Дробь

 

Консультанта караулили двое.

Первый, востроптичьего вида, был просто покрыт лишаями, у второго же кожа над верхней губой пузырилась малиновыми пузырями.

Коридор клиники выглядел ненасытным пространством, где хватило бы места для босхова сада земных наслаждений. Недавно выкрашенный в охру, он угнетал, он горбился сводами, вырастал в сырые потолки. Зарешеченные окна в человеческий рост выходили на рыжую стену – воплощение ноября в штукатурке. По коридору расползалось капустное уныние. Расколотый кафель; камень с выбоинами, как будто побитый большевистскими пулями; на жестяном подоконнике за окном – чрезвычайная и полномочная ворона, вымоченная в сером уксусе неба.

Пациенты сидели в молчании; первый смотрел себе под ноги, второй таращился на дверную табличку: «Кандидат медицинских наук, подполковник Моррошко Андрей Андреевич». Насмотревшись, он встал и осторожно прошел чуть дальше, читая другие вывески: «Учебный класс № 1», «Преподавательская», «Музей».

Вскоре пришел подполковник: очень молодой, в маленьких усах, с умным лицом, одетый в халат, галстук и гражданские брюки. Он вставил ключ в раскуроченную, варварски выпиленную замочную скважину, скрылся в кабинете и сразу же вышел; тут к нему почтительно подошла долговязая девица, тоже в халате, с бумагами в руках. Оба отошли, остановились; до ходоков долетали обрывки беседы.

— А вот здесь, Андрей Андреевич… нет, это не план, вот план…

— Пользование бактерицидными лампами… или проветривание… Ну да, все верно. Цели и вопросы это одно то же…

Девица заговорила совсем невнятно. Подполковник терпеливо вздохнул:

— Нет, сюда переставьте. То есть мы изучаем методы профилактики внутрибольничных инфекций. Дезинфекция инвентаря и помещений – это же тоже, правильно?

— Да… понятно! Спасибо, Андрей Андреевич…

— А вот здесь еще добавьте… Да, сюда. Так нормально.

— А термическая обработка – куда мне ее?

— Да никто никогда это не будет читать…

— Спасибо! Спасибо, Андрей Андреевич!..

Подполковник уже отвернулся; он подбросил на ладони ключ, взглянул на пациентов, направился к ним.

— Заходите, пожалуйста.

Тот, что был испещрен пятнами, тяжело поднялся со стула, одернул свитер и прошел в дверь, чуть вытянув голову. Его сосед, наоборот, вернулся на место, сел. Но долго не выдержал: заново встал, сделал пару шагов туда, другую обратно, а после будто невзначай привалился к стене и начал прислушиваться к происходившему в кабинете. Много он не разобрал. Сказать правду – вообще ничего; подполковник бубнил, посетитель ответствовал отрывисто, на высокой ноте. Десятью минутами позже пациент вышел, подполковник выглянул следом:

— Посидите, подождите. А вы проходите, прошу.

Человек с пузырями сам не заметил, как очутился на вертящемся табурете. Моррошко переминался против него.

— Показывайте.

Направление лежало на столе и было прочитано; пузырчатый снова не уследил. Подполковник зашел ему за спину, положил на плечо руку, ладонью второй толкнул в коротко стриженый затылок.

— Ну, так… я порисую фломастером, не бойтесь… возьмем здесь и здесь. Что сказать? Вот тут край. И никуда нам от этого не деться. Нагните чуть ниже. Нет, лучше здесь… тут прямо валик. Сейчас я обведу, и вы идите, посидите. Минут двадцать придется. Потом я вас возьму… только вы четвертым пойдете.

— Так нас двое…

— Полноте, вас гораздо больше… все, очень хорошо, одевайтесь и выходите.

Подполковник мыл руки.

— Жить буду? – Посетитель, путаясь в пуговицах, заговорил хрипло.

— Да куда вы денетесь! Прекрасно будете жить…

Бормоча благодарность – единичную, зато длинную, рваную, клочьями виснущую, — пузырчатый присоединился к первому пациенту, сидевшему изваянием.

Не прошло и минуты, как вышел Моррошко. На пациентов он не взглянул; запер дверь, опустил ключ в карман халата, пошел было в сторону лестницы, но не сделал и пяти шагов, как вдруг остановился, упер руки в бока и выкинул коленце. Притопнул, раскинул руки, выбил ногами отрывистую дробь. Оставаясь на месте, свел руки над головой, присел, выпрямился; начал перебирать ногами. Ладони легли на бедра, и Моррошко стал похож на танцующий самовар. Он смотрел прямо перед собой, лицо застыло, губы задержались в смутной полуулыбке, серьезные глаза потемнели.

Пятнистый ожил. Он вытянул, изогнул змеиную шею, наклонил голову, посмотрел на пузырчатого снизу:

— Вот — что он делает?

Пузырчатый осторожно пожал плечами:

— Пляшет…

— Нет, вы ответьте, чтО он делает?

Сосед промолчал.

Подполковник выбивал дробь, встряхивал чубом. Руки порхали, то распахивая объятия, то смыкаясь над черепом, то подпирая ребра. Улыбка стала шире. Голова подполковника сидела на плечах, как влитая; на лице не дрожал ни мускул. В пустынном коридоре распространялось дробное эхо; вдалеке прошла с ведрами квадратная санитарка и скрылась за поворотом.

— Нет, нет, чтО он такое делает?..

Моррошко стал раскачиваться корпусом, бросая его под тупыми углами вперед и назад. Ноги мелко работали в ускорявшемся ритме.

— Скажите, чем он занимается?

Тон пятнистого становился все более въедливым.

Подполковник ударил каблуком в пол, поставив точку. Пригладил чуб и продолжил движение к лестнице. Навстречу ему поднимался седой, грузный доктор, страдавший одышкой. Они поздоровались на ходу и разошлись.

Пятнистый откинулся на спинку и погрузился в дремоту.

Пузырчатый посмотрел на часы. Потерян день. Сидеть не хотелось. Он подошел к окну, изучил ворону. От нечего делать щелкнул ногтем по стеклу; та снялась и умчалась в состоянии преувеличенной паники.

(с) октябрь 2010