Дух и веречока

(опубликовано: сборник «Натюр Морт», «Рипол Классик», Москва, 2002)

 

 

Все семейства — и счастливые, и несчастливые — иногда посещает простая, нехитрая печаль. Вот, в одной семье пропало колечко, не Бог весть, какое ценное, но все же память.

Обыскали все углы, перерыли комод за комодом, заглянули под старые половицы — пусто! Нет колечка.

Тогда бабушка, с годами скорая все на большую и большую блажь, серьезно зашамкала:

— Это, не иначе, домовой утащил. Надо обвязать ножку стола веревочкой или тряпочкой — вещь сразу и найдется.

От нее отмахнулись, не веря ни в Бога, ни в дьявола, хотя квартиру, едва в нее въехали, обрызгали святой водой. И еще запустили первым котенка, дали ему на счастье лапами по столу постучать.

Но бабушка — даром, что старенькая вчистую — проявила упрямство характера: взяла, да без спроса и обмотала столовую ногу лохматым куском бельевой веревки.

Митя первым заметил, поднял ее на смех; старушка лишь выпучивала глаза и цыкала на внучка, грозя ему мелко дрожащим пальцем. И тронуть веревочку никому не давала, никого к ней не подпускала близко и даже обедать уселась с того угла, где хворая, перебинтованная нога получала лечение.

Колечко нашлось очень быстро. Оно обнаружилось в свежевыстиранном носке, когда папа стал совать туда ногу и в пылу одевания окольцевался очень туго. Палец у папы был еще тот, не из мелких. Никто не сумел объяснить, как кольцо угодило в носок.

Пошутили, поругались, позабыли; бабушка, шевеля губами, отвязала веревочку и спрятала в карман фланелевого халата.

— Ты смотри, домовой, не шали! — суровым голосом сказала мама, обращаясь к мебели, стенам, потолку и рассохшемуся паркету.

В общем, все развлеклись. Не надолго.

Пока не сгинули папашины часы: «командирские», предмет необоснованной гордости, поскольку папа никем не командовал. Но тем ужаснее утрата!

Поиски начали с ванной, затем переместили в кухню, перевернули все вверх дном — с нулевым результатом, а бабушка уж шаркала, кралась, пряча руку в кармане халата.

— Небось, был выпивши и не заметил, как отстегнулись, — брякнула мама: не ко двору, папа выпивал очень редко. И зыркнул на нее так, что та укрылась в буфете — стала, якобы, чашки и стаканы проверять.

— Может, Каринка заиграла? — Митя перевел командирские стрелки на трехлетнюю сестренку.

— Карина!! — приступили к той, возбуждая ответный рев.

Тем временем бабушка, тишком да молчком, ни с кем не делясь намерениями, заползла под стол и бережно перевязала ножку. Часа не прошло, как часы объявились. Они, как ни в чем не бывало, мирно лежали в выдвижном ящике комода. Семья клялась и божилась, что в ящике уже искали и не было в нем ровным счетом ничего командирского.

Бабушка победно поджала лиловые губы, и рот ее сделался похож на тараканью щель.

С третьей пропажей, навесной сортирной ручкой, случилась та же история. Вообще, ее частенько крали подгулявшие гости: легко снимается, изящной работы, да и просто остроумно, но тут никаких гостей не созывали. Веревочка помогла, и веревочку зауважали; что до бабушки — ее не слушали, ибо сочли известный ей магический прием отголоском старины, в которую та, быть может, в чем-то и разбиралась, но теперь ей, спустившейся к очевидному слабоумию, доступна лишь мелкая практика, и никакой теории.

Митя все-таки сделал попытку докопаться до правды.

— Ба, а ба?

— Чего тебе, Митюнечка?

— А зачем духу веревочка?

— Кто ж его знает, зачем. Может, играется с нею…Или понюхает, пожует. Похвалится перед кем.

Видя, что многого от бабушки не добьешься, Митя отошел. Целый вечер ходил он и думал, а поздней уже ночью, когда все спали крепким сном, стащил с подзеркальника мамину брошь и спрятал ее с буквально дьявольской хитростью.

Никто особенно не огорчился: приладили веревочку и стали ждать — занялись, то есть, обычными делами. Однако время шло, а пропажа оставалась пропажей. Мама встревожилась: брошь была дорогая. Бабушка тоже пребывала в растерянности. Качая седой головой и пожимая плечами, она препоясала другой предмет: кресло, за креслом последовали стулья и табуретки. Как ни грустно признать, дальнейшие старания тоже закончились пшиком.

Каринка, чувствуя, что дело для нее опять запахло керосином, сама, без напоминания прибежала из детской и, прижимая ручонки к груди, стала пищать:

— Не я! Это не я взяла, мамочка!

— Конечно, не ты, солнышко, — успокоила ее мама и косо посмотрела на вконец расстроенную свекровь.

— Конечно! — хмыкнул доселе молчавший Митя. — Что ему веревочка? Поиграл и надоело. Может быть, ему подложить куда-нибудь монетку?

— Монетку? — к удивлению и радости Мити бабушка просияла. — Надо попробовать!

И положили монетку — под батарею парового отопления, пять рублей.

А следующим утром видят: брошка лежит себе, сверкает на оттоманке, а пятерку — словно слизнула языком потусторонняя всеядная корова.

— Надо же! — радовалась семья. — Ты у нас, Митька, просто умник!

— Умник, — проворчал призадумавшийся папа. — Если он… этот… войдет во вкус…

А взрослые, приходится признать, частенько оказываются правы. Аппетиты призрака росли, да и вещи-то начали пропадать все дороже и дороже. Про бабушкину веревочку никто уже не вспоминал, и Митя лично спалил эту ветошь на газовой конфорке. Разумеется, семья не разорилась и даже близко не стояла к подобному бедствию. Домовой не зарывался, он честно брал то десяточку, то двадцатку — ну, не свыше полтинника, но зато исправно, не пропуская ни дня. Звали, конечно, батюшек и мамушек; некий лозоносец пообещал квартире скорый распад на молекулы, но денежки капали. Митя богател.

В одну прекрасную ночь он проснулся от того, что кто-то легонько трогал его за плечо. Митя приподнялся на локте и увидел, что в изголовье стоит с насупленным лицом дедушка ростом сантиметров в пятьдесят, с белой бородой и в тельняшке до полу.

— Отдай веревочку, — потребовал старичок.

Митя зажмурил глаза, перекатился на другой бок и натянул на голову одеяло.

— Отдай веревочку, — пробухтело над самым его ухом. Цепкая ручонка схватила край одеяла и оголила Митю полностью. — Отдай, тебе сказано.

— Зачем она вам, — пискнул Митя, не пытаясь даже выяснить, с кем же таким он ведет разговор. Он не успел выйти из возраста, в котором верят всему увиденному и услышанному.

— Нужна, — ответил дедушка упрямо.

— Зачем нужна?

— Нужна, и все. Не твоего ума дела, — дедушка сердился все пуще и пуще.— Твоими монетками да бумажками не удавишься!

Митя, забившись в угол кровати, не сводил с него глаз. Уголки его губ быстро подрагивали.

— Так вам веревочка удавиться нужна? — спросил он шепотом.

— Удавиться. Привалишься спиной, подсунешь голову, потянешься к свету — хр-ррр!… — Старичок, вспоминая доброе, огладил бороду, заулыбался.

— А..а дальше?

— Экий дурной! Дальше — снова живу, понял?

— Так, — Митя стиснул кулаки, решая, звать ли на помощь.

— Не зови, — посоветовал дедуля. — Ты же спишь. Давай веревочку.

— Веревочку… так вон, в шкафу… их там много! Возьми, сколько хочешь!

Старик в исступлении плюнул, растер лаптем дымящийся плевок.

— Хитер ты, а глуп. Мне та, та веревочка нужна! Какая была! У меня с ней хрящи горловые сроднились.

— Но… дедушка, ту веревочку я сжег. На плите. Извините меня, пожалуйста. Я не нарочно. Вы бы мне раньше сказали…

Седая борода дедули сама собой распалась надвое, отчего дохнул наевшийся праха рот.

— Твоя забота, отродье. Буду прятать. Покуда не отыщешь, буду прятать.

— Так сгорела же…

Но старичок пропал. Мите хотелось зайти на кухню, попить воды, но он не мог пошевелиться — так и просидел, не шелохнувшись и глядя перед собой, до самого рассвета. И дальше сидел: с петухами в его семье не вставали.

Утром же выяснилось, что бабушка куда-то ушла. Приперла ивовым прутиком входную дверь, замок не защелкнула, и ушла — в чем была, в ночной рубахе, латаной-перелатаной. Потом семье объясняли, что у слишком старых людей такое случается и называется дромоманией, склонностью к бродяжничеству. Походит, поищет в лесах травки, покушает грибков с черникой — глядишь, и вернется. Но в розыск, раз такое дело, заявили. А в розыске, естественно, выслушали.

— Наверно, наша бабушка была колдунья, — серьезно шепнула Мите Каринка. — Смотри: ушла — и больше ничего не пропадает.

— Да ну тебя, — огрызнулся Митя, думая про себя, что в словах сестренки что-то есть. Бабушка, судя по всему, притягивала к дому всякие неприятные вещи. Они словно чувствовали в ней нечто родственное.

Каринка надулась.

— Тогда давай в прятки играть, — сказала она строго. — А то я папочке скажу, что ты со мной грубо разговариваешь.

Митя закатил глаза и глубоко вздохнул. Бог с ней, как-никак — старший брат, да и от невеселых мыслей отвлечемся.

— Чур, я первая! — завизжала Карина. — Не подглядывай!

— Добро, — кивнул Митя солидно. Как будто он не знал, где искать.

Он вышел в прихожую, уткнулся в стену и начал отсчет:

— Десять…девять…

— Так нечестно, — послышался из комнаты голос. — Я не успею. Давай с тридцати.

— Тридцать… — послушно забубнил Митя. — Двадцать девять… двадцать восемь… двадцать семь… — Считая, он прислушивался к стихающему шебуршанию.

— Готово! — донесся голос Каринки на тринадцати.

— Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, кто не спрятался — я не виноват, — выдал Митя скороговорку и отправился на поиски.

«В шкаф залезла, — подумал он сходу. — Вон, сопит оттуда. Ну, ладно, помурыжим».

— Та-ак, — изрек он вслух. — Под столом ее нет. Удивительно. И под диваном нет. Невероятно. И за занавесками — просто сказка! Куда же она подевалась? А-а-а!

И он торжественно распахнул дверцы шкафа. В шкафу Каринки тоже не было. Ни в ванной. Ни в уборной. Ни на балконе. Ни под пледом. Нигде.

Не было смысла выходить на лестницу — Каринка не умела отпирать сложный замок. Окна закрыты наглухо. Пусто.

Нет, кто-то идет, в дверном замке провернулся ключ. Митя рванулся в прихожую, где встретил маму, нагруженную пакетами, истошным воплем:

— Мама! Мама! Каринка куда-то пропала!

— Как это пропала? — та, отдуваясь, положила ношу на столик.

— Мы в прятки играли! И она куда-то залезла! И молчит! Я зову, а она не отвечает! Она обычно всегда отвечает, не выдерживает!

— Успокойся, — мама быстро прошла в гостиную, огляделась. — Карина, вылезай!

Не дождавшись ответа, она повернулась к Мите:

— А что — у папы ты спросить не мог? Почему такая паника?

— У папы? У какого папы?

— У твоего! .. Он сегодня выходной, спит без задних ног в спальне.

Митя попятился.

— В спальне папы нет.

— Как это — нет? Полчаса назад храпел, как сорок паровозов, и здрасте — нет!

Мама распахнула дверь в спальню и на пороге остановилась при виде аккуратно застеленной кровати и очков, лежавших на тумбочке в изголовье.

— Черт знает, что такое, — пробормотала она. — Погоди, в туалет схожу, а то не выдержу. А после разберемся.

Она заперлась на задвижку, зашуршала бумагой. Зашумела вода.

Митя без дела и мыслей слонялся из комнаты в комнату. Часы пробили полдень. Он прислушался: вода слилась вторично, потом еще.

— Мам, ну вылезай ты, наконец! — взмолился он жалобно.

Вода продолжала шуметь остаточным шумом.

— Мама! — позвал Митя.

Ему ответила мертвая тишина. Он взглянул на столик, заваленный продуктами и газетами.

— Мама! ! — заорал он, приседая на корточки и тут же опрокидываясь на пол. Ни звука, ни шороха. Ушла? Ключи на столике, там же, среди сумок.

— Слышишь? — прошелестело у него над ухом.

Он кивнул, не оборачиваясь, пуская слюну. Издалека долетали дикие, исступленные вопли.

— Им там ох как несладко, — сказал ночной голос. — Понимаешь? Там очень жарко. Неслыханно жарко. Но там же веревочка! Огонь к огню. Ведь ты ее сжег. И все они ищут веревочку. Она горит, они ищут, и будут искать, пока не найдут. И им будет гораздо, несравнимо жарче, чем какой-то веревочке.

— Так выпусти их, она все равно сгорела, — отозвался Митя почти неслышно.

— Ну, нет, чем больше людей участвует в поисках, тем скорее найдут. Да что ты сидишь! Пошли! Ведь жег-то ты! Ты спалил! На тебя вся надежда! Давай, утри сопли, и отправляйся со мной…С тобой-то мы их быстро вызволим… Ты у нас голова…наша опора…Сейчас прямо и найдем…Давай, паря, вставай-ка, тебя ищут и ждут… Даже потеха: он их — здесь, а они его — там! Рукавицы искали, а те — за поясом. Шевелись, шевелись, поторапливайся!

 

 

(с) июнь 2000