Тайный продавец

1

 

— Здравствуйте! Что-нибудь подсказать?

«Вам», — щелкнуло в голове. Шестеренки бешено вращались. «Кому подсказать? Вам. Выделить интонацией заглавную букву. Мелочь. Архивируем».

Подслеповатый дядечка в дешевых пальто и шапке доверчиво уставился на предупредительного юношу в жилете, раскрашенном под пчелу. Скосил глаза на бейджик: «Иван».

— Мне бы вот чтоб телефон, — добродушно и озабоченно ответил дядечка. Его звали Цапунов.

«Скользкий пол, — отметило сознание. – Травма».

В салоне сотовой связи было безлюдно. Цапунов виновато улыбнулся.

— Пожалуйста, — кивнул Иван. – Какой вы хотите телефон?

— Вот пальцем по которому водить. Чтобы в нем Яндекс и фотоаппарат.

«Не переиграть. Слабоумие должно выглядеть убедительно».

Иван скользнул по Цапунову взглядом, оценивая степень придурковатости.

— Вот самая популярная модель, — подвел он Цапунова к стенду. – Эконом-класс.

Тот мысленно улыбнулся. Выгодное, но бестактное предложение легло на пленку. Плюс неучет финансовых интересов компании.

— Почему же сразу эконом? – Он обиженно надул губы. – Мне в подарок!

— Тогда вот этот, — посерьезнел Иван. – Много памяти, сверхскоростной интернет…

Цапунов, кивая, присматривался к стенду. Хорошо закреплен, как и везде, но мало ли…

— Много памяти – это что такое? – спросил он.

Оператор торгового зала растерялся.

— То есть? – брякнул он.

— Я в этом не очень разбираюсь, — улыбнулся Цапунов. Иван не заметил вспышки микроскопической камеры – ее и не было, вспышки. – Он от розетки заряжается?

— От розетки, — машинально кивнул Иван.

— Дайте пощупать, — попросил Цапунов и сразу встревожился: похоже, переиграл с этим идиотским глаголом.

Но нет.

Иван распахнул стеклянную дверцу и протянул ему смартфон. Дальше случилось то, за что Цапунова особо ценили в Ведомстве Потребления: неоднозначная ситуация. Вроде он сам неудачно взял, а может быть, совсем наоборот – это Иван неудачно дал. Для страховки Цапунов шаркнул ботинком по скользкому полу и на секунду потерял равновесие. Смартфон упорхнул. Иван расставил руки, не понимая, что ему ловить – Цапунова или товар. То и другое упало одновременно. Цапунов приложился плечом, а смартфон – экраном.

Победило товарно-денежное отношение.

— Ёп! – вырвалось у Ивана. Он бросился поднимать смартфон.

Ну, вот и все. Мысленная улыбка Цапунова превратилась в оскал.

Иван выпрямился с ценной вещью в руке, уже, вероятно, догадываясь, на кого напоролся. Тайный покупатель. Оборотень, коварная сволочь из тех, кого хозяева нанимают для оценки уровня обслуживания. Но было поздно. Цапунов лежал. Смартфон по иронии случая уцелел, и было пока непонятно, хорошо это или скверно.

Морщась и держась за плечо, Цапунов сел. Иван спохватился.

— Вы не ушиблись? Вызвать врача? – раскудахтался он, приплясывая вокруг.

Поздно.

Гроза персонала фирменных салонов и магазинов, гордость Ведомства Потребления, мастер перевоплощения и тайный покупатель Цапунов неуловимо преобразился. Он перестал быть пеньком. Поразительно, но лицо его вдруг как бы начало расплываться. Никакой мистики и ни грана фантастики, однако факт остался фактом. Он и был без особых примет, а теперь стал таким, что ни один физиономист не взялся бы его описать. Поднявшись и ни слова не говоря, Цапунов покинул салон, и огорченный Иван уже через полминуты напрочь забыл, как он выглядел.

 

2

 

Харпова примеряла купальник.

Четырнадцатый по счету.

Обслуга многозначительно переглядывалась и закатывала глаза. Преувеличенно громко вздыхала. Поджимала губы. Презрительно косилась на супруга Харповой под названием Федор Федорович. Тот был не просто грузен, а совершенная квашня. Ему было жарко, он уныло перетаптывался в сторонке и выпуклыми глазами таращился на торговый зал. Вентиляция в универмаге была довольно дрянная.

Шторка дрогнула, из кабинки высунулась рука Харповой. Федор Федорович метнулся к ней с неожиданной прытью. Он принял купальник и жалобно посмотрел на девиц. Ему молча передали следующий. Рука, все торчавшая, нетерпеливо поиграла пальцами. Схватив изумрудные в звездочку плавки и лифчик, она убралась.

Девицы вздохнули уже с надрывом.

Им было невдомек, что Харпова с Федором Федоровичем работают в паре. Никакие они были не супруги. Камера, спрятанная на Федоре Федоровиче, беспощадно фиксировала их гримасы. Чем больше кривлялись девицы, тем меньше они соответствовали занимаемой должности. На душе у Федора Федоровича пел соловей.

Харпова между тем честно переодевалась, не исключая, что заодно и правда что-нибудь купит.

С фиктивным супругом они заключили пари. Федор Федорович сказал, что Харповой вообще не позволят надевать купальники. Это все-таки белье, оно продается без примерки. Напарница возразила, что жаль, если он окажется прав. Примерка белья – нарушение вопиющее. Можно будет вдвое больше содрать с заказчика – универмага как такового. Лично она считает, что примерить купальники разрешат, и ставит на то, что продавцы сломаются на семнадцатом.

Она уже выиграла, но до полной победы осталось еще два захода.

Судьба сжалилась над Федором Федоровичем. Девицы сломались на шестнадцатом.

— Женщина, хватит уже мерить трусы! – вспылила одна.

— Пахнут же, которые померили! – подхватила вторая.

Харпова не замедлила показаться из кабинки.

— Что, простите? – зловеще переспросила она.

Федор Федорович выхватил у девицы трусы.

— Чем же они пахнут? – осведомился он и зарылся в них лицом. – Вы на что, сударыня, намекаете?

— Теперь еще и вами! – запальчиво ответила та. – Дайте сюда!

Полностью одетая Харпова вышла из кабинки. Капризная фифа исчезла, сменившись матерой хищницей – то есть женщиной деловой и бесстрастной. Федор Федорович тоже перестал быть рыхлым. В нем проклюнулся коршун.

— Дайте-ка я вам отзыв оставлю, — сказал он.

Это было лишнее, незачем вообще, но Федор Федорович не сумел отказать себе в удовольствии.

 

3

 

Чагин был до лютости беспощаден к себе и к окружающим тоже свиреп. За это его прозвали Орком. Он работал на износ и вызывался на самые трудные задания.

Сейчас он выполнял и вовсе неслыханное поручение. По заказу учредителей частной клиники он, жертвуя собой, выводил на чистую воду их учреждение. Чагин лег в эту больницу под предлогом удаления бородавки. Если клиенту позволяли силы и средства, эта нехитрая процедура выполнялась с немалым шиком. Бородавка не требовала госпитализации, но Чагин признался, что начальство не чает в нем души, он очень ценный работник и заслуживает предельного комфорта. Клиника не стала возражать. Наоборот: расписала желательность и даже необходимость палаты-люкс, отдельного сестринского поста и сиделки.

Принесли судно.

Чагин обратил к нему строгое, циркульно круглое лицо. Оценивающе взглянул поверх очков и вежливо отказался.

— Это не диктуется производственной необходимостью, — объяснил он.

Орк Чагин был педантом и даже в семейном кругу выражался казенными оборотами.

Сиделка вышла, а он достал припрятанный под матрацем блокнот и отметил час, минуту и секунду ее прихода. Заодно и волос, который приметил на судне. Он изображал эти вещи графически. Декартова система координат приютила ломаные кривые, которые соответствовали визитам врача, медсестры и уборщицы.

Последняя плохо протерла под тумбочкой. Камера это зафиксировала.

Явилась сестра, вооруженная бритвой. Бородавка обосновалась у Чагина в зоне бикини. Он впился глазами в лезвие, оценивая стерильность. Сестра как будто сошла с обложки порножурнала. Такими их и снимают в кино: короткий халатик и чепчик с красным крестом, в обычной жизни не встречающийся. Ослепительный маникюр. Чагин сделал мысленную пометку: медсестрам маникюр не положен.

— Обнажаемся, — пропела сестра.

Чагин неуклюже подвинулся и приспустил пижамные штаны с бежевыми трусами.

— Ну, что это за окно в Европу? – улыбнулась она. – Ниже!

Ловко намылив Чагина, она взмахнула бритвой. Чагин покосился на округлое бедро. В договоре подобное не прописывалось, но люкс как бы подразумевал. В спорном случае можно будет потолковать о создании зоны психологического комфорта. Решив, что он ничем не рискует, если побудет тайным покупателем неоговоренной услуги, Чагин положил на бедро квадратную короткопалую лапу и слегонца сжал.

Тут и состоялась собственно операция. Она вдруг оказалась внеплановой. Рука сестры дрогнула и удалила бородавку. Над зоной бикини Чагина разлился кровавый рассвет. Очки подпрыгнули до линии волос, а рот неожиданно распахнулся в половину лица. Спектакль окончился, занавес рухнул, и в инкогнито отпала необходимость, но законное право рвать, метать и реветь не утешило Чагина.

 

4

 

Если Ведомство Потребления упивалось победами, то в Органе Промоушена сгустились тучи. Задачи у этих фирм были полярно противоположными. Ведомство Потребления поставляло Тайных Покупателей, которые выводили на чистую воду недобросовестный персонал. В сети товаров и услуг этих лазутчиков ненавидели и время от времени били, если неосторожный агент повторно совался в уже пострадавший коллектив. Агенты знали об этом и выжидали, пока их забудут; меняли маршруты, маскировались усами, бородами и темными очками, однако осечки все же бывали. Агентов подкарауливали и тузили по возможности грамотно, не оставляя следов; ломали шпионскую технику, обливали несмываемой краской. Впрочем, такое случалось редко. Чаще всего страдали учреждения и торговые точки – салоны связи и красоты, частные клиники, фирменные магазины, кинотеатры, автомойки, рестораны и такси.

Орган Промоушена был естественным антагонистом Ведомства и поставлял Тайных Продавцов товаров и услуг. Он охватывал многие сферы и содержал в штате оборотистое жулье, которое преподносил как жемчужины коммерции. Тайные Продавцы расписывались как гении продаж, гипнотизеры и соловьи. Медсестре, нанесшей травму и Орку Чагину, и клинике Наружного Здоровья, было поручено развести клиента на целый комплекс оздоровительных мероприятий, среди которых манипуляции с округлым бедром, вполне обоснованно нарисовавшиеся Чагину, занимали далеко не последнее место.

Потреблением руководила старая гадина Крокодилыч.

Но крокодила почему-то напоминал не он, а начальник Промоушена Жеребенцев. Не только крокодила, но и бегемота, который обычно упоминается с крокодилом в связке – забавно, но так получилось. Он был весьма высок ростом, широк в плечах и хамоват. От бегемота ему досталась огромная челюсть, которая лопатой расходилась от ушей; от крокодила – широкая пасть с частоколом зубов; от обоих – маленькие, глубоко посаженные и немигающие глазки. Сейчас Жеребенцев неторопливо прохаживался между столами сотрудников и столь же неспешно порыкивал, благо знал, что будет заниматься этим, сколько ему заблагорассудится, спешить некуда. Подобно кишке ассенизационной машины, засунутой в форточку, он ритмично перекачивал содержимое цистерны в кабинет и не сомневался, что в положенный срок пересечет ватерлинию.

— Придется кое с кем разобраться! – всхрапывал он, ухитряясь при этом причавкивать.

Сотрудники молчали и втягивали головы в плечи. Они не смотрели на Жеребенцева. Притихла даже муха. Жеребенцев тоже втягивал голову, но – словно перед укусом, прицеливаясь.

— Вижу, сейчас допрыгается у меня кое-кто!

Внутри Жеребенцева клокотало от сладости, и слушателям не хотелось вникать, что за субстанция в нем булькает. Вышагивая, он медленно расправлял гигантские крыла – невидимые, но, несомненно, черные.

— Вы, Лабудинская, просто дура. Касается всех!

Лабудинская – та самая медсестра, которая нечаянно сделала Чагину внеплановую операцию – стала белее мела. Затем ее кожа приобрела сходство с намоченным картоном.

— Чувствую, оборзели вы тут!

Паркет поскрипывал под ножищами Жеребенцева.

— Не видите, кто перед вами стоит? – перешел он к делу, имея в виду агентуру противника. — Ослепли? Я не стану миндальничать, здесь вам не богадельня! Если еще не поняли, что такое бизнес – я вам объясню! Сейчас я буду принимать кадровые решения!

После этих слов Тайные Продавцы перестали дышать.

Но Жеребенцев ничего не объяснил, не принял и продолжил расхаживать, периодически издавая невнятные угрожающие звуки. Очки сверкали. Львиная грива стояла дыбом. Дорожка, в которую она превращалась на шее, тоже топорщилась.

Затем он неожиданно остановился. Тишина стала звенящей.

— Иии, — непроизвольно пропищала Лабудинская.

Тогда Жеребенцев вышел и поднялся в свой кабинет. Там он набрал номер Аса, к услугам которого прибегал в крайних случаях. Тот брал пятикратный тариф и был единственным, кто держался с самодуром на равных.

— Здравствуй, Ас, — раздраженно проговорил Жеребенцев. – Это последняя капля, с такими работничками я потеряю все. Это даже не бизнес, а дело чести. Поставь их на место. Продай им так, чтобы обосрались. Да, по высшему разряду.

 

5

 

Орк Чагин покупал электробритву. Он выписался из клиники в день операции, как и обещала ее реклама.

— Поброюсь, — доверительно сообщил он продавцу.

Тайная камера в лацкане зафиксировала презрительную гримасу.

Чагин вдруг нахмурился, изогнулся.

— Спину почешите, — попросил он жалобно.

Он не сомневался в отказе – важна была форма, в которой тот прозвучит.

Но вместо отказа прозвучал звонок. Ругнувшись мысленно, Чагин достал телефон и приложил его к румяной щеке.

— Приезжайте сейчас же, — донесся голос Крокодилыча. – У нас ЧП.

…В конторе было пасмурно. Сгорбленный Крокодилыч сидел за столом. Его название было не прозвищем, а настоящим отчеством. Неисповедимы пути дедов. Шестидесяти лет, похожий не на рептилию, а на седого хомяка, он потрясенно и молча смотрел на Цапунова. Маг и волшебник сидел с растерянным видом. Федор Федорович вытирал со лба испарину, а Харпова нервно теребила сумочку. Были и еще сотрудники; все они ждали грозы, не зная, чем она обернется лично для них.

Чагин был на хорошем счету, а потому, когда он вошел, Крокодилыч пожаловался ему отдельно:

— Цапунову продали драм-машину.

Чагин непонимающе посмотрел на Цапунова. От горя тот начал непроизвольно и неуловимо меняться, как Протей. В мгновение ока сменилась тысяча масок.

— Драм-машину? – повторил Чагин.

— Расскажите еще раз, — просипел Крокодилыч.

Цапунов зашарил руками по коленям.

— Я пришел в парикмахерскую…

— Ему продали драм-машину в парикмахерской, — убитым голосом пояснил Крокодилыч.

Не веря ушам, Чагин сел и снял очки. Он нелепо расставил огромные ступни, такие же кисти ошеломленно повисли. Румяное, идеально круглое лицо превратилось в маску, и он стал похож на внимательного циркового тюленя.

Цапунов выпил воды.

— Это был обычный заказ, — произнес он убитым голосом. – Мне не улыбнулись, куда-то ушли на десять минут – можно было тоже уйти, материала хватило. Девушка, значит, ушла. А пришел мужчина.

— Салон красоты? – уточнила Харпова.

— В том-то и дело, что обычная парикмахерская. Там редко встречаются мастера-мужчины. Я удивился. Он залопотал, как попугай, и я сначала вообще не понял ни слова.

— Как он выглядел? – спросил Федор Федорович.

— Никак, — ответил Цапунов.

Все переглянулись. В устах Цапунова это была высшая похвала. Быть незаметным считалось его исключительной прерогативой.

— В конце концов я понял, что он жалуется на магазин музыкальных инструментов. У него есть хобби, он композитор. Пошел покупать драм-машину, и ему продали негодный экземпляр. Дальше он…

Цапунов замолчал.

— Говорите, — безнадежно сказал Крокодилыч.

— Он заявил, что знает, кто я такой и чем занимаюсь. Дескать, я-то ему и нужен. Вдвоем мы быстро выведем этих негодяев на чистую воду. Но надо переоформить покупку на меня.

— Хорошо, — не выдержал Чагин. – Допустим. Но если я правильно понял, вы тоже заплатили за эту машину. Зачем? Как это вышло?

Следующее признание далось Цапунову особенно тяжело.

— Он меня загипнотизировал. Начал что-то втирать про мотивацию, необходимость поставить себя в неудобное положение, личную заинтересованность и эмоциональную включенность…

— Ясно, — подытожил Крокодилыч, махнув на него рукой. – Думаю, все уже сообразили, с чем мы имеем дело. Это Тайный Продавец. Он, несомненно, в совершенстве владеет НЛП. И нам нанесли подлый, хамский удар из чистой неприязни, просто так, без смысла и личной выгоды. Впрочем, нет. Об этом обязательно разлетится молва. Мы должны подсуетиться и первыми уничтожить этих мерзавцев.

 

6

 

Драм-машину окружили. В Ведомстве ни разу не видели такого устройства, а потому слегка удивились его компактности. Федору Федоровичу, например, рисовалось нечто вроде экскаватора, а Орку Чагину – ударная установка, которая занимает полкомнаты.

— Включите, — напряженно потребовал Крокодилыч.

Никто этого не умел, но минут через пять разобрались.

Товар и правда оказался с изъяном, в чем усмотрели дополнительную издевку. Единственный звук, который издавала машина, могла бы производить обезьяна, если вооружить ее молотком и посадить на ржавую кровлю.

— Мне сон был на днях, — мрачно поделилась Харпова. – Приснились два дьявола. Один покупатель, а другой продавец. Первый все души скупал. А второй показывал разоренных, которые не выплатили. Вдов, сирот…

— Замолчите, — сказал Крокодилыч.

Машина барабанила с идиотическим упорством.

— Может, еще и пригодится, — робко предположил кто-то из младших сотрудников. – Например, так и ходить с нею. Брать с собой. Пусть объекты попробуют возразить…

— Может, еще и в штаны наложить? – ощерился Чагин. – Пусть попробуют выставить! Дерзайте, вам обеспечен успех.

Крокодилыч не слушал.

— Это, конечно, тот самый Ас, о котором ходят легенды, — проговорил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Никто не в состоянии его описать. Он продаст что угодно и кому угодно. Применение Аса против сотрудника Ведомства равнозначно объявлению войны. До сих пор между нами существовало негласное соглашение не предпринимать подобных шагов. Ничего личного. Что же стряслось?

Все посмотрели на Орка Чагина.

— Ну да! — признал он запальчиво. – Между прочим, я пролил кровь! В прокуратуру я, может быть, и зря обратился, но откуда мне было знать, что это их сотрудница? Они сами переступили черту. Их кадры еще никогда не оказывали специализированные услуги и не прикидывались медицинскими работниками. Я даже подозреваю, что война началась с моей бородавки, а не с этой шарманки! Они это сделали нарочно. Я метил в рекламщиков, в договорной отдел, а на сестер и не думал…

Тогда внимание переключилось на Федора Федоровича.

— Не надо было, наверно, писать этот отзыв, — заметил Крокодилыч. – Переборщили. Продавщицу еле успели вынуть из петли…

Тот пожал плечами.

— Вы же сами распорядились не оставлять живых.

— Это по вам звонит колокол, шеф, — угодливо подхватил Цапунов. – Мы – дело десятое, расходный материал. А вы – лицо фирмы. Копают под вас. Значит…

— Значит, надо ударить по ним, — кивнул Чагин. – Прямо по Жеребенцеву, не отвлекаясь на всякую перхоть. Тем более, что такую сволочь не жалко.

На его лунообразном лице написалась искренняя радость. Цель обозначилась, все стало понятно и просто. Что теперь, собственно, делать, Чагина не касалось. Он был дисциплинированным исполнителем и уклонялся от ответственных решений.

Улыбнулся и Цапунов, но угрожающе и гадко.

— Я покупатель, он продавец. – Дальше он заговорил стихами: — У него товар, а у нас купец. Пусть он продаст нам что-нибудь особенное, после чего и сам не обрадуется. Пусть у него из-за этого будут крупные неприятности.

 

7

 

Поскольку события начали развиваться в направлении криминальном, Крокодилыч выставил всех, оставив только Цапунова и, немного помявшись – Чагина. Совещание произошло за закрытыми дверями. Крокодилыч расщедрился на символическую выпивку, а это и вовсе не укладывалось в голове.

— Итак? – спросил он, топорщась сразу весь, целиком: усами, бородкой, седым хохолком. – Что мы у них купим?

— Что-нибудь незаконное, — сказал Чагин, не рискуя ничем.

— Наркотики?

Крокодилыч поморщился.

— Ну, зачем нам наркотики? Кому? Это же шито белыми нитками.

— Почему же? – возразил Цапунов. – Допустим, вы тяжело заболели. Мы пустим слух. Нужны сильнодействующие аналгетики. На медицину, понятно, надежды нет. Вполне убедительно!

— Нет, — отрезал Крокодилыч. – Не гневите Бога. Не искушайте его. Я болеть не собираюсь ни всерьез, ни понарошку. Придумайте что-нибудь получше.

Повисло молчание.

— Оружие, — предложил Чагин, опять же без всякого для себя риска.

— А это кому?

— Вам же. Допустим, для самообороны.

— От кого?

— От Жеребенцева, — брякнул Чагин и понял, что хватил через край, сказав очевидную глупость.

На него лишь пристально посмотрели.

— Взрывчатку, — сказал Цапунов.

Крокодилыч прищурился.

— Я понимаю так, что вы издеваетесь.

— Вовсе нет, — положил тот руку на сердце. – Дослушайте. Вы жаловались на дачного соседа. Что он нацелился на кусок берега, где ваш дом. И если купит, то обнесет забором, и вам будет не подойти к реке. Придется ходить в обход за полтора километра.

— Это так, — кивнул Крокодилыч. – Я даже не знаю, что это за гад. Денег у него много. За тем забором, который уже стоит, вовсю идет стройка. Не иначе, возводит целый дворец. А там, доложу я вам кстати, воинское захоронение. Мне в свое время отказали.

— Ну и вот, — ответил таким же кивком Цапунов. – Вы уже возражали против этой купли-продажи? Куда-нибудь жаловались?

— Конечно, я ходил в администрацию. Устроил скандал, и не один, только без толку.

— Угрожали?

— Не удержался, конечно. Чего не скажешь в сердцах.

— Значит, он наверняка в курсе, — удовлетворенно подытожил Цапунов. – Вот вы и перейдете от слов к делу. Взорвете ему баню. Или автомобиль.

Крокодилыч откинулся в кресле.

— Вы рехнулись?

— Нет, — улыбнулся Цапунов. – Это пусть в Промоушене подумают, что вы рехнулись. Ничего вы не будете взрывать. Но выразите желание приобрести для этого средства.

— Они не поверят.

Цапунов и Чагин переглянулись. Алчность и ненасытность Крокодилыча были притчей во языцех.

— Поверят. Не сходу, но постепенно. У вас есть личный интерес, и немалый. Имущественный. Они сдадут вас властям, как только взорвете баню.

— А не раньше?

— Ни за что. Кто же остановится на полпути при таком раскладе? Это пахнет пожизненным, и они дождутся финала!

Крокодилыч понял. Ему обтекаемо намекнули, что за сосновый берег он скушает родную маму и не подавится. Признать это было неприятно, но он был вынужден согласиться. При таком обосновании сам Жеребенцев пусть не сразу, но все же поверит в этот безумный замысел.

— А когда их агент доставит товар, его уже будут ждать, — заключил Орк Чагин.

Он снова остался в стороне. Предложил не он, а Крокодилыч уже мысленно согласился.

 

8

 

Самым сложным делом стало довести информацию о поиске взрывчатых веществ до сведения Жеребенцева. Наконец, был достигнут успех.

Операцией занимался непосредственно Цапунов, которому не терпелось отомстить обидчику.

— Когда все кончится, он получит посылочку, — говорил он. – То есть передачу. В камеру. Там будет драм-машина.

Сейчас он докладывал Крокодилычу:

— Они клюнули. И все, как мы предвидели: сначала решили, что вы спятили. Потом озадачились и уж подумали, будто вы метите в Жеребенцева, но им обиняками дали понять, что вам перешел дорогу кто-то другой.

Крокодилыч повеселел.

— Боится! Это он сошел с ума, а не я. Тоже мне, птица, чтобы его взрывать!

— Это еще не все, — продолжил Цапунов. – По моим сведениям, делом займется лично Ас.

— Бинго, — не удержался Чагин, уже жалевший, что поостерегся и не посоветовал ничего подобного сам.

Крокодилыч зааплодировал.

— Накроем всех! Когда же состоится сделка?

— В этом деле торопиться нельзя, но я полагаю, что можно назначить на следующую пятницу.

— Органы в курсе?

— Разумеется. Промоушен уже под колпаком. По ходу, кстати, вскрываются и другие делишки. Мелочь, конечно, но все равно приятно. Продажа контрафакта, брака, некондиции, просрочки. Есть даже санкционка.

— Об этом я даже и не мечтал, — развел короткими ручками Крокодилыч. – Сколько им светит?

— За мелочи их просто закроют, а за взрывчатку…

— Давайте возьмем к себе эту медсестру, — неожиданно попросил Чагин. – Потом, когда все кончится. Я разглядел в ней потенциал и готов обучить лично.

— Чешется? – участливо спросил Цапунов.

— Что?

— Болячка.

— А. Нет, уже ничего. Тронут вашим вниманием.

 

9

 

Пятница наступила.

Всем сотрудникам, кроме Чагина и Цапунова, предоставили неоплачиваемый выходной, контору демонстративно закрыли. Чагин понадобился как свидетель терроризма и уголовщины, а Цапунов дирижировал операцией извне.

Крокодилыч изнывал и считал минуты.

— Докладывай, — велел он в сотый раз, выйдя на связь с Цапуновым.

— Группа захвата уже на месте.

Крокодилыч отвел занавеску, выглянул в окно.

— Я никого не вижу.

— Конечно, — рассмеялся Цапунов. – И не должны. Это профессионалы.

— Что у неприятеля?

— Мои люди докладывают, что фургон уже выехал.

Крокодилыч отключился и стал ждать дальше. Время текло медленно, и он совершенно измучился. Наконец, раздался звонок.

— Они здесь, — доложил Цапунов. – Принимайте.

Через минуту в дверь постучали.

Крокодилыч не скрыл изумления, когда в кабинет вошел Жеребенцев собственной персоной.

— Не ожидали? – хохотнул тот. – Извольте получить товар!

Крокодилыч понял, что враг не счел возможным пренебречь таким редким шансом. Опять же деликатность сделки требовала, чтобы круг посвященных был узок.

— Это настоящая взрывчатка? – осведомился он специально для засады и потайных микрофонов.

— Обижаете, — надулся Жеребенцев. – Прямо с армейского склада!

— Ну, заносите, — разрешил Крокодилыч, украдкой подмигнув Чагину.

— Будьте любезны.

Жеребенцев распахнул дверь.

Спецназ ворвался. Через секунду Крокодилыч и Чагин уже лежали на ковре, придавленные берцами. Им заломили руки, надели наручники.

— Думайте, на кого залупаетесь! – прогремело над головой. Говорил, очевидно, командир отряда. – Это дача митрополита! Владыка возводит домашний храм!

— Там воинское захоронение… — прохрипел Крокодилыч. – Чагин, скажите им…

— Не знаю ничего, — выдавил Чагин.

— Короче, вы нажили серьезные неприятности, — продолжил голос уже с ноткой сочувствия. – Знаете, что положено за приобретение взрывчатых веществ?

Крокодилыч не знал, но не сомневался, что это выяснится в ближайшее время.

— Чагин! – простонал он.

Тот не ответил. У него вдруг и правда зачесалась болячка. Чагин подумал, что Цапунов его сглазил. Чуть позже круг его подозрений расширился.

 

***

 

Цапунов, наблюдавший за происходящим с безопасного расстояния, удовлетворенно крякнул, когда Крокодилыча с Чагиным вывели из здания. Он был вооружен театральным биноклем и теперь бинокль убрал. Его лицо осталось прежним и в то же время разительно изменилось. Он вынул телефон. Жеребенцев ответил немедленно.

— Поздравляю, — сказал ему Ас.

 

© январь-февраль 2018

Зимний концерт по заявкам

Первое место

 

Сергею Сырову

Вводная: «идеально круглая жопа»

 

— Мы вынуждены вас огорчить, — улыбнулся Коган. – Но ваши формы не идеальны. Таки следующий!

На пляже выстроилась очередь. В основном, это были дамы. Они перетаптывались и смущенно посмеивались; впереди стоял деревянный щит с круглым отверстием. Море шумело. Шумел и напарник Когана Гомартели:

— Приглашаем на конкурс красоты! – гремел он. – Участие платное, десять рублей! Идеально круглый жопа получит приз!

Очередь гадко веселилась.

— А какой приз? – выкрикнул молодой человек подозрительно атлетического сложения.

— Отбеливание ануса, — солидно ответил Гомартели и помахал пригласительным билетом. – Подходим! Десять рублей!

— Быстренько верим в удачу! – подхватил Коган. – Видите тот пригорок? За ним у нас находится передвижной косметический салон. Птица счастья уже летит к вам на всех парусах. Прошу, сударыня, становитесь сюда.

Гомартели покосился и настороженно хмыкнул. Коган присмотрелся и покачал головой.

— Увы! У вас она тоже не идеально круглая!

— Как же это? – разволновалась девица. – Смотрите, как точно вошла!

— Мой тоже войдет, если нажать, — назидательно возразил Гомартели. – Поди сюда. Вот, гляди, как все обвисло!

— И сверху валики, — добавил Коган. – Прошу следующую!

Расстроенная барышня поплелась к морю. Пузатый дядечка засеменил следом, твердя ей, что не беда и на его взгляд все просто замечательно.

Гомартели сделал ладонь козырьком.

— Вах, — произнес он упавшим голосом. – Казаки. Патруль!

Действительно, вдали нарисовались три кривоногие фигуры с нагайками и в папахах. Моральный патруль вразвалочку приближался.

Коган и Гомартели поспешно перевернули щит.

— Что тут у вас? – зловеще спросил седоусый есаул, когда подошел.

— Конкурс, дорогой! – воскликнул Гомартели. – На самое круглое лицо.

Казаки переглянулись.

— А ну! – сказал один.

Он зашел за щит и вставил красную физиономию в отверстие.

— Идеально! – вскричал Коган. – Господа, у нас есть победитель!

— Как влитой, — закивал Гомартели.

Казак, не вынимая лица, довольно заулыбался, усы распушились.

— А что за приз? – нетерпеливо спросил есаул.

— Вот, — протянул ему приглашение Коган. – Специальное предложение. У вас, я вижу, потрескались губы. Жара ужасная! Предъявите этот билет, и вам все исполнят в наилучшем ракурсе.

Когда казаки ушли, он повернулся к Гомартели:

— Позвони ребятам. Предупреди.

 

Небо меняет цвет

 

Янике Грабарь

Вводная: «Небо меняет цвет»

 

За окном взревела газонокосилка, у соседей звякнуло ведро, на стену села муха, и Лёкин понял, что в животе у него давно, уже очень давно, находятся американские зубы. Ослепительные снаружи и гнилые внутри, сплошные клыки. Понятно стало и то, что в обозримом будущем он их родит, затем их и подселили, а пока они лязгают, в голове стоит звон, но это цветочки, так как зубы заражены особыми спорами. Скоро из правой ноги вырастет радиоактивный регулятор. Каждую ночь Лёкина похищают радиожабы из соседнего измерения, которые проверяют, не вырос ли. Американские зубы – тоже дело их рук, только жабы другие. С этим придется что-то делать. До Лёкина постепенно – в течение получаса – дошло, что в центре недружественной паутины находится дежурная с ближайшей станции метро. Она главная. Для всех привычная, но только Лёкину понятная, она сидит в стеклянной будке на сходе с эскалатора и никогда не спит. Мертвым взором следит она за подъемом и спуском, целенаправленно искажая порядок вещей, потому что эскалатор на спуск должен действовать слева, если смотреть сверху, а на подъем – справа, но дежурная гоняет их наоборот, и потому в животе Лёкина растут американские зубы. Радиожабы не раз намекали ему, что дело в дежурной, но его постоянно отвлекали всякие мелочи вроде регулятора, который, если прислушаться, далеко не так неприятен, как споры, а тех уже столько, что десны раздулись и почернели. Лёкин жаловался, но врачи договорились с жабами и делали вид, будто ничего не находят.

Лёкин напал на нее во вторник.

Помня, что в метро стоят камеры наблюдения, он натерся серебряной краской, чтобы опасные лучи не добрались до американских зубов. Иначе под мышками прорежутся зубы мудрости. Лица не тронул, но замотался в шарф и надел темные очки, а вязаную шапочку натянул до бровей. Спустившись на платформу, он начал кружить вокруг будки. Лёкин понимал, что времени мало, его уже заметили и скоро поставят в мозгу передатчик. Он примерялся, как бы проникнуть внутрь, но надо было показать, что ничего подобного не случится. Проявляя находчивость, он громко и как бы рассеянно запел:

— Мняяя, мняяя!…

Он смотрел перед собой, сохраняя лицо непроницаемым, взгляд был пуст. С холодным удовлетворением Лёкин отметил, что хорошо сливается с пассажиропотоком и ничем не выделяется. Он счел естественным и уместным продолжить:

— Мняяя!..

Вертясь юлой, он постучал по непробиваемому стеклу. Дежурная сняла телефонную трубку. Тогда Лёкин вцепился в кабинку, и чудом та оказалась не запертой. Не запомнив, как это вышло, он протолкнулся и вцепился в мундирный бюст. Когда его схватили сзади, он успел выкусить щеку.

— Небо меняет цвет! – завизжал он, едва его поволокли в пикет.

Там его долго и мрачно слушали, затем сержант справился с ориентировками и снял трубку. Ему не хотелось докладывать, но он опасливо доложил.

Приехал майор Лупанов, одетый в гражданское платье.

Он тоже послушал и связался с полковником.

— Несет какую-то ахинею, — сообщил Лупанов. – Но он повторяет кодовую фразу. «Небо меняет цвет». Да. Он твердит, что если пустить эскалаторы наоборот, то все обойдется.

В трубке надолго замолчали.

— Не может быть, — наконец прохрипел полковник. – Неужели это он? Столько лет! Вези его ко мне, Джошуа. Сейчас же. Это Святогор.

— Слушаюсь, — растерянно ответил Лупанов и пригладил русый вихор. – В машину его, — бросил он сержанту и пошел к выходу.

На свежем воздухе майора одолели сомнения. Почему Джошуа? Наверно, он ослышался. Может быть, «жопа»? Это было бы в порядке вещей. Только непонятно, за что. Разве что от волнения. Лупанов посмотрел на небо. Оно ему не понравилось – слишком синее и безоблачное, обманчиво мирное.

Он вынул телефон, набрал номер.

— Это Чжоу, — сказал он. – Запрашиваю контакт.

 

Заправка

 

Анастасии Клубковой

Вводная: «Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев»

 

Таксист прибавил звук.

«Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев, — сказало радио. – Эти и другие новости слушайте через полчаса в нашем выпуске».

— Черт знает что, — пробормотал пассажир и втянул голову в плечи.

— А что такое? – задорно спросил таксист, не сводя глаз с дороги.

— Да совершенно спятили. Сами вдумайтесь: плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев. О чем это – как, почему?

— Ну, а что тут такого? Пугают, конечно. Хватит уже сосать.

— Что сосать? – развернулся к нему лицом пассажир. – Кому хватит?

— Евреям, — уверенно ответил таксист. – Они же сосут бензин? Сосут. Вся нефть у них на Ближнем Востоке.

— Вы так думаете?

— А то нет. Из-за чего, по-вашему, вся возня? Сирия там, Ирак, Америка. Теперь хоть какая-то управа появится.

Пассажир внимательно посмотрел на него. Таксист повел широкими плечами. Скрипнула кожа, ему было тесно в тужурке.

— Сами посудите, — сказал он. – Почему им там медом намазано? Потому что бензин. Я читал, что он им нужен для строительства подводного атомного города. Пока им мешал только Гроб Господень, но теперь пусть утрутся.

— При чем тут гроб? Какой еще город?

— Против атлантов, — терпеливо объяснил таксист, словно разговаривая с дебилом. – Вы знаете, что атланты – русские? Половина русские, половина арабы. Еврейский бог опустил их на дно во время потопа. Но потом Мария родила Христа, он спустился в ад и оживил их город. А теперь строит на небе второй. Евреи в ответ строят атомный и сосут весь бензин.

— Деревянные? – уточнил пассажир.

— А какие же они, по-вашему – хрустальные?

Тот отвернулся. Таксист умолк. Через минуту он спросил:

— Мне нужно заправиться, вы не против? Сделаем маленький крючок.

— Да пожалуйста, — ядовито откликнулся пассажир.

Машина вырулила на заправку.

— Я быстро! – пообещал таксист.

Он вышел и зашагал к окошечку. Пассажир бросил взгляд на его место, привлеченный каким-то движением. В сиденье медленно втягивалась косо срезанная металлическая труба. Он поднял глаза и увидел, как таксист берет шланг и вставляет насадку в рот. Глаза у таксиста выпучились. Зрачки исчезли, вместо них защелкали цифры. Потек бензин, и туловище таксиста начало раздуваться. Шея исчезла. Талия – тоже. Коротко стриженный череп превратился в колючую кочку. Таксист стал оседать и расплываться, как презерватив под водопроводным краном. Наконец, цифры замерли, и он выплюнул шланг. Ног уже не было видно, и он еле доковылял до дверцы. Распахнул ее и утопил на приборном щитке кнопку.

Из сиденья вновь выдвинулась остроконечная труба. Таксист невозможно изогнулся и наделся на штырь. Он кое-как протиснулся за руль. Под ним забулькало, по лицу растеклась довольная улыбка. Таксист начал быстро худеть.

— Ну, можно ехать!

Машина покатила прочь. Пассажир вывернул шею, оглядываясь на бензоколонку. Она была железная, но шея необычно скрипнула, и он счел за лучшее сидеть смирно.

 

 

Армейская выучка

 

Дмитрию Финоженку

Вводная: «На часах было 23.15»

 

— Мои соболезнования, Ватсон, — сказал Лестрейд.

Грегсон присел на корточки и поднял разбитые часы.

— Двадцать три пятнадцать, — дрожащим голосом произнес Ватсон. – Вот когда произошло убийство. Время остановилось! Ее больше нет.

Констебли, крякнув, подняли изрядно раздобревшее тело Мэри и вынесли из спальни.

— Что ж, — вздохнул Лестрейд. – Полагаю, это Мориарти. Не представляю никого другого, способного на подобное злодеяние. Принести горе в такую порядочную – я бы сказал, образцовую семью!

Холмс взял у Грегсона часы и повертел их в прокуренных пальцах.

— Думаю, господа, вам здесь больше нечего делать. Мориарти я утопил лично, но это, конечно, ничего не меняет. Объявите его в розыск, а мы с товарищем еще немного посидим в этом доме скорби.

— Да, разумеется, мистер Холмс, — почтительно поклонился Лестрейд. – Идемте, Грегсон. Не будем забывать, что мы с вами тоже старые друзья.

Оставшись с Ватсоном наедине, Холмс заломил руки:

— Что же вы натворили, дружище!

Ватсон попятился и прижался к стене. Его лицо пошло пятнами, песочные усы встопорщились.

— О чем вы, Холмс?

Тот показал ему часы.

— Время, Ватсон. Время! Откуда вы знаете, что убийство произошло в двадцать три пятнадцать?

— Но как же, Холмс! Вон и стрелки остановились…

— Циферблат, Ватсон! Там цифры от единицы до двенадцати. Там нет двадцати трех. Откуда вы знаете, что это черное дело свершилось не утром? Не в одиннадцать, а в двадцать три?

Ватсон обмяк.

— Будь вы прокляты, Холмс. Вы и моя армейская выучка. Я привык излагать по-военному. У нас был интимный акт…

— То-то и оно, старина! Я вижу кофейник, а в нем отражается ваша трость. На ней следы ваших железных зубов. Я же вас заклинал не уходить от меня, Ватсон. Кому, как не мне, уважать ваши армейские привычки к обоюдному удовольствию? Не женское это дело, мой друг.

 

Социальная сеть

 

Николаю Папирному

Вводная: «Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо… Но не судьба…»

 

 

Из газет: «Сетевой магнат Авессалом Сахарок представил трехмерную модель социальной сети. Объемные аватары пользователей общаются в виртуальной среде и обладают запасом автономности, которая сконструирована системой на основе их профилей, интересов, часто упоминаемых слов и поведенческих шаблонов…»

 

Информационный космос. Орбита. Гостиная. В креслах развалились Окурок, космический националист Мудослав, Тетя-Киса, неформальный поэт Брум и Заенька. Заенька сидит неподвижно и молчит.

 

ОКУРОК. А что это Заенька все молчит?

ТЕТЯ-КИСА. Она умерла.

МУДОСЛАВ. R.I.P.

БРУМ. Би-бип.

ТЕТЯ-КИСА. Еще одно стихотворение, Брум, и отправишься в бан.

БРУМ. Что, она так и будет сидеть? Мы все скорбим, но на фиг.

ОКУРОК. Забань ее.

БРУМ. Тогда и меня здесь не станет.

МУДОСЛАВ. Сосни хуйца.

БРУМ. Мамке своей скажи.

МУДОСЛАВ. А против ножичка?

 

Оба встают и обмениваются ударами. Хлещет кровь. Садятся.

 

ТЕТЯ-КИСА. Очень больно. Заеньку надо похоронить.

ОКУРОК. Надо с родными связаться. Пусть закроют аккаунт.

 

Те же и Скотинин.

 

СКОТИНИН (падает на колени перед Заенькой). Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо…

ОКУРОК. Скотинин, ты который день пьешь? Это же Заенька. Ты не узнал? Она мертвая.

 

Глюк, глюк, глюк.

 

СКОТИНИН. Но не судьба…

ТЕТЯ-КИСА. Давайте ее хоть под кресло положим.

 

Неподвижную Заеньку берут и кладут на бок. Она смотрит перед собой немигающими глазами и не меняет позы. Лежит, как сидела, с согнутыми коленями. Брум и Скотинин заталкивают ее под кресло.

 

МУДОСЛАВ. Давайте потрахаемся.

ВСЕ. Давайте.

 

Мудослав прыгает на Брума и приступает к делу. Брум со смехом превращается в мертвую Заеньку. Мудослав смотрит в сторону кресла: на месте Заеньки лежит мертвый Брум.

 

МУДОСЛАВ. Ах ты, сука!

 

Превращается в Лидера Правящей Партии и продолжает свое занятие. Брум рассыпается в цифровой код.

 

МУДОСЛАВ. Да ты бот! Уебище кремлевское!

 

Скотинин, Тетя-Киса и Окурок превращаются в мертвых Заенек. Они уже не совсем мертвы. Челюсти двигается, как бы изображая смех.

 

Входит Роскомнадзор.

 

РОСКОМНАДЗОР. Вы знали меня как Заеньку, но это не так. Меня нелегко убить!

 

В гостиной гаснет свет. Вместо нее возникает непроницаемо черная сфера. Вспыхивают молнии: это ее бомбят Брум, Окурок, Тетя-Киса, Мудослав, Заенька, Скотинин и Роскомнадзор, которые отчаянно ищут обходные пути.

 

 

Опыты хореографии

 

Светлане Гонской

Водная: «канкан – порвалось платье»

 

Корпоратив переходит в стадию хрюканья и диких возгласов. Стены дрожат от мутного пляса. Звон посуды приобретает похоронный оттенок.

Елене Степановне пятьдесят восемь, она бухгалтер. Она сокрушается в предбаннике, вся изогнувшись и горестно глядя на разошедшееся по шву вечернее платье. Рядом топчется расстроенный Федор Ильич, инженер по охране труда. Он тщетно утешает Елену Степановну.

— Ничего страшного! – бубнит он. – Никто нас не видел!

Он порывается стереть с лица Елены Степановны следы своего воздействия. Промахиваясь носовым платком, он метит в места, где остался запах его капитанского табака и тройного одеколона. Губы и щеки, где подсыхали мутные капли, он уже промокнул.

— Да при чем тут вы! – визжит Елена Степановна. – Канкан! Он поймет, что я опять танцевала канкан и порвала платье!

Михаил Павлович, муж Елены Степановны, ненавидит канкан. Он содрогается всякий раз, когда ненароком наблюдает его в телевизоре. Его передергивает. Взлетающие ноги, мелькающие подвязки и пышные юбки возбуждают у него ассоциации пренеприятного толка. «Вытряхивают из-под себя! – Он давится словами от злости. – Проходят весь день, взопреют и накрывают приличных людей! Мерзость! Оружие массового поражения!»

Михаил Павлович – потомственный казак. Он недвусмысленно кивает на притолоку, над которой повешена плеть. Не в применение, но в назидание супруге. Но можно и поучить, если снова станцует канкан со своими кошелками.

— Оставьте меня, — хрипит Елена Степановна. – Вызовите такси.

Федор Ильич с облегчением удаляется.

Елена Степановна, как может, приводит себя в порядок. Губы припухли, но это не очень заметно. Тушь потекла. Обязательно надо было в глаз. Федор Ильич – скотина и думает только о себе. Елена Степановна опрыскивается любимыми духами и забивает запах тройного одеколона и капитанского табака.

Такси доставляет ее домой.

Там уже Михаил Павлович. Он тоже только что вернулся с корпоратива и при галстуке. Разорванное платье он замечает сразу, и у него наливается кровью лицо.

— Опять канкан?!..

Он негодующе поворачивается, готовый все-таки сдернуть с гвоздика плеть. Елена Степановна согласна на все, но слезы у нее вдруг высыхают. Она застывает на месте и тоже начинает краснеть. У Михаила Павловича разошлись по шву брюки. Сзади. И не только они, но и дальше.

— Вприсядку? – зловеще и тихо произносит она. – Опять вприсядку?!..

Михаил Павлович цепенеет и тормозит. Он не оглядывается. Ему страшно. Его отчаяние так велико, что он даже не думает о Сереже.

 

Высший эшелон

 

Ксении Бондаренко

Вводная: «Тютя грустно обнюхал воткнутую в снег лопату»

 

Зимы ждала, ждала природа – снеК выпал только в январе.

— Ищи, Тютя, — раздраженно приказал кинолог. – След!

Вокруг творилось черте что. Все словно взбесились. Тютя натянул поводок, и кинолог побежал мимо детишек, остервенело игравших в снежки; мимо кособоких снеговиков и катающихся в снегу граждан разного пола, возраста, социального положения и достатка.

Они бежали долго. Наконец Тютя выдохся. Он сел и грустно обнюхал воткнутую в снег лопату. Потом задрал морду и заскулил.

— Здесь, что ли? – удивился кинолог и начал пинками разметывать сугроб. – Ничего не понимаю.

Снежинки, лениво роившиеся, западали гуще. Утомившись, он рассеянно высунул язык и стал их ловить. Через минуту глаза у кинолога округлились. Он быстро зачерпнул из сугроба горсть снега и сунул в рот.

— Кокаин! – взревел кинолог. Тютя с энтузиазмом гавкнул.

Щенячий восторг охватил и кинолога.

— Можно, Тютя!

Он заплясал, высоко подбрасывая ноги в тяжелых берцах. Шапка сбилась набекрень. Вокруг был сплошной кокаин. Тютя тоже с облегчением заскакал и зачавкал. Хвост у него превратился в пропеллер, а глаза вылезли из орбит. Поводок лопнул, и началась кровавая баня. Тютя был волкодав.

— …Не знаю, — мотнул головой генерал. – Делайте, что хотите, но преступление громкое, и контроль на высшем уровне. Кто-то должен за это ответить! Мне все равно, кто.

— Товарищ генерал, — подал голос полковник. – У нас имеется весьма подходящая кандидатура преступника, но это высший эшелон.

— Невзирая на должности! – рубанул ладонью генерал. – Несмотря на звания и заслуги! Перед законом все равны. У нас неприкасаемых нет.

— Тогда это Всероссийский Дед Мороз, — ответил тот. – Извините. А кто еще? Хватит ему жировать! Пора и долг перед Родиной исполнить, отработать харчи!

Генерал нахмурился и задумался.

— Я поддерживаю, — сказал он в итоге. – Но мне придется сделать звонок.

…Деда Мороза взяли теплым, в сауне. Он сидел там размякший, без бороды, с пузатым стаканом в руке, окруженный снегурочками, зайчиками и снежинками. За окном шумел Атлантический океан.

— Вы что?! – загремел он поначалу. – Вы на кого батон крошите и пивом дышите?

Вскоре Дед Мороз затих, лежа ничком в наручниках.

— Я исполнитель, — прохрипел он в сосновый пол. – Готов сотрудничать со следствием и назвать заказчика.

— И кто же это? – вскинулись окружающие.

— Мальчик из деревни Большие Ляды. Он написал мне письмо с просьбой сделать так, чтобы всем на свете стало весело и хорошо.

— А кто его родители? – спросили у Деда Мороза подозрительно – на всякий случай.

— Сиротка! – радостно ответил он. – Инвалид детства и член Общества юных правозащитников.

— Это другое дело! – вздохнули вокруг. – Похоже, мы с тобой поладим, волчара!

 

Красиво уйти

 

Кириллу Савченко

Вводная: «Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился»

 

— Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился, — сердито пробормотал Карп.

Пора. Ему исполнилось девяносто лет.

Но Карпу не было и трех, когда он начал обучаться в передовых учебных заведениях. Его предположительно отнесли к сто двадцать третьему полу и предложили обратить внимание на золотых рыбок. В дальнейшем характеристики неоднократно пересматривались. К восьмидесяти восьми годам Карп пресытился и целых два года бездельничал, не имея партнеров, но когда на него самого обратил внимание Альцгеймер, который начал напрашиваться в сетевые друзья, Карп подумал, что список неполон. Женщин у него еще не было.

Собрав верительные грамоты, он взял ходунки, поправил бандаж и заковылял в ближайший вертеп со светомузыкой и гавайскими коктейлями. Там, усевшись за отдельный столик, он присмотрелся к стойке. Взор у Карпа оставался зорким, как у орла. Он быстро наметил подходящую девочку.

Увидев, что он ее манит скрюченным пальцем, та снялась с табурета и подошла к нему ленивой, развратной походкой. Было видно, что в свои юные годы она уже устала от жизни. Карп осклабился в беззубой улыбке и учтиво попросил показать бумаги. Девица повернула к нему смартфон, и Карп начал листать страницы. Было все: удостоверение личности, свидетельства из мэрии, медицинские справки, водительские права. Карп полностью удовлетворился: перед ним сидит девочка, хотя по виду это пожилой слесарь.

— У меня уже был престарелый мужчина, — капризно сказала девочка. – Так что боюсь, что вы, папаша, в пролете.

Карп хитро улыбнулся.

— Был-то был! Но я – совершенство. Мне осталось побыть с девочкой, чтобы закончить список. Я побывал со всеми живыми и неживыми предметами. Решительно со всеми. Остались вы.

Девочка хмыкнула.

— Это точно? Вы уверены?

— Зачем мне обманывать? – вздохнул Карп. – Я на пороге вечности, и мне пора подвести черту.

— Ну, если совершенство…

…Когда все кончилось, они, как принято писать в дамских романах, долго лежали в темноте.

— Незабываемо, — наконец проскрипел Карп.

— Да, могло быть хуже, — согласилась девочка.

Карп помолчал.

— А что тот старик, который у вас уже был?

— А, — презрительно отмахнулась она. – Разве что старик, тем и взял. Там и не пахло совершенством, как от вас. У него еще был недобор. Оставались поросенок…

— Да, поросенок! – мечтательно подхватил и улыбнулся Карп.

— И коза.

Карп не ответил. Тишина вдруг показалась девочке подозрительной.

— Что такое? – Она настороженно приподнялась на локте. – У вас не было козы?

Карп лихорадочно рылся в памяти. Да, у него побывали все, но вот козу он как-то выпустил из вида.

— У вас не было козы?!

Она вскочила и принялась одеваться.

— Обманщик! Старый негодяй!

Карп, готовый провалиться сквозь землю, зарылся лицом в простыни и накрыл голову подушкой.

— Увидимся в суде! – Она застегнула рабочий комбинезон и выбежала в слезах.

Карп лежал и прикидывал, хватит ли его еще на один заход. И сейчас-то получилось при содействии электроинструмента. Навязчивый Альцгеймер его бессовестно подвел. Как можно было забыть… кстати, о ком?

 

Каштанка

 

Виктории Крыловой

Вводная: «милая плюшевая собаченька»

 

— Мастера ко мне, — распорядился директор фабрики мягкой игрушки.

Мастер явился через десять минут.

— Послушайте-ка, — обратился к нему директор, — мне звонили из потребнадзора. У них там жалоба на изделие номер восемь дробь шестьдесят два. Проходит у нас, — директор скосил глаза на ведомость, — как «милая плюшевая собаченька». Что это, кстати, за идиотское название?

— Не я же придумал, — пожал плечами мастер.

— Не вы? Ну, ладно, об этом после. На изделие жалуются, человек получил травму.

— Я в курсе, — кивнул мастер. – Так надо же инструкцию читать.

— Инструкцию, говорите? – зловеще просвистел директор и вынул из ящика стола нечто бесформенное. От предмета тянулся шнур с вилкой. – Вот оно, это изделие. Я специально зашел на склад, позаимствовал. По-вашему, это собаченька?

— Она самая, — подтвердил тот.

— Вот это? Собака? Это дьявол из преисподней. От этой собаки дети заиками станут!

— При чем тут дети…

— Где у нее хвост? – перебил его директор.

— Ну, нет хвоста. Это бывает. Хвосты иногда купируют. Здесь он не предусмотрен дизайном.

— А что предусмотрено дизайном? Вот эта пасть? Почему три четверти собаки составляет пасть?

— Не я же придумал, — повторил мастер.

— Скроено и сшито черт знает как… Собаченька! Милая и плюшевая! Это что у нее?

— Сосцы.

— Рога зачем?

— Это уши.

— Синие?

— Нет, синие это как раз рога.

— Почему у собаки рога?

— Потому что она милая собаченька.

Директор ослабил узел галстука.

— Что у нее такое внутри?

— Механизм, — ответил мастер, удивляясь его непониманию. – В соответствии с назначением.

— С каким еще назначением?

— Так это же спецзаказ. Для сети магазинов укрепления семьи.

Директор сел.

— И что она делает?

— Все, что положено. Смотрите, вот тут нажимаете, тогда начинает вращаться вот это колечко. Здесь кулер. Тот жалобщик ее не заземлил, а в инструкции об этом написано большими буквами. Вот пульт дистанционного управления…

— Оставьте мне ее и ступайте, — сказал директор.

Мастер вышел.

Через час директор прошагал через цех. На него оглядывались. Он нес под мышкой изделие номер восемь дробь шестьдесят два.

— Милая плюшевая собаченька, — приговаривал он.

 

В неизреченной мудрости

 

Светлане Орленко

Вводная: «наконец-то развиднелось небо»

 

Небо наконец развиднелось, и душам явился Небесный Град с огромной кипящей кастрюлей на главной и единственной площади. Ангел сопровождения шагнул вперед, повернулся и объявил:

— Итак, вас готовы принять высочайшие врата. Все вы, грешные и праведные, помилованы и будете употреблены в высочайшую пищу. Опыт вашего земного существования усвоится высочайшим пищеварителем. Советую вам обрадоваться и пойти добровольно. Иначе вас потащат волоком, а это не очень приятно. Ангельский долг обязывает меня оградить вас от лишних мытарств.

Души переглянулись.

— А я предупреждал, — сказал барон Апельсин.

— О чем вы предупреждали? – огрызнулся синьор Помидор.

Чиполлино попытался удрать, но ангел преградил ему путь крылом.

— Ничего! – бодро произнес кум Тыква. – Главное – в одной кастрюле! И цель благородная.

— Нас нельзя в овощной суп, — возразили графини Вишни. – Мы ягоды.

— Можно, — успокоил их ангел. – Стройтесь, господа и товарищи!

Души покорно выстроились в очередь.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на этого пищеварителя! – прошамкал старый Чиполлоне.

— Вы взглянете обоими, — пообещал ангел. – Особенно Картофель. Причем изнутри, а это высочайшее благо.

Внезапно послышался рев, и на облако въехал бульдозер. За рулем сидел похмельного вида черт в комбинезоне и заломленной кепке.

— Посторонись! – крикнул он ангелу сопровождения. – И ступай в канцелярию. Тебе же не велено возить санкционку.

Черт заглушил двигатель и спрыгнул в клубящийся пар.

— Приказ по армии! – весело прочел он с листа. – В неизреченной мудрости самоограничения высочайший пищеваритель постановил передавить вас к херам. Становитесь в шеренги по четверо!

Он полез обратно в кабину. Ангел сопровождения заметался, но ничего не придумал. Поникнув крыльями, он отступил и побрел к сверкающей лестнице.

— Стойте! – крикнул бульдозеристу герцог Мандарин. – Меня нельзя давить, я экзотический плод!

Черт высунулся в окошко и присмотрелся. Спрыгнул снова уже с авоськой.

— Ладно, фейхуя, — сказал он. – Полезай сюда. И ты, — бросил он синьору Помидору.

Он захватил еще принца Лимона, барона Апельсина и Вишен.

— Наш пищеваритель пониже званием, но аппетит у него тоже приличный, — заметил черт. – Он, правда, не любит лимон, зато люблю я. С чаем.

Вернувшись в бульдозер, он дернул рычаг и в полминуты передавил остальных.

— …Такая вот сказка, — закончил экскурсовод и вывел туристов из дома-музея писателя. – Хозяин был мрачным и желчным человеком, жил в одиночестве. Если честно – нехорошее место. В этом доме полно привидений, неупокоенных душ. Такой стоит концерт, что хоть святых выноси. Их, впрочем, давно и вынесли.

(c) январь 2018

Холмсиана

Дело о шарфе

(на смерть Березовского)

 

— Но как же, Холмс? – воскликнул я. – Как такое возможно? Мориарти повесился?

Мой друг сочувственно посмотрел на меня.

— Ватсон, — мягко проговорил Холмс. – Прочтите, что написано на шарфе.

— «Зенит», — прочел я по складам.

— Ватсон, мало-мальски культурный человек должен знать, что этот клуб в последнее время преследуют неудачи. Мориарти тяжело это переживал.

Подошел Лестрейд.

— Мистер Холмс, я прошу, пусть это останется между нами…

— Конечно, Лестрейд. Поздравляю вас. Вы блестяще раскрыли это дело.

— Снова вся слава Лестрейду, — вздохнул я. – А что же вам?

— А мне – кокаин, — улыбнулся Холмс, насыпая две дорожки.

Я смотрел, как он нюхает.

— Но все-таки как же? – Какая-то мелочь не давала мне покоя. – Мориарти пошел в ванную, повесился там на шарфе, бросил его на пол, лег сам и умер?

— А вот так!

Холмс пустился в пляс.

— Кокаин, кокаин! – кричал он радостно.

 

Литературный анализ

 

Почему Мориарти не убил Холмса сразу? Сделать это не составляло никакого труда. Холмс жил открыто. Можно было послать кого угодно и пристрелить его на выходе из дома 221Б. Но Мориарти не только тянул до последнего, но и всячески усложнял процесс, поджигал зачем-то квартиру, выманивал Холмса на свидание к водопаду. Зачем?

Я думаю, Мориарти был влюблен в Холмса. Интеллект — это любому дураку известно — является сильнейшим сексуальным аттрактантом. Мориарти лез из кожи, громоздя злодеяние на злодеяние в надежде соблазнить Холмса. И не терял надежды до самого конца.

Это правильная теория, однако есть одно но. Холмс жил с Ватсоном. Конечно, Мариарти был склонен к садомазохизму, но садомазохизм приятен внутри пары, а не снаружи. Одно дело самому щеголять перед Холмсом в ошейнике и совсем другое — знать, что это делает Ватсон. Любому мазохизму положен предел. Чувство есть чувство. Никакой Мориарти не стал бы терпеть так долго.

Поэтому я уверен, что Мориарти был влюблен в Майкрофта. И щадил Шерлока ради брата. Тогда все сходится. Майкрофт заправлял делами высшего, трансконтинентального уровня. Холмс все же не дотягивал до него, а Мориарти мог желать себе только первый сорт. Майкрофт был одинок. Майкрофт посещал клуб молчунов — понятно, чем там занимались и почему молчали. На дворе была викторианская эпоха. Мориарти угрожал Холмсу в надежде повлиять на Майкрофта и в итоге решил-таки его уничтожить, чтобы разбить это каменное сердце.

 

Холмс и Джек

 

Я снова думаю о Холмсе. Как он все-таки обходился без женщин? Здоровый же мужик. Давайте на минуту допустим, что он не пользовался в качестве замены Ватсоном. Ну, предположим на миг. Что остается? Безусловно, проститутки. Между тем в это время там орудовал Джек Потрошитель. Шляясь по блядям, Холмс не мог про него не слышать. Да если бы и не шлялся — все равно. Но он его не ловил, иначе непременно поймал бы. Почему? Я думаю, Холмс и был Джек Потрошитель. Во-первых, уважал анатомию. Во-вторых, действительно не жаловал женщин и после соития ожесточался. В третьих, Потрошитель оказался неуловим — то есть вполне себе уровень Холмса, да и в ментовке были связи на крайний случай, тот же Лестрейд мог прикрыть.

 

Возвышение

 

— Но как же, Холмс! – вскричал Ватсон. – Мориарти на всех экранах.

— Это иллюзия, Ватсон, — невозмутимо ответил Холмс. – Это Трамп. Я уговорил Федора Конюхова взять его в кругосветное путешествие. На воздушном шаре. Через Арктику. Очень духоподъемное. А сейчас мы едем ко второму акту «Аиды». Помните? Там-там, трам-пам-пам. Миссис Хадсон! У нас остался холодный ростбиф? И шампанское. У меня зверский аппетит.

— Но он же задохнется в стратосфере!

— Естественно. Одной Обамой станет меньше.

— Холмс, сколько процентный кокаин вы нынче приняли?

— Я? – удивился Холмс. – Уже и не помню. 10 или 15.

— Но Федор Конюхов летит через Атлантику во Флориду!

— Тем лучше, заберет там Хиллари и Монику. Он превратит их в истинных православных перед лицом вечности.

…Ложа в театре опустела. Всем не понравился запах путешественника Федора Конюхова. Да и остальные не благоухали.

 

Дедукция

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 Детская травма

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 Пестрая лента

 

 

В спальне воцарилась мертвая тишина. Ее нарушали порывы ветра за окном и пулеметные очереди. Со свечи капал воск. Но вдруг за стенкой затопотали, засвистели, придвинули стул. Что-то забулькало.

— Это он в блюдечко наливает, — прошептал Холмс. – Смотрите, Ватсон! Смотрите! Вы видите ее!

Из вентиляционного отверстия выползло нечто цветастое. Его шатало.

— Пестрая лента! – крикнул Холмс. – Бейте же ее, Ватсон!

Я принялся колотить эту ленточку тростью. Шипя нецензурную брань, она убралась в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся дикий крик.

Мы выскочили из спальни и ворвались в докторский кабинет. Доктор Гримсби Ройлотт лежал на полу. Глаза его выпучились, горло прочно стянула полосатая лента. Рядом стояло блюдечко, от которого разило спиртом.

-… Доктор Гримсби Ройлотт много путешествовал по экзотическим странам, — принялся объяснять Холмс, когда мы неспешно пошли по туманной аллее. – Он привез оттуда много диковинных тварей. Гиену, павиана – вы же видели их ордена? Глядите, они как раз мелькнули в кустах. Еще какого-то косноязычного мотоциклиста, певцов… Устраивал здесь оргии, пытаясь запугать до смерти бедную родственницу.

— Я дал ей полстакана опиума, — вставил я.

— Напрасно. К этому ее давно приучили… Мы поколотили ленту, она озлилась и напала на первого встречного – собственного хозяина, как и предупреждает Британская энциклопедия. Мы отправляемся на станцию, Ватсон. Я дам телеграмму Лестрейду. Пусть присылает отряд разобраться с этой научной коллекцией.

 

 

 

Кривоколенный, 5

 

 

— Видите, Ватсон? — взволнованно прошептал Холмс. — Вот здесь, над плинтусом, написано кровью?

— «Probably», — выдохнул я. – «Вероятно», «наверное», «скорее всего».

— Не трогайте. Оно радиоактивное. И вообще отойдите, вы же недавно женились.

— Что же теперь с этим делать?

— Хуй его знает, — пожал плечами Холмс.

— Но Холмс, надо взять Мориарти и потолковать с ним, как следует!

— А он, Ватсон, плюнет вам в рожу и скажет, что этого Лугового впервые видит, а прописан где-нибудь в Кривоколенном-пять!

— Так что же делать?

— Это ведь я давеча нарочно сказал, что завтра возьму Мориарти. Будь оно так просто, мы бы их всех давно расхерачили.

 

© ? — 2017

Опыты интерпретации

Наступил день, когда Олегу Карманову повезло. Имея два высших гуманитарных образования, он после долгих мытарств и случайных заработков нашел себе приличную работу: составлять сонники.

Его предшественник спился. Объявили вакансию, и она не провисела и дня. Карманов успел запрыгнуть в готовый к отправке экспресс.

Дело оказалось проще некуда. Карманов открывал орфографический словарь и выписывал в столбик выбранные наугад имена существительные – «гвоздь», «поляна», «обморок», «рыба», «медаль». Иногда обогащал их глаголами: гвоздь забивали, а медаль носили. Иногда – не утруждался и оставлял, как есть. Дальше приходилось немного труднее: каждому предмету соответствовало какое-нибудь событие, состояние души или явление природы. Падение во сне в обморок сулило, например, счастливый брак, а приход на поляну – общее изменение жизненной ситуации в тревожную сторону.

Издатель был поначалу доволен, но вскоре заскучал.

— Сны у вас какие-то примитивные, — заметил он. – Лодка, береза, шлагбаум… Лично мне никогда не снятся изолированные предметы. Нарастите интригу, что ли.

Карманов охотно учел его пожелание. Он поменял столбики местами. Теперь слева значились жизненные ситуации, а справа – предметы в их частом употреблении: покупка гвоздей, получение медали, поедание рыбы.

Сонники расходились, как пирожки.

Но время шло, и начальника снова ужалило шилом.

— Не сны, а какой-то мусор, — попенял он Олегу. – Сновидение должно представать отражением чего-то большего, глубинного, корневого. Мы собираемся выпустить православный сонник. Получен грант. Будьте любезны поднапрячь воображение.

Между тем Карманову с недавних пор уже самому снилось все, что он заносил в реестр. Он и сам чувствовал, что копает не глубоко. Впрочем, дело было легко поправить. Вместо событий жизненных он начал писать в правый столбик духовные и чудесные. Белье обещало Преображение, табуретка – явление Богородицы, любимый начальник – крестные муки. Не дожидаясь предсказуемой команды, Олег заранее составил и обратный вариант. Святые угодники предвещали затяжные дожди, храм – поездку в трамвае, молитвенное стояние – достаток, убыток, общее благополучие и беременность.

Соответственно насытились и личные сны Карманова.

Издатель был очень доволен. Повысив ему гонорар, он заказал сонники мусульманские, иудейские, католические и буддистские. С этим поручением не возникло вообще никаких затруднений. Карманов оставлял левый православный столбец, а правый делал мусульманским. Потом менял местами и даже позволял себе духовную экспансию, приписывая православный       смысл сугубо восточным видениям – баранам, халве и персидским коврам.

В один прекрасный день издатель напомнил ему, что скоро выборы.

— Я даже не стану ничего уточнять, — сказал он. – Полностью вам доверяю и полагаюсь на вашу творческую интуицию.

Карманов, конечно, его не подвел. Он собрал все, что ему приснилось из обоих столбцов, объединил материал в левом, а справа набил нарезку из предвыборных материалов. Затем, как всегда, поменял местами, особо коснувшись событий из православного и мусульманского умозрения.

Вскоре после этого у Карманова развилась бессонница.

Ничто не помогало. Он страдал и метался, одолеваемый неясными побуждениями. Хотелось куда-то бежать и что-то делать. Олег возбужденно шарил по одеялу руками, не понимая, чем их занять.

Издатель настолько встревожился за него, что договорился о хлебной должности в Институте Сна.

— Между прочим, там открылась вакансия, — осторожно заметил он. – Только представьте: приходить на ночь и спать. За это хорошо заплатят. А мы здесь справимся, вы не волнуйтесь…

На другой день место Карманова занял новый толкователь сновидений, но Олег не расстроился. Предложение Института Сна было крайне заманчиво. От Олега и правда требовалось одно: ночевать в тамошней лаборатории. Шапочка из проводов, которую ему надевали, ничуть не мешала. Очутившись в руках специалистов, он быстро избавился от недуга и через пару суток начал спать, как младенец.

Спустя еще двое врачи пригласили его в кабинет. Вид у них был озабоченный.

— Взгляните, — пригласил Олега старший, с седой бородкой клинышком.

Перед Кармановым расстелили простыню миллиметровой бумаги, где самописец вычертил замысловатую кривую.

— Что это? – нахмурился Олег.

— Графическое изображение вашего биоритма. Это совершенно новая волна среди остальных, обычных альфа, бета и тета. Посмотрите внимательно – она вам ничего не напоминает?

Карманов присмотрелся. В кривой угадывалось что-то знакомое, но он никак не мог сообразить, что именно.

— Это северная граница нашей страны, — подсказал доктор. – Узнаете?

И в самом деле: кривая в точности повторяла все мысы, бухты и полуострова.

— А это – южная, — строго продолжил старший.

Карманов оторопел. Чего-то не хватало. Какое там «чего-то» — многого.

— Где Крым? – осведомился доктор. – Где Кавказ? Куда подевался Дальний Восток – почему он вам не приснился?

Олег растерянно пожал плечами.

— Будьте поаккуратнее, — посоветовали ему. – Подойдите к делу ответственно. Вы уникальный экземпляр, и мы сделали открытие, но вы должны понимать, что опубликовать подобные данные никак не возможно.

Карманов пообещал приложить все усилия, но стало только хуже. Той же ночью невидимый враг откусил Калининградскую область. Затем бесплотный хищник вернулся на восток и принялся пожирать территорию огромными кусками. Когда он схавал Урал, Олега снова отвели в кабинет. Теперь там сидели уже не врачи, а люди другого сорта. Он моментально понял, откуда они.

— Это не я, — отрекся он сходу.

— А кто же? – прищурились те.

— Вы, — быстро ответил Карманов. – КГБ. Вы облучаете меня секретными лучами.

— Ах, вон что, — с облегчением вздохнули гости. – Ну, тогда поехали! Вы просто не в том Институте находитесь. Для тех, кого облучают, существует другой.

Олега повели прочь, а главный задержался. Он позвонил в контору и велел больше не облучать Карманова.

 

© август 2017

Летний концерт по заявкам: десять историй

Эпидемический очаг

 

Ирине Волковой

 

Выйдя из корпуса, белокурая лейтенант юстиции не сдержалась и промокнула глаза платком. Майор юстиции, вышедший следом, потрепал ее по плечу.

— Бедные, бедные дети! – всхлипнула лейтенант, приданная ему в усиление. – А туалет? Вы видели, во что превратился туалет? За это надо возбуждать отдельное дело.

— Ничего, — с преувеличенной бодростью отозвался майор. – Это же скауты! Ребята закаленные. Врачи говорят, что все они непременно поправятся.

Тут подошла перепуганная вожатая.

— Товарищи полицейские, — обратилась она к ним дрожащим голосом и принялась кусать ноготь.

— Мы Следственный комитет, — бесцветным тоном поправил ее майор.

— Товарищ Следственный комитет, — кивнула та. – Я что хочу сказать – тут наша повариха все ходит и приговаривает: «Я сама все испортила».

— Да? – вскинул брови майор. – А где же она сейчас?

— У начальницы лагеря. Она ее вызвала.

— Благодарю за содействие, — кивнул майор и тронул лейтенанта за локоть. – Придется навестить!

В этот момент в кабинете начальницы шел неприятный разговор.

Начальница, жилистая особа, почти начисто лишенная губ и бровей, показывала поварихе банку тушенки.

— Вера Васильевна, — говорила она. – Как же вы не посмотрели? Ведь здесь отчетливо пропечатано, что это НЗ времен Отечественной войны. Разве этим можно кормить современных детей?

Пожилая, дородная и краснолицая, словно только что из бани, повариха негодующе фыркнула.

— При чем тут тушенка? Я сама все испортила. Сама. Своими руками.

Она сказала это с запальчивой гордостью и нескрываемым удовольствием.

— Пусть только посмеют списать это на какую-то консерву! Я испортила все сама.

Начальница побледнела.

— Что значит – сама?

— То и значит, что много чего у меня есть – жабки, мышки. Крови гнилой надавила целую банку из ваты ихней…

— Зачем?…

— Видеть этих высерков не могу…

— Молчите, — прошептала начальница. – Если спросят – молчите! Я все возьму на себя. Слава богу, есть эта тушенка. Не вы же ее закупали. Скажу, что мой недосмотр.

— Еще чего, — хрюкнула повариха. – Пусть знают!

— Вера Васильевна! – взмолилась та. – Ну, прошу вас! Смена только началась, заезд был неделю назад. Где я возьму нового повара? Это же какие деньги пропадут!

— Сама, — уперлась Вера Васильевна.

— Двойной оклад, — шепнула начальница. – Тройной. Если не повторится.

Повариха погрузилась в раздумья.

В дверь без стука вошли работники юстиции.

— Честь имеем, — представился майор, садясь. – Вы будете повар? – безошибочно обратился он к Вере Васильевне.

— Он самый, — буркнула она.

— А что говорят, что вы ходите и причитаете, будто все сами испортили?

— Я не причитаю, — сердито ответила повариха. Начальница напряглась. – Ну да, это ведь я наклала им тушенку. А она просроченная.

— Мой грех, — поспешила вставить начальница. – Недоглядела. Готова понести. Сегодня же ни банки не будет на складе.

— Отобедать не желаете? – исподлобья взглянула повариха.

— Нет уж, увольте, — усмехнулся майор.

— Да полно вам! Не с общего стола, с моего. Все домашнее, с пылу с жару.

Майор и лейтенант переглянулись.

— Ну, если домашнее…

Уголовное дело разваливалось на глазах.

 

Срыв

 

Олегу Булгаку

 

Вампиром Леша стал при обстоятельствах вполне обыденных.

Однажды он выпил лишнего, набрал номер и заказал себе женскую услугу. Была полночь. Ночная бабочка припорхала быстро. Леша с порога предупредил ее, что предпочитает БДСМ, и возражений не встретил. В скором времени он уже лежал ничком в наручниках, во рту у него засел кляп. Специалист применила к нему кожаную плеточку и страпон, а затем неожиданно укусила в шею. Леша троекратно взмыкнул, что было оговоренным стоп-словом, но укус продолжился. И дальше он ничего не помнил.

Очнулся утром, без наручников и кляпа. Он обнаружил пропажу оставленных на виду десяти тысяч рублей, порожнюю водочную бутылку и незапертую дверь. В ванной Леша вытянул шею, чтобы рассмотреть следы от зубов. Они имелись: две красные точки, не похожие на отметины, которые оставил бы человек. Леша обработал мирамистином сначала точки, потом все остальное, хотя и догадывался, что поздно.

День прошел обычно. Следующий – тоже. На третий Леша начал испытывать непривычную сонливость. Он справился, но на четвертый свалился и проспал до ночи. А через неделю уже ночевал в гробу, который купил в похоронной конторе, удачно расположенной по соседству. Было новолуние. Как только обозначилась молодая луна, Леша вышел на пустынный ночной проспект и через полчаса укусил свою первую жертву.

Он был человеком, может быть, аморальным, но не злым. Происходящее всерьез угнетало его. Через полгода он твердо решил покончить с пристрастием и начал наводить справки, нет ли где терапевтических групп для анонимных вампиров. Он слышал, что при других аддикциях это порой помогает. Двенадцать шагов. Признать, что ты бессилен против своего недуга. Обратиться к Высшей силе. И так далее.

Лечебных кровососущих групп он, увы, не нашел, однако не отступился и вознамерился действовать самостоятельно. Ночь наступила трудная, луна была полной, соблазн был едва ли преодолим. Но Леша, глядя на полную луну, зло сказал: «А вот хрен тебе!» Откупорив пузырек, он бросил в пасть добрую пригоршню снотворных таблеток, после чего улегся не в гроб, а на нормальную кровать, и до полудня проспал, как убитый.

В полдень же он, совершив над собой неимоверное усилие, раздернул плотные шторы. Солнечный свет был почти невыносим, но не убил его и даже не подпалил. Победоносно хмыкнув, Леша оделся и вышел на улицу.

Шел он, конечно, средненько, цепляясь ногою за ногу. Казалось, что он бредет сквозь толщу воды. От него шел пар. Кое-кто оглядывался и замедлял шаг, оценивая, насколько человеку плохо. Леша подумал, что переборщил. Нельзя все и сразу. Шагов же двенадцать, и надо действовать постепенно, а он маханул их все, как прыгун в длину.

Через полчаса ему сделалось и вовсе дурно.

Подняв замутившийся взгляд, он прочел: «Планетарий». Невольно улыбнувшись, купил билет и вошел.

Тут и сеанс начался. Свет погас, на черном небосклоне вспыхнули звезды. Взошла луна. Леша облегченно вздохнул и пошел по рядам.

Помощь подоспела быстро, и окровавленные тела начали выносить уже через четверть часа, но он успел много, а в наручниках ему было даже приятно.

 

Бумеранг

 

Лие Кинибаевой

 

Федот был заместителем начальника, а Яков подчинялся Федоту, будучи бригадиром. Начальник же был редкостным и глупым скотом. Как-то раз на банкете разобрала его икота, и кто-то добросердечный подсказал ему верное средство – твердить на одном дыхании заклинание: икота, икота, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого.

Помогло.

Как многие состоявшиеся алкоголики, начальник любил рифмовать к месту и не к месту. Сочинял короткие стихи про спиртное и естественные отправления. Ему очень понравилось заклинание, и он немедленно зарифмовал его с «работой».

Каждое утро, на летучке, он потирал ладони и подмигивал:

— Работа, работа, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого!

Помогало и тут. Работы оказывался непочатый край — Федоту с Яковом обычно приходилось переделывать все, что накануне нагородил всякий.

— Это какое-то волшебство, — сказал однажды Федот.

— Чем дальше, тем хуже, — согласился Яков. – Так больше нельзя.

— Когда же этого мудака снимут? Почему его терпят, кто за ним стоит?

Яков задумался.

— Давай, попробуем свою рифмовочку!

Взявшись за руки и встав у трубы, проложенной не там, где нужно, и вообще неправильно, они хором произнесли:

— Работа, работа, сойди со всякого на Якова, с Якова на Федота, а с Федота обратно на этого идиота!

На следующий день начальника вызвали в главк. Он не вернулся. Вскоре явился новый. Когда на банкете его разобрала икота, никто не оказал ему содействия.

 

 

Особенности национального карго-культа

 

Виктору Рудневу

 

Летающая тарелка безнаказанно зависла на безопасном удалении от голубой планеты. Координатор, представлявший собой мыслящую кишечную трубку, свернулся в кольцо и настроился на волну Разведчика. Разведчик был такой же, только мышечных колец у него было побольше, а мыслей – поменьше.

— Докладывайте, — проурчал Координатор.

— Как мы и ожидали, миссия гуманоидов провалилась.

— Это хорошо, — сказал Координатор.

— Гуманоиды посетили эту планету несколько тысяч лет назад по местному времени. Они вообразили, что им удалось создать карго-культ…

— Это еще что? – сократился Координатор.

— То самое, чем они похвалялись на всех конференциях. Карго-культ – система верований здешних диких племен. Видя летательные аппараты более развитых особей, которые сбрасывают им пищу и лекарства, они имитируют эту технику, пользуясь древесиной и всем, что попадется под руку… воспроизводят взлетно-посадочные площадки, поклоняются им… сооружают все, что запомнили, вплоть до наушников, которые делают из лопуха. С гуманоидами вышло так же. Аборигены возвели подобающие сооружения, изобразили гостей графически, сложили легенды, но после их развитие отклонилось от заданного пути. Сейчас гуманоидов никто не воспринимает всерьез.

— Вот мы их обрадуем, — раздулся выходным отверстием Координатор.

Разведчик почтительно повторил его жест.

— Есть ли возможность создать наш собственный карго-культ?

— Она не исключена, — осторожно ответил Разведчик. – Здесь есть государство, весьма восприимчивое к внешним влияниям и расположенное к заимствованиям. По сути, все оно является подражательством от начала и до конца. Но подражает оно не высшему разуму, а соседям. Видя у них выборные органы, оно тоже называет то, что имеет, выборными органами; видя полицию – называет свои отбросы полицией; обнаружив президента – нарекает своего главаря президентом…

Координатор, естественно, не знал, что означают все эти слова, но Разведчик передавал ему пропущенные через себя образы.

— Гуманоиды их не посещали, — добавил Разведчик.

— Отлично! – сказал Координатор. – А мы посетим. Какие у тебя предложения?

— Там проживает один весьма перспективный субъект. Занимает руководящую должность. Смекалист, отлично играет в довольно сложную местную игру – шахматы. Мы можем взять его, покатать, ознакомить с нашим образом мышления… А дальше пусть советует своим.

— Очень хорошо. – Координатор несколько раз сократился и вытянулся. – А если не получится, посадим к ним кого-нибудь из наших. Какова вероятность, что его утвердят или как там у них принято – выберут, что ли?

Разведчик прикинул.

— Восемьдесят шесть процентов, — ответил он.

 

Рейс Токио-Шанхай

 

Дмитрию Финоженку

 

Николай проснулся одетым и в состоянии полной очумелости. Светлана учуяла его бодрствование звериным чутьем. В халате и бигудях, уже красная от с горя выпитой водки, она быстро подошла к дивану.

— Где ты был? – крикнула она.

— Я…

— Три дня. Где ты был?

— Я не помню! – совершенно искренне взмолился Николай и кое-как встал. Его шатало.

— Это что? – Светлана помахала какими-то бумажками.

— Это что, — тупо повторил Николай.

— Рейс Токио-Шанхай! Компания Олл Ниппон Эйрвейз! Время в полете два часа сорок минут!

Николай бестолково моргал. Ему очень хотелось выпить.

— Богом клянусь, я ни хрена не помню… Это кто-нибудь подложил…

— Нет! Ты мне звонил! Я смотрю – номер странный. Записала. Это японский номер!

— И что сказал? – наморщил лоб Николай.

— Ты ничего не сказал! Ты мычал, как свинья! Что ты делал в Японии?

— Не знаю. Я ничего не помню…

— Ах ты сука! Сука! Как тебя туда занесло?

— Откуда мне знать? – вспылил наконец Николай, не сдержавшись. – Сама сука!

Светлана замотала головой, словно отгоняя рой мух.

— Где ты взял деньги?

— Какие деньги?

— На Японию сраную. Где деньги?

— Не видел я никаких денег!

Вкупе с яростью выпитое помутило рассудок Светланы. Она быстро сходила на кухню и вернулась с огромным ножом.

— Где деньги, паскуда?

— Не брал я денег!

— Где деньги?!

— Ах ты, падла! – Николай замахнулся.

— Помаши мне еще. – Светлана сделала шаг и ударила Николая ножом в проем расстегнутой рубашки. Нож вошел по самую рукоятку.

…Лейтенант полиции, закончив писать, навалился на стол и уставился на Светлану.

— Светлана Андреевна, — проговорил он вдруг почти по-людски. – Мне чисто по-человечески хочется знать: вот муж ваш оказался в Японии. Непонятно, как. У него даже нет загранпаспорта. Это же загадка, головоломка. А вы его сразу ножом, и теперь мы уже ничего не узнаем. Неужели не интересно?

— Да пошел он на хер, — сказала Светлана и залилась слезами.

 

Щелевики

 

Наталье Калиниченко

 

Фельетонист Яблунев в очередной раз взбесился, когда заправлял одеяло. В пододеяльнике была боковая щель, которая всегда приводила его в несоразмерную ярость.

«На сей раз не обойдется, — поклялся он. – Я вам покажу».

Он написал разгромный, на удивление смешной и ядовитый текст, который приняли без правки и через сутки поставили в номер. Вечером ему позвонили и попросили о встрече. Абонент назвался директором фабрики, на которой шили такие неудобные вещи.

Яблунев даже обрадовался. Такого подарка он не ждал. Он слегка оробел, но в следующий миг приосанился. Личная беседа – не газетная полоса, и можно позволить себе много большее.

Директор прибыл незамедлительно. Внешне он больше смахивал на циркового факира: напомаженные усики, прямой пробор, галстук-бабочка, лакированные туфли и трость. Недоставало только цилиндра. И взгляд у него был гипнотический, как у удава. Все гадости, которые заготовил Яблунев, вдруг вылетели из головы.

— Вы написали статью, а мы ведь Орден, — мягко сказал директор, присаживаясь к столу напротив фельетониста. – Все это не просто так. Мы Орден Щелевиков и служим Разобщению Материи.

Он вежливо, но крепко взял руки Яблунева в свои.

— Чему вы служите? – пролепетал тот.

— Божьему замыслу, — уточнил тот. – Творение невозможно без разобщения, то есть щелей. Дерево бесполезно, пока не распилено на доски. Из досок можно построить дом, а между ними будут щели. И так везде. Создатель, когда творил, нарезал изначальное Ничто, как колбасу. А дальше пошли уже раздельные звезды, планеты, камни, земля и небо, суша и вода. Мы продолжаем Его дело, не упуская ни единой мелочи, вплоть до пододеяльника, на который вы изволили обратить ваше юмористическое внимание.

Директор вперил взгляд в глаза фельетониста. Яблунев испытал головокружение.

— Но было же удобнее с дыркой, — дерзнул он возразить.

— А, это Дыроколы, — презрительно скривился директор. – Это шантрапа, не связывайтесь с ними. Дыра всегда ограничена, а щель не имеет пределов. Сейчас мы работаем над живой материей. В живом организме все спаяно чересчур плотно. Мы ищем способы расширить межклеточное пространство, впустить в него космос…

— Но в организме есть щели, — промямлил Яблунев. – Например, рот или…

— Не продолжайте, — перебил его тот. – Они не сквозные, это не то. Хотите вступить в наш Орден? Служить Создателю и размыкать слитное?

Из глаз его потекли волны. И Яблунев вдруг ощутил, что не желает заниматься ничем другим. Смысл жизни был найден.

— Как же это сделать? – спросил он хрипло.

— Посвящение происходит в два этапа, — прошептал директор. – Сначала в вас делают щель. С вашего разрешения. Потом происходит собственно церемония, отчасти напоминающая масонскую. Свечи, маски, клятвы, клинок на плечо. Согласны?

— Да, но какую же щель вы хотите во мне проделать?

— Зуб вам выбью, — просто ответил тот. – Готовы?

Яблунев молча кивнул.

— Тогда давайте ближе ко мне, и голову вытяните.

Фельетонист подчинился, и директор со всей мочи врезал ему по зубам.

— Даже два, — удивился он. – Вы отмечены особым знаком и далеко пойдете! Записывайте адрес, куда явиться для второго этапа. Завтра, без четверти полночь.

Глотая кровь, Яблунев послушно записал, и директор с широкой улыбкой откланялся.

На следующий день фельетонист оделся поприличнее и на ночь глядя отправился, куда было велено. Но там оказался какой-то товарный склад, и на воротах висел внушительный замок, а дюжий охранник, наряженный в зимний камуфляж, послал его на хер.

 

Эмпирический опыт

 

Дмитрию Шайко

 

Рассеянно наблюдая за тем, как бык Пиночет кроет рябую корову Зорьку, Шувалов дал прикурить скотнику Петровичу и закурил сам.

— Дело такое, Петрович, — заговорил он. – Контора требует с меня статью. Степень, говорит, у тебя есть, а работ чего-то давно не видно.

— Так напиши, — равнодушно отозвался Петрович.

— Куда деваться, напишу. Тему я выбрал такую: субъективная оценка генетической способности быка поддерживать энергетический баланс. Температуру мерить быку. Улавливаешь?

— Чего ж не уловить, — кивнул Петрович. – Меряй.

— Ты не догоняешь, — улыбнулся Шувалов. – Субъективная! – Он поднял палец. – Субъективная оценка. Дошло?

— Наше дело деревенское.

— Я тебе объясню. Субъективная значит, что как мне покажется, так и будет. Потому что объективно это сплошная морока. Сотни замеров, да суточные колебания, да дневные, да контроль, да попьет холодного, да еще что-нибудь. Заманаешься! А тут как решишь, так и ладно. Наше дурачье подмахнуло. Не въехало в тему и утвердило. Вот гляди: сейчас он отстреляется, и температура упадет. Энергия-то пшик!

— Это точно, — кивнул Петрович. – Я намедни Наталку отхарил. Лежу. И тут холодильник привозят. Меня чуть кондрат не обнял, пока затаскивал.

— То-то и оно.

Пиночет съехал с Зорьки и отошел, раздувая ноздри.

— Ну, пошли, — пригласил Шувалов, беря большой градусник и банку с вазелином. – Торро! Торро! – крикнул он весело и помахал красным платком.

Пиночет смотрел безучастно.

— Подержи ему голову, — попросил Шувалов.

— Это можно, — согласился Петрович, беря быка за рога.

Шувалов зашел сзади.

— Вставлять нужно вращательным движением, — пробормотал он под нос и поднял Пиночету хвост.

Сделал, как положено. Пиночет прянул, резко мотнул головой, и Петрович взлетел, не выпуская рогов. Из кармана штопанного пиджака выскочила чекушка и с приглушенным звоном разбилась о камень. Видя такое дело, Шувалов поспешно выдернул градусник.

— Сорок! – воскликнул он, округляя глаза. – Это выше нормы!

Петрович, плюхнувшийся на землю и уже вставший, смотрел на осколки, не веря своим глазам. Пиночет отошел в сторону и стоял. Глаза его были налиты кровью.

— Субъективная оценка такова: ни хрена он не поддерживает свой баланс, — заключил Шувалов. – Надо бы завтра, Петрович, повторить исследование для контроля. В обычном состоянии Пиночета, без Зорьки.

— Дай-ка сюда градусник, — сказал Петрович и протянул руку. — Дай.

Шувалов поспешно спрятал градусник за спину.

— Зачем? Петрович, ты чего?

— Дай градусник, тебе сказано!

Шувалов, не слушая дальше, быстро зашагал прочь, а потом, оглянувшись, перешел на бег.

 

Сумерки завтрашних дней

 

Сергею Шабутскому

 

О том, что на карте Тверской области есть деревня Паника, Андрей знал невесть откуда. Он остановился и справился с навигатором. Поправил рюкзак и повернулся к Кириллу:

— Здесь есть деревушка под названием, представь себе, Паника. В километре от шоссе. Навестим?

— Солнце садится, — ответил тот, отягощенный таким же грузом.

— Тем более. Может, там и перекантуемся.

— Если возьмут на постой.

— А там, наверно, и брать-то некому. Несколько лет назад оставалось человек семь. Или шесть.

— Откуда ты все это знаешь? – недоуменно спросил Кирилл.

— Просто интересовался маршрутом. Там симпатичные каменные мостики и водопад Святого источника в честь Николая Угодника.

— Ладно, идем, — не стал возражать тот.

Они свернули с шоссе на проселочную дорогу.

— Надо же, и правда водопад, — удивился Кирилл, когда дошли до тех самых мостиков.

— Лет сорок ему. Работяги разрабатывали карьер и ненароком вскрыли карстовую реку. А вообще деревенька древняя, еще татаро-монгольских времен. Форпост. Отсюда предупреждали о набегах.

— Поэтому и Паника?

— Черт ее знает. Может, поэтому. А может, из-за речки от слова «поникшая». Местные считали, что если река понижается, то это орудует нечистая сила. Еще было древнее божество, страшилище по имени Паникс.

— Ты круто подготовился.

— Интересно стало. К концу позапрошлого века там жило человек девяносто. А теперь пусто. При таком-то названии. Тебя не торкает?

Кирилл пожал плечами.

Впереди возник указатель: ПАНИКА. Поверх стереотипных черных буквы было грубо намалевано красной краской: ПИЗДЕЦ.

— Переименовали, — усмехнулся Андрей. – Комиссия по топонимике не дремлет.

Деревня не заставила себя ждать. Она появилась: сирые избы, заброшенные более или менее давно. Не видно было ни людей, ни скотины. Стояла мертвая тишина, и даже кузнечики приумолкли. Не каркали вороны, не гудели мухи. Дело шло к вечеру, но воздух был знойным, как в полдень. Кирилл остановился.

— Давай-ка валить отсюда. Лучше станем лагерем в лесу.

— Да погоди, — отмахнулся Андрей. – Раз уж дошли, пойдем посмотрим.

Зайдя за покосившийся плетень, они обошли избу, стоявшую первой. Дверь была нараспашку, внутри было темно. Пахло затхлостью.

— Не хочу внутрь, — твердо заявил Кирилл.

— Ну, идем тогда дальше.

Возле следующего дома обнаружился человек. Он сидел на камне и листал блокнот. Человек был одет как чиновник царских времен: сюртук, воротничок, галстух, ботинки на пуговицах, хотя фуражка на нем была современная – правда, непонятного ведомства. С руками у него было что-то не так.

Подняв глаза, чиновник бесцветным голосом произнес:

— Деревня Паника, двадцать пять дворов. Лиц мужеского пола восемьдесят, женского – восемьдесят одно. Окромя них ещё трое мужчин бездомных, один от одного до пяти лет, один от восемнадцати до шестидесяти и один более шестидесяти. И женщин также две бездомные. Без работников и подростков двое, бобылей трое, бездомных один. Разумеющих грамоту мужчин семнадцать, учащихся один. Женщин грамотных и учащихся нет.

Андрей хотел спросить насчет ночлега, но что-то его удержало. Кирилл, не отрываясь, смотрел на руки чиновника.

— Желаете приобресть недвижимость? – осведомился тот.

Тут и Андрей понял, что у чиновника неправильно растут большие пальцы. Они торчали наружу, как будто руки поменялись местами. Чиновник перехватил его взгляд. Левый ус вдруг сделался гуще. Кадык разбух, а зрачки превратились в точки. Лицо пошло рябью.

— Мы пойдем, — выдавил Кирилл.

— Откуда будете? – строго спросил чиновник.

— Из Воронежа, — послушно ответил Андрей, словно был обязан.

— А, — кивнул тот. – Ну, тогда скоро увидимся.

— Это почему? – осведомился Кирилл, медленно пятясь.

— Зачем и почему – то мне неведомо. Но разговоры идут давно.

 

Летающий город

 

Юрию Смирнову

 

На восьмой день рождения тетя Алла, про которую родители давно говорили, что она тронулась, подарила Михрютке игрушку. Лучась загадочной улыбкой, она вручила ему огромную плоскую коробку с надписью: «Небесный град Ерусалим». Тетя Алла собственноручно распустила ленточку, сняла крышку, и Михрютка увидел дивное диво.

Это был почти всамделишный город, который вырастал, если повернуть боковое колесико. Отдельно лежал здоровенный пропеллер. С изнанки находился моторчик с веревочкой.

— Похоже на вертолет, — вымученно заметил папа. – Раньше такие вертолеты запускали. Только прошу вас – не дома. Он очень большой.

Тетя Алла присела на корточки.

— Смотри, Михрютка, — зашептала она. – Узнаешь? Вот Кремль, вот Дворец Съездов. Вот храм Христа нашего Спасителя. Вот Петропавловская крепость. А это Ласточкино Гнездо, оно в Крыму. А вот здесь расквартирована Кантемировская дивизия. Поднимем флаг? Давай, поднимем.

Она поддела ногтем шест и потянула за ниточку. Взвился триколор.

— Теперь втыкаем вот сюда пропеллер и дергаем за веревочку. Нет-нет, не здесь. Папа не разрешает. Ступай во двор, покажи ребятам. Донесешь, не тяжело тебе будет?

Глотая слюну, Михрютка только кивнул. Небесный град Ерусалим и правда был не тяжелый, просто громоздкий. Кое-как пристроив его под мышку, он вышел на игровую площадку. Его моментально окружили мальчишки и девчонки.

— Это Ерусалим, — гордо сообщил Михрютка. – Он летает! Смотрите.

Установив пропеллер, он поднял град повыше и дернул за веревочку. Пропеллер взвыл, и град устремился в небеса. Триколор развевался на ветру. Солнечный луч пал на Спасскую башню. К общему восторгу вдруг забили куранты – это был сюрприз, о котором тетя Алла умолчала.

Нашлись завистники.

— Это не Ерусалим, — заявил десятилетний Давид. – Ерусалим в Израиле, и у него другой флаг.

Валера молча отошел в сторонку и вынул рогатку.

Ерусалим тем временем совершил мягкую посадку на газон, и ребятня, толкаясь, побежала к нему, наперебой выпрашивая у Михрютки разрешения его запустить.

— Нет! – крикнул тот, прикрывая град телом. – Потом! Сейчас я сам!

Он дернул, и Ерусалим воспарил вторично. Валера прицелился и выстрелил. Солидный голыш пробил Красную площадь и повредил лопасть; град завалился на бок и с нездоровым стрекотом рухнул.

Михрютка онемел. По лицу его заструились слезы, он стоял и смотрел.

С соседней скамейки поднялся дед. Он был в пиджаке и картузе, при орденских планках, с клюкой. Сдвинув пегие брови, старик заковылял к Валере.

— Ты што ж это делаешь, — зашамкал он. – Это же флаг! Флаг твоей Родины! А ну-ка, идем!

Костлявые пальцы впились в плечо Валеры, который вмиг перестал ликовать. Он съежился и стал меньше ростом. Краска отхлынула от лица. Он безропотно пошел в подвал, подталкиваемый дедом.

— Идем-идем, — приговаривал тот.

Старик переложил клюку под мышку и принялся распускать на ходу ремень. У Михрютки высохли слезы. Он тоже перепугался даже не за Валеру, а вообще. Дед, судя по всему, намеревался выпороть Валеру в подвале ремнем.

Тот, расстегнув ремень, зачем-то взялся и за брюки. Валера уже спускался по ступенькам. Дед торопливо ковылял следом, как будто обретал вторую молодость.

Давид вдруг развернулся и бросился наутек. Михрютка, подобрав Ерусалим и снова расплакавшись от обиды, поплелся домой. По пути он проклинал всех на свете, не исключая тетю Аллу, и желал им смерти.

 

Мимими

 

Марине Маркиной

 

Секретарша задержалась в дверях.

— Простите, Ефим Николаевич, — робко сказала она, — я давно хотела спросить, но все не решалась…

— Да? – Ефим Николаевич поднял глаза.

— Что это у вас на плече?

— На каком плече?

— На левом.

Ефим Николаевич покосился и ничего не заметил.

— А что с ним не так?

— Ну, там кто-то сидит. Очень милый такой, не человек и не зверь. Свесил ножки, просто очарование. Ми-ми-ми.

— Света, с вами все хорошо?

— Я понимаю, о чем вы думаете! – раскрасневшаяся Света прижала руки к груди. – Я тоже решила, что мне мерещится – странно, что только у вас, а больше нигде… Но Петр Игнатьевич тоже видит. И Наталья Павловна. Она даже сказала, когда я с ней поделилась, что у нее от сердца отлегло. Не она одна. А то боялась рот раскрыть.

Ефим Николаевич для верности подошел к зеркалу. На плече никого не было.

— Ступайте, Света, — раздраженно распорядился он. – И передайте Петру Игнатьичу с Натальей Павловной, чтоб не дурили. А то втроем поедете в дурдом.

— Ой, вы такой милый! – всплеснула руками Света и исчезла

Ефим Николаевич какое-то время сидел за столом, постукивая карандашом. Потом резко встал и направился в кафетерий. Там доедал салат его заместитель.

— Игорь Михалыч, — подсел к нему Ефим Николаевич. – Ну-ка, скажи, есть у меня что-нибудь на левом плече?

Тот поперхнулся, осторожно глянул по сторонам.

— Значит, вы в курсе? – осторожно спросил он. – Вы тоже видите?

— Ничего я не вижу! Что там такое?

— Я сам не знаю, но что-то такое доброе, светлое… От него так и растекаются волны! За это вас и любят, все к вам тянутся… я так подозреваю, хотя ни с кем не говорил. Все боятся признаться.

Ефим Николаевич вспомнил, что не раз ловил на себе взгляды странные и умиленные. Ни слова больше не сказав, он пошел к гендиректору.

— Откровенно говоря, Ефим Николаевич, мы вас и взяли, и повысили исключительно из-за этого, — признался тот сразу. – От вас исходит настоящая благодать! А все этот пупсик. Но я, понятно, помалкиваю, потому что дело деликатное.

Дома Ефим Николаевич переговорил с женой.

— Да я поэтому и вышла за тебя, Фима, и живу с тобой до сих пор! Жаль, нельзя ему почесать за ушком…

Всю ночь он проворочался без сна. На следующий день вызвал Свету.

— Света, — произнес он нерешительно. – Вот оно сидит, на мне пиджак. Сейчас я его сниму. Что происходит с этим ангелом, когда я снимаю?

— Пиджак проходит сквозь него, — с готовностью ответила Света.

— А если вот пальцем ткну?

— Тоже насквозь. Ему все равно.

Ладно, подумал Ефим Николаевич. Вам люб какой-то черт, а личность моя по сараю. Посмотрим, какое будет дальше мимими!

Вечером он вдрызг напился и съездил жене по уху. Заблевал прихожую, поджег одеяло, разбил заварочный чайник.

— Что же ты так вчера, милый? – пожурила его утром жена. – Так жалко тебя! Не пей, пожалуйста! Ты такой цыпа!

Назло всему миру Ефим Николаевич выпил и с утра. Пришел на работу пьяный. Гендиректор лично заглянул к нему в кабинет, отечески потрепал по тому самому плечу и предложил взять отпуск.

— Мы все вас любим, — улыбнулся он.

— Меня? – взорвался тот. – Вы сами сказали, что любите эту тварь!

— Так вы нераздельны, — покачал головой босс. – Смотрите, какая у нас доброжелательная атмосфера благодаря вам!

Шатаясь, Ефим Николаевич вышел из кабинета. Он пил весь отпуск и дальше тоже. Его уволили, но явились целой сочувственной делегацией с роскошным адресом и пухлым конвертом. Жена ушла, но оставила душераздирающую записку с обещанием вернуться, как только он угомонится.

Ефим Николаевич понял, что его истинное «я» не справляется с этой тварью. Он пошел на улицу пороть животы. Первая же жертва встревоженно выпучила глаза:

— Осторожнее, уважаемый! – выдавила она, зажимая рану.

— Эк же вас угораздило, — с необычным сочувствием сказали в полиции.

Судья назначил Ефиму Николаевичу наказание ниже нижнего.

В тюрьме его сразу определили в библиотеку.

Тогда он соорудил из простыни жгут с петлей. Ночью взгромоздился на табурет и надел последнюю на шею. Повернул голову.

— Ну, что? – зловеще спросил он. – Что ты теперь сделаешь?

В темноте вдруг проступил силуэт, обозначилось встревоженное лицо – скорее, морда не то енота, не то капибары, плюс нечто младенческое. Ефим Николаевич даже залился от радости смехом, похожим на лай. И спрыгнул.

Едва он замер, что-то лопнуло с еле слышным хлопком. Когда явился надзиратель, это нечто вылетело за порог, как сквозняк. Оно вытекло наружу и повисло над тюремным двориком.

В час прогулки заключенных разморило. Они сидели и тихо млели на солнышке.

— Жизнь-то все-таки как хороша! – произнес кто-то, дыша полной грудью.

 

июль 2016

Второй летний концерт по заявкам

Второй летний концерт по заявкам

 

Синопсис

 

Кату Катову и Евгении Грищенко

 

Редактор сгорбился в кресле, чуть навалился на стол и настороженными, глубоко посаженными глазками следил за детиной. Тот, могучий и белокурый, устроился на краешке стула. Загадочно улыбаясь, автор вынул из-за пазухи сложенный лист бумаги. Расправил, положил на стол и подтолкнул к редактору.

— Это синопсис. Задел большого юмористического романа.

Редактор скосил глазки.

— «Братья Кулюкины шли, весело размахивая гениталиями», — прочел он. – И все?

— Хорошо, — не стал возражать автор. – Пусть будет не синопсис, пусть заявка. Я знаю, вы не даете авансов, но надеюсь на исключение. Согласитесь, что это неожиданно и свежо.

Редактор откинулся в кресле и побарабанил пальцами по будущей рукописи.

— Аристарх Зажигай-Звезда, — осторожно повторил он. – Звучный псевдоним. Что-то знакомое. Впрочем, не важно. Только не подумайте, ради бога, что я вас учу. Просто хочу обозначить некоторые трудности, с которыми вы столкнетесь при развитии темы.

— Трудности? – удивился богатырь. – Да тема проще некуда, вы сами увидите.

— Это на поверхностный взгляд, — тонко улыбнулся редактор. – Сейчас я разберу вашу так называемую заявку, а потом вы скажете, готовы ли соответствовать требованиям.

Автор пожал плечами.

— Валяйте.

— Ну, по пунктам, — вздохнул редактор. – Итак, «братья». Вам придется указать, сколько их. Двое? Трое? Пятеро? Может быть, они сводные? Или близнецы?

— Трое, — ответил тот. – Так ли важно остальное?

— Очень важно. Автор обязан уважать читательский интерес и любить героев. Это же ваши дети. Вы выпускаете их в мир и несете ответственность. Видите? Уже нарисовалось затруднение. Подробное объяснение отяготит роман, а он – юмористический. Юмор должен быть лаконичным, искрометным, летучим! Но двигаемся дальше. «Кулюкины». Фамилия несуразная, целенаправленно уничижительная и потому – якобы – смешная.  Придумайте другую.

— Например?

— Да любую. Иванов, Николаев, Гусев.

— Гусев – это смешно?

— Скорее, печально. Но в том-то и дело! Фамилия не должна выполнять работу за вас. Это вам предстоит сделать Николаева смешным! Продолжим. «Шли». Как они шли? Куда? Где? В обнимку? По бульвару, с песнями?

— Это же только заявка, — напомнил добрый молодец. – Куда и зачем – скоро выяснится.

— Ну, допустим. «Весело размахивая гениталиями». Как вы себе это представляете? Они что же, были голые? И прямо уж так размахивали? Да еще весело? Им, часом, не было больно?

— Именно весело, — кивнул автор. – Я не успел сказать, что это быль.

— Простите?

— Быль, — повторил детина. – Все так и происходило. Кулюкин – моя настоящая фамилия. А братья ждут за дверью.

Редактор изменился в лице.

— Постойте-постойте. Не ваш ли…

— Мой, — кивнул тот. – Вы завернули мой предыдущий роман. Он назывался «Новогодняя потеха». А этот будет писаться прямо сейчас, на ваших глазах.

Он встал и взялся за брючный ремень.

— Погодите! – вскричал редактор. – Давайте еще поработаем над текстом. Он не безнадежен, в нем есть пространство для деятельности. Можно начать иначе. Скажем, так: «Однажды наступило лето»…

Детина глянул на календарь. Передвинул рамку на первое июня.

— И в самом деле, — согласился он. – Принято. Май-то вчера закончился.

 

Дедукция

 

Cemile Pecquet

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 

Детская травма

 

Илье Усову

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 

Двадцать километров

 

Вячеславу Клюкину

 

Первого сентября маленькому Грише вдруг дали домашнее задание. Сначала все шло нормально: первым был урок Родины, вторым – урок выживания на Родине и основы безопасности для малышей. А третьим неожиданно – математика. Задача была такая: «Дорога до дачи заняла четыре часа. Пешеход шел со скоростью пять километров в час. Сколько километров до дачи?»

С математикой у Гриши не ладилось. Более того: он даже был необычно туп, когда дело касалось цифр. Зато любил рисовать. Вот и сейчас мама, посочувствовав его мучениям, предложила для лучшего понимания нарисовать город, дачу, дорогу и пешехода.

Гриша создал целое полотно. Город с небоскребами и трубами, лесную дорогу, дачу с забором, сараем и коровой. Пешеход получился как живой. Сильно похожий на ученика начальной школы, с портфелем. И ранец на спине тоже был. А невдалеке от дачи сгорбился опасного вида тип, державшийся за брюки.

— Кто это, Гриша? – спросила мама.

— Николай Иванович, — сосредоточенно ответил Гриша, вырисовывая вдоль дороги огромные грибы.

Николай Иванович был их соседом по даче.

— А что он делает?

— Он маньяк. Хочет показать пипиську.

Мама села.

— Николай Иванович показывает пипиську?

— Ага.

— Кому? Тебе?

— Всем. Караулит в лесу, а потом выскакивает. И к себе зовет. В гости.

— И тебя звал?

— Угу, — кивнул Гриша, высовывая язык и смелыми штрихами набрасывая мохнатую елку. У него разыгралось воображение. Он добавил рождественскую звезду и украшения.

— Ты пошел?

— Не, Оля пошла. Мне он сказал, что в другой раз. Она первая попросилась.

— И что потом сказала?

— Что пиписька как дубина. Он ей дал подержать.

Мама вышла.

Через пять минут вбежал папа. Гриша рассеянно повторил ему рассказ о Николае Ивановиче.

— Скоро вернусь, — бросил папа, быстро оделся и помчался в гараж.

Он вернулся часа через полтора. Гриша все страдал над задачей. Он раскрасил рисунок и добавил много новых деталей.

— Что, не выходит? – осведомился папа, тяжело дыша. Маме он негромко сказал: — Я был дома, никуда не уезжал.

— Не выходит, — вздохнул Гриша.

— Двадцать километров, сынок. Бог с тобой, пиши ответ. Твоему пешеходу надо машину купить.

— Мерина?

— Да, мерина, — вымученно улыбнулся папа.

Он присмотрелся к рисунку. На Николае Ивановиче появились рогатый шлем, плащ и шпага.

— Что это у него?

— Ну, это не совсем Николай Иванович. Не знаю, кто это. Злодей такой. Он придумался.

Папа тяжело опустился на стул.

— А это кто? – указал он на фигуру с ножом, нависшую над распростертым телом.

— А это ты.

 

Селфи

 

Дмитрию Флорковскому

 

— Напишите нам что-нибудь позитивное о негативном человеке, — попросил издатель. – А то, что вы принесли, мы напечатать не можем. Там все наоборот. Выставили пидорасом хорошего человека – зачем?

— Амплуа такое, — вздохнул автор. – Вы же сами посоветовали заниматься тем, что получается лучше.

— Надо расти, — назидательно заметил тот. – Пора уже выбираться из коротких штанишек.

— Хорошо. Но как вы себе это представляете?

Издатель ненадолго задумался.

— Ну, за примером далеко ходить не нужно, — вздохнул он в итоге. – Давайте вспомним туринскую плащаницу. На ней отпечатался негатив, а если сфотографировать, получается позитив.

— Тонкая метафора, — заметил автор. – Вы намекаете, что Иисус был нехорошим человеком?

— Вовсе нет! – ужаснулся издатель. – Очень даже хорошим был. Но оставил сплошной негатив. Однако при рассмотрении объективном опять получается, что все хорошо. Или к лучшему. Во всяком случае, мы на это надеемся.

— То есть вы предлагаете мне изобразить гада, а в конце чтобы выяснилось, что он светоч и кладезь?

— Да, примерно так. Понимаете, обратное не так интересно. Мы видим это сплошь и рядом, и то, что вы написали – банально. Ваш герой тушил пожары, спасал утопающих, жертвовал на храмы, а на смертном одре выясняется, что он мучил мелких животных и показывал детям жопу. Читателю, конечно, приятно видеть такое разоблачение, но в этом нет никакой интриги. Правда подозревается с первой страницы. С предисловия.

— Понятно, — кивнул писатель. – Ладно, ждите.

Месяца через два издатель мрачно побарабанил пальцами по рукописи.

— Ну и где? – осведомился он зловеще.

— Что именно?

— Позитивный образ. Вы нарисовали чудовище. Страницы слипаются от гноя и нечистот. Не спорю, вы прекрасно владеете темой, но где раскрытие добра?

— Да я не стал ничего раскрывать, вы сами раскроете.

Издатель раздраженно снял очки.

— Не понял.

— Это автобиография. Неужели я забыл пометить? Предмет моей гордости – глава о детском издательстве. Правда, я здорово с ним расправился?

— Вы…

— К вашим услугам. Предлагаю пристегнуть меня к серии. Вам же нравится этим заниматься? Сериями? Очень рентабельно.

— Не понимаю, о какой серии вы говорите.

— Ну, как же. «Жизнь замечательных людей». Будто сами не знаете, кто там фигурирует. А если нет, я напишу продолжение и отнесу через дорогу вашим недругам.

 

Страда

Робину Бобину

 

— А это что? Это что? – приговаривал участковый Анискин, вонзая штык лопаты в чернозем.

Тракторист Фрол стоял, как оплеванный. Огород был разорен. Оборудование обнажилось.

— Это для майнинга, — буркнул Фрол.

— То-то и оно, — крякнул Анискин, сдвигая на затылок фуражку и вытирая лоб дедовским платком. – Раньше самогон гнали! А теперь собачьи времена!

Он принялся топтать оборудование. Вскоре оно пришло в полную негодность.

— А там у тебя чего? – Анискин прищурился на теплицу.

Фрол похолодел.

Не дожидаясь ответа, участковый заковылял выяснять. Из теплицы пахнуло перегноем.

— Это как же понимать? – изумился он.

— Грибы, — пролепетал Фрол. – Поспел урожай.

— Урожай! Грибов! Это в посевную-то! – всплеснул руками Анискин.

— Хорошие грибки, — дерзнул заметить тракторист. – Из Голландии выписал! Отведай, Федор Иванович. Знатно забирают!

Через полчаса отведавший грибков Анискин вышел из избы, козырнул и в этой позе замер столбом.

«Цепляет! – радостно подумал Фрол. – Не обманули буржуи».

— Что ты застыл, Иваныч? – осторожно осведомился он.

— Нынче крестный автопробег, — процедил Анискин, продолжая всматриваться в разбитую дорогу.

«Точно цепляет», — удовлетворенно вздохнул Фрол.

Вдали заклубилась пыль, донеслось протяжное пение. Вскоре показалась головная машина с оранжевым флагом в черную полоску. На крыше красовался образ. Дьякон вдумчиво блажил в мегафон. Следом потянулись мотоциклисты в фуражках с высокими тульями, цепях и татуировках.

«Нет, не цепляет, — упал духом Фрол и мысленно попрощался с теплицей. – Оно и правда. Развели, суки!»

 

Влажная уборка

 

Ольге Теричевой

 

Духовка, зараза, не отмывалась.

Клавдия Матвеевна терла ее и так, и этак. Тщетно. Горы тряпок громоздились на кухне, в раковину хлестала вода. По лицу Клавдии Матвеевны струился пот.

Отчаявшись окончательно, она набрала ноль-ноль-семь.

— Мне бы мужа на час, — взмолилась она.

— Что у вас случилось? – доброжелательно спросила трубка.

Клавдия Матвеевна объяснила.

— Очень хорошо, — ответили ей. – Скоро придет.

Через час в дверь позвонили. Клавдия Матвеевна открыла и чуть не ослепла от подтянутого, сияющего белоснежными одеждами мужчины лет сорока-семидесяти. Лысый, он сверкал зубами. Из под рукавов белой футболки выпирали бицепсы.

— Мистер Пропер! – представился гость.

— А как же… — Клавдия Матвеевна беспомощно оглянулась на одноименные флаконы.

— Это все франшиза! – пренебрежительно махнул рукой мистер Пропер. – Бодяжат, знаете ли, кто во что горазд. Всегда вызывайте лично меня!

Он бодро проследовал на кухню. Уперев руки в бока, с улыбкой уставился на духовку.

— Пара пустяков! – воскликнул мистер Пропер.

Он взялся за дело с таким рвением, что Клавдия Матвеевна только ахала. Пяти минут не прошло, а духовка уже засверкала, как новенькое зеркало.

— Ну и ну, — покачала головой Клавдия Матвеевна. – Я так вам благодарна! Может быть, вы кушать хотите?

— Не откажусь! – улыбнулся мистер Пропер. – Должно быть, что-то фирменное готовили, сложное, раз такая духовка!

Клавдия Матвеевна налила ему полную тарелку. Мистер Пропер съел все и подобрал остатки корочкой хлеба.

— Изумительно! Что это?

— Всего понемножку, как в книжке написано, — скромно ответила она. И уже гордо добавила: — На свежей урине! И кала чуточку положила в конце.

Мистера Пропера начало рвать.

Он заметался по кухне, опорожняясь на пол, стены и потолок.

Какое-то время Клавдия Матвеевна молча смотрела на него. Потом опять набрала ноль-ноль-семь. Перекрывая хрипы и бульканье, сказала:

— Надо выставить вашего хулигана… Пришлите, пожалуйста, мистера Мускула.

 

Гешефты

 

Юлии Бахмет и Вове Камаеву

 

Стоя в раздумьях перед чистым холстом, художник покосился на кота.

— Ну что скучаешь, тварь? – осведомился он. – Хочешь жрать? Нечего жрать-то. Ничего у меня не берут.

Кот смотрел презрительно.

— Луковицу, впрочем, достану, — размышлял вслух художник. – Будешь хавать лук, скотина?

Кот молчал.

— Нам еще не совсем хреново. Некоторым хуже, — назидательно сообщил художник. – Не только голодно, но и холодно, одиноко. Плюс похмелье. Мы тоже его, конечно, не избегаем, но сегодня Бог миловал. Радуйся, гад!

Кот прищурился и отвернулся.

— Ладно, — сказал художник. – Луковицу тоже даром никто не даст. За работу!

Он взмахнул кистью и начал класть смелые мазки. Метался влево и вправо, отступал, надвигался, прицеливался. Вскоре у него кончились краски: черная и красная. Но художник успел.

— Как считаешь? – спросил он у кота, отойдя на четыре шага. – Приличный холст? Убедительно?

Судя по виду, кот планировал заговор.

— По-моему, согревает, — заметил художник. – Смотри, какие теплые краски! По-моему, вполне достоверно. Какой-нибудь чурбан может даже за настоящий принять.

Когда холст высох, художник скатал его в рулон и надел берет.

— Жди здесь, — велел он коту. – Смоешься снова – учти, я больше не пойду в участок тебя вытаскивать. На живодерне сгниешь, пыль ты лагерная.

С этими словами он вышел.

С холстом под мышкой побрел по холодным, насквозь продуваемым улочкам. Где-то играл оркестр, доносился шум круглогодичного балагана.

Художник постучал в дверь полуподвала.

— Открыто! – донесся изнутри слабый после запоя голос.

Художник толкнул дверь ногой.

— Смотри, что принес! – крикнул он, на ходу расправляя холст. – Как всамделишный! С тебя луковица и три корочки хлеба! Ладно, две.

Он скрылся в темном проеме. Сразу послышался глухой удар.

— Блядь, Карло! – заорал в темноте художник. – Что ты дрова на дороге разбрасываешь? Ебаное полено!

Кот, выскользнувший из дома за художником, нарисовался в конце улочки. Прислушавшись, он кивнул. Нацепил темные очки и заковылял прочь, опираясь на тросточку.

 

© июнь-июль 2017

 

 

 

Будильник и Фрилансер

БДСМ-история

 

Когда Осип вкалывал на заводе, его отношения с будильником сложились патриархально и – прошу простить за каламбур – буднично.

Будильник был настоящая вещь в себе, причем какая полагается, а не мнится в желтых домах. Осипа родила одинокая прачка, его вырастили в яслях и детском саду, он отходил в среднюю школу, затем отслужил в ракетных войсках. У Будильника была аналогичная биография. Станок, конвейер, сборка, ОТК, открытая продажа в часовом магазине – все это были аналоги чего-то людского. Он вырос настоящим Советским Будильником. Он был, как Осип, октябренком, пионером и комсомольцем. Оба они отмечали советские праздники глубоким сном и общей невостребованностью. Будильник был зеленый и на ножках, с ключиком между лопаток и огромной кнопкой, похожей на шляпу. Он представлял собой образец механизма.

Их отношения сложились и закрепились благодаря кнопке.

Осип был холост, и на безбабье его подмывало кого-нибудь бить. Он бил Будильник. Ровно в шесть утра, и механизм получал от этого колоссальное удовольствие. Он умолкал с металлическим хрустом, и колоссальное удовольствие от его молчания начинал получать уже Осип. Впрочем, Будильник не совсем молчал. Он громко тикал, напоминая Осипу о приближении рабочего дня, нерабочего вечера и смерти.

Они спали вместе. Осип ставил Будильник на стул в изголовье.

На свете не было Будильника здоровее; он никогда не отставал и не спешил, даже если ему доставалось от Осипа во внеурочное время. Выпивши, Осип наносил ему удары просто так. И ключ поворачивать тоже было приятно. Млели пружины Будильника, переставали дрожать пальцы Осипа.

Испытавши ударный оргазм, Будильник усыплял Осипа ровным тиканьем.

Их связь казалась гармоничной, как никакая человеческая.

Покуда Осипа не поперли с завода, заменив косоглазым японским роботом.

Будильник отчаянно сочувствовал Осипу, изнемогая без утренних избиений. Он бы родил ему, если бы понимал, как это делается. Во всяком случае, не стал бы противиться попытке самого Осипа, приди тому подобное в голову.

Осип же порой даже забывал его завести. Протереть – и подавно.

Однако Осип был настоящий мужик. Месячный запой подвел его к мысли, что времена изменились и надо как-то устраиваться самому. Он подался в компьютерные мастера, благо дело было тоже машинное, и в нем он не блистал, но худо-бедно справлялся. А главное, лишился нужды в начальстве, обеденном перерыве, норме и, конечно, Будильнике. Спал, сколько хотел, и вставал, когда вздумается. Осип сделался свободным человеком. Будильник же он сохранил как память о временах черных и поставил подальше и повыше, на полочку под самый потолок. Сколько раз мечталось Будильнику свалиться оттуда и размозжить Фрилансеру Осипу не в меру поумневший череп!

Дом постепенно наполнился разнообразной электроникой. Но хуже всего было то, что Осип изменил Будильнику с электронными часами. Теперь он спал под неусыпным взором кровавых цифр. И бить новинку не приходилось – наоборот, ей нравилось, когда приголубят. Нащупают в редких, когда понадобится, случаях секель и бережно передвинут. И не звонила она вовсе по-боевому, на пролетарский манер, а заводила сентиментальную шарманку с намеками на вечные дожди и любови.

Будильник терпел это долго.

Наконец настал день, когда Осип сильно разволновался. Ему заказали что-то очень важное, посулили кучу денег и приказали явиться точно в назначенный час.

Пока Фрилансер взволнованно курил в туалете и размышлял, на что потратит свалившееся богатство, Будильник понял, что пора действовать. Электронная Красноглазка стояла полочкой ниже.

— А тебе приятно, когда он тебя сзади? – спросил Будильник и тронул себя за ржавый ключик.

— А он почти никогда, — удивилась Красноглазка.

— Ну, а меня – постоянно, — похвалился тот. – Ну-ка, привстань на цыпочки.

Распутница послушно привстала, а Будильник нагнулся и вынул из нее батарейку.

Взволнованный Осип ничего не заметил. Только укоризненно подвел минутную стрелку и сдвинул секель. Будильник замер, как кремлевский солдат на лютом морозе. Батарейку он проглотил и сам не заметил, чем, а также куда она делась. Но в запотевшем стеклянном брюхе разливалось зарубежное тепло, как будто он слопал гамбургер.

Естественно, Фрилансер проспал, и заказ достался его злейшему конкуренту. Вернувшись домой, безобразно нетрезвый Осип растоптал Красноглазку и устроил Будильнику долгожданное БДСМ. Он так долго лупил по кнопке, что Будильник наложил, как умел, в штаны, и батарейка выкатилась. Осип все понял, сломал ему ключик и снес на помойку. Там Будильник подобрал бомж с того же завода и попытался продать в утиль, но тщетно. Тогда Будильник вернулся в мусорный бак.

Там он познал извращенные радости, после которых удары по кнопке стали казаться ему младенческим сном во чреве большой, напольной механической матери с кукушкой и боем.

 

(с) май 2017

Шпалоукладчик

Разные люди по-разному сходят с ума. Конечно, в этом часто виновата водка.

 

Однажды, например, старейшая Коло-Кольная компания, преуспевшая в торговле очень сильно газированными напитками, открыла новый сезонный конкурс: «Время, вперед — сдвинь свою крышечку». Разыгрывались летние призы: миллион самокатов, которые выдавались в мэрии в обмен на три крышки со слогами «сам», «о» и «кат». Некий Прохожий, назовем его Гущиным, собрал уже штук двадцать «сам» и «о», когда стал случайным обладателем редчайшей третьей крышки со слогом «гон». В мэрии ему выдали мутную четверть, которую он выпил и тут же спятил, повинуясь рекламным стишкам:  «Под крышечкой зеленой Найдешь ты миллионы Веселых самокатов Ребятам и зверятам». И самокаты двинулись грозной зеленой армадой, причем ездоки были большею частью зверята, а не ребята, и не какие-нибудь хомячки.

 

Другой пример: сталепрокатчик Гусев, придя домой после визита к наркологу, у которого ему дали запить тетурам пятьюдесятью граммами спирта, начал свои недозволенные речи с обращения к дочке: «А помнишь ли, солнышко, как мы с тобой ходили в гости к дедушке-академику Ивану Петровичу Павлову? Он сидел на скамеечке, с бородкой и с палочкой.» Такие разговоры тянулись месяц, и все уже думали, что дело полная дрянь. Выдвигались гипотезы, которыми пытались объяснить непонятного Павлова. Может быть, папа, налившись реактивным сарказмом, намекал на условные рефлексы и опыты на собаках? И только потом догадались, что картина с изображением седобородого Павлова, сидящего на скамеечке с палочкой и под солнышком, была последним, что запомнилось из окружившей его среды отцу семейства.

 

Но что касается писателя Винца, который долго и зло веселился, описывая эти несчастья, то с ним самим получилась другая история. Он не сходил с ума в общеизвестном смысле сумасшествия; скорее, наоборот: он выздоровел сразу после того, как с неуместной грациозностью расслабился в трамвае, на отмороженной ступеньке. Лениво изогнувшись, он взялся двумя пальцами за поручень и съехал, ударился копчиком.

 

Не сказано, а зря: не зарекайся от Дамаска. Пути, конечно, приводят в Рим, но некоторые — с заходом в иные столицы.

 

В тот же миг распахнулись двери; Винц по инерции выскользнул, встал было на ноги, и его вдруг понесло вперед, как бывает, когда спотыкаешься, но он не споткнулся, он знал, и странность устремления усиливалась отсутствием этой самой зацепки за что-то, за корень или проволоку. Пригорок с ямкой, заполненной подмерзшей водой, стал быстро приближаться.

 

Ударившись лбом, Винц пережил мгновенное озарение, и всяческая жизнь, которую он от роду ненавидел, предстала перед ним в укоризненном свете. Бытие, не однажды оскорбленное им в сочинениях, потеряло терпение и огрызнулось, но тут же пошло на попятный и мягко явило ему многочисленные вещи, которые он упоенно уничижал. Винц понял, что именно груз неподъемных романов и повестей метнул его в землю, что это были творения, которые он собирал в заплечную суму, словно пустые, брошенные кем-то бутылки, с шакаловым планом их сдать для повторного оприходования.

 

С другой же стороны, взвешивая в умозрительной пригоршне дымчатый груз неподъемного якобы, обременительного творчества, он находил его весьма легким, почти невесомым на весах вечности.

 

Его раздражало очень многое. Винц не был ханжой, но не выносил вида совокупляющихся, к примеру, живых существ. Он влет бил мух, сëк собак, орал под ухом у целующихся зверей и людей, стрелял по голубям из рогатки, а как-то раз даже извернулся взять в голую горсть двух стрекоз, зависших над прибрежными водами.

 

Это не мешало ему предаваться как беспробудному умничанью с сексуальной подсветкой, так и оголтелому нарциссизму.

 

Он думал, что разбирается во всем. Предгрозовое небо рассматривал, как изучают рентгеновский снимок — оценивал черное-белое: дождь ли стоит отдаленной косою стенкой, или струятся лучи, оскверненные дымкой. А там ворочался Илья Пророк, но зрительный рентген его не выделял, ибо сëк — снова сëк — только жесткое, а мягкое, не задерживаясь, пронзал.

 

Что до людей, то Винц относился к ним с глубоким презрением. Вот что он написал, прокатившись однажды в вагоне субботней электрички:

 

«…Транспортные торговки двигались по проходу внаклонку, вынимая необходимые вещи и пропалывая поезд, как огород, где деньги — сор, сор и сор…

 

…Напротив меня восседало капризное рыло с выражением покупательской способности в глазах. В ногах у этой лошади стояла большая потребительская корзина.

 

[В скобках — нотабень: справиться в словаре насчет «-тельской» и «-тельская». Не заменить ли на «-тельная»? Оно и к телу ближе, органичнее, свинство-то]

 

Лошадь жрала козинаки. Крошка прилипла к лиловой губе. Взгляд светился умиротворенной алчностью и требовал уважения прав.

 

Она покупала все, не пропуская ни одного разносчика, не брезгуя даже журналами «Знахарь» и «Хозяюшка», которых купила по шесть штук каждого. Ей предложили «Закон Звезд»: самый новый! Она купила закон звезд. Она купила детскую игрушку «лицемер», чтобы мять вместо пластилина, и сразу стала мять, раскатывая в невероятный блин — черт знает, о чем она думала. Мешочек лопнул, и мучная начинка, похожая на порошковое семя, высыпалась мне на колени.

 

Лошадь ахнула, я молча пересел. Она отряхнулась и купила мороженое.

 

Скоро его ел весь вагон.

 

Это был момент истины (sic! — курсив постороннего). В вагоне ехало штук сорок пенсионеров, иные с детками. Случилась массовое приобретение вафельных стаканчиков, дешевых… Можно было с изюмом за ту же цену, но не брали. Не-ет! Уж изюм-то мы знаем, изюм-то мы ели, тут дело правое — голимый стакан! Кошельки доставались черт-те откуда. Состоялся гештальт. Он вылился в триумф удовлетворенного достоинства. Езда-еда. Серьезное вкушание. В состоянии себе позволить. Один дед откусил, потянулась сливочная сопля. Склеротическое поражение сосудов полового и пищевого центров. Они расположены по соседству. Сексуальная окраска питания. И, вероятно, наоборот. Закрыл глаза. Открыл. В вагоне пусто…»

 

И прочее в той же манере.

 

Так он насиловал картину мира, понуждая ее к противоестественным комбинациям.

 

Достаточно, чтобы от вида своих дел Винц стал безумным и начал просить прощения. Он ходил и просил прощения у всего — у колбасы, качелей, почтового ящика, рекламной вывески. Он слезно извинялся перед муравьями и небом, не различая живые души и мертвые камни. Еще, казалось, чуть-чуть, и он перещеголяет Франциска Ассизского.

 

Он простирался ниц перед расквашенными и заквашенными бочками.

 

Он обнял прыткого человека в вязаной шапочке, который пытался сунуть ему под мышку разнузданно-популярные брошюры.

 

Какой-то самородок вез в трамвае ведро воды, и Винц ему ласково улыбнулся.

 

Он каялся и убивался перед технически-безопасным плакатом, гласившем, что «промасленные концы могут самовозгораться» — надпись, в которой его извращенный разум усматривал двусмысленность.

 

Он расцарапывал себе лицо, а то, двояковыпуклое за счет лба и подбородка, но за счет носа, глазниц и рта — единократно и намертво вогнутое, повторяло отпечаток рифленой подошвы; голова напоминала то ли боб, то ли дольку произвольного фрукта.

 

Он отказался от всего, что написал, и обратился к спичкам. Но Винц ничего не сжег, ни строчки; спички понадобились ему для другого дела. В его представлении это были не спички, а шпалы, которые он, подпалив и загасив почти одновременно, укладывает, готовя дорогу для будущего, более удачливого воплощения. Винца не станет, но шпалы зачтутся другому земному созданию, которое, когда Винц умрет, наполнится его безмятежной, не помнящей прошлого волей. Он начал собирать спички на девятый день помешательства. Отслужившие спички он бережно хранил и складывал в огромный хозяйственный коробок. Сделав дело, он прятал накопленное в тайник, называл коробок сокровищем и всюду похвалялся, утверждая, будто хранит в своем доме несметные богатства. Знакомые с подозрением понимали его так, что он выиграл в лотерею и жмется. А попутно рехнулся от радости. Постепенно Винц перестал плакать и каяться; он стал вести обычнейшую жизнь, в которой коробок оставался единственной допущенной странностью.

 

И даже выступил перед обеспокоенными читателями с лекцией, посвященной теории Времени. И практике тоже.

 

— Дорогие друзья! — откашлялся Винц.

 

Друзья, числом в пятнадцать-тридцать человек (у Винца в глазах все двоилось от покаянных слез) затаили дыхание.

 

Украдкой утираясь, Винц уткнулся в листочек.

 

— Чувствительный Пруст, расписывая Содом и Гоморру, признался, что Вечная Жизнь существует только в памяти Создателя. Там все, кто жил, плюс печаль о том, что их не вернуть. Задача людей — накапливать Образы Бытия, которые спрессовываются в «прошлое» в его набоковском понимании. Каждому из нас отмерено набрать столько-то и того-то. Дальше последует смерть, а сознание отправится в копилку, которую маги Карлоса Кастанеды принимали за глоток, сделанный ненасытным посмертным Орлом, что пожирает человеческое осознание вещей. Люди — это просто картриджи различной емкости, на которые то так, то этак заносится одно и то же в разнообразных вариантах. Царство Божие будет смонтировано из всех записей, неудачные сцены вырежут; только так можно сохраниться в вечности. Бог создал людей как алмазы, умножающие и без того неохватное Бытие путем отражения в триллионах граней.

 

Никто не понял ни слова, так как любое из объявленных утверждений требовало как минимум отдельного выступления в условиях городского лектория. Но Винц, продолжая зачитывать текст, достал из-под кафедры гремучий коробок и выставил его на всеобщее обозрение.

 

— Попрошу внимания! — Винц вперился строгим взглядом в неизвестную, предположительно неграмотную, старушку. — Оттягивание будущего есть растягивание прошлого. Удар откладывается сколь угодно долго…

 

Здесь Винц запнулся, припоминая влюбленных мух, которых бил.

 

— Наконец, этот удар бесповоротно становится достоянием истории. Если задуматься, то и моргнуть-то страшно — настолько это непоправимо!..

 

— Нельзя ли помедленнее? — крикнули из зала. — Мы записываем!

 

— Напрасно, — парировал Винц. — Вы надеетесь обмануть стрелки часов? Вам лучше смириться и оставить эту надежду. Что до моих личных отношений с минутами и неделями, то я хочу вам продемонстрировать один предмет.

 

И он со значением помахал коробком.

 

В зале, пока он помавал этим предметом, пытались разобраться в выражении лица оратора.

 

Лицо между тем скривилось, подыскивая формулировки.

 

— Важно вот что… — Винц мучительно напрягся. — Важно упаковывать дни благополучия… нет, благополучные и безмятежные дни… в особое вместилище. Впрочем, важно даже не это; главное — не прожить день, а добавить его к коллекции. Смысл и цель, доложу я вам, не хуже прочих. Серные палочки обернутся шпалами, и рельсы потянутся дальше, в согласии с законами кармы. А шпалы, когда я исчезну, начнет укладывать кто-то другой — усердный или нерадивый, мне уж не знать, и какое мне дело, сверзится ли его стараниями под откос величественный поезд, состав со всеми вагонами моих прошлых воплощений. Я отвечаю лишь за назначенный мне участок путей.

 

Здесь Винц заметил, наконец, что устроитель лекции уже какое-то время дергает его за рукав, предлагая антракт.

 

Винц оттолкнул его руку.

 

— Safety matches! — возвестил он торжественной скороговоркой, понимая, что сейчас его сдернут в зал. — Специфика английского языка позволяет перевести это не только как «безопасные спички», но и как «спички безопасности»!

 

Перед ним встал распорядитель, заслонил кафедру, потом поворотился и схватил микрофон. Винц обогнул его, спрыгнул в партер и там задумчиво продолжил:

 

— Сомнительными здесь, конечно, остаются неупакованные детские и юношеские годы. Удались ли они? Я их не помню. Я утешаюсь тем, что, коли удались последующие, то и эти как-то устроились.

 

Поклонники, не споря насчет прожитых лет, посчитали неудачным именно это сегодняшнее выступление и разбрелись кто куда.

 

Винц провожал их печальным взглядом. «Мыслей мало, людей много, то есть мысль — одна, о смерти, и каждый повторяет ее на свой манер. В этом процессе никак не избегнуть сходства… скотства», — ежился он при отзвуке непрошеной аналогии.

 

В тот день он распрощался не только с письмом, но и с чтением, боясь неизбежно наткнуться на подобие собственных прошлых мыслей. Сожженную вечером спичку Винц рассматривал с особенным вниманием и грустью, а после бережно, стряхнув с нее гарь, положил в коробок и спрятал под половицу в специально выкопанное углубление. Половицу он прикрыл дешевым литфондовским ковриком, коврик припечатал креслом, в кресло уселся сам.

 

Шпал прибавилось. Они лежали ровненько, одна к одной, и ноша казалась им легкой и радостной. Сверкающие рельсы бежали из одного ничто в другое; кармические пути величественно растворялись в железнодорожных далях.

 

Винц прищурился, сосредоточившись на пройденном отрезке. Полотно казалось идеально ровным. Он растроганно вздохнул, благодаря высокое транспортное начальство, которое великодушно простило распоясавшегося путейца и выражало свою милость в деликатном неприсутствии. И Винц понимал, что ничто не вечно, и его мирная служебная деятельность может быть прервана в любую секунду. Почетная обязанность ляжет на плечи следующего избранника — может быть, бабочки, эскимоса, землеройки или минерального вещества. Он попытался представить себе плечи минеральных веществ и сдался перед непостижимой мудростью мирового устройства. Возможно и другое; возможно, что он достраивает ветку, которая задумана как тупиковая, запасная или, наоборот, выводящая к оживленному столичному вокзалу. Стоит ли гадать?

 

И он, как случается с любым коллекционером, сорвался вдруг с кресла, оттолкнул его, сдернул коврик, отковырял половицу, выхватил коробок. Высыпал горелые спички, разложил их в ряд и принялся любовно пересчитывать. За этим занятием он превращался во всех скупердяев мира; позади возвышался Скупой Рыцарь, на время превратившийся в Каменного Гостя — возвышался и доброжелательно следил за действиями писателя. Винц погладил спички дрожащей ладонью и поборол искушение добавить к ним новую, завтрашнюю.

 

Он с беспокойством подумал, что завтрашней может и не быть. С самой последней шпалой получалась беда. Как рассчитать, предугадать заключительные сутки, чтобы они удались на ять? Винц много размышлял над этим, пока не понял, что лучше все устроить самому. Этим устроением он, конечно, подсократит свою любимую коллекцию, которая в противном случае могла бы и дальше пополняться новыми спичками. Из-за этого необходимость лично обрубить все концы становилась особенно мучительной. Но превыше всего оставалась безупречность коллекции, а главное, соблюдался сам акт закладки последней спички, который Винц не хотел доверять посторонним людям. Он сам уложит шпалу, отсалютует невидимому поезду и прыгнет с моста. Или примет какие-нибудь сильные таблетки. Или уляжется под настоящий локомотив, что пугало, но в то же время притягивало очевидным символизмом.

 

Вскорости вышло так, что ему пришлось много переживать. Винц опоздал, проволынил, и дело грозило превратиться в прах, а он рисковал умереть в неблагополучии.

 

Виной всему была его ребяческая болтливость. Он где-то, где не нужно, проговорился, и злые люди, неверно истолковав его бахвальство, стали знать о его сокровище.

 

Винц жил один, и налетчикам ничего не стоило с ним справиться. Притворившись телеграммой, они вошли, ударили Винца в зубы и усадили в то самое кресло. Один присел на корточки напротив, а его товарищ отправился искать утюг.

 

От удара вогнутое лицо Винца еще больше вмялось, так что яростный кулак едва не застрял.

 

— Писатель, а книжек мало, — процедил первый, оглядевшись. — Ты нам наврал, да? Наврал?

 

— Я вас вижу впервые в жизни, — взволнованно возразил ему Винц.

 

Вернулся второй, с известием.

 

— У него утюг не электрический, — сказал он потрясенно и с отвращением.

 

— А какие еще бывают? — не понял его подельник.

 

— Такие, — бритоголовый и правильный пацан, не найдя слов, еще раз сходил на кухню и принес оттуда чугунного урода.

 

— Мы его без утюга загрызем, — оскалился гость и гусиным шагом приблизился к Винцу. — Показывай, падло, где брюлики держишь. И бабки неси.

 

— Откуда же мне взять? — Винц искренне прижал руки к сердцу.

 

— Мы тебя за язык не тянули, — вздохнул тот и полез в карман.

 

— Постойте, — быстро попросил Винц. — Я сейчас все отдам. Закурить-то можно?

 

— Ну, покури, — громила умиленно разглядывал его с пола.

 

Винц медленно сунул в рот папиросу, взял коробок, моля Главного Железнодорожника, чтобы спички не подвели. В писателе клокотала злоба, и он ничего не боялся. Он думал лишь о том, что первобытные мерзавцы посмели испортить ему финал.

 

«Но это еще не финал, — так сказал себе Винц. — И пока ничего не испорчено».

 

Он вынул спичку. Его пальцы, закаленные в долгих играх со шпалами, стали ловкими, как у шулера. Винц выщелкнул спичку, и та, остервенело шипя, поразила фальшиво участливый зрачок. Конкретный человек вскрикнул и упал навзничь, прикрывая лицо.

 

Винц прыгнул из кресла, вырвал из рук второго утюг и нанес отчаянный удар в переносицу. Обернувшись к первому, который уже начал подниматься с пола, он ударил и его, а после связал обоих электрическим шнуром и, весь сотрясаясь, позвонил в милицию.

 

Когда через полчаса приехали ленивые автоматчики, он пил девятый стакан воды. Под ногами ворчало и харкало, потом захрустело.

 

— Вы прямо герой, — покачал головой старший и пожал Винцу руку.

 

В отделении ему снова жали руку и хлопали по плечу.

 

Как по заказу, объявился оператор. Он снимал документальный фильм о работе милиции, и Винцу повезло очутиться в кадре.

 

— Ну до чего же в жилу, — режиссер, не веря в удачу, метался и брызгал слюной.

 

— Ваш звездный час! — дежурный майор подмигнул Винцу. — На всю страну прогремите. А я и не знал, что у нас есть такие отважные писатели.

 

— Да, разумеется, — Винц рассеянно улыбался, отвечал невпопад и хотел одного: домой. Но его продолжали нахваливать и славить.

 

Потом он, проклиная про себя прессу, давал интервью.

 

— Этот день запомнится мне навсегда. В жизни каждого человека наступает миг, оправдывающий его перед Богом, — пробубнил Винц, изо всех сил стараясь придать голосу назидательность и благородную небрежность. Именно так, в представлении режиссера, должен был изъясняться героический писатель.

 

В конце концов его оставили в покое. Винц расписался там и тут, пообещал ждать вызова и никуда не уезжать.

 

— Вас до дому довезти? — спросил майор.

 

Тот радостно закивал и бросился к жаркому газику.

 

Попав домой, Винц опустился на колени и долго искал спасительную спичку. Он боялся, что ее затоптали и испортили, но вот нашел и с удовольствием убедился, что спичка цела и невредима. Он поднес ее ближе к лицу, стараясь рассмотреть в горелом дереве следы, оставшиеся от соприкосновения с роговицей. Следов не обнаружилось, и все-таки Винц аккуратно, кончиком ногтя подчистил обугленный кончик. Отодвинул кресло, хранившее память о страшных минутах, поднял коврик, достал из-под половицы коробок. Спрятал спичку, облегченно вздохнул и попрощался с прожитым днем. О налете он тут же забыл.

 

Затем лег на кровать и стал обдумывать финал. Рельсы или таблетки? Лучше, пожалуй, и то, и другое сразу. А коробку он положит в карман. И чтоб никаких неожиданностей.

 

(c)  июль-август 2001

Зал ожидания

Одноколейка дышала дегтем, справа и слева вяло курились торфяники. Солнце палило белым огнем. От блеска бутылочного осколка пересыхало в горле. Воздух подрагивал, ангельское небо сияло, похожее на застывшую маску сумасшедшего. И не было жизни кроме растительной, да еще сам он присел на липкую шпалу – и все. Ни птицы, ни шмеля. И за отсутствием ветра – ни звука. Сумрачный лес разбух от внутреннего черного зноя и выглядел непролазным. Сверкающие рельсы сходились в далеком желтом поле.

Он начал думать, что опрометчиво углубился в глушь.

Еды пока хватало, хотя с консервами в жару могла случиться неприятность. Воды уже выхлестал суточную норму. Он прикинул и решил, что все-таки дойдет до поля и глянет, не видно ли какой хаты. Город остался верстах в пятидесяти, и необжитый край не мог тянуться бесконечно.

Кряхтя, поднялся. Кряхтел не от натуги – соскучился по живому звуку. Помогло. Оказалось вполне достаточно.

Людей он, понятно, не встретил. Поезд, который доставил его на станцию, был пуст. Машиниста не было, состав ехал сам по себе. Он постоял в кабине, глядя, как поворачиваются тумблеры и нажимаются кнопки. Еще месяц назад это зрелище повергло бы его в ужас, но теперь он привык. Зеленый змей остановился на нужной станции и дальше не пошел. Очевидно, так и стоял там до сих пор.

Город же был давно исхожен вдоль и поперек. Не обнаружив там за месяц ни единой живой души, он решил расширить зону поиска, но сильно не удаляться. В городе остались магазины, больницы, аптеки, горячая вода и канализация. Все исправно работало. Ходили пустые трамваи, ползли эскалаторы, по вечерам зажигались фонари, дымили трубы, выпекался хлеб. Горели даже окна жилых домов, но сколько он ни звонил и ни ломился в двери, никто не открыл. Однажды он вывернул из мостовой булыжник, разбил стекло и проник в квартиру первого этажа. Там было пусто. Он включил радио, телевизор; первое зашипело, второй запестрел. Он и не ждал ничего другого, так как уже попробовал дома, в свое первое пробуждение – тогда еще пытался куда-то звонить, и трубка отзывалась гудками, и никто не отвечал.

Он трясся от страха пару дней. На улицу, единожды туда сунувшись, больше не выходил. Потом разжегся любопытством.

 

***

 

— Голубушка, — скорбно молвил седовласый врач. – Не смею тешить вас надеждами. Мозг давно умер. Пора отключать аппарат. Судите сами: мне было бы выгоднее морочить вам голову, благо вы щедро оплачиваете наши услуги, но истина дороже.

Дородная дама тупо смотрела, как он перебирает курчавые волосы в проеме форменной рубахи.

— Вы слышите? Положение безнадежно.

Она очнулась.

— Давайте дождемся батюшку. Пусть он скажет.

Врач повел плечами.

— Как вам будет угодно. Мы можем держать его на аппарате годами, но я подозреваю, что духовенство со мной согласится. Ведь речь пойдет о душе? Мне кажется, что пора ей умиротвориться. Впрочем, это не моя епархия.

— Вот именно, — грубо ответила дама и поджала губы.

 

***

 

Начиналось все так: он проснулся и до выхода на улицу не замечал ничего необычного. Новые рамы почти не пропускали звук, и с проспекта не доносилось ни шороха. Жена, креативный директор в рекламной конторе, давно уехала. Умеренно страдая от выпитого на вчерашнем рауте, он накатил коньячку. Заел оливками. Рассеянно, чуть одурманенный, побрился и решил выпить кофе, но того почему-то не оказалось. Набросив куртку, он вышел во внутренний двор прямо в пижамных штанах. Это было в порядке вещей. Здесь жили только свои, пришельцы не допускались, входы и въезды перекрывались шлагбаумами и охранялись Жорой, Геной, Толиком и Николаем Николаевичем. Во дворе находились все магазины, какие бывают, в том числе оружейный и экзотический-зоологический. Отметив непривычную тишину на детской площадке, где не было ни молодых мам, ни старух, он направился в круглосуточный супермаркет купить заграничной еды повышенной питательности

Там до него дошло.

Зал вымер. Но все работало – например, эскалатор, спустивший его под землю. Датчики среагировали на какую-то ерунду в кармане и взвыли сиреной. Он намочил штаны. Его напугало безлюдье, а датчики только поставили точку. Оглядевшись, он бросился наутек. Взбежал наверх, выскочил наружу, помчался на проспект. Тот тоже был пуст. Тянулись припаркованные автомобили, вдалеке валил дым из фабричной трубы. Туда бы сбегать, наверняка кто-нибудь будет, но он пришел в понятную панику и рванул домой. Там заперся, выпил стакан коньяку, схватился за телефон. И дальше все развернулось загадочно, но уже предсказуемо. Просидев до полудня дома, он отважился выйти опять. На улице отметил, что живности не осталось вообще – ни кошек, ни голубей. Безмолвие было бы полным, не раздавайся порой технические шумы: то лязгало что-то, то стравливали пар, то стрекотал динамик на пешеходном переходе.

Выдержал полчаса.

Помчался домой, как ошпаренный, не в силах вынести пустоты.

 

***

 

Батюшка и дородная дама устроились в больничном холле среди кадок с пальмами. В тропическую остановку вторгались зычные голоса медсестер, уроженок средней полосы.

— Что же мне делать? – сокрушалась дама. – Отключить аппарат?

Батюшка был вдумчив и честен. Он помолчал и посидел со скрещенными на животе руками. Потом поискал в кучерявой бородке. Потеребил тощую косичку.

— Господь не велит, — изрек он в итоге.

— Но у меня скоро кончатся деньги.

— На вас не будет греха. Он ляжет на тех, кто выдернет вилку.

Подошел доктор. Он, оказывается, все слышал.

— Вот вы, говорите, святой отец, что Господь не велит. Переживаете за душу. А теперь подумайте, где она нынче, душа эта. Тело живет. Душе бы отправиться в рай, да никак. Хорошо ли это?

Батюшка глянул на него исподлобья. Он крепко задумался.

— Я должен посоветоваться с архимандритом. Пусть он благословит это дело, если сочтет, что вы правы.

 

***

 

Итак, он пришел в себя и сделал естественный вывод о неизвестном катаклизме. Возможно, никто никуда не делся и все на месте, но он никого не видит, потому что разминулся с людьми в реальности на долю секунды. Странно, однако, что он ни разу ни с кем не сшибся, не толкнул, не отдавил ногу, не напоролся на очередь в кассу, не сел на невидимые колени в самоходном трамвае. Через неделю он из чистого любопытства ограбил банк. Там замигало и завыло, как в супермаркете, но тем и кончилось, он беспрепятственно забрал ненужные деньги и с шиком посидел в ресторане. Правда, подать ему было некому, и он управился собственноручно на кухне, где все было не просто готово к поеданию, а разложено на тарелках. И не хватало живой музыки. Опившись, он устроил безобразие: разделся догола, плясал, скакал и выл, издавал непристойные звуки, бранился, кривлялся, справлял нужду, рисовал на стенах, бил посуду. За это ему ничего не сделали. Он поджег ресторан. Тот сгорел вместе с почтой, но пожарные не приехали.

Еще через неделю он с удивлением обнаружил, что чувствует себя хорошо и вполне доволен своим положением. Перспектива полного одиночества ему вдруг понравилась. Немного тревожило отсутствие женского общества, но он рассудил, что на свете есть много других удовольствий и жаловаться грех. Он мог делать что угодно и идти куда хочет. Еще одним поводом к беспокойству стала возможная болезнь. Куда податься, если заболит зуб, не говоря о недугах более серьезных? Он зашел в стоматологическую клинику. Там все было готово к работе – сверкало, благоухало антисептиком и оказалось включенным в розетку. Он улегся в кресло, закрыл глаза. Ощупал языком дырку на месте зуба, которого лишился три года назад. Затем его сморило, а когда он очнулся, дырки не стало. Зуб сидел прочно, как в юности. Тогда его разобрал истеричный смех. Без всякой причины он хохотал, шлепал себя по бедрам, утирал слезы и отдувался.

Не творит ли он окружающий мир? Вряд ли. Будь оно так, он бы летал или мгновенно перемещался из точки в точку, опять же понаделал себе пятиминутных самоликвидирующихся подруг. Но с ним определенно произошли изменения. Ему хорошо. Он был непрошибаемо глуп, когда испугался безлюдья. Мир пашет, он один и ни в чем не нуждается. И есть еще безмолвный зов, который все сильнее гонит его из города на поиски чего-то еще.

Нагулявшись и пресытившись, он отправился на вокзал, где уже ровно рокотала электричка.

 

***

 

— Скажу вам так, — произнес батюшка через четыре дня. – То, что творится с его душой, не ведомо никому. Понятно только, что она застряла и, вероятно, томится. Архимандрит согласился с вами. Вместо того, чтобы уйти, как положено, на мытарства, где с нее обдерут всякий грех, она прикипела к полумертвому телу, которое находится на полном обеспечении. Ему, если позволите так выразиться, разжевывают и кладут в рот. И тело, я полагаю, довольно. Но хорошо ли душе?

— Вот-вот, — кивнул доктор, — и я о том. Пусть она с миром отлетит и воплотится во что-нибудь свежее, а не нахлебничает.

— Церковь не признает переселения душ, — заметил батюшка.

— Я тоже, — сказала дама. – Пусть упокоится с Богом. Значит, вы все-таки советуете отключить аппарат?

— Пусть решит медицина, — скромно ответил тот и выставил желтоватые ладони. – Пожалуйте, доктор, на исповедь, если почувствуете за собой грех.

— То есть выдергивать вилку все-таки нехорошо?

— Мне отмщение, и Аз воздам, — туманно высказался батюшка.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул доктор.

 

***

 

Одноколейка оборвалась резко. Вернее, уперлась в дрожащую молочную стену. Он прошел пять километров, отмечая, что солнце остановилось. Оно зависло в зените и шпарило все сильнее. Зов превратился в подобие нестерпимого зуда. Ноги шагали сами по себе, норовя наступать строго на шпалы, которые лежали слишком часто, и путник семенил. Он исполнялся уверенности, что все разрешится в конце пути, и не особенно удивился при виде стены, протянувшейся вверх и в стороны бесконечно.

Присел перед нею. Допил воду, зная откуда-то, что больше она не понадобится. Вытер платком шею, лицо и макушку. Перекурил, напряженно прислушиваясь и догадываясь, что скоро тишине конец. Потом поднялся на ноги и тронул молочную стену пальцем. Палец вошел легко и ничего не ощутил. Стена почему-то напоминала не столько туман, сколько суфле.

Он ждал, когда усилится зуд, и нарочно сдерживал себя, чтобы чесаться с большим удовольствием.

 

***

 

— Прощайте, уважаемый, — сказал доктор. – Покойтесь с миром.

И выдернул вилку.

 

***

 

Его сорвало с места и швырнуло за стену, где уже разгорались бурые, синие, красные, белые и зеленые коридоры.

 

***

 

Дама с плачем встала со стула, когда доктор вышел. Ее проводили в процедурный кабинет на укол реланиума.

 

***

 

Он воплотился заново и вырос таким эгоистом, такой редкой гнидой, что все только диву давались.

 

© ноябрь 2015 – январь 2016

Мальбом (хоррор-цикл)

Мальбом — сорвавшаяся гамма, музыкальный альбом несовершенства и зла. Семь нот — семь композиций; семь историй, где невозможен счастливый конец. Их можно прочесть в любом порядке, но только в предложенном удастся почувствовать, как лопается струна.

 

Композиция первая

 

ТЛЕНИЕ ТЛЕНА

 

 

В каждом из нас живет безжалостный судья,

обвиняющий нас даже тогда, когда мы

 не знаем за собой никакого преступления.

Хотя мы сами ничего об этом не ведаем,

 складывается впечатление, будто где-то об этом

 все известно.

 

К. Г. Юнг «Парацельс как духовное явление»

 

 

На воре горит шапка. Роняет вор багряный свой убор.

Я проснулся от этого самого тления, что под шапкой.

Мне было очень страшно. Во рту пересохло, в груди болело. Та частица меня, что имела обычай пробуждаться прежде других, с надеждой ждала облегчения, облегченно ждала узнавания: вот ночь. Вот ветка, припорошенная снегом. Вот черные глыбы предметов со сглаженными углами. Частица развернулась, будто фантик, в котором лежала подтаявшая конфета с орешком. Этой конфетой был я, и во мне был орешек, в орешке разворачивался пестрый фантик, а я был дома; я лежал, где обычно лежу, мне оставалось немногое — вздохнуть, покачать головой, глотнуть воды и забыться, но уже без боязни, утешенным, благо нарушенные сны никогда не продолжаются. Этого, правда, не скажешь о яви. Мой сонный разум возмутился, не желая признать очевидного; он все еще ждал, что наступит порядок, вот-вот; ему мнилось, будто тягучие течения, которые днем питали мысли, а ночью кормили образы, сумеют распутаться; водоворот исчезнет, освобождая пути к рассудку, и так восстановится обыденная последовательность. Сны истребляются просто: кошмар, пробуждение, последействие, узнавание, облегчение, чертыхание, умиротворение, засыпание. Дело застопорилось на третьем этапе; сон выжил. Я посмотрел на светящийся циферблат: было раннее утро, пять часов.

Бытует мнение, будто сны это нечто вроде непереваренного дня, или дней. Людей, которым снятся кошмары, обременяет реальный груз, но это был не мой случай. Я заканчивал выпускной курс философского факультета, и у меня были все основания рассчитывать на праздность и достаток: выгодное место консультанта при неразборчивой, но денежной конторе. Я не жаловался на здоровье, не терпел нужды; друзей имел ровно столько, сколько нужно, чтобы то были друзья, а не кореша; подумывал жениться, выпивал в меру — словом, жил ровно и счастливо, не давая кошмарам повода вторгнуться с их мрачными напоминаниями и угрожающими намеками.

Одним словом, дела мои шли лучше некуда.

Сон обнажился, теряя подробности, но сохраняя черный каркас; так осыпается с дерева снег. Я сел, сунул ноги в холодные тапочки: те сделались тесными, потому что душа ушла в пятки, и стопы опухли. Обычно с утра опухает лицо. Я надавил пальцем над плюсной, и там осталась хлебная вмятина. В комнате пахло смертоносными благовониями: ложась, я включил фумигатор, и комары, которые не переводились даже зимой, падали, как лапчатые рубиновые звезды. Они успевали насосаться перед смертью, но успевали и надышаться — напрасно рассуждают, будто перед смертью не надышишься: надышишься, и еще как, оттого и погибнешь. Я встал и зажег свет в надежде, что он прогонит мое настроение. Вспышка заставила сон отступить в тень, но он там остался маячить, стоя с недоброй усмешкой, готовый провести в такой позе многие часы.

Мне приснилось, будто я забрел в какой-то огород и вспомнил вдруг, что убил в нем бомжа. Может быть, это была женщина — во всяком случае, нечто, подошедшее к грани, за которой теряются половые различия. И переступившее грань. Огород был дурной, с покосившимся плетнем, с запущенными грядками; пыльные лопухи заказывали музыку разгоряченным мухам; сама земля, казалось, накренилась вместе с крестообразным пугалом в дырявой шляпе. Этот огород представлялся недолговечным проблеском пьяного сознания. Горело солнце, горела шапка: та, что была надета на пугало — вовсю, моя же предательски тлела, покуда я рассматривал заступы, тяпки и грабли, сваленные близ гнилого крыльца. Их вид меня тревожил, но пожар занялся, едва меня тронули за левое плечо; может быть, никакого касания не было, и я принял за него дуновение спрятавшегося ангела. Пропитым голосом тракториста невидимка напомнил мне об убийстве, и я тут же обратил внимание на борозды и канавки, спешно прочерченные в сухом черноземе. Земля немножко разошлась, ровно столько, сколько нужно было, чтобы я увидел, и я действительно увидел перепутанные грязные ленты, похожие не то на лохмотья, не то на мясо; под ними чернели кости, как будто их долго продержали над костром, но не сожгли, прокоптили, и вот они впитали давнишний дым. Пейзаж качался; он не дрожал обманной знойной дрожью, а именно раскачивался, как маятник. Вокруг было голо, бедно и солнечно; бороздки и канавки продлились в доисторическую тракторную колею; невидимка, стоявший за плечами, торжествовал, и я отступил, цепенея от страха, потому что вспомнил. Вернее сказать, я сначала не вспомнил ни бомжа, ни картины убийства; я знал только, что убийство состоялось, и совершил его я; совершил, вероятно, либо по неосторожности, либо под действием скороспелого бешенства. Еще мне вспомнилась моя тогдашняя уверенность в полной безопасности; я ни секунды не сомневался, что меня никогда не найдут и не будут искать. Затем промелькнул и сам бомж, я так и не разобрал, кем он был: это существо стояло и горланило что-то, размахивая руками, очень похожее на разбитное лихое пугало, которое с того времени ничуть не изменилось и даже торчало под тем же углом. И я, по-моему, рубанул орущее существо лопатой. «Но теперь все открылось», — сказал невидимка; я отступил еще. Пылал рябой огородный сентябрь. Солнце припекало мою макушку, мне захотелось пить, и я сразу проснулся, чтобы утешиться мирными предутренними часами в мирные предутренние часы.

«Это сон», — сказал я себе, стоя посреди залитой светом комнаты и слушая, как капает в ванной. Капель равнодушно стучала; у нее не было права голоса, не то, будь ее воля, она-то уж сказала бы мне все, что думает про мою особу и о моих прошлых деяниях; но нет, так и нет, и капли падали, подчеркнуто безучастные к моим сомнениям. В этих сомнениях ощущалось нечто столь же ужасное, сколь и манящее, участие чуда. Мне очень хотелось поклясться перед собой, что никакого бомжа не было, и никакого огорода я не знаю, но я не сумел. Когда же и где? Этого я не помнил. Возможно, я был пьян? Меня зашвырнуло в пригород, я поспорил с каким-то бродягой, зарыл его в качестве последнего довода — может быть, я ни в чем не мог поручиться.

Пришлось умыться и выпить кофе; ни первого, ни второго я не терплю, я принимаю душ и пью чай с бергамотом. Сосущее воспоминание требовало скорых мер, я бухнул в чашку четыре столовые ложки: сначала кофе, потом сахара. Умывался холодной водой; вообще, я принялся лихорадочно приводить себя в порядок — бриться, чиститься, сменил носки, переоделся на выход. Короче говоря, сделал многое, чтобы отвлечься, но сделанное не помогло. Тревога не исчезала; я выпил вторую чашку и поймал себя на том, что вспоминаю все пригороды, какие мог посетить в обозримом прошлом. Их было немного, и мне, чтобы их перечислить, хватило пяти пальцев. «Но я же не принимаю этого всерьез, — мое обращение к внутреннему собеседнику прозвучало рассудительно и лицемерно. — Все очень просто. У меня есть какая-то неосознанная потребность, и очень настойчивая — до того, что пролезла в сознание, облекшись в форму вымышленного инцидента. По всей вероятности, эта потребность еще хуже, и у меня нет ни малейшего желания разбираться, в чем она состоит. Зато у меня есть желание растоптать ее мерзкую оболочку. А потому… сейчас я вспомню всякие рискованные места и, действуя методом исключения, не оставлю ей средства к существованию».

Я человек обстоятельный не по годам и потому разыскал карту области на случай, если что-то забуду. Привычный рисунок, понесший в себе загадку, представился необитаемым островом, где вместо сокровища были зарыты останки. Я перечитывал знакомые названия, одновременно удивляясь, как много из них позабыл. Вот, скажем, Клячино — я там бывал. Но это было… это было очень давно, мне только исполнилось шестнадцать… нет, даже пятнадцать лет. Меня отправили с каким-то поручением, кого-то навестить и что-то взять. И все. Нет, Клячино можно было смело вычеркивать. И я зачеркнул его красным фломастером, невольно представляя себе мирных и сонных клячинцев, которых так вот запросто вымарали из географической реальности. Понарошечное могущество мне понравилось, я тут же пометил быстрыми крестами еще четыре населенных пункта, воображая, будто над ними рвутся бомбы. Фломастер завис над коричневым пятнышком города-матки, вычеркивать который было глупо, но я с неожиданным удовольствием перечеркнул его и поднял глаза к потолку, словно рассчитывая увидеть сквозь него собственные поднебесные росчерки. Потом смахнул карту на пол. Идиотизм импровизированного штаба был очевиден, и я зря портил карту, так как без нее знал, какое название останется незапятнанным. Я помнил поездку и урывками — сцену действия, если, конечно, там было какое-то действие, но будь оно так, то состояться оно могло только там, я знал это наверное. Мне стоило труда удержаться и не выскочить из дому прямо сейчас, чтобы поспеть на первую электричку. На что я надеялся? Стоял февраль, и поиски приснившегося огорода не могли принести результата. Снег, лед, замороженные поляны, земляничное мороженое, полувечная мерзлота. Пусть даже я найду место — прошло года три… или пять?

Кручино располагалось под боком у города, я даже зацепил его фломастером. Это был почти что городской район, лубяная-деревянная проплешина, отделенная от многоэтажек тоскливым пустырем. Городские власти решили не вмешиваться в анахронизм — до поры, до времени. Однако на пустыре постоянно что-то затевалось: туда привозили какие-то трубы, вырыли котлован, поставили чумные будки, которые числились в собственности разных организаций, а потому дымили каждая свое, днем и ночью скрывая своих землеройных обитателей. Обреченное Кручино давно смирилось и ждало естественного конца. В нем беззаботно пели петухи, расцветали яблони и праздно гавкали полупсы-полулюди. Еще там блеяла гармонь, трещали мопеды, звенели ведра, и кто-то пел в листве или без листвы, невидный и одинокий. Я побывал там с неизвестным намерением, прикатив на трамвае; это я мог припомнить — саму езду и свой прыжок в колючую траву, но дальше сразу начинался плетень, скалилось пугало, горело солнце: и все. Видел ли кто меня?

«Паря, паря», — заговорило в моей голове. Я даже выронил фломастер. Мне показалось, что разговаривало пугало, но показалось не сейчас про тогда, а, скорее, тогда про сейчас, потому что я стоял и озирался в лопухах, попирая лютики, и лихорадочно соображал, откуда голос, и подозрение к пугалу запечатлелось весьма глубоко, где сварился сегодняшний сон, и нынче всплыло, но в действительности… кто же ко мне обратился? «Паря, паря», — каркало в ушах. Я не смог этого вынести, потому что уже не спал; мое реальное прошлое соединилось со сном, как разноцветные компоненты коктейля: нечто легкое и тревожное клубилось сверху, внизу же стоял тяжелый спирт. Посмотрев на часы, я увидел, что маялся час: было шесть.

Пойти и проветриться — вот в чем решение. Я жил на окраине; на то, чтобы добраться до центра пешком, у меня бы ушло часа два — два с половиной. Вполне прилично, я успевал. Перед выходом мне пришлось прополоскать рот, потому что в нем было горько от кофе. Но я забыл почистить зубы, чего со мной прежде никогда не случалось; я очень быстро оделся, погасил свет, захватил сумку и выбежал в пушистую тьму. Чего я боялся? Тюрьмы, разумеется. Само содеянное меня мало тревожило: имею ли право, не имею ли права — оставим эти мучительные вопросы классикам прошлого. Другого сорта художественная литература, несоизмеримо низшего ранга, но зато куда более действенная здесь и сейчас, убеждала меня пусть в сомнительной, но слишком часто поминаемой неотвратимости наказания. Совершено убийство, заведено дело. Оно пылится на полке, но любая непредвиденная случайность может вдохнуть в него жизнь. Недочеловеческое «паря» из прошлого убеждало меня в провале, который произошел в моей памяти — под действием выпитого, конечно, теперь я уже не сомневался в первоначалах и перводвигателях. Они не имели ничего общего с метафизикой, что только добавляло им влияния. Я где-то напился — один, вероятно, поддавшись воскресному настроению — и прибыл в Кручино: быть может, зачем-то, быть может, к кому-то, но думаю, что ни к кому, просто так; я задремал в трамвае и доехал до его заросшего и расцветшего кольца. Потом пересек пустошь, вошел в полусонный поселок, который, расчерченный аккуратными дорожками вдоль и поперек, на карте выглядел горелым пирожком-плетенкой. Все это я додумывал сейчас, шагая к проспекту; в картине, которую я воссоздавал, не было противоречий — похоже, что в ней не было и вымысла, способного возмутить мое внутреннее чуткое существо. Я зашел в эти улочки, меня шатало; потом я услышал «паря, паря». Инвалид, местный житель? Но где же он был — повстречался ли мне, или окликнул из-за забора? Чего он хотел — на бутылку? Или, напротив, растрогался и пожалел, и сам озаботился угостить меня самогоном? Или каркал безмысленно, и звуки, выкарабкивавшиеся из его чрева, лишь по случайности совпадали с общепринятыми значениями?

Я чувствовал досаду и усталость. Меня жгло желание быстрее отделаться от морока, я был готов пойти и признаться во всем, пускай назначат экспертизу, организуют расследование. Я представил негуманную эксгумацию, воображая почему-то старенький экскаватор, который ковыряется ковшом в земле, оглашая селение смертоносным урчанием; из избушек выглядывают тревожные, заплывшие лица, подозревая, что долгожданный конец света для их первобытного оазиса, наконец, наступил, и вот уж роют, и надвигается пустырь, а трубы тянутся ржавыми стрелами, забираясь под почву и тайно пронзая сокровенные колодцы и силосные ямы. В отдалении стоят и ждут кладбищенские фигуры в шляпах и с папками под мышкой, между ними — я сам, закованный в наручники; милицейский козел расположился на въезде, и в нем пьют из термоса, покуривая едкую дрянь; к нему стянулись окрестные козы, они жрут траву, постукивают поводками и опускают горизонтальные глаза, кокетничая перед мундиром. Ковш всхлипывает, тянет из земли черноземные сопли… но нет, это ветошь, и кости вываливаются из дегенеративного машинного рта, словно пища из пасти умственного, но отсталого переростка: нашли! …

Я наподдал сугроб; он разлетелся без звука, как если бы тоже явился из сна. На часах было восемь, я выходил к реке.

 

 

***

 

 

Пришагал веселый май: в заломленной кепке, с красным бантом и полными карманами тазепама. Я брал таблетки не глядя, украдкой съедал; учеба заканчивалась, и все шло ровно, вполне по инерции — я был прилежным и примерным студентом; сбой, который случился в феврале и продолжался теперь из недели в неделю, не мог повредить благополучной колее моего ученичества. Я хорошо постарался в прошлом и сейчас пожинал плоды; я мог вообще ничего не делать и, распадаясь в спячке, питаться четырехлетним академическим жиром, все продвигалось успешно. Диплом выгружался автоматически, сам по себе, я только запивал водой лекарства. Помолвка, однако, зависла, и я никак не мог собраться ее перезагрузить. «Reset», возникавший в моем полуобморочном сознании, все чаще сменялся перспективным сетапом, а то и делитом. Сон приходил по-свойски, не балуя свежими мелочами; моя осведомленность, если сравнить ее с февральской, нисколько не возросла. Я дожидался лета, мое самочинное следствие требовало сухих и солнечных дней. Но май шагал себе, снимая пальто на ходу, и там, куда падали его демисезонные вещички, занималась молодая трава. К двадцатому числу он уж вызвал июня-братца, который тут же явился, не мешкая, расположился на лавочке за домино, и братья начали по-родственному квасить. Поэтому я решил, что ждать мне долее нечего, я должен с корнем вырвать пустополуночную заразу.

Рельсы были дрянь; трамвай качало так, что кондуктор уподобился матерому шкиперу. Я всерьез опасался, что вагон очень скоро завалится. «In emergency case», — пронеслось в голове, пока я вынимал и показывал свой студенческий проездной капитану, который добрался-таки, цепляясь за поручни, до самого юта, где я сидел; в вагоне было безлюдно, человек восемь, а восемь не в счет, так что пусто; шкипер заковылял обратно. Я прикрыл глаза, благо путь предстоял неблизкий, и мне ужасно хотелось спать. Я уже не мог разобрать, где кончается кошмар и начинается транквилизатор. Они слились, потом сменились кричащим шкипером, который тоже начался: он дышал чесноком и беззвучно разевал фиолетовый ртище: «…цо!», — понял я и проснулся, и вздрогнул, додумав «кольцо». Поездка закончились, а шкипер, убедившись, что разбудил-таки очередного ненавистного ездока, косолапил к вожатому, фигуре беспредметной и безразличной. Двери зияли, я вышел, передо мной простирался пустырь. Он совершенно не изменился и был все так же разворочен и перекопан; неподалеку клокотал маленький бульдозер, изображая трудовой процесс и следуя бессмысленному виртуальному графику; все это существовало без начала и конца, от века. Дальше валялось Кручино: селения лежат, хранимые звездным небом, но это валялось, как перебравший бульдозерист.

Я пошел. На мне были подвернутые резиновые сапоги, чтобы месить грязь. Я подвернул их, потому что неподвернутыми они казались мне с чужой ноги; теперь вышло нечто придворное из сказочных фильмов. Во сне я приехал в ботинках. Грязь отламывалась от них кусками, и я наследил в прихожей, когда вернулся. Скорее всего. Я не помнил. Наверно, вернувшись я сразу же лег поспать. Отчего это все со мной происходит? Остановившись, я заторможенно огляделся. Кручино молча приблизилось, и мне пришло в голову развернуться, запрыгнуть в одинокий трамвай, что уже просыпался, готовясь в обратную одиссею, а правильнее — в сизифею; забиться подальше и впредь уж не помышлять о предательских сновидениях и уголовном преследовании. Но мой сапог упрямо шагнул; подтянулся второй, и я перепрыгнул через мутный ручеек — жалкий, но важный канализационный рубикон. Кручино, казалось, вздохнуло: на окраине поселка зашелестели деревья, а из ближайшего домика долетели едва различимые позывные «маяка». Была суббота, день огородный и хлопотный — майка, лопата, картуз, отпотевшие грядки. Капуста и банька, горилка, картошка, сварливая жинка. Горрилки. Я прыгнул на кочку, перескочил на другую. Вскоре пошла трава, я вытер сапоги и свернул в первую улицу. Меня там ждали. Там не было ни души, но я показался себе долгожданным гостем. Хотя и совсем не желанным. «А вас не спрашивают», — пробормотал я, вызывающе глядя на перекошенные калитки. Дорога молчала. Я пошарил в кармане, нащупывая облатку. Проглотил созерцательно-равнодушное колесико, пожамкал ртом, в котором давно было сухо, и двинулся дальше: один отдаленный плетень показался мне именно тем, ради чего я приехал. Дойдя до него, я постоял, прислушиваясь к преступной памяти: тихо. В черном океане забвения был полный штиль, и мой парусник томился на поверхности — с обвисшими парусами, в напрасной мечте о глубинах. Глубинах гибельных, но притягательных для парусника… тьфу, я раздраженно отбрыкнулся от высокопарных поэтических образов. Не тот плетень, не та изба. И пугало не то, хотя оно здесь, на месте, с дырявой прокастрюленной головой.

Я медленно ступал по дороге. Деревня жила, но украдкой; то тут, то там я напарывался взглядом на ситцевый бабий зад, подзависший над грядкой. Все это пестрое, натуральное копошение терялось среди солнечных и лиственных пятен, и только я один, не поддавшийся бессознательной мимикрии, был доступен естественным силам среды: обстоятельное солнце пекло мне макушку, любознательный воздух ощупывал мое лицо. Я свернул и очутился на новой, в точности такой же улице, носившей незаслуженно боевое название: та же картина — плетни, огороды, убогие страшилы; пятилитровые банки, хвастливо выставленные в окнах; белье на веревках, полудохлые дворняги, музыкальные мухи. Во мне закипала досада, я чувствовал себя совершенным и чуждым здешней фауне ослом. За героической улицей последовала третья, мирная; имя четвертой затерлось, подъеденное ржавчиной; пятая оказалась первой, зад покачивался, черные лапы что-то перебирали в земле. Я присел на какой-то камень и расстегнул рубашку. Прогулка затянулась; я ожидал вспышки, просветления, опознания — чего угодно, лишь бы сдвинуться с точки, в которой я застрял, и перейти либо в наступление, либо к обороне. Вместо этого я напился ледяной воды из колонки, пустившей убийственную струю, которая, прыснув, ошпарила мне губы; освежаясь, я тупо соображал, сколько же улиц в Кручино, и должен ли я обойти их все. «О, паря!» — раздалось над ухом, и я вздрогнул — так, что ударился головой о кран. У меня за спиной, уперев руки в боки, торчал морщинистый и тощий мужичок, одетый в линялую гимнастерку. Он удивленно улыбался, во рту не хватало зубов. Взгляд был волчий. Я сразу понял, что мы уже с ним встречались. «Давно тебя не было, паря, опять ты тут», — озадаченно сказал мужичок и поправил кольцо проводов, надетое на плечо. Не иначе, он срезал их где-то по срочной нужде, обесточив некий объект. «Не понял», — пробормотал я угрюмо, подлаживаясь под его тон. На темном лице мужичка проступило почти уважительное недоумение. «Не помнишь, что ли?» — он почесался под вязаной шапочкой. Я принял заносчивую позу — достаточно жалкую, так как надеялся защититься невозмутимой храбростью. «Не помню», — соврал я ему. Соврал не полностью: я знал, что он был, и что-то видел — тогда, при первом моем посещении, но сколько он знал и о чем, оставалось только догадываться. Я рассчитывал вытянуть из него подробности. «Ну, ты даешь», — покачал головой мужичок. Он коротко хохотнул, звякнул кольцами и побрел прочь, не обращая на меня больше ни малейшего внимания. Я стоял и смотрел ему вслед. Я не отважился спросить. Мужичок уходил, не оглядываясь. Мои щеки, мой лоб испеклись, словно в печке, сердце бешено колотилось, ноги подгибались. Мои воры поспели к шапочному разбору, и шапки уже горели. «Чего мне помнить-то», — каркнул я вслед. Мужичок отмахнулся. Я беспомощно огляделся по сторонам, зная, что с меня достаточно, и я уже не стану разыскивать место преступления. Мужичок выпил из меня последние силы. Теперь уже было не важно, убил ли я кого, или сделал какое другое дело: что-то произошло — что-то, не красившее меня, до того возмутительное, что разговаривать со мной, умудрившимся забыть про такое, казалось бессмысленным. Я тупо следил за обстоятельным ходом мужичка; он даже ноги ставил так, будто печатал каждым шагом обещание, даваемое деревней, пустырем — всем миром. Мир обещал мне веселое существование: «мое дело, паря, сторона, а только жисть — она тебя научит».

Внезапно я ощутил, что Кручино расступается ямой. В нем скрывался потусторонний провал, куда валились души нежелательных чужаков; я невольно схватился за ледяное железо колонки. Меня выплюнули и даже не стали растирать. Я знал, что мне подскажут дорогу, спроси я кого; мне нацедят стопарик и вообще окажут всяческое гостеприимство при первой оказии, но это радушие будет обманчивым, пора убираться. И я убрался. Теперь оставалось сидеть и ждать, пока у мужичка не лопнет терпение и он сообщит, куда надо, о пришлой фигуре, которая, гражданин начальничек, нам хорошо запомнилась по прошлому посещению. Опять он пожаловал. И мы, уважаемый гражданин следователь, всерьез опасаемся за нашу спокойную будущность, потому что гуляют слухи, будто на улице Красненькой, скажем, этот хлопчик положил одного — тоже пришлого, но безобидного, божьего человека, ни за что. И вы бы, гражданин начальник, отрядили своих людей с лопатами, да поискали по адресу… И назовет этот адрес.

Кутаясь в рукава, я угрюмо сидел на прежнем месте, в том же вагоне. Кондуктор спал, трамвай подпрыгивал.

 

 

***

 

 

Мне больше не снились сны, потому что я перестал спать, хотя порой мне казалось, будто я все-таки сплю, но не дома — в трамвае. Я покрывался испариной от каждого звонка — неважно, телефонного или в дверь, шарахался от милицейских патрулей, а иногда нарочно проходил очень близко от них, с трудом удерживаясь, чтобы не заглянуть им в глаза, дабы убедиться в общем расположении и попущении мне ходить и дышать. Теперь я знал, почему преступника притягивает место, в котором он нашалил: он хочет увериться в своей безопасности, в отсутствии подозрений. И вот он стоит среди зевак, вокруг ведутся следственные действия, и никто не указывает на него пальцем, не кричит «держи!». Ему нужна стабильность. Бывает, что он изо дня в день навещает болотце, в котором вот уже год как утопил свою разрубленную подругу; приходит и видит, что все спокойно и тихо, и эта внешняя тишина не позволяет разгореться внутреннему пламени, от которого, того и гляди, запылает шапка.

Надо ли удивляться, что мне не хватило выдержки. Наступил сентябрь — то ли пятая, то ли шестая годовщина моего неназванного злодейства. Дата добила меня, страх обострился, и я стал собираться. Все выключил, все погасил. Вышел на лестницу, запер дверь и постоял перед нею, рассматривая газетный язык, который вывалился из почтового ящика и жаловался на типографский налет. Свинцовое отравление. Я сунул газету в карман и пошел в милицию.

Прежде я часто раздумывал над жутким желанием испытать контраст. Я сидел дома и поглядывал на телефонную трубку, зная, что мне вовсе не нужно кого-то убивать — достаточно позвонить и предупредить о бомбе, которая подложена в кабинет городского головы. Это займет минуту. И даже меньше. После этого мне уже не удастся пойти на попятный. Домашние стены отступят в недосягаемость: я буду сидеть и смотреть на узоры, зная, что нет такой силы в мире, которая сумела бы оставить меня при своих. Как скоро они приедут? Через полчаса? Час? Через пять минут? Трубка притягивала меня, как пропасть заманивает праздных мечтателей. Теперь я знал, что должен был набраться смелости и позвонить — тогда бы меня не донимали сны, и я не вспомнил бы про Кручино, перед которым я, возможно, вовсе не виноват. Я получил бы свою положенную дозу, и дальше жил, обогащенный суровым знанием. Но я взамен выбрал кружные пути в ту же точку, так что пришлось без нужды расплачиваться за прятки.

— Нет ли у вас нераскрытых убийств? — спросил я в лоб, когда, наконец, добрался до свободного следователя. Меня долго не хотели пускать, желая прежде разобраться, что и зачем.

— Ну как же не быть? — усмехнулся тот, потягиваясь за столом. — Без них не бывает. А вам, собственно, чего надо?

Я ответил ему, что хочу повиниться в убийстве, которое я вроде как совершил, а может быть, и не совершил в районе поселка Кручино.

— Вот справка, — я выложил на стол заранее приготовленную бумажку от психиатра. Там было написано, что я не числюсь среди его постоянных клиентов.

Следователь не удивился: напротив, он обрадовался и стал суетиться:

— Погоди, погоди, парень, — он задвинул выдвинутые было ящики и подался ко мне. — Ты что — серьезно хочешь взять на себя висяк? Тебе ведь не важно, чтобы это был именно тот висяк, да? Ну, не знаем мы ни про какое Кручино. Но теперь-то узнаем, если захотим, — следователь спохватился. — Не думай отвертеться. Нет! — он погрозил пальцем. — Теперь, если ты вздумаешь отпираться, мы назначим экспертизу, поедем, перероем всю деревню, и все найдем. Но лучше будет, если черт с ним, с Кручиным. Никто оттуда не жаловался, дела нет — а вот есть у нас тут… — и он снова начал рыться в бумагах. — Есть у нас тут один эпизод… Тебе ведь все равно, за что сидеть, я правильно понял? …

Он правильно понял. Сначала я собрался возмутиться, но неожиданно для себя кивнул и попросил разрешения закурить. Нам не живется покойно. Нас закаляет стучащая кровь, мы куемся в том кузнечном огне, что пожирает шапки и обжигает темя.

 

 

© февраль — март 2002

 

 

 

Композиция вторая

 

СКОБА

 

 

Держали пари.

— На бутылку, конечно, — Совершаев осклабился.

— Добро, — подумав, согласился Кропонтов.

Спорили на лестнице. Мужичков попросили курить за дверь.

Все началось с досады, которую вызвал у пьющего Совершаева непьющий Кропонтов. Сам Совершаев накушался всласть.

— Что ты сосешь лимонад? — спросил он с упреком. — Засохнуть боишься?

— Подохнуть, — ответил Кропонтов, утирая рот. — Я под химзащитой.

Совершаев погладил себя по лысому черепу.

— Это же фикция. Кто же позволит в Расее кодировать насмерть? Людей не останется.

— Ну, пусть не насмерть, а худо будет так, что лучше не надо.

Когда выходили за дверь, Совершаев обнимал Кропонтова за плечи:

— Я тебе сочувствую. Мне ведь обидно — понимаешь?

Техорский, который подслушивал, стряхнул себе под ноги пепел и с преувеличенной рассудительностью произнес:

— Вот ты говоришь: химзащита, таблетка. Сколько, по-твоему, эта таблетка будет болтаться в организме? Думаешь, год? Ее давно там нету…

С ним согласился Удыч, краснолицый детина в гавайской рубахе, расстегнутой до пупа:

— Нет там ничего, ясное дело. Мелкий гипноз. И сами мы мелкие, мнительные.

Кропонтов не особенно возражал.

— Может быть, может быть, — кивал он грустно. — Но мне-то какая разница, от чего загибаться? От таблетки или от гипноза.

— Хочешь пари? — не отставал Совершаев. — Прямо сейчас, через десять минут я сниму с тебя всю твою защиту. И ты снова станешь нормальным человеком. Выпьешь с чистой совестью…

— Ты? Снимешь защиту? Не верю, — взволнованный Кропонтов покраснел.

— Не веришь? Точно? Все свидетели! Кто разобьет?

— Давай, —Техорский выступил, растоптал сигарету и разрубил им руки, сцепившиеся в полудоверительном рукопожатии.

Войдя в комнату, Совершаев прищурился на курлыкавших женщин.

— Пойдем на кухню, — решил он. — Здесь нам не позволят.

На кухне он приказал Кропонтову смотреть в окно.

— Ты не должен видеть. Через минуту все будет готово…

Кропонтов с надеждой глядел на полосатые качели.

— Прошу! — Совершаев, улыбаясь, развернул его к кухонному столу. Там стояли два стакана, доверху налитые едучим оранжадом. — Начинаем экзорцизм!

Удыч и Техорский караулили в дверях, не допуская дам.

— В одном стакане лимонад, в другом — тоже шипучка, но я добавил рюмку водки. Сейчас ты возьмешь один из них наугад и выпьешь.

Кропонтов задумался.

— Давай, — прохрипел Удыч, почесываясь о косяк. — Мы поможем, если что.

— Как вы поможете? — огрызнулся Кропонтов.

Он осторожно взял правый стакан и принюхался.

— Как будто лимонад, — произнес он с опаской.

— Конечно, лимонад, — Совершаев сделал серьезное лицо. — Пей, не дрожи.

— Ты будешь отвечать, если что, — предупредил Кропонтов.

— Я свидетелем пойду, — пообещал Техорский.

Кропонтов поморщился. За Техорским водились мутные дела, и его свидетельство не внушало доверия.

— Ну, я пью, — стакан опустел.

Удыч слегка напрягся, ему хотелось обонять беду.

— Я время засек, — предупредил он.

— А чего его засекать, — улыбнулся Совершаев. — Можно еще покурить. А то и к столу сходить.

В гостиной допели «катюшу».

— Вы тама где? — донеслось оттудова, вавакая ради народности добавочным слогом.

— Мы тама здесь, не грустите, — откликнулся Удыч.

Кропонтов присел на табурет. Он прислушивался к себе и не слышал ничего тревожного.

— Мне давали три минуты на рвоту, — пробормотал он, растирая себе грудь. — Если что-то нечаянно попадет. Через три минуты — хана.

Совершаев высунул ленточный язык:

— Ме! Уже пять прошло! Ты выпил водку. Ты мне должен пузырь.

— Да? Точно? Там была водка?

— Была, — подтвердил Техорский.

— Уфф! Как все просто! Это невозможно! — удивился Кропонтов. — Спасибо тебе, старина, — Кропонтов прижал руки к сердцу. — Гора с плеч.

— Запей, — причмокнул Совершаев, кивая на второй стакан.

— Да, — согласился тот, послушный, как добрая лошадь возле желоба с питьем, — я переволновался, во рту сушит.

Он выхлебал фанту, и Совершаев раскатисто рявкнул:

— Шутттка! В первом ничего не было! А вот сейчас — лети к горшку!

Кропонтов пригнулся и бросился в коридор, ударился в Удыча, ворвался в уборную; запираться не стал и повалился на колени, засовывая в рот пальцы.

— Э-э! Бе-е! — Кропонтов подался назад. Его голова, закачавшаяся в метре от пола, откинулась в коридор и надрывно пожаловалась: — Не рвется! Никак! Что же делать-то? О-о-о!

— Что у вас там? — закричали из обеденной комнаты.

— Ерунда, балуемся! — крикнул Техорский. — Сейчас придем!

— Вызовите ноль-три, — Кропонтов стоял на четвереньках и глубоко дышал. — Мне плохо. Сейчас я умру.

— Не умрешь, — Совершаев легонько наподдал ему в зад. — Жив человек, что и требовалось доказать.

— Что такое? Что такое? — причитал Кропонтов. Его лицо побагровело, глаза выкатились. Он окончательно запутался.

— Ничего. Водка была в первом стакане. И ты живой. А во втором ее не было. Я пошутил.

Кропонтов смотрел недоверчиво и чуть не плакал:

— Врешь!

— Вот те крест, — Совершаев перекрестился на латинский манер. — Иди, проверяй. Выпей еще чего-нибудь. Как человек. Просто иди и пей на здоровье.

В дверях он придержал Удыча и шепнул:

— Там везде было чисто.

— То есть? — Уши Удыча дрогнули, как лиловые мозолистые бабочки.

— Без водки. Один лимонад, в обоих стаканах.

— Да? А ему не поплохеет? — Удыч быстро заглянул в столовую, где Кропонтов, счастливый и радостный, поднимал рюмку.

— Не гони. Ты же сам говорил, что гипноз.

Кропонтов проглотил водку и налил другую. Через секунду послышался звон. Жена Кропонтова, еще недавно тоже счастливая, бросила вилку при виде супруга, который набирался беспроблемно и с упоением. Кропонтов смежил веки и блаженно почавкал.

— Не все коту масленица, — сообщил он многозначительно. Жена, несмотря на неряшливое смешение зоологических полов, поняла намек. Она всплыла над столом, как шаровая молния. И съездила по морде почему-то Техорскому.

Женщины загудели.

— Тихо, бабоньки! — пропел Совершаев, садясь одесную Кропонтова. — Не надо шуметь! Выпьем!

— Свинья ты скотская, — отозвалась очередная жена, уже его собственная.

— Ну и рот закрой, — Совершаев чокнулся с Кропонтовым. Удыч вздохнул и наполнил себе фужер.

— Да пусть они тут ужрутся, — сказала любительница Удыча, особа беспечная и склонная доверять мировым жерновам, перетирающим беды. — Пойдемте, девки, гулять. Пускай остаются. Мы себе новых кавалеров найдем.

Совершаев серьезно кивнул и фыркнул. Техорский сосредоточенно ел, он пришел один. Он всем своим видом излучал одобрение приспевших перемен.

— Г-галя! — проревел красный Кропонтов, отваливаясь от рюмок и ножей.

Хлопнула дверь.

— Вот и славно! — Совершаев потер ладони. — Это, брат, бабий заговор был, — он обращался к разомлевшему Кропонтову. — Черта с два! Правда?

— Спасибо, спасибо тебе, — твердил спасенный Кропонтов.

— Это дело святое, — вмешался Техорский, утирая салфеткой тараканьи щупики. — Ты его не благодари. Он и не сделал ничего, это же пустяк.

— Вроде боя с тенью, — невнятно согласился Удыч: у него был набит рот.

— Бой с тенью не пустяк, — возразил Техорский, орудуя корочкой в соусе. — Это его химзащита оказалась пустяк, — он дернул брыластой щекой в сторону Кропонтова. — Потому что никакой химзащиты не было. А бой с тенью — это совсем другое. Я, например, знаю одного колдуна. Вот он понимает в тенях.

— Полный приворот, — чавкнул Удыч. Он резво подметал заливное. — Расклад Сета, ням-ням. Возвращение любимых. Гарантия. Вход три рубля.

— Ошибаешься, — Техорский разлил водку по рюмкам. — Он не дает объявлений. Но все, кому надо, его знают. И помалкивают. Он работает на дому, без афиш и реклам.

— Хорошо, что моя не знает, — заметил Кропонтов, который до сих пор не мог поверить в чудесное избавление. — Иначе мне бы вот! — Кропонтов провел ладонью по горлу.

Совершаев, от выпитого взопревший, посмотрел на него с жалостью:

— Ничччему ты не научился, — молвил он горестно. — Напрасно я старался. Сведут тебя к какому-нибудь… надомнику. И станешь… кастрат кастратом. Что за мужик, которому не выпить? Это ж как без яиц, — он тупо уставился на скатерть, которую, ликуя, успел заляпать.

Техорский погрозил пальцем:

— Говорю вам! Этот колдун — настоящий. Он вернул в семью Красильникова. Его баба пришла, колдун ей говорит: поставлю скобку. Скобу такую, астральную, невидимую. И он вернется, и никуда от вас не уйдет. Правда, толку от него будет мало — сядет в углу и будет сидеть. И сам не будет знать, зачем с вами живет. Как предмет какой будет в доме — телевизор там, или шкафчик. Она говорит: пускай сидит. Ну, колдун сделал, как просили. И вот Красильников дома. В тот же вечер вернулся. Ходит тихий, налево не смотрит. Никуда не смотрит.

— Ну и что? — пожал плечами Совершаев. — Еще один мудак. Твой Красильников. Пусть он мне скобку поставит. Или тебе.

— Запросто, — Техорский выплюнул косточку. — Хочешь, адрес дам?

— Давай-давай, пиши, — рассмеялся тот и подтолкнул салфетку. Заинтересованный Удыч встал, качнулся и зашел Техорскому за спину. Он стал заглядывать через плечо.

— Это же рядом! — воскликнул Удыч, разобрав рваные буковки. — Пять минут ходьбы!

Кропонтов осоловело глазел по сторонам. Совершаев брезгливо поднял салфетку двумя пальцами, отставил подальше, прочел написанное.

— И правда близко, — согласился он. — А знаете что? Пошли общаться! Я его сделаю!

— Давайте никуда не пойдем! — попросил Кропонтов. — Плохо нам, что ли?

— Горючее кончилось, Коля, горючее! — Совершаев болтанул бутылкой.

— Горючее? — тот преувеличенно оживился, радуясь оживлению и гордясь им. — Это другое дело!

Удыч, уже направлявшийся к выходу, вдруг остановился:

— А что мы ему скажем, колдуну?

Техорский был из тех известных на Руси людей, чья дурная смекалка, помноженная на причудливое применение, всегда приводит к большим и маленьким катастрофам.

— Про это не беспокойся. Мы скажем, что у меня проблема. Она и вправду есть. Мы будем совмещать приятное с полезным…

— Постой, постой, — Удыч, вопреки приглашению не беспокоиться, озаботился натурально. — Какая у тебя проблема?

Проблемы Техорского обычно бывали таковы, что в них не стоило вмешиваться. Но вопрос потонул в громе стульев Кропонтова и Совершаева, на которых те выехали из-под скатерти.

Погода была ветреная; прохладные кислородные потоки перемешались с перегарными газами, дополнительно раздувая внутреннее пламя. Четверка зашагала по бульвару, курясь, словно болотный торфяник. Идеи рождались и лопались, не успевая пожить; атмосфера наполнилась лающими восклицаниями.

— Вон он! — Совершаев указал пальцем на какую-то сирую крышу.

Пять минут чудодейственно растянулись, как безразмерный карман темпорального великана. Властелин времени набил его петельками и крючочками, которые были сделаны по дороге, и там уместились двенадцать минут, проведенные в душном подвальчике с подачей напитков; за ними — другие пятнадцать, потраченные на споры и пререкания у прилавка; потом приложились еще двадцать пять, наполненные мечтательными беседами на случайной скамейке, с плевками в разные стороны, бульканьем и кряканьем. Наконец, добрались до цели.

— Похоже на притон! — Кропонтов избоченился и презрительно наподдал уродливую дверь.

— Старый фонд, — извинился за нее Техорский. — Ну что, подтянулись?

— Собррррались, — кивнул Совершаев. — Втянули животы! Дышим в себя. Сама любезность.

Они вошли и стали подниматься по узенькой, гадкой лестнице. Было сыро и скорбно; пахло посетителями. Колдун жил в третьем этаже; дверь, которая вела в его квартиру, была не лучше парадной. Совершаев, державшийся за стены, уже изгибал шею, заглядывая вверх, когда эта дверь отворилась и выпустила шустрого субъекта, закутанного в шарф и плащ, при широкой шляпе. Человек побежал мимо них, глядя в пол, с видом приезжего родственника, которого послали за лекарством для умирающего больного.

Удыч посторонился, прижимаясь к стене. Кропонтов проводил человека кровенеющим взглядом.

— Тропа не зарастает, — хмыкнул Техорский. Он остановился перед дверью, которая осталась незапертой, и задумался, войти ли ему сразу или провернуть звонок. Звонком стоял маленький ключик, как будто квартира была заводной, очень сложной игрушкой. — Ну? Решающий момент. Еще не поздно передумать.

— Заходим! — крикнул Совершаев.

Но Техорский все-таки крутанул ключик, тот мелко тенькнул, и зря: никто не вышел.

Тогда кое-кто вошел.

Внутри было не лучше, чем на лестнице — та же сырость, те же запахи, темно.

Хозяин возник в отдалении, силуэтом. Он шел из кухни, но остановился, застигнутый входящими. Колдун был высок и тощ, в правой руке у него висел чайник. Владелец держал его заботливо и строго, как мать детеныша, за шкирку.

— Кто еще? — молвил он недовольным голосом. — Скобарь! Ты чего двери не запираешь?

Совершаев хотел возмутиться, думая, что это его назвали скобарем, но тут же понял, что это было не обзывательством, а обращением. Из ближней каморки вынырнул невысокий мужчина, очень бледный, запущенный, пахший прелыми листьями.

— Они уж вошли, — успокоился он и шмыгнул носом.

Колдун переложил чайник в левую руку.

— Что надо? — крикнул он.

— Да так… — начал Совершаев, но Техорский шикнул на него и забрал себе слово:

— Мы с проблемой, — сказал он громко.

— Да? — Колдун пошел к нему. — Записаны?

— У кого? — смешался Техорский, трогая ус.

— У него, — колдун махнул чайником на Скобаря. — На скобчество записаны?

— Не записаны, — вмешался Удыч и язвительно осведомился: — А так — нельзя?

— Можно и так, — согласился колдун, который, похоже, был покладистым человеком. — У всех четырех проблема?

— Нет, у меня одного, — Техорский храбро шагнул.

— У всех! — возразил Совершаев и сдернул штопанную шапочку. Он гордо оглядел своих спутников, расположившихся под разными углами. — Мы друзья! Сшейте нас, чтоб до гроба!

— Слыхал, Скобарь? — колдун серьезно посмотрел на пахучего мужчину. — До гроба хотят!

— Доиграть надо, — сказал тот.

— Сейчас доиграем. Вы не торопитесь? — Колдун подошел еще ближе, и мнительный Кропонтов поежился, потому что от мага шла волна.

— Что вы! — отозвался Совершаев. — Мы подождем, если не очень долго.

— Не очень. Минут десять. Идемте в приемную, — хозяин, не дожидаясь согласия, повернулся спиной и направился к двери в комнату по соседству с прибежищем Скобаря.

В приемной разгуливали тараканы, все было пыльно, убого и грязно. Горела лампадка, образа было не различить. Кропонтов, Удыч и Техорский присели на драную тахту с возбужденными пружинами, а Совершаев завладел разборным креслом.

Колдун сел в другое, надел очки, взял тетрадный листок.

— Готов? — крикнул он.

— Готов, — ответил из-за стенки голос Скобаря.

— Бэ-четыре, — сказал колдун.

— Как?

— Бэ-четыре! — хозяин повысил голос.

Повисло молчание.

— Попал, — послышалось из-за стены.

— Ага, — колдун удовлетворенно пометил клеточку. — Вэ-четыре?

— Попал! — недоверчиво проворчал Скобарь.

Кропонтов толкнул Техорского:

— Что это они делают? — спросил он шепотом. — В морской бой играют?

— Нет, — возразил колдун, отличавшийся отменным слухом. — Мы расселяем коммунальную квартиру. Пришел человек и пожаловался на жильцов. Там, говорит, полна коробочка дьяволов, двенадцать штук. Мы тут со Скобарем расчертили бумажечку и вот взялись… Это на бумажке кораблики, а на самом деле — комнатки. Видели бы вы, как их там плющит! Гэ-четыре.

— Убил! — донеслось из-за стенки.

— Один остался, — колдун рассмотрел бумажку на свет от лампадки. — Холостячок. Одинокий. Куда же он забился. Ну-ка… Жэ-десять!

— Ну, ты мастер! — восхитился Скобарь. — Убил ведь!

— Вот и все, — колдун радостно улыбнулся, снял очки, скомкал бумажку. — Можно въезжать. У новых квартирантов, правда, будет постукивать… пошаливать… но мы про то ничего не обещали, правда, Скобарь?

Скобарь, держа в руках игру, вошел в комнату.

— Я этого последнего не просто перечеркнул, а заштриховал всю клетку.

— И кто тебя просил? Теперь там жить вообще невозможно.

Тут Совершаев засвистал. Он вытянул ноги и стал усиленно выдувать кошачьи звуки. Заплывшее бурдючное лицо преобразовалось в шотландскую волынку, наполненную старым добрым элем, словно грелка горячей водой. Кропонтов, догадавшись, что Совершаев ведет себя дерзко и хочет высмеять хозяина, решил подыграть. Он выставил палец и ткнул им в музыкальную щеку. Та сразу опала; Совершаев чуть высунул язык и вывел заключительную, уже непристойную руладу. Брызнула мелкая слюна.

Колдун поднял глаза от листка, который дал ему Скобарь:

— Позабавиться думаете?

Совершаев, досадуя, криво усмехнулся:

— Что вы, что вы.

Ничего другого в его голову не пришло.

— Рискуете, — сочувственно заметил Скобарь.

— Пусть скажет заявитель, — колдун развалился в кресле и весь заострился, хотя и слился с обивкой.

— Говори, — шепнул Удыч Техорскому.

— А? — Техорский успел задремать. — А! Да-да. Уважаемый… не знаю, как…

— Никак, — отрезал Скобарь. — Не тяните.

— Ну, — Техорский выпучил глаза, оттопырил губу и развел руками, как бы сожалея. Одновременно он повторил звук Совершаева. — Простите, ежели что… Мне про вас рассказывали.

— Естественно, — каркнул колдун. — Слово, как воробей. Летает, где нравится.

— У меня беда, — Техорский не подготовился и теперь не знал, что врать. — На меня готовят покушение! — выпалил он.

— Вы такая важная фигура? — удивился колдун.

— Я квартирами занимаюсь, — внезапно Техорский припомнил, что дела его и впрямь неважные. — Вчера, например, позвонили, — пожаловался он, говоря на сей раз чистую правду. — Деньги предлагали, с акцентом говорили. Грозились убить, если откажусь. Я вообще-то нотариус, — признался он следом и быстро затараторил, не понимая о чем. Речь его сделалась связной, без примеси хмеля, но сам Техорский после клялся, будто ничего не помнит, о чем говорил.

Колдун молча слушал.

Кропонтов ударил Совершаева в бок:

— Чего мы тут сидим? Пошли отсюда лучше. Ну, что мы ему сделаем?

Совершаев подался к нему:

— А просто не заплатим! Это же святое. Он, падла, сейчас нам насчитает… за потраченную энергию. Натикало, скажет, как в такси.

— Ничего платить не надо, — подал голос колдун. — Просто оставите, что не жалко.

Растерянный Совершаев заулыбался.

— Как слышит, собака, — пробормотал он.

— Извините, он пьяный немножко, — Кропонтов попросил прощения, потому что боялся колдуна.

— Скобарь, — позвал колдун, и всем показалось, что он изнемогает от скуки. — Поставь им скобки, потом пусть идут. Друзья, значит? — обратился он к гостям.

— Типа, — промямлил Техорский, ерзая от неуютности.

— Ну и ставь, раз хотят. Те, что звонили, тебя не тронут, — сказал он Техорскому. — За других не ручаюсь. Пусть каждый оставит мне какую-нибудь вещь.

— Платок можно? — Кропонтов потерял лицо. Он вздрагивал и потел. Он был готов исполнить любое желание волшебника.

— Ложи платок.

— Что-нибудь мелкое, — подсказал Скобарь, прохаживаясь из угла в угол.

Удыч молча выложил двухрублевую зажигалку. Газ в ней почти закончился. Совершаев пожал плечами, порылся в карманах и, ничего не найдя, пожертвовал монетку. Техорский оставил визитную карточку. «Ты что! » — шепнул Совершаев, но было поздно. «У меня этих карточек по городу черт-те сколько», — объяснил тот.

— Годится. Ну, а теперь… вот вам Бог, а вот порог, — колдун, указывая Бога, ткнул пальцем невесть куда. — Скобарь, проводи ходоков.

— Что значит все? — прищурился Совершаев. — А волшебство?

— Уже готово, — Скобарь подошел и заглянул ему в глаза. Совершаев пошатывался. Вдруг стекло его взгляда покрылось мелкой сеточкой трещин.

Колдун выбрался из кресла:

— Вырви там листочек из тетрадочки, — напомнил он Скобарю. — Для крестиков и для ноликов.

— Идите с миром, господа скобцы, — Скобарь сделал шаг, и Совершаев отступил.

— Тот еще сервис! — запоздало проснулся Удыч, но его уже теснили. Кропонтов дернул Удыча за рукав. Техорский топтался; и так же топталось недоумение, завязшее в его топком лице. Он будто силился что-то вспомнить из речей, что сам же и наболтал. В его лице тоже как будто расстегнулся сустав — не то справа, но может быть, слева.

Их выдавило на лестницу, задерживаться не стали. Компания вывалилась из подъезда и приложилась к улице, которая пошаливала себе, как недавно; она не заметила отсутствия друзей и осталась равнодушной к их появлению. Пошли к Совершаеву, но там не сиделось и не пилось; посовещавшись, решили идти к Техорскому. Техорский был рад и не рад, он плохо соображал, к чему все это; тут в его кармане запищал телефон.

— Алё, дарагой, — услышал Техорский. Он сразу задрожал.

— Новости с гары Казбек? — придвинулся Удыч, разминая пальцы. Он чуть не упал, силы его покидали. — Арарат на связи? Один за всех…

Но телефон, пока он силился сложить из пальцев мушкетерский знак, ласково извинялся:

— Извини, дарагой. Ошибка вышла. Ребята разабралыс и болше тебя нэ тронут. Хочешь, накроим тебе стол? М-м-м! — и невидимый восточный человек обсосал свои пальцы.

— Нет-нет, что вы, любезный, что вы, — закудахтал Техорский, который в этом пункте сделался совершенно трезвым. — Никаких претензий. Никаких. Спасибо. Спасибо. Очень рад. Всегда счастлив…

— Ну, не грусти там, дарагой, — отключился голос.

— Помогло, — прошептал Техорский, жамкая телефон.

— Сломаешь, — Совершаев попытался вынуть машинку, но тот держал цепко. — Как крепко его рукопожатие! — пропел Совершаев ослиным голосом. — Поехали, поехали, дело к ночи!

Он умел выпить очень много.

Кропонтов послушно сел в такси, не думая ни о чем, кроме как о настоятельной надобности поехать к Техорскому.

— Па-агнали, — причмокнул Удыч, погружаясь рядом. — Жаны не боисси?

Кропонтов скорчил усиленно глупую рожу, будто существование жаны явилось для него малоинтересной новостью.

…У Техорского остались до утра, почти не пили, на звонки не отвечали.

Наступило воскресенье; за Удычем и Кропонтовым приехали решительные, оскорбленные дамы, которым, судя по их злобному настроению, так и не удалось погулять в свое удовольствие. Лучших кавалеров для них не нашлось, но и прежние, вопреки ожиданиям, не пустили дам на порог. Они, попирая все мыслимые каноны, молчали и не давали Техорскому отпереть дамам дверь; дамы ушли. Их раздраженная брань плавно спустилась на самое дно лестничного колодца. Там все растаяло, как облачко вредного газа.

Гости сидели до вечера: бродили по квартире; брались то за одно, то за другое, переставляли безделушки, смотрели разные передачи. Удыч уснул на постели Техорского, рядом прикорнул Совершаев. Кропонтову достался неудобный диванчик, а сам хозяин, сложившись втрое, отсыпался в кресле.

Прикатилось новое утро.

— Не надо бы вам в офис, — Техорский, благоухавший комплексным освежителем, остекленело уставился на свое сопровождение, которое спешно обувалось.

— В приемной посидим, журналы почитаем, — пробормотал Удыч, зависая над шнурками.

Техорский хотел чем-то возразить, но ничего не сумел придумать.

Кропонтов осторожно погладил его рукав.

По улице шли гуськом, то и дело норовя прикоснуться к плечу направляющего.

— Мама, смотри! — закричал какой-то мальчик. — Дядьки идут гуськом, как в сказке! Про золотого гуся!

— Вы куда? — охранник, пропустив Техорского, заступил остальным дорогу.

— Со мной, — объяснил Техорский.

— Да?

Охранник посторонился. Потом он рассуждал с голенастой секретаршей и объяснял, что Техорский привел верную бригаду.»

В приемной Удыч подобрал журнал, уронил. Они разбрелись, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.

Явились клиенты.

Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.

Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.

— Разговор есть, — признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком. — Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими.

— Какие ж они гориллы? — взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.

— …Следи внимательно, — предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики. — Сейчас я нарисую четвертый!

— Не вижу, — раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.

— Смотри, смотри!

— А чего мне смотреть, — Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик. — Ты сам не зевай!

Колдун вздохнул:

— Партия! …

Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.

— …Ну, это свинство, — обиделся Скобарь и встал.

Встал и толстый молодой человек:

— Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.

Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.

Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.

Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.

Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.

— Это психи какие-то, — говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.

Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.

— Можно нам в морг? — поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.

— Нельзя. Вы ему кто?

— Близкие люди, — бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.

Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.

— Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.

Отпустили уже за полночь.

Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.

— Нужно в морг, — настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла. — В городе только один судебно-медицинский морг.

— Не пустят, — вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном — таким же бесцветным, таким же непреклонным.

— Ничего, — Кропонтов поднял воротник. — Мы рядышком постоим.

— Подежурим, — задумчиво согласился Совершаев.

По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:

— Это не надолго.

— Дня два.

— Не больше трех.

— Погуляем в сторонке.

— Надо узнать, где похоронят.

— Не похоронят, а кремируют.

— Нет, у него сестра набожная. Похоронят.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— У меня есть палатка.

— Не отходи, возьми меня под руку.

— Тут узко, втроем не пройти.

— Тогда цепью.

— Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.

— Понял.

— Дай я тебе руку на плечо положу.

— И я тебе.

— Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.

— В палатке замерзнем.

— Не замерзнем, сейчас тепло.

— А потом?

— Потом будет потом.

 

 

***

 

 

Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.

Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:

— Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.

По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.

— И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают — не по-людски так свинячить, среди могил-то.

Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.

В криках звенело отчаяние.

И даже досада.

Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.

Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.

По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.

— Я в этих делах разбираюсь, — уверял он диктофон. А диктофон шуршал — такая маленькая машинка, что ей еще рано было слушать страшные истории.

— Эти, что пока его держали, помёрли на треть.

Сторожу подлили в стакан.

— Потом обоих затянуло! — сторож ожил и привстал, нависая.

— Всех затянуло, — объяснил он через минуту.

Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.

— Это все? — спросили у него.

— А как же, все, — ответил сторож.

На самом деле он рассказал не все, а почти все.

Когда разоренная насыпь затихла и перестала дышать, в песке проступила железная скоба. Она появлялась медленно, густея и ржавея — перекрученная, обтерханная.

И, полностью проявившись, какое-то время лежала.

Потом ее наподдали.

Мальчишки, ловившие на кладбище птиц, нашли эту скобу в траве. Один подобрал ее и долго носил в кармане. Он полюбил кладбище и все чаще приходил туда; сперва — поохотиться, потом уже просто так.

На это обратили внимание.

Но все обошлось, потому что в какой-то момент этот мальчик, сунув руку в карман, наткнулся на давно забытую ржавую железяку и вышвырнул ее в реку.

Это была важная река, она поила весь город; что до мальчика, то он поправился почти совершенно.

 

 

© апрель 2002

 

Композиция третья

 

МНЕ НЕ НУЖНА БАНДАНА

 

 

Детские страхи совсем не беспочвенны.

О, нет.

Я позволю себе утверждать, что они полезны, они выполняют важную работу. Страх подобен транспорту. Он допускает, он изгоняет. Я расскажу вам, как я скрывался. Вам наплевать, и мне до вас не докричаться, но я расскажу, покуда не потерял сознание.

Это была сущая мука. Я не знаю, как очутился в этом чертовом месте. Возможно, мое появление было вызвано топологическими заскоками — вернее, загибами, в которых происходили заскоки. Еще вернее: не «в которых», а «в которые». Не иначе, как я заскочил в такой загиб.

Надо мной подшутил некто сильный и глупый. В противном случае, откуда бы у меня взялись средства, позволившие мне слиться с толпой? Он пожалел меня? Он забавлялся мною?

В чем я уверен точно, так это в том, что я спал; я заснул в своем доме, не зная беды и опрометчиво видя в нем крепость, а пробудился на лавочке — ошеломленный, голодный и брошенный. Передо мной по бульвару расхаживали… короче говоря, мне стоило больших усилий не выдать себя и не закричать. Судя по их равнодушным физиономиям, я ничем не отличался от прохожих. Я был одет, как они, но в карманах моих было пусто, и — что говорить попусту, я сразу осознал грозившие мне голод и грустное прозябание. Это было совсем не похоже на похождения какого-нибудь художественного героя, который прочесывает незнакомую местность, заглядываясь на шпили и башенки; он бродит, глазея по сторонам, он пленяется витражами, огибает ратушу, цокает на собор, умиленно рассматривает сверкающих голубей. Он выписывает бесконечные восьмерки, огибая пруды, он подмигивает лебедям и бросает монетку в фонтан. Последнюю. Бросает, прохаживается, зевает и просыпается лишь с пробуждением желудочного сверла. Тогда до него доходит, что живому существу нужно жрать. И фабула начинает разворачиваться. Он нищ. Я не стал дожидаться сверлящего чувства. И без него было ясно, что мне придется как-то обеспечивать свое существование — при том условии, конечно, что я не сумею найти дорогу обратно.

Но что я умел? Какие ремесла, таланты, способности ценились в здешних краях?

К тому же, моя маскировка, хотя и была, на мой взгляд, совершенной, все-таки оставалась камуфляжем, и любой, к кому бы мне вздумалось обратиться за советом или помощью, мог присмотреться и распознать во мне монстра. Что я монстр, я знал доподлинно — достаточно было взглянуть на первую попавшуюся киноафишу. Да, именно таким я и был, как там нарисовано: дикое, зверское чудовище, жадное до крови трясущихся обывателей.

Не стану скрывать, что я и вправду хотел их крови. Я обозлился на всю эту публику, к которой не имел и не хотел иметь ни малейшего отношения. Мне, невзирая на мое неопределенное, но отчаянное положение, доставляло подлое удовольствие знать, что я, посетитель миров, явившийся из глубины тяжелых снов, могу сорвать с себя маску и кинуться рвать и крошить. Но мочь — не значит сделать.

Я слез с лавочки, где сидят, и заковылял к лавочке, где — едят? приобретают питание? в этом мне предстояло разобраться. Я пока не знал, что там сделаю. Сначала надо убедиться, надо разобраться и осмотреться. Будет день, но будет ли пища? Если пища все-таки будет, мне останется изыскать способ ее заполучить.

Внутри, возле самого входа, я замедлил шаг, привлеченный большим стеклянным ящиком. Он был полон игрушек, которые, в свою очередь, полнились ужасом, так как над ними парили хищные клешни. Клешни гудели, подыскивая жертву. Разноцветные уродцы молча ждали, когда те кого-нибудь выберут: иные лежали ничком, зарываясь в сатиновые штанишки и платьица своих соплеменников; другие бросали вызов небу, точнее — клещам, ибо другого неба не знали; они, бесконечно тряпошные, лежали навзничь, раскинув простроченные конечности и широко распахнув глаза. Ящик облепила стайка молодняка. Детвора толкалась; она пищала и тявкала, исступленно тыча в кнопку и орудуя сказочным рычагом, набалдашник которого поистерся от частого употребления.

Я понял, что не пропаду. Подойдя ближе, я осторожно заглянул внутрь и прищурился. Клешни чуть слышно лязгнули, захватывая фигурку. Через секунду они, как и следовало ждать, выпустили добычу, и маленький игрок пришел в неописуемое бешенство. Он пнул автомат и с силой толкнул рычаг, как будто рассчитывал пробить им прозрачную стену, которая стояла между ним и счастьем.

— Дайте-ка мне, — прошептал я, беря двух мальцов аккуратно и бережно, за темечко каждого; я взял их, будто приобнимая, но вместо этого деликатно развел и завладел рычагом.

Дома я слыл чемпионом по доставанию игрушек из разных жуликоватых автоматов — все эти устройства были нечисты на клешни. Я даже сумел сколотить небольшое состояние, продавая вытащенное, и теперь не видел, почему бы не смог повторить это дело в среде нового обитания.

— А вы умеете? — осведомились из-под моего локтя.

Я улыбнулся.

—Я был когда-то странной игрушкой деревянной, — пробормотал я сквозь зубы — сквозь настоящие, родные зубы, а не те, что красовались поверх них для всеобщего обозрения.

Меня не расслышали, а если даже расслышали, то не поняли.

Между тем я знал, сколько времени удерживать кнопку, не считая всякого-разного «петушиного слова».

—Ну-ка брось монетку, — попросил я у малыша, который вертелся и сопел, прилепившись к магическому ларцу. — У меня нет мелочи.

Я говорил небрежным, развязным тоном.

Внизу зашептали: моя просьба попирала каноны и нормы. Но вот они как-то договорились, и машина вздохнула. Автомат замигал дешевыми лампочками и тоже, как и я только что, начал что-то цедить, какую-то полупьяную песенку. Предполагалось, что она должна возбуждать азарт, однако ничего не возбуждала, потому что была похожа на бред опустившегося инвалида.

—Сейчас уронит, — дышали под локтем.

— Не каркай, малютка, — пропел я, искусно ведя к приемнику цветастый трофей. — За дело взялся везун. За штурвалом — фартовый парень.

Как ни странно, мы понимали друг друга. Мне оставалось только порадоваться заботливости моего ночного переносчика, который избавил меня от губительного языкового барьера.

Игрушка — страшный, аляповато разукрашенный карлик — упала в подставленную ладонь.

— Получай, — я передал карлика добродетельному мальцу, учредителю моего начального капитала.

—А мне? А мне достаньте! — посыпались просьбы.

—Гоните мелочь, — я нетерпеливо притопнул ногой.

Через час я собрал толпу.

Это не входило в мои планы.

Директор магазина, сошедший с небес посмотреть на фартового парня, готов был распустить меня на нитки. Я, к тому времени уже до дна опустошивший автомат, поспешил задобрить этого несчастного и предложил взять у меня игрушки назад за полцены. Видя, что в противном случае он останется вообще ни с чем, директор согласился, и так я разжился деньгами.

Вид местной пищи поверг меня в уныние. Я с трудом представлял, как буду есть эти продукты.

Хорошо, что я ничего не попробовал, потому что в лавке торговали, как выяснилось, вовсе не пищей. Это был магазин «Малыш» для новобрачных, в нем продавали, помимо всяческих заменителей и натуральных протезов, свадебный концентрат.

Я уже собрался купить большой пакет, и это мое действие непременно привело бы меня к разоблачению, но тут в торговый зал въехал свадебный поезд. Я инстинктивно взглянул на невесту и почувствовал тошноту. Мне ужасно захотелось домой.

Молодожены, не теряя времени, купили большую эмалированную кастрюлю, алхимический пакет — тот самый, с рассыпчатым гомункулом, который я присмотрел и едва не купил, сито и резиновые перчатки.

Свидетели, родители, гости и администрация магазина столпились вокруг новобрачных, желая поучаствовать в их молодом деле. Солидный здоровяк — отец невесты, судя по замашкам — отозвал директора в угол и начал препираться, поминая какие-то скидки.

Жених надорвал зубами пакет. Невеста присела, держа над кастрюлей сито. Жених высыпал концентрат, и сито дрогнуло, просеивая в кастрюлю красноватый песок. Жена трясла сито, а муж следил за посторонними вкраплениями и, как только видел инородное тело, вытаскивал и отправлял в рот, чтобы попробовать на зуб; вместе с примесью туда попадали крошки песка. Когда кастрюля заполнилась концентратом, невеста отложила сито и натянула перчатки. Свидетели поднесли бутыли с водой, нагнули и опростали в эмбриональную кучу, похожую на марсианский песок. Невеста принялась месить концентрат, как фарш или тесто. Она старалась вовсю, раствор светлел, и что-то сгущалось в глубинах мясной воды, потом со дна протянулись глиняные ручки и стали хватать маму за локти.

Потом, когда в кастрюле загромыхал, пытаясь выбраться, уже готовый младенец, к нему присмотрелись, и вдруг разразился страшный скандал. Из ругани и бессвязных воплей я понял, что малыш получился дефектным — что-то у него не то заросло, не то не прорезалось. Призвали директора; тот, все еще продолжая держать под мышками мои честно заработанные призы и оттого неестественно скованный, попытался свалить вину на молодожена и утверждал, будто сам видел, как тот жрал строительный материал; я попятился к выходу.

Меня дернули за одежду, я оглянулся и увидел недавнего шкета, ссудившего мне монет.

— Меня тоже не сразу сделали, у мамочки болели пальцы, — признался малец. Наверно, он заметил тупое выражение на моем лице, которое, впрочем, объяснялось не подлинными чувствами, но полной индифферентностью маски. — Она заразила меня микробами, и месила все больше левой рукой.

Тут я обратил внимание на то, что он и впрямь какой-то скособоченный-приплюснутый, будто желудь, на который невзначай наступили.

— Держи должок, — я полез за деньгами, лихорадочно думая, как бы его надуть.

— Не надо, — мотнул головой тот. — Они не настоящие.

— Как это — не настоящие? — я уставился на монеты, которые получил от директора.

— Это же сон, — сказал парнишка. — Вы мне снитесь. Я так мечтал вытянуть игрушку! Вот мне и приснилось, как их вытаскивают, но только не я, к сожалению.

Я начал догадываться, в чем дело.

—А ты не можешь проснуться?

—Зачем же мне просыпаться? Мне попадет. Я и так непослушный. Меня, как обычно, связали перед сном… залепили рот…

В нетерпении я стал пританцовывать.

—Пойдем к тебе, птенчик, — я украдкой оглянулся, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит и не видит. Свадебный поезд распался; вокруг кастрюли образовалось кольцо, и все визжали; я с облегчением понял, что им не до нас. — Пойдем, ты покажешь мне, где ты спишь. Пойдем в постельку, я сниму пластырь, я развяжу тебя.

Судя по глазкам, оловянным и послушным, паршивец действительно спал. Его движения приобрели сомнамбулическую окраску — мои, вероятно, тоже.

— У папули есть ножик, — сообщил он ни к селу, ни к городу. — Огромный, с желобком и зазубринами.

Я подталкивал его к выходу. Опозоренный автомат, потерявший всю свою балаганную притягательность, казался значительно меньшим, чем был.

Мы вышли; город плыл, кренились башни, прогибалась лента шоссе. Хлопали петухастые флаги, солнце смотрелось в луну. Мальчик повел меня через улицу, и мы остановились перед богатым зданием, каких я не знал прежде — ну, еще бы, сказал я себе, ведь я не дома, но скоро отправлюсь домой. Мы начали подниматься; мой провожатый поминутно оглядывался, а я тяжело ступал, бренча директорским серебром.

Секундой позже — я как-то не запомнил ни дверей, ни как мы вошли — мне предложили стул, и я сел, собираясь с мыслями. Оголец нырнул под одеяло. Я пошарил глазами по полу, там валялись обрывки бумаг и веревочные хвосты. На стене, в специально сшитом чехольчике, висели портновские ножницы. Стены и половицы были в разноцветных пятнах; треть комнаты занимал добрый комод.

— Вы кто, дядя? — парнишка, наконец, догадался задать очень важный вопрос.

Я поежился под оболочкой, почавкал естественным ртом.

— Сейчас ты узнаешь. Тебе нравятся страшные сны?

— Не очень, — он сел в постели. — Ты — страшный сон?

— Не без того, — я распахнул дверцы комода и шагнул внутрь. — Кошмары прячутся в шкафах, не правда ли?

Малый кивнул, прижимая к груди призового карлика.

Я присел на корточки, взялся за дверцы и сомкнул их перед собой.

— Смотри внимательно, — предупредил я специальным замогильным голосом. Какие-то тряпки мешали мне сидеть, пришлось их сдернуть.

— Я уже боюсь.

— Правильно делаешь. Я — монстр!

С этими словами я распахнул дверцы и вывалился обратно в комнату.

Мой гостеприимный хозяин нерешительно засмеялся:

— Какой же вы монстр! Вы самый обычный… Вы просто дурачитесь!

— И как же, по-твоему, выглядят монстры? — осведомился я с непритворным участием.

Тот пожал плечами.

— Как в кино. Такой… заросший… С ручищами… В татуировках. Волосы собраны в хвост, и на голове платок такой, злодейский.

— Бандана? — подсказал я.

— Да, она, — закивал малец.

— Мне не нужна бандана, — улыбнулся я, встал во весь рост и взялся за горло. Я нащупал молнию и потянул ее вниз, камуфляж разъехался, и я выпростал правую ногу.

Игрушка выпала из лапок, мерзкий детеныш вжался в подушку.

— Правда же, не нужна? — я сделал еще один шаг. Теперь я уже полностью избавился от костюма. Мне очень мешали шоры — такая штуковина у здешних на глазах. Долой шоры! Прочь шоры!

Я сорвал их и бросил в угол. Мой кругозор значительно расширился.

Поганец соскочил с кровати и, отчаянно визжа, бросился к двери.

—Папа! Баба! — орал он. — Бегите сюда! Скорее бегите сюда!

Я упер руки в боки, захохотал. Тот дергал дверь, его чешуйчатый хвост бился об пол.

— Мама! — разевала пасть эта каракатица. — На помощь! Здесь человек! Настоящий человек!…

Темная щель под дверью вспыхнула светом. Родители, шлепая лапами и колотя хвостами, спешили на помощь. Вокруг все шипело. И я, подхваченный волною страха, понесся домой. Я летел, из меня сыпались монеты; они улетали в пропасть и прыгали, достигнув дна, разменным эхом.

Довольный собой, я готовился к пробуждению. Мне удалось напугать их достаточно, чтобы оплатить себе обратный билет.

— Оклемался, — раздалось над ухом. — Доброе утро!

Говорили язвительно.

— Ну, что твои оффшоры? — продолжил голос, из которого вдруг улетучилось всякое, даже притворное, дружелюбие. — Вспомнил, урод? Оффшоры! Напишешь, или повторить?

Я был прикован наручниками к батарее. У меня был залеплен рот. Я мычал.

— Не скажешь! И не говори. Все равно они накрылись, твои оффшоры. Где остальное, придурок?

Говоривший сунул палец под платок и почесал немытый лоб.

Я замотал головой.

Ботинок остановился на пальцах моей левой, свободной руки.

— Где ты держишь бабки, лапа?

Они достали клещи. Эти клещи мне что-то напомнили. Очень большие, под главный приз. Я скосил глаза: рядом стояла большая кастрюля для супа, на полу лежал нож, чуть дальше — древние ножницы. Они обещали отрезать мне голову и сварить студень.

Денег у меня давно не было, но в это никто не верил. Комод разорили, пол заляпали красным. Моим, я вспомнил.

Я закрыл глаза, надеясь властью реальных событий перенестись обратно, к разбушевавшимся родителям мальчика.

Вам никогда не случалось проснуться от соринки, которая попала в глаз во сне? Не с каждым бывает. Редкое везение. Что за вздор я несу! Мелкий, пустячный вздор! Ибо наши… тут я перешел на более или менее высокопарный слог, потому что приблизился к сферам, где уместны торжественность и вычурность стиля; все жалкое, что я смог вообразить; все, что я мог представить.

 

 

© май 2002

 

 

 

Композиция четвертая

 

САТУРНОВЫ САНИ

 

(опубликовано: «Нева», 2004 № 6)

 

 

Берг бежал, и холод гасил ему пламя, гудевшее в груди. Он был курильщик. Ледяные волны врывались в гортань и пылью рассыпались по сеточке веток, оседая в папиросных бронхах. Так тушат лесные пожары. Со стороны кажется, будто водная взвесь не вредит огню. Берг начал кашлять и сбавил скорость.

— Еще! Еще! — кричали сзади. Кричали требовательно и радостно; кричавший был глух к протестам и не терпел половинчатых удовольствий. Ему хотелось кататься до свиста в ушах, до рези в глазах, до обмороженных щек.

— Будет с тебя, — прохрипел Берг, не оборачиваясь.

Пахло морозным морем и холодным яблочным сидром.

— Еще!

Берг перехватил веревку, обмотал вокруг запястья и тяжело затрусил. Санки пели; Гоча визжал.

— Сказку придумывай! — несся счастливый голос. — Сейчас будешь рассказывать! Но! Но!

Берг шевелил губами, шепча бессмысленные слова, которые никак не хотели складываться в сказку. «Что-нибудь зимнее, — прыгали мысли. — Приличествующее случаю. Сезонное. Глубинное. С коллективным бессознательным».

Белое поле качалось. Встопорщенные деревья расступались.

Рука, лишившись груза, по инерции пошла вперед, готовясь к рукопожатию с невидимкой или тычку под дых. Взметнулась веревка, и санки, уже пустые, обогнали Берга. Он обернулся и увидел, что Гоча уткнулся лицом в сугроб и лупит варежками, сучит валенками, мотает шапкой — переполняясь восторгом.

Берг, радуясь передышке, наподдал санки.

— Давай, забирайся! — велел он строго. — Нечего валяться в снегу!

Гоча, скрывая лицо, хохотал. Берг шагнул вперед, подхватил его под пузо и плюхнул на сиденье.

— Сказку! — напомнил Гоча, ворочаясь на санках.

— Будет тебе сказка, — пробормотал Берг, снял шапку и вытер лоб. Повернувшись к санкам спиной, он откашлялся и начал громко рассказывать про чудного субъекта, который однажды пришел в хижину дровосека. Дело шло к полуночи, в зимнем лесу сверкал снег, и семейство готовилось ко сну. И младшенький из двенадцати, мальчик-с пальчик, моментально признал в пришедшем людоеда…

Берг запнулся, припоминая Проппа.

— Дальше! — приказали санки.

— Но гость сказал, что он вовсе не людоед, — послушно продолжил Берг. Он вышагивал, словно цапля, и снег скрипел, так что чудилось, будто цапля хрустит капустой — может быть, хрупает, а может быть, уминает. — Гость показал документы и объяснил, что он посвящает мальчиков в мужчины. Это называется инициация. Когда дети подрастают… их всех берут в лес, поглубже… в самую чащу. Там они переживают как бы умирание, понарошку. А потом как бы оживают и становятся взрослыми. Все сказки про это. И про Бабу Ягу, и про Конька-Горбунка, только там не лес и не печка, а котлы с молоком…

— Не отвлекайся! — донеслось из-за стены. — Я все равно не понимаю, мне не интересно! Я хочу про людоеда!

— Да, конечно, — согласился Берг. — Ты не замерз там?

— Ни капельки, — проворчал Гоча.

— Хорошо. Так вот, дровосек и его жена сначала слушали недоверчиво, но потом отец уступил. Что ж, сказал дровосек, раз все люди так делают, то никуда не денешься. Пора вам, дети, повзрослеть. Собери им, мать, завтраки с питьем и конфетами, раздай рюкзаки, и пусть идут. Порядок есть порядок.

— А мальчик-с пальчик?

— А что мальчик-с пальчик? Ему тоже пришлось идти. Людоед сказал, что в церемонии могут участвовать дети любого роста. Вышли они из избушки, мальчик-с пальчик сразу начал разбрасывать крошки, но людоед это заметил — на снегу-то, да при полной луне, и отобрал у него краюху. Мальчик-с пальчик возмутился, что это, дескать, не по сценарию…

— Не по чему?

— Не по правилам.

— Ага, — успокоились на санках. — Дальше!

— Дальше людоед привел их в чащу, рассадил на поляне в кружок и вынул нож. Сказка есть сказка, сказал он. Не слушайте сказок, дети. И первым он вытащил мальчика-с пальчик… — Убил? ! — Нет, — Берг остановился, расстегнул пальто, поправил шарф, застегнулся обратно. — Эти дети потом стали совсем седые и разошлись, кто куда, не сказав друг другу ни слова. И ни один из них не вернулся домой, — с внезапной злостью закончил Берг. — И никто из них никому и никогда на рассказывал, что там произошло. А людоеда нашел на опушке дровосек, того почти занесло метелью, и в нем было двенадцать ран, от двенадцати ударов ножом.

С этими словами Берг повернулся к Гоче, и у него задрожали ноги. Вместо Гочи на санках сидел и скалился страшный карлик. Он был Гоча и не Гоча — таким тот стал бы, наверное, годам к девяноста. Зрачки, подернутые катарактой, морщинистое лицо, ввалившийся рот, радостная улыбка. Но одет он был в точности, как Гоча — та же шапка, та же шубка, варежки, валенки, шарф. Увидев, что его разоблачили, карлик беззвучно перевалился через бортик саней и бросился бежать. Он быстро оглядывался, взвизгивал и прыгал, как шахматный конь, переходя из сугроба в сугроб. В каждом из них он скрывался по плечи, но исхитрялся выпрыгнуть, чтобы снова воткнуться. Берг шевелил губами и безжизненно следил за этим блошиным скоком. Карлик перестал кривляться и больше не оборачивался. Он убегал. Берг осмотрелся по сторонам: наступали сумерки. Его обступили снежные бабы с бритыми черепами; вдали метелил древний лыжник, хотевший здоровья и долгой жизни. Пошел беззвучный снег, он оседал на плечах и воротнике Берга, но Берг пока стоял, не в силах стронуться с места. Пятерка чувств, образовавшая звезду, пришла в движение, и острия слились в скулящее колесо; жгучий металл качелей смешался со стуком пластиковых бутылок, которые щелкали и разбегались на ветру; замелькали скворечники, сделанные из молочных пакетов, автомобильная покрышка на мертвом суку, лед и чернозем.

Берг побежал по аллее. Шеренги фонарей не освещали, а только обозначали синюю тьму. Карлик был уже далеко; вдали подпрыгивало смутное пятнышко. Берг вдруг увидел, что тот спешит на свет, который начинал разгораться за купами седых тополей: там была летняя эстрада. Послышалась музыка; отрывистые выкрики звучали все громче и четче. Берг разобрал, что играет баян; на бегу он успел еще заметить большой фанерный плакат, которого прежде не замечал. «27 декабря, — прочитал он, задыхаясь, — 27 декабря общество «Знание», детское отделение, возобновляет древние культурные традиции и открывает сезон праздником Сатурналий. В программе — веселый карнавал, Мистерия, работает массовик».

Берг, продолжая бежать, в уме машинально расставлял знаки препинания, которых в написанном, конечно, не было вовсе. «Ах, мошенник! — подумал он, пытаясь нарочито литературным словцом прикрыть свой глубокий ужас. — Карнавал! Он подобрал где-то маску, он вздумал меня напугать».

Далекий карлик, пока он сочинял всякую чушь, перемахнул через последний сугроб.

Между тем проступила луна и быстро налилась цветом, урезанная до месяца, который, благодаря печеночной желтизне, приобретал третье измерение; к нему летела не то ворона из басни, взалкавшая сыра, не то вообще не ворона, благо впотьмах не поймешь, а мифический орел, пожелавший печенки, разносчик вирусного гепатита. Аллея изменилась, стало светлее, по обе ее стороны высились фанерные сказочные герои в два человеческих роста, страшные и румяные; чуть дальше виднелся одинокий горнист и бюст героя в снежной шапке пирожком, вспомогательные элементы мистерии.

Перед эстрадой приплясывали ряженые. Берг не мог понять, откуда их понаехало, лимиты, с клювами и рогами, звездные прихлебатели. Они кудахтали и высоко подпрыгивали; пахло блинами и ельником, хотя парк был сплошь лиственный, сугубо городской. Берга, однако, не слишком заботили все эти дикие новшества; он чувствовал, что теперь не время в них разбираться, главное — настичь Гочу. Массовик сидел на эстраде, расставив кренделем короткие ножки и уложив на пузо баян. Не переставая играть, он монотонно, казенным голосом покрикивал в пригнувшийся микрофон:

— Юный бог, попрошу на сцену, пройдите к эстраде. Рождение бога, внимание, товарищи с детьми, хлопаем в ладоши на счет три. Новорожденный бог, мы вас ждем.

Карлик карабкался по ступеням.

Массовик повернул к нему лицо.

— Мы назовем тебя Минутка, — поощрительно пообещал он, думая приободрить карлика, которому тяжело давался подъем. Р

азноцветная толпа кружилась, безразличная к эстрадным событиям.

Берг выбежал, наконец, на площадку; его толкнули и глухо извинились из-под огромного вороньего клюва, он отшатнулся от неловкого шута. Очки упали и скрылись в снегу, Берг сунул руку поглубже — по локоть, по плечо. Он равнодушно отметил, что никак не ждал такой глубины, но вот подвернулась дужка, и он отпрянул, сел прямо там, где стоял на коленях и начал протирать стекла платком. Когда он вновь надел очки, то задняя стенка эстрадного углубления полыхала красным огнем. Массовик, наполовину развернувшийся к этому сиянию, провожал Гочу беспорядочным перебором клавиш, и меха помирали, как древние старики. Карлик, немного прихрамывая, ковылял на свет. Берг быстро вскочил и стал проталкиваться к ступеням. Он прежде не подозревал, что за эстрадой — точнее, под нею — скрывается какой-то проход. Они гуляли здесь едва ли не каждый день, и эстрада торчала, как память о времени коллективных забав. Она давно осыпалась, заросла всякой всячиной; на провалившейся крыше маячило тощее деревце, внутри было гадко. Стены стояли, исписанные бранно-спортивными лозунгами вперемежку с призывами помнить институт Анненербе.

«Котельная? — подумал Берг. — Кочегарка? Возможно… Зачем, однако, топить эстраду?»

То, что эстрада вообще ожила, его не тревожило.

Не сводя глаз с фигуры, которая готова была вот-вот спрыгнуть в красное, он разбивал и разводил подгулявшие пары. Те шумно дышали и отрывисто выкрикивали непонятные слова.

— Сатурн! Сатурн! — вот все, что сумел разобрать Берг.

Он вбежал на эстраду. Массовик не обратил на него внимания и сидел неподвижно. Казалось, что он устал или вдруг задумался о чем-то внезапном. Берг не захотел его трогать и поспешил вглубь сцены, где и вправду оказались ступеньки. Красное дрожало и прыгало, становилось жарко. Берг сдернул шапку, затолкал ее в карман и спустился метров на шесть. Внизу, под эстрадой, светился узкий ход, похожий на нору. Толстая дверца, обитая металлическим листом, была распахнута настежь.

— Гоча! — закричал Берг и нырнул в лаз.

Туннель изгибался то вправо, то влево. Берг быстро шел на звук удалявшихся шагов, слегка пригибая голову; на стенах играли отблески огня, хотя это было странно и непонятно, так как сам его источник находился, по всей видимости, еще очень далеко.

— Гоча! — позвал Берг еще раз, стараясь не прикасаться к стенам. Вдруг он сообразил, что потерял санки, на которые наплевать, но Бергу вдруг сделалось страшно досадно и тоскливо, будто этот факт перечеркивал всякие надежды на успех путешествия по туннелю.

«Я куплю ему новые», — подумал Берг. Он ускорил шаг, на ходу отдавая должное продуманности сатурналий. Подземелье, принявшее околдованного — теперь в этом не было никакого сомнения — Гочу, пожирание отпрысков, исчезновение семени в породившей его земле, то есть снова — туда, в глубины, в Аид, или где там водился Сатурн; не на небе, конечно, без колец и без лун, которые сгоряча наприписывали этому дряхлому демону, поедателю четвертого измерения. Берг выпростал запястье: стрелки стояли — так и есть, наверняка у них здесь спрятан магнит, но это неважно. Когда он отловит Гочу, тогда, и только тогда, он отправится в общество «Знание» и устроит там такую мистерию, что любой Сатурн удавится от зависти, и даже Юпитера с собой заберет со всем остальным Олимпом, пусть тот и в Греции, к чертям, пусть отправляется в то же пекло.

Берг распахнул пальто, распустил шарф.

И крикнул, не удержавшись:

— Есть здесь кто? Крик задохнулся, будто выдохнутый в подушку. Берг почувствовал, что у него заложило уши, и он принялся разевать рот, будто рыба. Хотя он больше склонялся сравнить себя с каким-нибудь раком, который уже, на лету алея, летит в котел. Как он ни спешил, Берг все же остановился, чтобы послушать, далеко ли Гоча: Гоча был далеко, его дробный топот еле отдавался от стен, потолка и пола — однако могло быть и так, что эта удаленность, если вспомнить о каверзах звука и скоропостижной глухоте, сплошной обман, и Гоча близко. Бергу вдруг показалось, что он не один, но дело было в вогнутых зеркалах, которые, как стало ему ясно, уже добрую сотню метров как выстилают стены туннеля. Опасаясь, что та же судьба уготована полу, Берг решил бежать осторожнее и тут же, стоило ему перейти на сдержанное, пробное скольжение, вкатился в кочегарку.

Маленькая жаркая комнатка гудела огнем, возле железной печки сидел скрюченный человек, очень тощий и высохший, в вязаной шапочкой. Он ворошил угли длинной кочергой, выбивая искрящихся духов. Человек был одет в красную шубу, которая была ему настолько велика, что в нее пришлось завернуться несколько раз, и столько же раз обмотаться широким кушаком. Красная шапка с белым помпоном сбилась на затылок. Блестящая синтетическая борода валялась, отстегнутая, на полу, среди окурков и древесной трухи.

— Здравствуйте, уважаемый, — проговорил Берг. И сразу же зашелся в приступе кашля, который давно поджидал удобной минуты, не умея выпрыгнуть, пока Берг бежал.

Истопник повернул лицо и посмотрел сквозь вошедшего. Бледные губы беззвучно двигались, как будто придавали форму беззвучной и бесконечной песне, лившейся из высохшего нутра.

— Куда побежал мальчик? — Берг шагнул к нему. — Здесь только что был мальчик. Я знаю. Я уверен, что ему велели спуститься к Деду Морозу.

Сидевший чуть нахмурился и подобрал березовое полено.

— Немедленно отвечайте! — потребовал Берг сдавленным голосом, потому что кашель поднимался обратно, превращая его легкие в тугой батут.

Дед Мороз неторопливо затолкал полено в топку и молча повернулся боком, показывая Бергу правое плечо, перехваченное алой повязкой. Повязка сливалась с шубой, но слово «Кронос», начертанное крупными белыми буквами, читалось легко. По-прежнему не произнося ни слова, Кронос задрал левый рукав и показал синюю татуировку на левом же предплечье.

— «Сатурн», — прочитал Берг. — Что, черт возьми, здесь творится? Мне наплевать на ваши наколки, отдайте ребенка!

Сатурн пожал плечами, жалостливо улыбнулся и указал кивком в угол.

Берг посмотрел и увидел там новую дверцу, которую не заметил в спешке.

— Что он там делает? — спросил он, однако ответа не ждал, так как уже шел к этой дверце, чтобы разобраться без посторонней помощи.

— Часы, — послышалось сзади.

— Что? — Берг опешил.

— Снимай часы, — ровно проговорил Сатурн. — Мне нужны часы. Оставь их здесь.

Берг избоченился. Он понял, что происходит обычный грабеж. Под личиной Сатурна-Кроноса, под погонялом Дедушка-Мороз скрывался заурядный уголовник, которого устроители праздника — бывшие, разумеется, в сговоре с этим негодяем — подучили разыгрывать пожирателя времени и детей.

— Они стоят, — предупредил он зачем-то. И сразу почувствовал, насколько нелепо выглядит в своей надменно-выжидающей позе, когда уже сразу, мгновенно решил отдать этому мерзавцу все, что тот потребует. Здесь, надо думать, их целая шайка. Он уже прикидывал, сколько у него денег, и готовился вытащить из кармана шапку. Но истопнику хотелось только часов.

— Тем более, — кивнул Сатурн. — Положи их на пол.

— И ты вернешь ребенка?

— Положи их на пол, — повторил истопник.

Берг неуклюже положил часы на каменный пол. Все правильно, все логично. Кронос питается временем. Глупо противиться естеству. Все будет хорошо.

— Теперь что?

— Вон же дверь, — Сатурн снова кивнул, уже недовольно. Берг испуганно смотрел в его маленькое личико — скомканное, изломанное, как будто его долго продержали в грязном кулаке. Ржавая пыль, глубоко въевшаяся в кожу, напоминала нездоровый загар, намекавший, в свою очередь, на долгую, изнурительную болезнь. Пропеченные щечки разрумянились, в непроницаемых глазках стояла душная тюремная мудрость.

Берг не знал, как поступить.

— Смотри! — пригрозил он жалко, шагнул к дверце и потянул на себя кольцо. Она тут же распахнулась, в лицо плеснуло морозом.

За дверцей был парк, уже полностью погрузившийся в темноту; стояли санки, и на санках, повернувшись в профиль, сидел Гоча. Он выглядел, как всегда, и на лице его читался наполовину испуг, наполовину — раздражение.

— Папа! — яростно крикнул Гоча. — Куда ты пропал! — И увидел фигуру Берга, темневшую на фоне огненного дверного проема. Берг выпрыгнул на дорожку и бросился к санкам. Дверца за его спиной захлопнулась. Летняя эстрада высилась черной горой, безжизненная и покинутая. Ряженых не было; фанерные фигуры валялись, как попало, поваленные пронзительным ветром. Мимо месяца мчались рваные тени.

Берг, окончательно перейдя на прыжки, подскочил к санкам и склонился над Гочей.

— Слава богу, — пробормотал он, беря в руки гочины щеки. — Мне показалось, что…

Гоча пронзительно завизжал, вырываясь. Он вжался в спинку санок и с диким ужасом таращился на Берга.

— Что случилось? Что такое?

Берг схватился за лицо, ощущая под коченеющими пальцами борозды глубоких морщин.

Гоча перекувырнулся через бортик и бросился бежать, но уже не к эстраде, а к выходу из парка, в ночной город. Его силуэт расплывался, у Берга вдруг расстроилось зрение. Глаза под очками слезились, во рту образовался скверный привкус, вполне объяснимый.

Потому что время было съедено, и время пришло, а люди растут и стареют, и это бывает всегда.

 

 

© май — июнь 2002

 

 

 

Композиция пятая

 

ЧОКИН ХАЗАРД

 

 

Choking Hazard — «опасность подавиться» или

«опасность проглатывания»: предупредительная

надпись, которой сопровождаются комплекты

игрушек для маленьких детей.

 

 

Томик сложился, выбив «пуфф» импотента — ни пыли, ни звучности.

И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто — здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.

Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным «пуффом». Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.

— Крошка! — визгливо закричал Граган. — Поди ко мне.

И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.

— Ягодка, — крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле. — Что это такое? Что ты мне дала?

Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.

— Что ты мне всучила? — Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана. — Тебе это нравится?

— М-м, — Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.

Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.

— Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца? — спросил он, недоверчиво моргая.

Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.

— Ужасно! — Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным. — Уж-жасно! — повторил Граган, качая плюшевой головой. — У него плачут на похоронах! У него — неслыханное дело — со-жа-ле-ют!! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!

Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился:

— Не заговаривай мне зубы! — предупредил он Крошку, хотя она не проронила ни слова. — Мне душно в твоем обществе, я задыхаюсь. Ты покупаешься на дешевый эпатаж, ты накачиваешься модой, словно этим твоим проклятым коктейлем. Ты пресытилась, тебя тянет на мертвечину.

Крошка отставила стакан и навалилась всем телом:

— Ты глупый, ты зажатый, — продышала она. — Тебе же понравилось, признайся!

Грагана передернуло. Он выбрался из-под Ягодки и начал взволнованно прохаживаться по спальне. Супруга покровительственно улыбалась из кресла, всем видом показывая, что ей давным-давно известна подоплека этого фальшивого, постыдного театра.

Граган знал об этом и разозлился всерьез.

— Прекрати так улыбаться! — потребовал он. — В твоей улыбочке есть что-то мерзкое, сексуальное.

— Почему же сексуальное должно быть мерзким? — притворно удивилась та, уже давно находившая удовлетворение от общества лакеев второго звена.

— Потому что в данном особом случае твоя блудливая гримаса вызвана прочтением редкой гадости… мерзости! Нечистоты, гнусная дрянь, гноище! …

Граган в сердцах ударил себя кулаком, промахнулся мимо ладони и содрал перстнем полосочку кожи. Крошка перестала улыбаться. Перезрелые вишни в сахаре, на которые были похожи ее зрачки, превратились в колючие ежики замороженного фруктового сока.

— Я тебе опротивела?

Тон ее голоса был под стать глазам, ледяной.

— Нет, — через силу выдавил Граган и тяжело вздохнул, старательно подбирая слова в свое оправдание. — Просто. Мне. Тошно. Когда я думаю. Что кто-то способен жалеть мертвецов. Что кто-то может не хотеть с ними расстаться. Обливаться слезами. Потерять аппетит и сон. Ведь если продолжить, то он, этот больной и несчастный выродок, этот извращенец, должен испытывать удовольствие от их соседства. Дешевый, повторяю, эпатаж, грубый и надуманный парадокс для пресыщенных, декадентствующих матрон.

Граган, хотевший мира, на деле взвинтил себя до предела и уже не заботился о последствиях своих выражений. Крошка привстала, но он осадил ее властным жестом:

— Сиди! — и Граган заспешил, желая закончить мысль. — У нашего автора извращенное мироощущение. Он целенаправленно уничтожает утопию сразу же, как только ее создает. Похороны на третий день после смерти — это банальная утопия. Но слезы и даже — о, гнусность! — специально нанятые плакальщицы — какой болезненной фантазией нужно обладать, чтобы вообразить себе такой род деятельности? — так вот, вся эта свора причитающих, приглашенных спецов пускается в горестный рев. Откуда он вытащил этих древнегреческих хоэфориков, что якобы совершали ритуальные возлияния на мерзких могилах? И утопали в слезах? Я уверен, что выдумал. Это уже даже не антиутопия, это грезы нелюдя. Автор, видимо, считает себя демиургом, который черпает удовольствие в возможности изгадить собственное совершенное творение — намекая, конечно, на склонности подлинного Создателя. Но в том-то и пакость, что подлинному Создателю такие помыслы чужды, это клевета, и автор умышленно передергивает, приписывая ему собственную патологию…

На сей раз возбуждение Грагана казалось искренним, и по такому редкому случаю в кресле смягчились, прощая обидные речи. Крошка-Ягодка не осталась в долгу и проявила столь же искренний интерес:

— Я знаю, почему ты так горячишься, — заметила она вкрадчивым голосом, вся подбираясь. — Он задел в тебе тайные струны. Тебе самому хочется побывать в роли плакальщика. Может быть, тебе даже хочется, чтобы тебя самого, когда ты умрешь, оплакали.

Граган прикрыл рот ладонью, как бы сдерживая рвоту. Качая головой, словно в приступе негодующей немоты, он схватил стакан с недовыпитым коктейлем и выбросил из него соломинку.

— Мало ли темного в человеке? — спросил он риторически, с пафосом. — Я знаю, что немало. И напрасно ты считаешь меня ханжей. Даже если — если, повторяю — все это правда, то к чему тащить на свет вещи, которые давно похоронила сама природа, поскольку они противны самой жизни?

Он поднял стакан.

В стакане отразились зеркала, хрусталь, а с ними — все, что было в супружеской спальне: смягченная мебель, узорчатые полочки, полированные столики с фруктами в вазах, светильники, фарфоровые безделушки, ковры и два холста со сценой охоты и видом Небесного Града; отражения, отскочив от многих поверхностей, столкнулись и пересеклись в тысяче невидимых глазу точек, наполняя столь же скрытым содержанием каждый кубический дюйм пространства.

И тут же вся эта растиражированная вселенная скатилась в бесшумный хаос. И мир закувыркался, меняя местами охоту и Град; где пели ангелы, теперь уже впивались клыки, а груши и персики, слипаясь в пестрый конгломерат, взлетели к лепным украшениям под потолок, обернувшийся ворсом напольного ковра. Стакан перевернулся и выпал, так как пальцы Грагана нашли себе более важный, не терпящий небрежения объект: его собственное горло. Глаза же Грагана выкатились из орбит, а лицо сделалось фиолетово-закатным. Он кашлял и кашлял, но ломтик лимона надежно перекрывал ему трахею, и Граган умер через две минуты, но не от удушья — у него лопнул сосуд в мозгу.

 

 

* * * * *

 

 

— Я попрошу тишины, — Секретарь адресовал эту просьбу в первую очередь юной Сибилле Граган, которая без устали ерзала на пуфике и шумно сосала большой палец. — Это рутинная процедура (Сибилла не поняла), вы знаете, но я обязан зачитать вам стандартный текст — как, скажем, полицейские, простите за неуместное сравнение, зачитывают права своим задержанным. Не сочтите за намек. Мы дышим одним воздухом.

Госпожа Граган глубоко вздохнула и опустила руку в карман жакета. Она нашарила там нечто и, убедившись в присутствии этого предмета, послушно потупила глаза. Лицо ее, еще недавней Ягодки-Крошки, налилось красным соком. Ей было стыдно, она волновалась, но полнилась решимостью.

Секретарь тоже вздохнул, потянулся и взял со стола принесенную им толстую черную книгу с золотым тиснением. Госпожа Граган успела прочесть ее название: «Мальбом».

— Итак! — Секретарь нацепил очки, распахнул книгу на заложенном месте и начал читать. Все листы в книги были ламинированные. — В соответствии с параграфом третьим Ритуального Уложения, гласящим о Натурализации, а также физической и психологической Ассимиляции События и последствий Распада, утвержденным специальным указом от двадцать седьмого-двенадцатого… м-м, ладно, пропустим… и скрепленным подписью советника первого ранга Ферта, равно направленным на изживание бремени распада и должное восприятие теневых аспектов бытия, а также оздоровление психических резервов и ресурсов во имя эффективного решения глобальных государственных задач…так, пропустим, но только молчок! …членам семьи почившего в бозе или лицам, их заменяющим, предписывается Первое: задействовать почившего во всех аспектах совместного проживания, существовавших на момент События. Второе: обеспечивать соблюдение санитарных и гигиенических норм при выполнении Первого. Третье: выдерживать предписанный режим на протяжении шести месяцев с момента События. Четвертое: беспрепятственно предоставлять органам надзора возможность контролировать выполнение Первого, Второго и Третьего. Пятое: лица, замеченные в несоблюдении Первого, Второго, Третьего и Четвертого, несут административную и уголовную ответственность в установленном законом порядке.

Пятое Секретарь отбарабанил в ускоренном темпе, всем видом выказывая смущение и неудовольствие, вызванные обязанностью прочитывать такие неприятные вещи.

— А где будет папа? — громко и со слезами на глазах осведомилась Сибилла Граган.

— С нами, дорогая, — отозвалась мать. — Ну-ка, покажи мне глазки. Мне показалось, или сейчас действительно что-то произойдет?

Сибилла испуганно заморгала.

— Детское блаженное неведение, — сочувственно заметил Секретарь, отложил книгу и раскрыл уже папку, но очень похожую на книгу, и с тем же названием. У госпожи Граган дернулась щека. — С сегодняшнего дня она начнет взрослеть, — Секретарь вынул ручку, поставил галочку и подсказал, где расписаться.

— Господин Секретарь, можно мне попросить вас пройти со мной на одну минуту, — госпожа Граган встала. — Сибилла, сиди здесь и ни к чему не прикасайся. Прошу вас, пройдемте в гостиную.

Секретарь чуть нахмурился и нехотя отложил ручку.

— Сударыня, мне прежде хотелось бы…

— Это займет ровно минуту, — она подхватила его под колючий рукав и потянула за дверь. — Буквально на пару слов…

Стоило им выйти, как Сибилла соскочила с пуфика и приложила ухо к замочной скважине. До нее донеслись обрывки яростного диалога:

— Господин Секретарь! … я знаю, что бывают исключения…

— Сударыня…

— Пять! Не шесть месяцев, а пять…

— Сударыня, как вы можете просить меня…

— Возьмите, это вам… мы одни… здесь немного, но…

— Тягчайшее должностное преступление…

— Говорю вам, никто… Здесь нет ушей. Сошлитесь на детскую поправку…

— Но в вашем случае… возраст…

— Берите же, не стойте! …

— Пусть так, но я…

— Пять, господин Секретарь!

— Хорошо, но мне нужно связаться… такие вопросы… коллегиально…

— Понимаю… вот еще… этого достаточно?

— Повторяю, мне следует связаться с… Комитет решает… право ускорить… Но статус может выдать…

— Мы постараемся! Я обработаю его щелоком… Я лично состригу лишнее… Зубы… Подскажите — их что? Они сами, или мне…

— Обождите, сударыня.

Сибилла отпрыгнула от двери, вернулась на пуфик и только-только сунула палец в рот, как вышел взволнованный, разгоряченный Секретарь. Он быстро прошел к телефонному аппарату, изготовленному в виде морской раковины, нащелкал номер и приложился ухом к раковине поменьше — слушал шум моря, лишь одному ему ведомого, совсем как Сибилла только что слушала у двери, но только таясь не наружно, а как бы вбираясь в себя.

Вскоре набормотавшийся Секретарь вздохнул, пригладил волосы и молча показал вошедшей госпоже Граган растопыренную пятерню: пять. Пять, а не шесть.

Та возвела глаза к лепному украшению и вскинула полные руки, благодаря все то, что почитала выше себя, а Секретарь суетливо переложил пачку из брючного кармана в сюртучный тайный внутренний и застегнулся на все пуговицы.

 

 

* * * * *

 

 

— Мама, а все-таки — что стало с папой? — спросила Сибилла, когда Секретарь покинул их дом.

Госпожа Граган задумалась.

— К некоторым людям, — сказала она после паузы, — приходит злобный демон по имени Чокин Хазард. Как правило, он выбирает себе в жертву самых добрых, самых достойных людей. Как твой папа. И превращает их…

Она запнулась.

— В чудовищ? — обмирая, подсказала Сибилла, готовая верить всему, ибо мир ее рушился.

— Не совсем, — госпожа Граган налила себе ликеру. — Он превращает их в мертвецов, которые с каждым днем становятся все неприятнее. И все расстраиваются, поэтому закон…

— Что это такое — закон? — перебила ее Сибилла.

— Порядок. Порядок велит нам пережить наше горе и превратить его в праздник. Ты помнишь, как воду превращали в вино, и все веселились? Потому что, дорогая моя, жизнь всегда торжествует и жизнь всегда побеждает. Она всегда права…

Говоря это, госпожа Граган вдруг раздосадовалась на себя за недавнюю книгу. Покойный Граган представился ей образчиком здравомыслия и добродетели. Она позвонила в колокольчик. Вошла служанка — бледная, с перекошенным лицом.

— Стол накрыт? — строго осведомилась у нее госпожа Граган.

Та быстро, с перепуганной угодливостью закивала и сделала впопыхах реверанс, которого с нее никто не спрашивал.

— Пойдем, дорогая, — госпожа Граган стиснула плечо Сибиллы. — Время обедать. Я очень надеюсь, что за столом ты будешь держать себя в руках.

Они миновали гостиную, пересекли коридор. Госпожа Граган выпустила плечо и обеими руками налегла на дверные створки, распахивая их внутрь обеденной залы.

 

 

* * * * *

 

 

Граган сидел за столом.

Он был одет к обеду.

На нем была просторная рубаха навыпуск, поверх которой неподвижно дыбилась накрахмаленная салфетка; ниже были воскресные брюки, поверх которых постелили вафельное полотенце — свинство Грагана за столом было общеизвестно, хотя в иных отношениях он слыл человеком утонченным. Впрочем, полотенце и брюки домысливались, скрытые скатертью. В правую руку Грагана был вложен нож, в левую — трезубая вилка. Он восседал с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом. Граган выглядел так, будто только что отжал языком некий редкий деликатес и замер, прислушиваясь к ощущению. Могло показаться, что он раскусил жабу.

Сибилла попятилась.

— Мама, он будет сидеть с нами? — прошептала она.

— Конечно, — через силу улыбнулась госпожа Граган. — Это же папа. Ступай на свое место и не забудь повязать салфетку.

Та не шевельнулась.

— Я не хочу есть.

— Иди на свое место! — госпожа Граган взвизгнула так, что Сибилла подпрыгнула и боком, сама того не сознавая, подскочила к столу. — Сядь! Ты же видишь — я сажусь и вообще веду себя, как обычно. Возьми ложку и начинай есть.

— А молитву теперь не надо?

— О Боже, — вдова прикрыла лицо ладонью. — Разумеется, надо.

Они сидели друг против дружки; обе сложили руки лодочкой и пригнулись, закрыв глаза и бормоча скороговоркой благодарственные слова. Граган возвышался во главе стола и царственным видом — вопреки холодной неподвижности и утрате всяческих связей с жизнью — каким-то колдовским образом приближал к ним Того, кому они возносили хвалу. Точнее, не возносили, а словно высыпали ее изо ртов в подставленные тарелки.

В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, «когда ему унести господина».

— Подите вон! — та ударила ладонью по скатерти. — Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.

Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.

— Его будут кормить с ложечки? — жалобным голосом спросила Сибилла.

— Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.

— А почему у него горло зашито?

Госпожа Граган метнула взгляд на шов, выступавший над салфеткой.

— Потому что пришлось вынимать… то, что туда положил Чокин Хазард.

— Лимон?

— Да, лимон.

— Значит, лимоны есть нельзя?

— Почему же нельзя?

— Но их ведь приносит Чокин Хазард.

Госпожа Граган мучительно улыбнулась:

— Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь — голодать?

Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон. Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.

— Гущу кладите, — предупредила вдова. — Жидкое выльется.

Управляющий отважился:

— Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что…

— Пять! — отрезала госпожа Граган.

Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц — максимальный дозволенный срок.

Изо рта Грагана вытекла струйка.

— Оботрите ему губы! — приказала госпожа Граган.

Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.

— Сибилла, ешь! — внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу. — Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.

Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.

— Как — гулять? — спросила она чуть погодя.

Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.

— Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, — она с усилием сглотнула подступивший ком.

Сибилла снова перестала есть и опустила голову.

— Мама, мне противно, — прошептала она.

Та, против ожидания, не рассердилась.

— Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи… в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?

Сибилла ответила отрицательно.

— Мы жалеем не душу, а тело, — госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения. — Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами. — Тон ее невольно стал торжественным. — И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?

— На небе, — быстро ответила Сибилла.

— Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас… выучить нас… не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?

— Это больно, — поежилась Сибилла.

— Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, — согласилась госпожа Граган, — но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

 

 

* * * * *

 

 

Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.

Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его душу.

— Потребует щелока — да ради Бога, у меня все наготове, — похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. — И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.

— Мигом кости-то попрут, — заметила на это кухарка.

— Известное дело, — кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. — Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.

… Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше — за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.

Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.

— Чокин Хазард, — позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. — Чокин Хазард, ты там?

Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.

— Мама! — закричала Сибилла.

— Что тебе? — отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. — Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?

— Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.

— Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.

Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.

Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало — что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.

Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.

 

 

* * * * *

 

 

— Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?

— Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, — отвечал Секретарь.

Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному — на счастье, весьма просторному — супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну — жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.

В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.

Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.

Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.

«Поцелуй на ночь, — содрогнулась она. — От этого меня никто не освобождал».

Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.

«Поцелую», — решилась она.

Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.

Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.

 

 

* * * * *

 

 

Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу — являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.

За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.

— Видишь ли, — говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. — Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»… ты понимаешь, что это такое?

Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь — до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.

— Мы выбьем эту нездоровую скорбь, — доверительно сообщал Секретарь и облизывал ложку. — Пяти месяцев вполне достаточно для искоренения любого неудобоваримого чувства к трупу. Это проверено.

— Мир катится в пропасть, — вещал он в другой раз, бросая странные взгляды на притихшую, осунувшуюся госпожу Граган.

Сибилла ловила эти взгляды и загадывала, чтобы тот выпил того же коктейля, что выпало выпить папе, и сел на его место, а папа — на место Секретаря. На худой конец, он мог бы выпить тоника с аконитом.

Секретарь, в свою очередь, ощущавший неодобрение Сибиллы и наталкивавшийся на очевидное равнодушие госпожи Граган, начинал говорить быстрее:

— Я приметил в вашей спальне модный роман. Моя бы воля — я высек бы автора публично, при большом стечении зрителей.

Госпожа Граган, памятуя, что модный роман явился косвенной причиной ее нынешних мучений, внутренне соглашалась с Секретарем, но внешне оставалась безучастной: ей был противен этот въедливый выжига-соглядатай.

Секретарь, не найдя ножа, взял его у Грагана и стал нарезывать мясо.

— Не за горами времена, — произнес он с надрывом, — когда смерть под влиянием таких вот, с позволения сказать, художественных опусов, станет радостным переживанием — запретным, конечно, и оттого еще более притягательным. Помните? «Все, что гибелью грозит, для сердца…м-м…смертного таит неизъяснимое блаженство». Вы это уже проходили в школе? — обратился Секретарь к Сибилле.

Та пожала плечами: не помню.

— Да, — не унимался секретарь. — Изобретут специальные замедленные препараты с гибельным и насладительным действием. Наподобие наркотиков, но с верным летальным исходом. За их покупку и продажу виновные будут подвергаться уголовному преследованию. Потом вообще… — Он лихорадочно ослабил узел галстука. — Смерти начнут искать везде, как запредельного удовольствия. От людей будут прятать ножи и веревки… Станут искать маразма, который — та же смерть, то же автоматическое удовольствие…

— Пожалуйста, прекратите, — не выдержала и взмолилась госпожа Граган. — Меня сейчас вырвет. Сибилла, иди к себе в детскую… поцелуй господину Секретарю руку… теперь мне… теперь папе… иди.

 

 

* * * * *

 

 

Прошло четыре месяца. Грагана уже не носили, его возили по полу из комнаты в комнату, из залы в залу, и он, как слизняк, оставлял за собой мокрый след — полосу, предотвратить которую не удавалось даже одеванием Грагана в двойные брюки, которые все равно мгновенно промокали.

Он начал вздыхать, словно раздавленный гриб-пыхтун; из него то и дело вырывались тошнотворные клубы невидимого газа. Его приволакивали в спешке, с пришепетывающей руганью, а Секретарь, который с опереточной неожиданностью объявлялся в дверях, запрещал растворять окна и подтирать за усопшим. Пятясь, он распахивал за собой дверь за дверью, открывая дорогу к месту очередного граганова бдения, будь то рабочий кабинет, столовая, спальня, совмещенный санузел, где Грагана купали в пенистом шампуне зеленоватого, под стать купальщику, цвета.

— С нелегким паром! — так Секретарь приветствовал Грагана, закутанного в банное полотенце. И Граган мог ответить ему лишь отпечатком собственного тела на махровом полотнище, своеобразным негативом — если, конечно, содержимое шершавого валика могло иметь хоть какую-то связь с позитивом.

Эта связь была под вопросом — во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.

Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.

Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца — на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа — губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.

Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.

— Темный сделался, дьявол, — жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. — Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке — тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.

— Хоть бы скорей закопали, — вторила ей товарка.

— Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.

Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.

 

 

* * * * *

 

 

Сибилла не меньше взрослых ждала похорон, назначенных на первую пятницу ближайшего уже месяца. Ей был куплен особый подарок, приличествующий событию: новая кукла Николь; у Сибиллы уже была Николь в гостях, Николь в школе, она же — на пляже, с друзьями, в горах, в процедурном кабинете, в танцевальном училище возле шеста. И госпожа Граган, в пику фантазиям романиста больше не сомневавшаяся в праздничной окраске ритуала, присмотрела, а за неделю до торжества и приобрела для Сибиллы кукольный набор, где было все, чтобы пышно и торжественно похоронить Николь, вплоть до игрушечного блокнота с отрывными приглашениями — уменьшенными копиями тех, что стопкой лежали в ящике осиротевшего письменного стола, монументального наследия Грагана.

Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.

За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.

Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.

Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.

Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь — невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет — входила в дом, попирая мерзость.

Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.

Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.

— Мы уже все проветрили! — кричала она в трубку, расцветая на глазах. — В полдень! Ровно в полдень!

И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.

На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке — соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.

Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.

Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.

А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.

Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.

— Смотри, осторожнее с этим! — предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган. — Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны — крестики, например, ими легко подавиться.

 

 

© июнь 2002

 

 

Композиция шестая

 

ДВУРУШНИК ТВИКС

 

 

Правый и Левый бок о бок приблизились к погребку, бок о бок спустились по ступеням просторной лесенки, бок о бок остановились перед дверью, которая своими толщиной и прочностью не уступала двери банковского хранилища.

С поверхностного взгляда Правый и Левый выглядели одинаково: мордастые, брыластые, плечистые, стриженные под ежиков, в узких солнцезащитных очках и рубахах навыпуск.

Бар был открыт, однако оба задержались у входа, развернулись друг к другу лицами и молча выставили свои кулачищи-кувалды. Трижды, в лад, качнув предплечьями, они выбросили пальцы: Правый — пять, а Левый — шесть.

Правый покладисто кивнул, и Левый прошел первым.

Этот ритуал разыгрывался каждое утро — да и вообще всякий раз, когда время и обстановка позволяли установить очередность.

По случаю утра в баре было темно и пусто, но оба остались в очках. Правый и Левый, перемещаясь в подвальчике с автоматизмом давней привычки, взгромоздились на кожаные табуреты и навалились на стойку. Бармен промелькнул мотыльком, приютившим под горлом второго, младшего мотылька, и, предусмотрительно не вступая в беседу, извлек из мрачного подстойного тартара пару квадратных стаканов, уже заранее наполненных ядом шоколадного цвета. — Приятного дня, — пожелал он Правому и Левому.

Те снисходительно наклонили лбы и приложились к стаканам. Правый отпил, вздохнул, оглянулся, никого не увидел и вздохнул еще раз, словно расписывался под мирной гармонией, которая, в свою очередь, была чем-то вроде ежеутренней оперативки, нуждавшейся в его резолюции.

— Дела? — осведомился Левый, продолжавший смотреть прямо перед собой. В черных очках мягко наигрывала цветомузыка.

— Будут, — кивнул Правый.

— Уровень?

Правый презрительно скривился: ерунда, дескать.

— Как тебе нынче босс?

— А тебе? — улыбнулся Правый.

И оба перемигнулись, ибо не вправе были обмениваться не только сведениями о полученных поручениях, но и личными впечатлениями от работы на хозяина.

Правый и Левый служили Руками фигуры, в определенных кругах известной под именем Твикс. Главным условием их деятельности было неведение одной Руки касательно дела, которым занималась другая. Таким образом получалось, что одна Рука, случись ей по роду работы угодить в клещи, не смогла бы в достаточной мере обрисовать замысел Твикса, являвшего собой мозг. И обе Руки, Правая и Левая, хорошо помнили слова Твикса о том неоспоримом факте, что среди одноруких людей тоже встречаются гениальные везунчики.

Твиксу нравилось мыслить себя цельной личностью. Однако самую цельность эту он понимал через надежно контролируемый сепаратизм. Была бы его воля, он подчинил бы ей каждый орган своего тучного, закормленного тела, но здесь его прыть умерялась премудрой природой, так что потребность в главенстве пришлось обратить на доверенных, особо приближенных к телу лиц, среди которых были уже знакомые нам Правый и Левый, плюс надежный шофер; кроме них, Твикс не доверял никому и ни в чем. Он был жирен, хитер, коварен и несколько самонадеянно воображал себя воплощением сраженных отцов козы-ностры — воплощением, вне всяких сомнений, более удачливым и продвинутым, как было принято выражаться в некоторых кругах, которые, невзирая на некоторость, возобладали над многими.

Сегодня он призвал к себе Левого с Правым и для начала велел им сыграть ему в четыре руки на белом рояле — инструменте, способном украсить любой, даже самый взыскательный, концертный зал; залам, однако, пришлось обходиться без этого чудо-рояля, ибо чуда возжаждал Твикс, и получил это чудо без малейших затруднений и без малейшей в нем нужды. Особое удовольствие доставляло ему то, что Правый и Левый пианисты смыслили в музыке еще меньше, чем он; в очередной раз оказывалось, что Правая Рука не знает, что делает Левая, и жуткий мотив, которой под пыткой вытягивали из рояля их толстые пальцы, лишний раз подтверждал это важное условие Твикса. Что и требовалось. Правый и Левый были обучены играть «Сурка» и несколько популярных мелодий для дорогих автомашин. Твикс утверждал, будто под наигрыш двух подручных ему лучше думается.

Два поручения, данные Рукам, должны были привести к результатам, которые сложатся наподобие половинок ядерного заряда и произведут эффект, сопоставимый с эффектом последнего.

…В баре, специально в честь прибытия Правого и Левого, возник стриптиз. Верные Руки немедленно обратили свои взоры к шесту, и бармен, между прочим известный под прозвищем Крестовина, ловко поменял местами их пакеты с секретными поручениями. Он, Крестовина, с недавних пор был надежно и безнадежно подкуплен лицами, которых уже давно раздражала деятельность пронырливого Твикса — оный Твикс, по их дружному убеждению, окончательно уподобился хищной акуле с недопустимо острыми плавниками.

Правый и Левый расплылись в улыбках, довольные почтением, которое выразилось в организации прыжков, сокращений и содроганий при пустом помещении.

Танцовщица была из новеньких: невзрачная, худосочная пташка, но двум Рукам, привычным больше к Рукопожатиям, женские прелести виделись делом второстепенным. Они не любили подарков, они дорожили вниманием.

Наконец, разнеженные донельзя, они отвернулись. Крестовина сложился в угодливую спираль — вернее, намекнул на физически немыслимый и все же по требованию осуществимый изгиб. Девица отвалилась от шеста, невесть откуда достала пудреницу и распахнула глупый глаз навстречу другому глупому глазу, в зеркальце.

Правый допил свою порцию и взял со стойки пакет. Левый сделал то же самое и забрал свой.

— Тебе интересно? — спросил Правый, постукивая пальцем по пакету.

— Нет, — покачал головой Левый и ухмыльнулся. — Нисколько не интересно.

— И мне не интересно, — Правый сполз с табурета и пошел к выходу.

Левый выщелкнул в направлении Крестовины десять долларов и последовал за Правым.

На улице они снова замерли друг против друга, вторично перемигнулись, звонко ударили по рукам и разошлись в разные стороны.

Свернув за угол, Правый вновь остановился, сломал печать, разорвал обертку — вся эта канитель была, разумеется, совершенно излишней, и Твикс мог спокойно отдавать свои распоряжения устно, с глазу на глаз, но хозяин был без ума от рискованных театральных вывертов. В пакете лежала папка, в папке — листок с заданием на сегодня. Задание было написано шифром, который понимали только Руки и Твикс. Правый знакомился с инструкцией до тех пор, пока не уразумел, что сегодня ему предстоит повидаться с Гориллой Крэшем и сообщить ему некоторые важные сведения не позднее полудня. Горилла Крэш был давним конкурентом Твикса; что до сведений, то они касались творческих планов другого соперника, Ломщика. В инструкции особо подчеркивалось, что Верная Рука должен слить информацию не раньше и не позже, а ровно в полдень.

Усвоив поручение, Правый взглянул на часы, вскинул руку и остановил таксомотор. До полудня оставалось сорок пять минут, и стоило подстраховаться. Он приказал водителю остановиться за два квартала от особняка Гориллы и какое-то время слонялся без дела, поминутно сверяясь с циферблатом. Когда на часах изобразился полдень без одной минуты, Правый позвонил и секундой позднее уже был обыскан, обхлопан, просвечен и унижен настолько, насколько позволял его статус парламентера.

Горилла Крэш нежился в бассейне, сопровождаемый в вялых играх двумя особами, надобности в которых он по причине преклонного возраста не испытывал никакой.

— Малыш, который вечно Прав, — пробурчал он, берясь за перила и через силу выгружаясь из неестественно лазурной воды. — Если ты, малыш, явился с худыми вестями, то тебя придется загипсовать. И знаешь, почему? Потому что ты, Верная, но Шкодная Рука, претерпишь множественные закрытые и открытые переломы.

Правый осклабился, сверкая свежими фиксами:

— Хозяину сильно мешает Ломщик. Мешает до того, что он решил позабыть о распрях и сообщить вам нечто любопытное.

— В самом деле? — Горилла заметно возбудился — гораздо сильнее, чем мог бы под влиянием невостребованных особ из бассейна. В те редкие минуты, когда Горилла решался прибегнуть к их услугам, он заставлял наложниц шептать ему в шерстяное ухо слово «Ломщик», и у него все получалось. — Говори! — потребовал Горилла, укладываясь в шезлонг и берясь за стакан с соломинкой.

Под пристальными взглядами телохранителей Правый склонился над Гориллой и в течение минуты шептал ему некие темные слова. Когда он высказался, Горилла насупил брови, хлюпнул коктейлем и крепко задумался.

— Это правда? — осведомился он, наконец, обращаясь, скорее, к себе, нежели к послу недружественной державы.

Правый развел руками:

— Некорректный вопрос. Моя задача — передавать информацию. Ее достоверность не входит в мою компетенцию.

— Твикс мухлюет, — скривился Горилла. — Все это очень и очень странно. У меня есть совсем другая информация. Я… впрочем, это тебя и вправду не касается. Мальчики! — запрокинулся он. — Проводите его. Господин Правая Рука сообщил нам нечто столь же аппетитное, сколь и подозрительное. На сей раз его не надо бить, его можно даже угостить чем-нибудь прохладительным.

Правый склонился в полупочтительном поклоне, Горилла махнул рукой и яростно впился в соломинку.

Мальчики, довольные перемирием по той причине, что сами мало чем отличались от Верных Рук Твикса и испытывали к Правому натуралистическую симпатию, провели его в сторожевую будку, где они побеседовали о погоде, увеселительных мероприятиях и биржевых новостях. После чего Правый, полностью удовлетворенный, отбыл, не понеся никакого ущерба, хотя был готов ко всему.

Чистая случайность не дала ему столкнуться нос к носу с Левым, который, как и сам он совсем недавно, околачивался неподалеку и постоянно сверялся с часами. В пакете, который вскрыл Левый, содержался приказ явиться к Горилле Крэшу ровно в час дня и сообщить ему некие сведения все о том же ненавистном, заслуживающем адских мучений Ломщике. Эти сведения несколько отличались от тех, что были переданы Правым — изюминка, по замыслу Твикса, состояла в очередности их подачи. Именно эта дьявольски выверенная последовательность должна была привести к тому, что оба — и Крэш, и Ломщик — благополучно взлетят на воздух вместе со своими приспешниками, домочадцами, любовницами и дутым авторитетом.

 

 

* * * * *

 

 

— Я ваш мозг, мальчики, — Твикс, в благодарность за верную службу, потрепал по щеке сперва Правого, а потом Левого, которые преданно стояли перед ним, вытянувшись во фрунт. — Ваши разрозненные, но в то же время единые в смысле высокого, вам недоступного, промысла, действия вечером приведут к результату, который наполнит вас законной гордостью. Вы хорошо поработали и заслужили право на отдых. Сейчас мы с вами отправимся в одно чудесное местечко и славно скоротаем досуг в ожидании добрых известий.

Он простер руки, и Руки супротивные, принявшие человеческое подобие, приложились устами к драгоценным перстням.

Твикс затрусил по мраморной лестнице — тугой комок жира, затянутый в накрахмаленную сорочку, блескучий пиджак и неприлично зауженные брюки, обернутый богатым кушаком.

Правый и Левый, блистая орхидеями в петлицах, спешили следом.

Дверца машины бесшумно распахнулась, первым втиснулся Твикс и развалился на подушках; рядом с ним скромно и бдительно пристроился Правый.

Левый сел впереди и, получив разрешение, раскурил сигару.

Водитель, за низменность функций прозванный «Левая Пятка», повернул ключ зажигания. Благодаря этой простой операции Твикса, а также его Правую, Левую Руки и Левую Пятку разорвало на части и разметало в радиусе полутора километров.

 

 

© июль 2002

 

 

Композиция седьмая

 

ЯСНОЕ ВРЕМЯ

 

 

Ире Терентьевой,

Которая Обнаружила Бранвина

 

 

Бранвин Дар попирал стопами древний утес, удалившись от обсерватории на добрую милю. Он стоял каменным исполином, поставленным на века, во край угла. Он подставлял лицо потокам воздуха. Он был открыт свирепым сражениям, которых, впрочем, не было вовсе. Царствовал мир.

Ветер трепал плащ Бранвина, солнце отсвечивало от тонкого обруча, сообщая благородному, точеному челу дополнительное великолепие. Он не заметил, как к нему подошла розовоплечая Эо в просторной тунике с маловразумительной эмблемой на груди; та же эмблема была вытеснена на ненужных застежках, которых у Эо было, как звезд на Млечном Пути.

— Все будет хорошо, Бранвин, — Эо положила ладонь на его мускулистое плечо.

— Не знаю, — нахмурился Бранвин Дар, не оборачиваясь. — Скажи мне, что позволяет тебе сулить мне удачу?

Эо рассмеялась смехом немой серебристой рыбки:

— Тебе не может не сопутствовать успех, — она благоговейно посмотрела на персонального достоинства узор, вытканный на шелковой рубахе Бранвина. Рунические письмена, заключенные в круг, гласили: Бранвин Дар.

Бранвин Дар, отогнав неуместные мысли, приобнял Эо за талию, прозревая в собеседнице не объект предосудительного, пускай кратковременного, вожделения, но единственно — верную планетарную подругу.

— Посмотри на это, Эо, — тихо сказал Бранвин Дар, не без сожаления отнимая десницу от планетарного девичьего бока и простирая ее вперед. — Взгляни на это — может статься, мы любуемся этим зрелищем в последний раз.

Зрелище было и впрямь грандиозное: стеклянные купола, разноцветные шпили, случайные фейерверки, бегущие строки с цитатами из литературных памятников — с такого расстояния, впрочем, неразличимые, — и все это пиршество вольного духа бушевало на далеком горизонте: там, где в бурливое ультраморе вонзался продолговатый мыс, он же — коса.

— Бранвин Дар, — нахмурилась Эо. — Тебе, как руководителю проекта, не пристало предаваться унынию. Ты победишь. Ты сможешь отвести беду, ты взорвешь астероид. Ответь мне, будь добр, сколько раз ты проверил расчеты?

— Двести восемь, — отозвался Бранвин Дар. — Я проверил бы вдвое меньше, когда бы не мелодия…

Тут он запнулся и прикусил язык.

— Мелодия? — Эо недоуменно взирала на него. — Какая мелодия?

— Пустяк, забудь, — Бранвин Дар через силу растянул свои сочные губы в улыбке. — Легкое недомогание. Что поделать — мне пришлось понервничать, и перегрузки не могли не сказаться.

— Я вылечу тебя, — на миг Эо приникла к нему и тут же отпрянула, уточняя: — Когда все будет кончено. Когда ты отвратишь от нас угрозу.

— От всех нас, — расширенная эхолалия Бранвина Дара говорила о том, что его умственному взору открываются века благоденствия, которого не омрачали ни войны, ни стихийные бедствия, но только созидательный труд.

Эо молча, не без зависти, поглаживала эмблему Бранвина Дара. Он мягко отвел ее пальцы:

— Пора!

— Да, пора, — лицо Эо сделалось предельно серьезным — до того сосредоточенным, что казалось, будто оно сейчас не выдержит и треснет, как фарфоровое, и миндаль ее глаз упадет к ее же замешкавшимся ступням, и щеки, подобные гипсовым персикам, пойдут сетью трещин, и брови провиснут, а губы, напротив, лопнут, оросив бледной сукровицей так и не распробованные, не отведанные, запретные до поры наливные губы Бранвина Дара.

Тот повернулся и зашагал к обсерватории, с каждым шагом забывая об Эо, всяким ступом давя очередной клочок желания — малодушного перед лицом глобальной катастрофы. В голове наигрывало: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми. Эти простенькие ноты, которые не только не добирали до апогея, но срывались на досадную третью ступеньку, казались ему воплощением назойливого, мигренозного уныния. Он слушал их уже давно — задолго до того, как возник астероид, грозивший в секунду разрушить многовековое спокойствие, смести сады и преобразовать всяческое изобилие не то что в недостаток, но в полное ничто с креном в минус. Пройдут какие-то часы, и, в случае фиаско, безмятежному существованию, которое давно и надежно заполонило счастливое человечество, будет нанесен сокрушительный удар.

Мелодия, однако, возникла гораздо раньше и, как догадывался Бранвин Дар, была неким образом связана с его невинным и беззаботным хобби, которому суждено было разделить судьбу всего окружающего мира, а с этим Бранвин Дар примириться никак не мог. О хобби не знал никто, и Бранвин Дар не уставал упиваться своим гарантированным правом на личную жизнь. Как только это право оказалось в опасности, он первым вызвался возглавить проект по спасению планеты и предложил уничтожить небесное тело при помощи дальнобойной лазерной пушки. Таких, за ненадобностью, давным-давно не делали, и Бранвину пришлось денно и нощно изучать военные архивы; он не спал и не ел, пока не добился своего и не представил Совету техническое обоснование.

Вдыхая на пять скорых нот и выдыхая на две долгие, Бранвин Дар вошел в обсерваторию. Отставшая Эо видела, как персонал вытянулся в струну; Бранвин Дар, превозмогая себя и памятуя о вежливости, состроил на ходу вымученный полупоклон. Он поспешил к прозрачным лифтам, один из которых в несосчитываемые мгновения вознес его к орудию небесного уничтожения. Купол обсерватории давно разломился; хромированное жерло враждебно следило за темным небом, которое безуспешно притворялось в попытке изобразить оскорбленное непонимание.

— Только цифры, — потребовал Бранвин Дар, берясь за винты и впиваясь в окуляры. Не доверяя никому и ничему, когда доходило до дела, он и сейчас намеревался отключить автоматику и стрелять персонально, вручную.

В наушниках, которые ему немедленно приладил кто-то юркий, загремели числа с дробями, скрывавшие за собой параметры и показатели, необходимые для поправок при наведении пушки.

Бранвин Дар взволнованно и радостно улыбнулся, когда обнаружил яркую звездочку — астероид, металлическую глыбу с десяток километров в поперечнике. Если все пойдет, как задумано, то через пять минут эта штука превратится в беспомощное пыльное облако.

Справа подсунулась чья-то рука и влажной губкой вытерла пот со лба Бранвина Дара.

— М-м, — промычал в ответ Бранвин Дар, и непонятно было, благодарит ли он или велит услужливому невидимке не отвлекать его от важного дела.

Он глубоко вздохнул, проклиная неотвязные кошачьи ноты: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми.

— Еще раз цифры, — приказал Бранвин Дар. Прослушав их, он процедил: — Ясно.

Многое было ясно. Ясный полдень, век-имярек.

У него дернулось веко, до залпа оставались секунды. Большие пальцы Бранвина Дара прилипли к пусковым кнопкам, которые полагалось нажимать одновременно.

— Время! — шепнули наушники. — Командор Бранвин, время!

— Не спешите, — шепнул он не без раздражения, продолжая медлить. — Не торопитесь, постойте, постойте. Дайте мне прислушаться. Тот, кто водит моей рукой, может уйти.

Он ждал, когда простенькая мелодия в очередной раз остановится на повторном «ми».

— Время, — наушники зажили сотней исступленных шорохов. — Почему вы не стреляете, командор?

— Ми, — мяукнул Бранвин Дар и вдавил кнопки в рукояти.

Из пасти обсерватории вырвался столб изумрудного света. Он устремился в космос и, казалось, потерялся там, не в состоянии соперничать с его мраком, но это впечатление было обманчивым. Луч не интересовался мраком, заполнившим мир и бывшим миром, лучу был нужен материальный предмет. И он достиг этого предмета и поразил его в самую сердцевину. Космический катаклизм, как и многие великие вещи, отразился в земных умах мелким, почти неприметным событием: красивая звездочка погасла, вот и все, а цифры поменялись на другие, малые, водительствуемые нулями, за первыми из которых суетились разграничительные запятые.

Обсерватория взорвалась ликующим ревом.

Бранвин Дар приклеился к окулярам пушки и не мог оторваться от созерцания отрадной пустоты. Он ощущал прикосновения восторженных рук. Касания ранжировались от легкого уважительного дотрагивания до панибратского похлопывания, которое исходило от равного, а то и повыше.

— Молнию! Молнию на все континенты! — кричали вокруг. — Цивилизация спасена! Бранвин Дар навечно вписал свое имя в Книгу Жизни!

— Это только имя, — пробормотал Бранвин Дар, встал и, ни на кого не глядя, пошел к выходу. Его ждало хобби; путь Бранвина Дара лежал в Сторожевую Башню, его частное обиталище, в котором апартаменты совмещались с лабораторией слежения за космическими телами и Умного Деланья.

Сторожевая Башня представляла собой башню в ее хрестоматийном варианте; единственным, что могло разочаровать накатанное воображение, было отсутствие обязательного приложения — прочих башен, стен, рвов, мостов, да и замка или, на худой конец, кремля, хотя бы провинциального. Но в остальном это было добротное строение, стилизованное под средневековый памятник — правда, в нем, в самом верхнем сегменте, размещался прожектор, который совершенно не вязался с веками мракобесия. Все дело было в том, что зодчий, стараясь угодить подрядчику, который никак не мог решить, что же ему нужно — крепостная башня или маяк, — отважился соединить в своей постройке одно и другое; капризным заказчиком выступил, разумеется, не Бранвин Дар, а древний, ранее новый, мускулистый человек с короткой стрижкой и золотой цепью на шее, имя которого не сохранилось в Книге Жизни. Заказчик давным-давно канул в небытие, истребленный друзьями в эпоху раздоров; гибрид же остался. В верхнем этаже Башни, куда вела винтовая лестница, располагалась каморка, которую Бранвин Дар сделал своим сокровенным жилищем и местом проведения тайных опытов. Что до юридических тонкостей башневладения, то обошлось без них, ибо Сторожевую Башню даровал Бранвину Дару Совет, признавая его заслуги в предугадывании и предотвращении космических катастроф.

В этой-то Башне и совершалось Умное Деланье — занятие, бывшее секретной страстью Бранвина Дара, его простительной мелкой причудой. Он не придавал ему слишком большого значения, будучи мужем трезвым и рассудительным, но отдавался всей душой. Пренебрежительно-высокомерное отношение к хобби нисколько не противоречило пресловутому негодованию при одной только мысли о том, что какая-то железяка вот-вот положит ему конец. Бранвин Дар достаточно высоко ценил себя как отдельную особь, наделенную правом на прихоти, чтобы смириться с подобным исходом.

Он вынул магнитную карту и чиркнул в замке, обладавшем тремя степенями защиты. Зажегся красный огонек; Бранвин Дар приложил ладонь, и свет поменялся на желтый. Тогда Бранвин Дар присел на корточки, протер глаза и заглянул в идентификатор сетчатки. Замок разродился приветственным аккордом и щелкнул. Бранвин Дар вступил в свою келью.

 

 

* * * * *

 

 

Своему хобби он дал простое и точное название: Гармония.

Бранвин Дар приблизился к верстаку, где покоилась огромная темная книга, переплетенная в металл. Старинный фолиант хорошо сохранился; «Malbum» — это слово было вытиснено на переплете, изрядно затертое временем. Бранвин Дар распахнул том, отложил в сторону школьную закладку с таблицей умножения. Вынул лист, лично вложенный два дня назад, с собственноручно выполненным переводом.

— Сульфур, — пробормотал Бранвин Дар и оглянулся в поисках названного. — Две меры… Ну-ка, посмотрим.

Он подошел к маленькому шкафчику, который оказался первобытной печкой. За железными дверцами не угасал трепетный огонь, поддерживая дух в небольшой водяной бане, на которой вот уже восемь месяцев кипятилась густая сверкающая смесь. В глубине, если хорошо приглядеться, угадывалась изящная размытая спираль, похожая на туманность.

Бранвин Дар заключил сосуд в руки, не снимая с огня и пробуя температуру. Та была правильной, возгонка протекала удовлетворительно.

С Бранвина Дара давно слетели степенность и высокомерие. Отлично зная, что в Башне он недосягаем, Бранвин Дар суетливо побежал обратно к книге, заглянул в нее, перелистнул, лизнув пальцы, несколько страниц, сверился с окончанием. По его разумению выходило, что черновой, приблизительный синтез можно попытаться осуществить прямо сейчас.

Рванувшись по-рыцарски, скупо, к антикварному сундуку, он отвалил крышку и начал рыться в его недрах, пока не распрямился с маленькой зеленой склянкой в руке. Бранвин Дар вынул тугую пробку и осторожно понюхал, а после запрокинул голову и какое-то время стоял неподвижно. Потом он медленно опустил склянку обратно в сундук и повернулся к печи.

Он утратил всякое — кроме чисто фотографического — сходство с руководителем проекта по уничтожению губительного астероида. В его глаза вошла непроглядная ночь.

— Цвет, — прошипел Бранвин Дар и щелкнул пальцами.

Воздух вокруг заискрился и задрожал, протянулась бледная радуга. Правда, цвета располагались в ней не вполне обычно — красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, зеленый, желтый. До-ре-ми-фа-соль-фа-ми. Унылая гамма с обязательным сбоем. Протяжный стон, полный муки, пришедший из ниоткуда. Стон беспросветного отчаяния с добавкой обиженного, детского неудовольствия.

— Звук! — пальцы щелкнули, и радуга спела гамму.

Но теперь Бранвин Дар знал доподлинно, что гамма — необходимая ступень на лестнице Умного Деланья.

— Запах! — воскликнул Бранвин Дар, и, по мановению его руки, келья наполнилась пряными ароматами.

На лбу его выступил пот.

— Плоть! — прошептал он и сделал руками замысловатое движение, но в этот раз ничего не случилось. Диковинная радуга пела тоскливую песню и благоухала корицей, но это было все.

— Плоть! — повторил он приказ тем же тоном, каким недавно требовал цифр.

Но плоть не стала.

Бранвин Дар, придя в неистовое раздражение, склонился над сосудом и больно щелкнул по нему ногтем. Сосуд качнулся; далекая туманность всколыхнулась, как слой жидкости в стакане, полном коктейля. Бранвин Дар притворил дверцы, погасил свет и, темный лицом, вышел из кельи.

У него снова не вышло, хотя сегодня он, казалось бы, заслужил своим метким выстрелом право на успех.

Но это временная неудача. Баня кипит, огонь пылает, и книга еще не дочитана до конца. Еще многое не расшифровано, многое остается необъясненным.

Он начал быстро спускаться по винтовой лестнице, желая как можно скорее убраться из Башни. Его терзало разочарование, но это происходило не в первый раз, и он знал, что к утру его хандра сойдет на нет. Он пойдет к Эо — да, именно так он сейчас и поступит.

Бранвин Дар покинул башню и быстро направился к обсерватории.

Не успел он пройти и десятка шагов, как неровный отломок, лютый в своей отъединенности от родительской массы и раскаленный после путешествия сквозь атмосферу, вошел ему в правую теменную область и вылетел столь же горячим, но влажным, из-под угла левой нижней челюсти. Отломок вонзился в песок, но Бранвин Дар этого не заметил.

Перед ним расстилалась изумрудная равнина. Она была плоской, как блин; воздух стоял неподвижно, царило мертвое безмолвие. На небе замерли луна и солнце. Шурша травой и путаясь в одеянии, к нему уже шел, пригнувши голову, разъяренный Господь. Иисус Христос приближался очень быстро, его вид выражал крайнее негодование. На ходу он приговаривал:

— Ах ты, скотина, ну ты и скотина.

Бранвин Дар огляделся по сторонам, но вокруг никого не было, и он понял, что обращаются к нему одному. Он не стал отвечать, а вопросительно, если только не совершенно безмысленно, прикоснулся указательным пальцем к своей груди, желая уточнить нечто важное.

Рот его раскрылся, но голос отказал.

Бранвин Дар слушал, как шуршат, приближаясь, шаги.

 

 

© июль-август 2002