— Подымаюсь, — послушно кивнул Штах и пошел в двери. Штора волочилась по ступенькам.

— Ну, как они там? — Икроногов прошелся по прихожей, щелкая пальцами.

Штах присел на край стула и вытер губы.

— Нормально. Ждут тебя. Не подведи.

— Ага! — Икроногов кубарем выкатился.

Вампир остался сидеть, пристально глядя в одну точку. Он окаменел и стал похож на горгулью, хотя себе представлялся врубелевским Демоном, который только что насосался из шеи роденовского Мыслителя.

Ему, когда явился Икроногов, померещилось, будто прошла минута. Но Штах ошибся, время перевалило за обеденное.

При виде Икроногова, наряженного кем-то неописуемым и не упомянутым в мировом фольклоре, Штах ударил себя по коленям и встал.

— Задумался я что-то, — повинился он. — Сейчас измажу рот кетчупом и пойду. Сойдет за кровушку.

— Погоди, — Икроногов придержал его за штору. Та соскользнула и глухо ударилась об пол. — Не ходи. Они закрываются.

— То есть — как это закрываются? — оторопел Штах. — Почему? Который час?

— Не магазин, а дегустация, — объяснил Икроногов. — Они говорят, что уже выполнили план. И что больше приходить не нужно.

Штах молча опустился на маленькую скамеечку, не имевшую предназначения.

— Так не годится, — пробормотал он. — Что выдумали, а?

— Не ходи, — настаивал Икроногов. — Не искушай судьбу. Помнишь рыбака и рыбку? Синее море уже потемнело. Ляг вон, поспи.

— Ну, нет, — Штах встал и оттолкнул руку помощи. — Ты знаешь, что у меня есть? Ты еще не знаешь. Я им покажу, сволочам…

Он придвинул стул, с трудом на него взгромоздился и начал шарить по антресолям. Через пять минут, ликующе взрыкнув, он сбросил старый чемодан.

— Вот оно, — проурчал Штах и расстегнул замки. — От дяди осталось.

Икроногов осторожно приблизился. В чемодане лежал аккуратно сложенный химзащитный костюм с маской, капюшоном и всем, что полагалось. Противогаз был без хобота, встроенный в маску. Штах потянул валявшуюся на полу штору и протер очки.

— Я тебе не советую, — в последний раз предупредил Икроногов.

Штах, не отвечая ничего, полез в костюм.

Икроногов безмолвно следил за его порывистыми, раздраженными движениями. Когда перевоплощение завершилось, ему стало жутко.

— Как знаешь, — содрогнулся Икроногов. — Но помни: я тебя отговаривал.

— Понятно, что отговаривал, — прогудело из-под маски. — Сам-то успел! Ничего, прорвемся…

— Ну, прорывайся, — махнул на него тот. — А я прилягу. Так-то правильнее будет.

Неуклюже топчась, Штах двинулся к выходу. Икроногов с тревогой смотрел ему в резиновую спину.

— У меня плохие предчувствия, — сказал он вдогонку.

Тот недовольно взбрыкнул перчаткой.

Икроногов запер за ним и легким зигзагом проследовал к кушетке. Он лег, сладко улыбнулся и подложил под щеку ладони, сложенные лодочкой. Икроногов слышал, что такая поза помогает восстановить биоэнергетический потенциал.

Внизу громыхнула парадная дверь. Икроногов лежал и смотрел в распогодившееся окно. Потом он закрыл глаза.

Проснувшись, он взглянул на часы. Прошло три часа.

— Эй! — хрипло позвал Икроногов, но никто не отозвался.

Тогда он, ощупывая шершавым языком полость рта, тяжело поднялся и пошел обходить квартиру. Везде был разбросан театральный реквизит, в комнатах стало темнее. Солнце скрылось.

— Эй, — повторил Икроногов, уже негромко и обращаясь больше к себе.

Он выглянул на лестницу, там было пусто. О

н свесился из окна: снова падал снег.

Снежинки кружились.

Двор лежал перед ним, безлюдный и мрачный.

Икроногов оделся в свое и, не запирая дверей, ибо ключи унес с собой Штах, спустился вниз. Он дошел до угла, осмотрелся. Штаха не было. Вдалеке пролетали счастливые автомобили.

Он вернулся обратно, сел у окна и стал ждать. В душе росло и ширилось что-то черное, зыбкое. Этого черного все прибывало, и уровень повышался. Тикали часы.

Снег пошел гуще.

Где-то лаяли псы, соревнуясь с воронами.

Поднялся ветер. Икроногов сидел и смотрел, как седобородая метелица заметает следы: многие — мелкие, детские; женские и мужские, смазанные и вдавленные, свои и чужие.

 

 

© апрель 2001