Холмсиана

Дело о шарфе

(на смерть Березовского)

 

— Но как же, Холмс? – воскликнул я. – Как такое возможно? Мориарти повесился?

Мой друг сочувственно посмотрел на меня.

— Ватсон, — мягко проговорил Холмс. – Прочтите, что написано на шарфе.

— «Зенит», — прочел я по складам.

— Ватсон, мало-мальски культурный человек должен знать, что этот клуб в последнее время преследуют неудачи. Мориарти тяжело это переживал.

Подошел Лестрейд.

— Мистер Холмс, я прошу, пусть это останется между нами…

— Конечно, Лестрейд. Поздравляю вас. Вы блестяще раскрыли это дело.

— Снова вся слава Лестрейду, — вздохнул я. – А что же вам?

— А мне – кокаин, — улыбнулся Холмс, насыпая две дорожки.

Я смотрел, как он нюхает.

— Но все-таки как же? – Какая-то мелочь не давала мне покоя. – Мориарти пошел в ванную, повесился там на шарфе, бросил его на пол, лег сам и умер?

— А вот так!

Холмс пустился в пляс.

— Кокаин, кокаин! – кричал он радостно.

 

Литературный анализ

 

Почему Мориарти не убил Холмса сразу? Сделать это не составляло никакого труда. Холмс жил открыто. Можно было послать кого угодно и пристрелить его на выходе из дома 221Б. Но Мориарти не только тянул до последнего, но и всячески усложнял процесс, поджигал зачем-то квартиру, выманивал Холмса на свидание к водопаду. Зачем?

Я думаю, Мориарти был влюблен в Холмса. Интеллект — это любому дураку известно — является сильнейшим сексуальным аттрактантом. Мориарти лез из кожи, громоздя злодеяние на злодеяние в надежде соблазнить Холмса. И не терял надежды до самого конца.

Это правильная теория, однако есть одно но. Холмс жил с Ватсоном. Конечно, Мариарти был склонен к садомазохизму, но садомазохизм приятен внутри пары, а не снаружи. Одно дело самому щеголять перед Холмсом в ошейнике и совсем другое — знать, что это делает Ватсон. Любому мазохизму положен предел. Чувство есть чувство. Никакой Мориарти не стал бы терпеть так долго.

Поэтому я уверен, что Мориарти был влюблен в Майкрофта. И щадил Шерлока ради брата. Тогда все сходится. Майкрофт заправлял делами высшего, трансконтинентального уровня. Холмс все же не дотягивал до него, а Мориарти мог желать себе только первый сорт. Майкрофт был одинок. Майкрофт посещал клуб молчунов — понятно, чем там занимались и почему молчали. На дворе была викторианская эпоха. Мориарти угрожал Холмсу в надежде повлиять на Майкрофта и в итоге решил-таки его уничтожить, чтобы разбить это каменное сердце.

 

Холмс и Джек

 

Я снова думаю о Холмсе. Как он все-таки обходился без женщин? Здоровый же мужик. Давайте на минуту допустим, что он не пользовался в качестве замены Ватсоном. Ну, предположим на миг. Что остается? Безусловно, проститутки. Между тем в это время там орудовал Джек Потрошитель. Шляясь по блядям, Холмс не мог про него не слышать. Да если бы и не шлялся — все равно. Но он его не ловил, иначе непременно поймал бы. Почему? Я думаю, Холмс и был Джек Потрошитель. Во-первых, уважал анатомию. Во-вторых, действительно не жаловал женщин и после соития ожесточался. В третьих, Потрошитель оказался неуловим — то есть вполне себе уровень Холмса, да и в ментовке были связи на крайний случай, тот же Лестрейд мог прикрыть.

 

Возвышение

 

— Но как же, Холмс! – вскричал Ватсон. – Мориарти на всех экранах.

— Это иллюзия, Ватсон, — невозмутимо ответил Холмс. – Это Трамп. Я уговорил Федора Конюхова взять его в кругосветное путешествие. На воздушном шаре. Через Арктику. Очень духоподъемное. А сейчас мы едем ко второму акту «Аиды». Помните? Там-там, трам-пам-пам. Миссис Хадсон! У нас остался холодный ростбиф? И шампанское. У меня зверский аппетит.

— Но он же задохнется в стратосфере!

— Естественно. Одной Обамой станет меньше.

— Холмс, сколько процентный кокаин вы нынче приняли?

— Я? – удивился Холмс. – Уже и не помню. 10 или 15.

— Но Федор Конюхов летит через Атлантику во Флориду!

— Тем лучше, заберет там Хиллари и Монику. Он превратит их в истинных православных перед лицом вечности.

…Ложа в театре опустела. Всем не понравился запах путешественника Федора Конюхова. Да и остальные не благоухали.

 

Дедукция

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 Детская травма

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 Пестрая лента

 

 

В спальне воцарилась мертвая тишина. Ее нарушали порывы ветра за окном и пулеметные очереди. Со свечи капал воск. Но вдруг за стенкой затопотали, засвистели, придвинули стул. Что-то забулькало.

— Это он в блюдечко наливает, — прошептал Холмс. – Смотрите, Ватсон! Смотрите! Вы видите ее!

Из вентиляционного отверстия выползло нечто цветастое. Его шатало.

— Пестрая лента! – крикнул Холмс. – Бейте же ее, Ватсон!

Я принялся колотить эту ленточку тростью. Шипя нецензурную брань, она убралась в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся дикий крик.

Мы выскочили из спальни и ворвались в докторский кабинет. Доктор Гримсби Ройлотт лежал на полу. Глаза его выпучились, горло прочно стянула полосатая лента. Рядом стояло блюдечко, от которого разило спиртом.

-… Доктор Гримсби Ройлотт много путешествовал по экзотическим странам, — принялся объяснять Холмс, когда мы неспешно пошли по туманной аллее. – Он привез оттуда много диковинных тварей. Гиену, павиана – вы же видели их ордена? Глядите, они как раз мелькнули в кустах. Еще какого-то косноязычного мотоциклиста, певцов… Устраивал здесь оргии, пытаясь запугать до смерти бедную родственницу.

— Я дал ей полстакана опиума, — вставил я.

— Напрасно. К этому ее давно приучили… Мы поколотили ленту, она озлилась и напала на первого встречного – собственного хозяина, как и предупреждает Британская энциклопедия. Мы отправляемся на станцию, Ватсон. Я дам телеграмму Лестрейду. Пусть присылает отряд разобраться с этой научной коллекцией.

 

 

 

Кривоколенный, 5

 

 

— Видите, Ватсон? — взволнованно прошептал Холмс. — Вот здесь, над плинтусом, написано кровью?

— «Probably», — выдохнул я. – «Вероятно», «наверное», «скорее всего».

— Не трогайте. Оно радиоактивное. И вообще отойдите, вы же недавно женились.

— Что же теперь с этим делать?

— Хуй его знает, — пожал плечами Холмс.

— Но Холмс, надо взять Мориарти и потолковать с ним, как следует!

— А он, Ватсон, плюнет вам в рожу и скажет, что этого Лугового впервые видит, а прописан где-нибудь в Кривоколенном-пять!

— Так что же делать?

— Это ведь я давеча нарочно сказал, что завтра возьму Мориарти. Будь оно так просто, мы бы их всех давно расхерачили.

 

© ? — 2017

Опыты интерпретации

Наступил день, когда Олегу Карманову повезло. Имея два высших гуманитарных образования, он после долгих мытарств и случайных заработков нашел себе приличную работу: составлять сонники.

Его предшественник спился. Объявили вакансию, и она не провисела и дня. Карманов успел запрыгнуть в готовый к отправке экспресс.

Дело оказалось проще некуда. Карманов открывал орфографический словарь и выписывал в столбик выбранные наугад имена существительные – «гвоздь», «поляна», «обморок», «рыба», «медаль». Иногда обогащал их глаголами: гвоздь забивали, а медаль носили. Иногда – не утруждался и оставлял, как есть. Дальше приходилось немного труднее: каждому предмету соответствовало какое-нибудь событие, состояние души или явление природы. Падение во сне в обморок сулило, например, счастливый брак, а приход на поляну – общее изменение жизненной ситуации в тревожную сторону.

Издатель был поначалу доволен, но вскоре заскучал.

— Сны у вас какие-то примитивные, — заметил он. – Лодка, береза, шлагбаум… Лично мне никогда не снятся изолированные предметы. Нарастите интригу, что ли.

Карманов охотно учел его пожелание. Он поменял столбики местами. Теперь слева значились жизненные ситуации, а справа – предметы в их частом употреблении: покупка гвоздей, получение медали, поедание рыбы.

Сонники расходились, как пирожки.

Но время шло, и начальника снова ужалило шилом.

— Не сны, а какой-то мусор, — попенял он Олегу. – Сновидение должно представать отражением чего-то большего, глубинного, корневого. Мы собираемся выпустить православный сонник. Получен грант. Будьте любезны поднапрячь воображение.

Между тем Карманову с недавних пор уже самому снилось все, что он заносил в реестр. Он и сам чувствовал, что копает не глубоко. Впрочем, дело было легко поправить. Вместо событий жизненных он начал писать в правый столбик духовные и чудесные. Белье обещало Преображение, табуретка – явление Богородицы, любимый начальник – крестные муки. Не дожидаясь предсказуемой команды, Олег заранее составил и обратный вариант. Святые угодники предвещали затяжные дожди, храм – поездку в трамвае, молитвенное стояние – достаток, убыток, общее благополучие и беременность.

Соответственно насытились и личные сны Карманова.

Издатель был очень доволен. Повысив ему гонорар, он заказал сонники мусульманские, иудейские, католические и буддистские. С этим поручением не возникло вообще никаких затруднений. Карманов оставлял левый православный столбец, а правый делал мусульманским. Потом менял местами и даже позволял себе духовную экспансию, приписывая православный       смысл сугубо восточным видениям – баранам, халве и персидским коврам.

В один прекрасный день издатель напомнил ему, что скоро выборы.

— Я даже не стану ничего уточнять, — сказал он. – Полностью вам доверяю и полагаюсь на вашу творческую интуицию.

Карманов, конечно, его не подвел. Он собрал все, что ему приснилось из обоих столбцов, объединил материал в левом, а справа набил нарезку из предвыборных материалов. Затем, как всегда, поменял местами, особо коснувшись событий из православного и мусульманского умозрения.

Вскоре после этого у Карманова развилась бессонница.

Ничто не помогало. Он страдал и метался, одолеваемый неясными побуждениями. Хотелось куда-то бежать и что-то делать. Олег возбужденно шарил по одеялу руками, не понимая, чем их занять.

Издатель настолько встревожился за него, что договорился о хлебной должности в Институте Сна.

— Между прочим, там открылась вакансия, — осторожно заметил он. – Только представьте: приходить на ночь и спать. За это хорошо заплатят. А мы здесь справимся, вы не волнуйтесь…

На другой день место Карманова занял новый толкователь сновидений, но Олег не расстроился. Предложение Института Сна было крайне заманчиво. От Олега и правда требовалось одно: ночевать в тамошней лаборатории. Шапочка из проводов, которую ему надевали, ничуть не мешала. Очутившись в руках специалистов, он быстро избавился от недуга и через пару суток начал спать, как младенец.

Спустя еще двое врачи пригласили его в кабинет. Вид у них был озабоченный.

— Взгляните, — пригласил Олега старший, с седой бородкой клинышком.

Перед Кармановым расстелили простыню миллиметровой бумаги, где самописец вычертил замысловатую кривую.

— Что это? – нахмурился Олег.

— Графическое изображение вашего биоритма. Это совершенно новая волна среди остальных, обычных альфа, бета и тета. Посмотрите внимательно – она вам ничего не напоминает?

Карманов присмотрелся. В кривой угадывалось что-то знакомое, но он никак не мог сообразить, что именно.

— Это северная граница нашей страны, — подсказал доктор. – Узнаете?

И в самом деле: кривая в точности повторяла все мысы, бухты и полуострова.

— А это – южная, — строго продолжил старший.

Карманов оторопел. Чего-то не хватало. Какое там «чего-то» — многого.

— Где Крым? – осведомился доктор. – Где Кавказ? Куда подевался Дальний Восток – почему он вам не приснился?

Олег растерянно пожал плечами.

— Будьте поаккуратнее, — посоветовали ему. – Подойдите к делу ответственно. Вы уникальный экземпляр, и мы сделали открытие, но вы должны понимать, что опубликовать подобные данные никак не возможно.

Карманов пообещал приложить все усилия, но стало только хуже. Той же ночью невидимый враг откусил Калининградскую область. Затем бесплотный хищник вернулся на восток и принялся пожирать территорию огромными кусками. Когда он схавал Урал, Олега снова отвели в кабинет. Теперь там сидели уже не врачи, а люди другого сорта. Он моментально понял, откуда они.

— Это не я, — отрекся он сходу.

— А кто же? – прищурились те.

— Вы, — быстро ответил Карманов. – КГБ. Вы облучаете меня секретными лучами.

— Ах, вон что, — с облегчением вздохнули гости. – Ну, тогда поехали! Вы просто не в том Институте находитесь. Для тех, кого облучают, существует другой.

Олега повели прочь, а главный задержался. Он позвонил в контору и велел больше не облучать Карманова.

 

© август 2017

Летний концерт по заявкам: десять историй

Эпидемический очаг

 

Ирине Волковой

 

Выйдя из корпуса, белокурая лейтенант юстиции не сдержалась и промокнула глаза платком. Майор юстиции, вышедший следом, потрепал ее по плечу.

— Бедные, бедные дети! – всхлипнула лейтенант, приданная ему в усиление. – А туалет? Вы видели, во что превратился туалет? За это надо возбуждать отдельное дело.

— Ничего, — с преувеличенной бодростью отозвался майор. – Это же скауты! Ребята закаленные. Врачи говорят, что все они непременно поправятся.

Тут подошла перепуганная вожатая.

— Товарищи полицейские, — обратилась она к ним дрожащим голосом и принялась кусать ноготь.

— Мы Следственный комитет, — бесцветным тоном поправил ее майор.

— Товарищ Следственный комитет, — кивнула та. – Я что хочу сказать – тут наша повариха все ходит и приговаривает: «Я сама все испортила».

— Да? – вскинул брови майор. – А где же она сейчас?

— У начальницы лагеря. Она ее вызвала.

— Благодарю за содействие, — кивнул майор и тронул лейтенанта за локоть. – Придется навестить!

В этот момент в кабинете начальницы шел неприятный разговор.

Начальница, жилистая особа, почти начисто лишенная губ и бровей, показывала поварихе банку тушенки.

— Вера Васильевна, — говорила она. – Как же вы не посмотрели? Ведь здесь отчетливо пропечатано, что это НЗ времен Отечественной войны. Разве этим можно кормить современных детей?

Пожилая, дородная и краснолицая, словно только что из бани, повариха негодующе фыркнула.

— При чем тут тушенка? Я сама все испортила. Сама. Своими руками.

Она сказала это с запальчивой гордостью и нескрываемым удовольствием.

— Пусть только посмеют списать это на какую-то консерву! Я испортила все сама.

Начальница побледнела.

— Что значит – сама?

— То и значит, что много чего у меня есть – жабки, мышки. Крови гнилой надавила целую банку из ваты ихней…

— Зачем?…

— Видеть этих высерков не могу…

— Молчите, — прошептала начальница. – Если спросят – молчите! Я все возьму на себя. Слава богу, есть эта тушенка. Не вы же ее закупали. Скажу, что мой недосмотр.

— Еще чего, — хрюкнула повариха. – Пусть знают!

— Вера Васильевна! – взмолилась та. – Ну, прошу вас! Смена только началась, заезд был неделю назад. Где я возьму нового повара? Это же какие деньги пропадут!

— Сама, — уперлась Вера Васильевна.

— Двойной оклад, — шепнула начальница. – Тройной. Если не повторится.

Повариха погрузилась в раздумья.

В дверь без стука вошли работники юстиции.

— Честь имеем, — представился майор, садясь. – Вы будете повар? – безошибочно обратился он к Вере Васильевне.

— Он самый, — буркнула она.

— А что говорят, что вы ходите и причитаете, будто все сами испортили?

— Я не причитаю, — сердито ответила повариха. Начальница напряглась. – Ну да, это ведь я наклала им тушенку. А она просроченная.

— Мой грех, — поспешила вставить начальница. – Недоглядела. Готова понести. Сегодня же ни банки не будет на складе.

— Отобедать не желаете? – исподлобья взглянула повариха.

— Нет уж, увольте, — усмехнулся майор.

— Да полно вам! Не с общего стола, с моего. Все домашнее, с пылу с жару.

Майор и лейтенант переглянулись.

— Ну, если домашнее…

Уголовное дело разваливалось на глазах.

 

Срыв

 

Олегу Булгаку

 

Вампиром Леша стал при обстоятельствах вполне обыденных.

Однажды он выпил лишнего, набрал номер и заказал себе женскую услугу. Была полночь. Ночная бабочка припорхала быстро. Леша с порога предупредил ее, что предпочитает БДСМ, и возражений не встретил. В скором времени он уже лежал ничком в наручниках, во рту у него засел кляп. Специалист применила к нему кожаную плеточку и страпон, а затем неожиданно укусила в шею. Леша троекратно взмыкнул, что было оговоренным стоп-словом, но укус продолжился. И дальше он ничего не помнил.

Очнулся утром, без наручников и кляпа. Он обнаружил пропажу оставленных на виду десяти тысяч рублей, порожнюю водочную бутылку и незапертую дверь. В ванной Леша вытянул шею, чтобы рассмотреть следы от зубов. Они имелись: две красные точки, не похожие на отметины, которые оставил бы человек. Леша обработал мирамистином сначала точки, потом все остальное, хотя и догадывался, что поздно.

День прошел обычно. Следующий – тоже. На третий Леша начал испытывать непривычную сонливость. Он справился, но на четвертый свалился и проспал до ночи. А через неделю уже ночевал в гробу, который купил в похоронной конторе, удачно расположенной по соседству. Было новолуние. Как только обозначилась молодая луна, Леша вышел на пустынный ночной проспект и через полчаса укусил свою первую жертву.

Он был человеком, может быть, аморальным, но не злым. Происходящее всерьез угнетало его. Через полгода он твердо решил покончить с пристрастием и начал наводить справки, нет ли где терапевтических групп для анонимных вампиров. Он слышал, что при других аддикциях это порой помогает. Двенадцать шагов. Признать, что ты бессилен против своего недуга. Обратиться к Высшей силе. И так далее.

Лечебных кровососущих групп он, увы, не нашел, однако не отступился и вознамерился действовать самостоятельно. Ночь наступила трудная, луна была полной, соблазн был едва ли преодолим. Но Леша, глядя на полную луну, зло сказал: «А вот хрен тебе!» Откупорив пузырек, он бросил в пасть добрую пригоршню снотворных таблеток, после чего улегся не в гроб, а на нормальную кровать, и до полудня проспал, как убитый.

В полдень же он, совершив над собой неимоверное усилие, раздернул плотные шторы. Солнечный свет был почти невыносим, но не убил его и даже не подпалил. Победоносно хмыкнув, Леша оделся и вышел на улицу.

Шел он, конечно, средненько, цепляясь ногою за ногу. Казалось, что он бредет сквозь толщу воды. От него шел пар. Кое-кто оглядывался и замедлял шаг, оценивая, насколько человеку плохо. Леша подумал, что переборщил. Нельзя все и сразу. Шагов же двенадцать, и надо действовать постепенно, а он маханул их все, как прыгун в длину.

Через полчаса ему сделалось и вовсе дурно.

Подняв замутившийся взгляд, он прочел: «Планетарий». Невольно улыбнувшись, купил билет и вошел.

Тут и сеанс начался. Свет погас, на черном небосклоне вспыхнули звезды. Взошла луна. Леша облегченно вздохнул и пошел по рядам.

Помощь подоспела быстро, и окровавленные тела начали выносить уже через четверть часа, но он успел много, а в наручниках ему было даже приятно.

 

Бумеранг

 

Лие Кинибаевой

 

Федот был заместителем начальника, а Яков подчинялся Федоту, будучи бригадиром. Начальник же был редкостным и глупым скотом. Как-то раз на банкете разобрала его икота, и кто-то добросердечный подсказал ему верное средство – твердить на одном дыхании заклинание: икота, икота, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого.

Помогло.

Как многие состоявшиеся алкоголики, начальник любил рифмовать к месту и не к месту. Сочинял короткие стихи про спиртное и естественные отправления. Ему очень понравилось заклинание, и он немедленно зарифмовал его с «работой».

Каждое утро, на летучке, он потирал ладони и подмигивал:

— Работа, работа, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого!

Помогало и тут. Работы оказывался непочатый край — Федоту с Яковом обычно приходилось переделывать все, что накануне нагородил всякий.

— Это какое-то волшебство, — сказал однажды Федот.

— Чем дальше, тем хуже, — согласился Яков. – Так больше нельзя.

— Когда же этого мудака снимут? Почему его терпят, кто за ним стоит?

Яков задумался.

— Давай, попробуем свою рифмовочку!

Взявшись за руки и встав у трубы, проложенной не там, где нужно, и вообще неправильно, они хором произнесли:

— Работа, работа, сойди со всякого на Якова, с Якова на Федота, а с Федота обратно на этого идиота!

На следующий день начальника вызвали в главк. Он не вернулся. Вскоре явился новый. Когда на банкете его разобрала икота, никто не оказал ему содействия.

 

 

Особенности национального карго-культа

 

Виктору Рудневу

 

Летающая тарелка безнаказанно зависла на безопасном удалении от голубой планеты. Координатор, представлявший собой мыслящую кишечную трубку, свернулся в кольцо и настроился на волну Разведчика. Разведчик был такой же, только мышечных колец у него было побольше, а мыслей – поменьше.

— Докладывайте, — проурчал Координатор.

— Как мы и ожидали, миссия гуманоидов провалилась.

— Это хорошо, — сказал Координатор.

— Гуманоиды посетили эту планету несколько тысяч лет назад по местному времени. Они вообразили, что им удалось создать карго-культ…

— Это еще что? – сократился Координатор.

— То самое, чем они похвалялись на всех конференциях. Карго-культ – система верований здешних диких племен. Видя летательные аппараты более развитых особей, которые сбрасывают им пищу и лекарства, они имитируют эту технику, пользуясь древесиной и всем, что попадется под руку… воспроизводят взлетно-посадочные площадки, поклоняются им… сооружают все, что запомнили, вплоть до наушников, которые делают из лопуха. С гуманоидами вышло так же. Аборигены возвели подобающие сооружения, изобразили гостей графически, сложили легенды, но после их развитие отклонилось от заданного пути. Сейчас гуманоидов никто не воспринимает всерьез.

— Вот мы их обрадуем, — раздулся выходным отверстием Координатор.

Разведчик почтительно повторил его жест.

— Есть ли возможность создать наш собственный карго-культ?

— Она не исключена, — осторожно ответил Разведчик. – Здесь есть государство, весьма восприимчивое к внешним влияниям и расположенное к заимствованиям. По сути, все оно является подражательством от начала и до конца. Но подражает оно не высшему разуму, а соседям. Видя у них выборные органы, оно тоже называет то, что имеет, выборными органами; видя полицию – называет свои отбросы полицией; обнаружив президента – нарекает своего главаря президентом…

Координатор, естественно, не знал, что означают все эти слова, но Разведчик передавал ему пропущенные через себя образы.

— Гуманоиды их не посещали, — добавил Разведчик.

— Отлично! – сказал Координатор. – А мы посетим. Какие у тебя предложения?

— Там проживает один весьма перспективный субъект. Занимает руководящую должность. Смекалист, отлично играет в довольно сложную местную игру – шахматы. Мы можем взять его, покатать, ознакомить с нашим образом мышления… А дальше пусть советует своим.

— Очень хорошо. – Координатор несколько раз сократился и вытянулся. – А если не получится, посадим к ним кого-нибудь из наших. Какова вероятность, что его утвердят или как там у них принято – выберут, что ли?

Разведчик прикинул.

— Восемьдесят шесть процентов, — ответил он.

 

Рейс Токио-Шанхай

 

Дмитрию Финоженку

 

Николай проснулся одетым и в состоянии полной очумелости. Светлана учуяла его бодрствование звериным чутьем. В халате и бигудях, уже красная от с горя выпитой водки, она быстро подошла к дивану.

— Где ты был? – крикнула она.

— Я…

— Три дня. Где ты был?

— Я не помню! – совершенно искренне взмолился Николай и кое-как встал. Его шатало.

— Это что? – Светлана помахала какими-то бумажками.

— Это что, — тупо повторил Николай.

— Рейс Токио-Шанхай! Компания Олл Ниппон Эйрвейз! Время в полете два часа сорок минут!

Николай бестолково моргал. Ему очень хотелось выпить.

— Богом клянусь, я ни хрена не помню… Это кто-нибудь подложил…

— Нет! Ты мне звонил! Я смотрю – номер странный. Записала. Это японский номер!

— И что сказал? – наморщил лоб Николай.

— Ты ничего не сказал! Ты мычал, как свинья! Что ты делал в Японии?

— Не знаю. Я ничего не помню…

— Ах ты сука! Сука! Как тебя туда занесло?

— Откуда мне знать? – вспылил наконец Николай, не сдержавшись. – Сама сука!

Светлана замотала головой, словно отгоняя рой мух.

— Где ты взял деньги?

— Какие деньги?

— На Японию сраную. Где деньги?

— Не видел я никаких денег!

Вкупе с яростью выпитое помутило рассудок Светланы. Она быстро сходила на кухню и вернулась с огромным ножом.

— Где деньги, паскуда?

— Не брал я денег!

— Где деньги?!

— Ах ты, падла! – Николай замахнулся.

— Помаши мне еще. – Светлана сделала шаг и ударила Николая ножом в проем расстегнутой рубашки. Нож вошел по самую рукоятку.

…Лейтенант полиции, закончив писать, навалился на стол и уставился на Светлану.

— Светлана Андреевна, — проговорил он вдруг почти по-людски. – Мне чисто по-человечески хочется знать: вот муж ваш оказался в Японии. Непонятно, как. У него даже нет загранпаспорта. Это же загадка, головоломка. А вы его сразу ножом, и теперь мы уже ничего не узнаем. Неужели не интересно?

— Да пошел он на хер, — сказала Светлана и залилась слезами.

 

Щелевики

 

Наталье Калиниченко

 

Фельетонист Яблунев в очередной раз взбесился, когда заправлял одеяло. В пододеяльнике была боковая щель, которая всегда приводила его в несоразмерную ярость.

«На сей раз не обойдется, — поклялся он. – Я вам покажу».

Он написал разгромный, на удивление смешной и ядовитый текст, который приняли без правки и через сутки поставили в номер. Вечером ему позвонили и попросили о встрече. Абонент назвался директором фабрики, на которой шили такие неудобные вещи.

Яблунев даже обрадовался. Такого подарка он не ждал. Он слегка оробел, но в следующий миг приосанился. Личная беседа – не газетная полоса, и можно позволить себе много большее.

Директор прибыл незамедлительно. Внешне он больше смахивал на циркового факира: напомаженные усики, прямой пробор, галстук-бабочка, лакированные туфли и трость. Недоставало только цилиндра. И взгляд у него был гипнотический, как у удава. Все гадости, которые заготовил Яблунев, вдруг вылетели из головы.

— Вы написали статью, а мы ведь Орден, — мягко сказал директор, присаживаясь к столу напротив фельетониста. – Все это не просто так. Мы Орден Щелевиков и служим Разобщению Материи.

Он вежливо, но крепко взял руки Яблунева в свои.

— Чему вы служите? – пролепетал тот.

— Божьему замыслу, — уточнил тот. – Творение невозможно без разобщения, то есть щелей. Дерево бесполезно, пока не распилено на доски. Из досок можно построить дом, а между ними будут щели. И так везде. Создатель, когда творил, нарезал изначальное Ничто, как колбасу. А дальше пошли уже раздельные звезды, планеты, камни, земля и небо, суша и вода. Мы продолжаем Его дело, не упуская ни единой мелочи, вплоть до пододеяльника, на который вы изволили обратить ваше юмористическое внимание.

Директор вперил взгляд в глаза фельетониста. Яблунев испытал головокружение.

— Но было же удобнее с дыркой, — дерзнул он возразить.

— А, это Дыроколы, — презрительно скривился директор. – Это шантрапа, не связывайтесь с ними. Дыра всегда ограничена, а щель не имеет пределов. Сейчас мы работаем над живой материей. В живом организме все спаяно чересчур плотно. Мы ищем способы расширить межклеточное пространство, впустить в него космос…

— Но в организме есть щели, — промямлил Яблунев. – Например, рот или…

— Не продолжайте, — перебил его тот. – Они не сквозные, это не то. Хотите вступить в наш Орден? Служить Создателю и размыкать слитное?

Из глаз его потекли волны. И Яблунев вдруг ощутил, что не желает заниматься ничем другим. Смысл жизни был найден.

— Как же это сделать? – спросил он хрипло.

— Посвящение происходит в два этапа, — прошептал директор. – Сначала в вас делают щель. С вашего разрешения. Потом происходит собственно церемония, отчасти напоминающая масонскую. Свечи, маски, клятвы, клинок на плечо. Согласны?

— Да, но какую же щель вы хотите во мне проделать?

— Зуб вам выбью, — просто ответил тот. – Готовы?

Яблунев молча кивнул.

— Тогда давайте ближе ко мне, и голову вытяните.

Фельетонист подчинился, и директор со всей мочи врезал ему по зубам.

— Даже два, — удивился он. – Вы отмечены особым знаком и далеко пойдете! Записывайте адрес, куда явиться для второго этапа. Завтра, без четверти полночь.

Глотая кровь, Яблунев послушно записал, и директор с широкой улыбкой откланялся.

На следующий день фельетонист оделся поприличнее и на ночь глядя отправился, куда было велено. Но там оказался какой-то товарный склад, и на воротах висел внушительный замок, а дюжий охранник, наряженный в зимний камуфляж, послал его на хер.

 

Эмпирический опыт

 

Дмитрию Шайко

 

Рассеянно наблюдая за тем, как бык Пиночет кроет рябую корову Зорьку, Шувалов дал прикурить скотнику Петровичу и закурил сам.

— Дело такое, Петрович, — заговорил он. – Контора требует с меня статью. Степень, говорит, у тебя есть, а работ чего-то давно не видно.

— Так напиши, — равнодушно отозвался Петрович.

— Куда деваться, напишу. Тему я выбрал такую: субъективная оценка генетической способности быка поддерживать энергетический баланс. Температуру мерить быку. Улавливаешь?

— Чего ж не уловить, — кивнул Петрович. – Меряй.

— Ты не догоняешь, — улыбнулся Шувалов. – Субъективная! – Он поднял палец. – Субъективная оценка. Дошло?

— Наше дело деревенское.

— Я тебе объясню. Субъективная значит, что как мне покажется, так и будет. Потому что объективно это сплошная морока. Сотни замеров, да суточные колебания, да дневные, да контроль, да попьет холодного, да еще что-нибудь. Заманаешься! А тут как решишь, так и ладно. Наше дурачье подмахнуло. Не въехало в тему и утвердило. Вот гляди: сейчас он отстреляется, и температура упадет. Энергия-то пшик!

— Это точно, — кивнул Петрович. – Я намедни Наталку отхарил. Лежу. И тут холодильник привозят. Меня чуть кондрат не обнял, пока затаскивал.

— То-то и оно.

Пиночет съехал с Зорьки и отошел, раздувая ноздри.

— Ну, пошли, — пригласил Шувалов, беря большой градусник и банку с вазелином. – Торро! Торро! – крикнул он весело и помахал красным платком.

Пиночет смотрел безучастно.

— Подержи ему голову, — попросил Шувалов.

— Это можно, — согласился Петрович, беря быка за рога.

Шувалов зашел сзади.

— Вставлять нужно вращательным движением, — пробормотал он под нос и поднял Пиночету хвост.

Сделал, как положено. Пиночет прянул, резко мотнул головой, и Петрович взлетел, не выпуская рогов. Из кармана штопанного пиджака выскочила чекушка и с приглушенным звоном разбилась о камень. Видя такое дело, Шувалов поспешно выдернул градусник.

— Сорок! – воскликнул он, округляя глаза. – Это выше нормы!

Петрович, плюхнувшийся на землю и уже вставший, смотрел на осколки, не веря своим глазам. Пиночет отошел в сторону и стоял. Глаза его были налиты кровью.

— Субъективная оценка такова: ни хрена он не поддерживает свой баланс, — заключил Шувалов. – Надо бы завтра, Петрович, повторить исследование для контроля. В обычном состоянии Пиночета, без Зорьки.

— Дай-ка сюда градусник, — сказал Петрович и протянул руку. — Дай.

Шувалов поспешно спрятал градусник за спину.

— Зачем? Петрович, ты чего?

— Дай градусник, тебе сказано!

Шувалов, не слушая дальше, быстро зашагал прочь, а потом, оглянувшись, перешел на бег.

 

Сумерки завтрашних дней

 

Сергею Шабутскому

 

О том, что на карте Тверской области есть деревня Паника, Андрей знал невесть откуда. Он остановился и справился с навигатором. Поправил рюкзак и повернулся к Кириллу:

— Здесь есть деревушка под названием, представь себе, Паника. В километре от шоссе. Навестим?

— Солнце садится, — ответил тот, отягощенный таким же грузом.

— Тем более. Может, там и перекантуемся.

— Если возьмут на постой.

— А там, наверно, и брать-то некому. Несколько лет назад оставалось человек семь. Или шесть.

— Откуда ты все это знаешь? – недоуменно спросил Кирилл.

— Просто интересовался маршрутом. Там симпатичные каменные мостики и водопад Святого источника в честь Николая Угодника.

— Ладно, идем, — не стал возражать тот.

Они свернули с шоссе на проселочную дорогу.

— Надо же, и правда водопад, — удивился Кирилл, когда дошли до тех самых мостиков.

— Лет сорок ему. Работяги разрабатывали карьер и ненароком вскрыли карстовую реку. А вообще деревенька древняя, еще татаро-монгольских времен. Форпост. Отсюда предупреждали о набегах.

— Поэтому и Паника?

— Черт ее знает. Может, поэтому. А может, из-за речки от слова «поникшая». Местные считали, что если река понижается, то это орудует нечистая сила. Еще было древнее божество, страшилище по имени Паникс.

— Ты круто подготовился.

— Интересно стало. К концу позапрошлого века там жило человек девяносто. А теперь пусто. При таком-то названии. Тебя не торкает?

Кирилл пожал плечами.

Впереди возник указатель: ПАНИКА. Поверх стереотипных черных буквы было грубо намалевано красной краской: ПИЗДЕЦ.

— Переименовали, — усмехнулся Андрей. – Комиссия по топонимике не дремлет.

Деревня не заставила себя ждать. Она появилась: сирые избы, заброшенные более или менее давно. Не видно было ни людей, ни скотины. Стояла мертвая тишина, и даже кузнечики приумолкли. Не каркали вороны, не гудели мухи. Дело шло к вечеру, но воздух был знойным, как в полдень. Кирилл остановился.

— Давай-ка валить отсюда. Лучше станем лагерем в лесу.

— Да погоди, — отмахнулся Андрей. – Раз уж дошли, пойдем посмотрим.

Зайдя за покосившийся плетень, они обошли избу, стоявшую первой. Дверь была нараспашку, внутри было темно. Пахло затхлостью.

— Не хочу внутрь, — твердо заявил Кирилл.

— Ну, идем тогда дальше.

Возле следующего дома обнаружился человек. Он сидел на камне и листал блокнот. Человек был одет как чиновник царских времен: сюртук, воротничок, галстух, ботинки на пуговицах, хотя фуражка на нем была современная – правда, непонятного ведомства. С руками у него было что-то не так.

Подняв глаза, чиновник бесцветным голосом произнес:

— Деревня Паника, двадцать пять дворов. Лиц мужеского пола восемьдесят, женского – восемьдесят одно. Окромя них ещё трое мужчин бездомных, один от одного до пяти лет, один от восемнадцати до шестидесяти и один более шестидесяти. И женщин также две бездомные. Без работников и подростков двое, бобылей трое, бездомных один. Разумеющих грамоту мужчин семнадцать, учащихся один. Женщин грамотных и учащихся нет.

Андрей хотел спросить насчет ночлега, но что-то его удержало. Кирилл, не отрываясь, смотрел на руки чиновника.

— Желаете приобресть недвижимость? – осведомился тот.

Тут и Андрей понял, что у чиновника неправильно растут большие пальцы. Они торчали наружу, как будто руки поменялись местами. Чиновник перехватил его взгляд. Левый ус вдруг сделался гуще. Кадык разбух, а зрачки превратились в точки. Лицо пошло рябью.

— Мы пойдем, — выдавил Кирилл.

— Откуда будете? – строго спросил чиновник.

— Из Воронежа, — послушно ответил Андрей, словно был обязан.

— А, — кивнул тот. – Ну, тогда скоро увидимся.

— Это почему? – осведомился Кирилл, медленно пятясь.

— Зачем и почему – то мне неведомо. Но разговоры идут давно.

 

Летающий город

 

Юрию Смирнову

 

На восьмой день рождения тетя Алла, про которую родители давно говорили, что она тронулась, подарила Михрютке игрушку. Лучась загадочной улыбкой, она вручила ему огромную плоскую коробку с надписью: «Небесный град Ерусалим». Тетя Алла собственноручно распустила ленточку, сняла крышку, и Михрютка увидел дивное диво.

Это был почти всамделишный город, который вырастал, если повернуть боковое колесико. Отдельно лежал здоровенный пропеллер. С изнанки находился моторчик с веревочкой.

— Похоже на вертолет, — вымученно заметил папа. – Раньше такие вертолеты запускали. Только прошу вас – не дома. Он очень большой.

Тетя Алла присела на корточки.

— Смотри, Михрютка, — зашептала она. – Узнаешь? Вот Кремль, вот Дворец Съездов. Вот храм Христа нашего Спасителя. Вот Петропавловская крепость. А это Ласточкино Гнездо, оно в Крыму. А вот здесь расквартирована Кантемировская дивизия. Поднимем флаг? Давай, поднимем.

Она поддела ногтем шест и потянула за ниточку. Взвился триколор.

— Теперь втыкаем вот сюда пропеллер и дергаем за веревочку. Нет-нет, не здесь. Папа не разрешает. Ступай во двор, покажи ребятам. Донесешь, не тяжело тебе будет?

Глотая слюну, Михрютка только кивнул. Небесный град Ерусалим и правда был не тяжелый, просто громоздкий. Кое-как пристроив его под мышку, он вышел на игровую площадку. Его моментально окружили мальчишки и девчонки.

— Это Ерусалим, — гордо сообщил Михрютка. – Он летает! Смотрите.

Установив пропеллер, он поднял град повыше и дернул за веревочку. Пропеллер взвыл, и град устремился в небеса. Триколор развевался на ветру. Солнечный луч пал на Спасскую башню. К общему восторгу вдруг забили куранты – это был сюрприз, о котором тетя Алла умолчала.

Нашлись завистники.

— Это не Ерусалим, — заявил десятилетний Давид. – Ерусалим в Израиле, и у него другой флаг.

Валера молча отошел в сторонку и вынул рогатку.

Ерусалим тем временем совершил мягкую посадку на газон, и ребятня, толкаясь, побежала к нему, наперебой выпрашивая у Михрютки разрешения его запустить.

— Нет! – крикнул тот, прикрывая град телом. – Потом! Сейчас я сам!

Он дернул, и Ерусалим воспарил вторично. Валера прицелился и выстрелил. Солидный голыш пробил Красную площадь и повредил лопасть; град завалился на бок и с нездоровым стрекотом рухнул.

Михрютка онемел. По лицу его заструились слезы, он стоял и смотрел.

С соседней скамейки поднялся дед. Он был в пиджаке и картузе, при орденских планках, с клюкой. Сдвинув пегие брови, старик заковылял к Валере.

— Ты што ж это делаешь, — зашамкал он. – Это же флаг! Флаг твоей Родины! А ну-ка, идем!

Костлявые пальцы впились в плечо Валеры, который вмиг перестал ликовать. Он съежился и стал меньше ростом. Краска отхлынула от лица. Он безропотно пошел в подвал, подталкиваемый дедом.

— Идем-идем, — приговаривал тот.

Старик переложил клюку под мышку и принялся распускать на ходу ремень. У Михрютки высохли слезы. Он тоже перепугался даже не за Валеру, а вообще. Дед, судя по всему, намеревался выпороть Валеру в подвале ремнем.

Тот, расстегнув ремень, зачем-то взялся и за брюки. Валера уже спускался по ступенькам. Дед торопливо ковылял следом, как будто обретал вторую молодость.

Давид вдруг развернулся и бросился наутек. Михрютка, подобрав Ерусалим и снова расплакавшись от обиды, поплелся домой. По пути он проклинал всех на свете, не исключая тетю Аллу, и желал им смерти.

 

Мимими

 

Марине Маркиной

 

Секретарша задержалась в дверях.

— Простите, Ефим Николаевич, — робко сказала она, — я давно хотела спросить, но все не решалась…

— Да? – Ефим Николаевич поднял глаза.

— Что это у вас на плече?

— На каком плече?

— На левом.

Ефим Николаевич покосился и ничего не заметил.

— А что с ним не так?

— Ну, там кто-то сидит. Очень милый такой, не человек и не зверь. Свесил ножки, просто очарование. Ми-ми-ми.

— Света, с вами все хорошо?

— Я понимаю, о чем вы думаете! – раскрасневшаяся Света прижала руки к груди. – Я тоже решила, что мне мерещится – странно, что только у вас, а больше нигде… Но Петр Игнатьевич тоже видит. И Наталья Павловна. Она даже сказала, когда я с ней поделилась, что у нее от сердца отлегло. Не она одна. А то боялась рот раскрыть.

Ефим Николаевич для верности подошел к зеркалу. На плече никого не было.

— Ступайте, Света, — раздраженно распорядился он. – И передайте Петру Игнатьичу с Натальей Павловной, чтоб не дурили. А то втроем поедете в дурдом.

— Ой, вы такой милый! – всплеснула руками Света и исчезла

Ефим Николаевич какое-то время сидел за столом, постукивая карандашом. Потом резко встал и направился в кафетерий. Там доедал салат его заместитель.

— Игорь Михалыч, — подсел к нему Ефим Николаевич. – Ну-ка, скажи, есть у меня что-нибудь на левом плече?

Тот поперхнулся, осторожно глянул по сторонам.

— Значит, вы в курсе? – осторожно спросил он. – Вы тоже видите?

— Ничего я не вижу! Что там такое?

— Я сам не знаю, но что-то такое доброе, светлое… От него так и растекаются волны! За это вас и любят, все к вам тянутся… я так подозреваю, хотя ни с кем не говорил. Все боятся признаться.

Ефим Николаевич вспомнил, что не раз ловил на себе взгляды странные и умиленные. Ни слова больше не сказав, он пошел к гендиректору.

— Откровенно говоря, Ефим Николаевич, мы вас и взяли, и повысили исключительно из-за этого, — признался тот сразу. – От вас исходит настоящая благодать! А все этот пупсик. Но я, понятно, помалкиваю, потому что дело деликатное.

Дома Ефим Николаевич переговорил с женой.

— Да я поэтому и вышла за тебя, Фима, и живу с тобой до сих пор! Жаль, нельзя ему почесать за ушком…

Всю ночь он проворочался без сна. На следующий день вызвал Свету.

— Света, — произнес он нерешительно. – Вот оно сидит, на мне пиджак. Сейчас я его сниму. Что происходит с этим ангелом, когда я снимаю?

— Пиджак проходит сквозь него, — с готовностью ответила Света.

— А если вот пальцем ткну?

— Тоже насквозь. Ему все равно.

Ладно, подумал Ефим Николаевич. Вам люб какой-то черт, а личность моя по сараю. Посмотрим, какое будет дальше мимими!

Вечером он вдрызг напился и съездил жене по уху. Заблевал прихожую, поджег одеяло, разбил заварочный чайник.

— Что же ты так вчера, милый? – пожурила его утром жена. – Так жалко тебя! Не пей, пожалуйста! Ты такой цыпа!

Назло всему миру Ефим Николаевич выпил и с утра. Пришел на работу пьяный. Гендиректор лично заглянул к нему в кабинет, отечески потрепал по тому самому плечу и предложил взять отпуск.

— Мы все вас любим, — улыбнулся он.

— Меня? – взорвался тот. – Вы сами сказали, что любите эту тварь!

— Так вы нераздельны, — покачал головой босс. – Смотрите, какая у нас доброжелательная атмосфера благодаря вам!

Шатаясь, Ефим Николаевич вышел из кабинета. Он пил весь отпуск и дальше тоже. Его уволили, но явились целой сочувственной делегацией с роскошным адресом и пухлым конвертом. Жена ушла, но оставила душераздирающую записку с обещанием вернуться, как только он угомонится.

Ефим Николаевич понял, что его истинное «я» не справляется с этой тварью. Он пошел на улицу пороть животы. Первая же жертва встревоженно выпучила глаза:

— Осторожнее, уважаемый! – выдавила она, зажимая рану.

— Эк же вас угораздило, — с необычным сочувствием сказали в полиции.

Судья назначил Ефиму Николаевичу наказание ниже нижнего.

В тюрьме его сразу определили в библиотеку.

Тогда он соорудил из простыни жгут с петлей. Ночью взгромоздился на табурет и надел последнюю на шею. Повернул голову.

— Ну, что? – зловеще спросил он. – Что ты теперь сделаешь?

В темноте вдруг проступил силуэт, обозначилось встревоженное лицо – скорее, морда не то енота, не то капибары, плюс нечто младенческое. Ефим Николаевич даже залился от радости смехом, похожим на лай. И спрыгнул.

Едва он замер, что-то лопнуло с еле слышным хлопком. Когда явился надзиратель, это нечто вылетело за порог, как сквозняк. Оно вытекло наружу и повисло над тюремным двориком.

В час прогулки заключенных разморило. Они сидели и тихо млели на солнышке.

— Жизнь-то все-таки как хороша! – произнес кто-то, дыша полной грудью.

 

июль 2016

Второй летний концерт по заявкам

Второй летний концерт по заявкам

 

Синопсис

 

Кату Катову и Евгении Грищенко

 

Редактор сгорбился в кресле, чуть навалился на стол и настороженными, глубоко посаженными глазками следил за детиной. Тот, могучий и белокурый, устроился на краешке стула. Загадочно улыбаясь, автор вынул из-за пазухи сложенный лист бумаги. Расправил, положил на стол и подтолкнул к редактору.

— Это синопсис. Задел большого юмористического романа.

Редактор скосил глазки.

— «Братья Кулюкины шли, весело размахивая гениталиями», — прочел он. – И все?

— Хорошо, — не стал возражать автор. – Пусть будет не синопсис, пусть заявка. Я знаю, вы не даете авансов, но надеюсь на исключение. Согласитесь, что это неожиданно и свежо.

Редактор откинулся в кресле и побарабанил пальцами по будущей рукописи.

— Аристарх Зажигай-Звезда, — осторожно повторил он. – Звучный псевдоним. Что-то знакомое. Впрочем, не важно. Только не подумайте, ради бога, что я вас учу. Просто хочу обозначить некоторые трудности, с которыми вы столкнетесь при развитии темы.

— Трудности? – удивился богатырь. – Да тема проще некуда, вы сами увидите.

— Это на поверхностный взгляд, — тонко улыбнулся редактор. – Сейчас я разберу вашу так называемую заявку, а потом вы скажете, готовы ли соответствовать требованиям.

Автор пожал плечами.

— Валяйте.

— Ну, по пунктам, — вздохнул редактор. – Итак, «братья». Вам придется указать, сколько их. Двое? Трое? Пятеро? Может быть, они сводные? Или близнецы?

— Трое, — ответил тот. – Так ли важно остальное?

— Очень важно. Автор обязан уважать читательский интерес и любить героев. Это же ваши дети. Вы выпускаете их в мир и несете ответственность. Видите? Уже нарисовалось затруднение. Подробное объяснение отяготит роман, а он – юмористический. Юмор должен быть лаконичным, искрометным, летучим! Но двигаемся дальше. «Кулюкины». Фамилия несуразная, целенаправленно уничижительная и потому – якобы – смешная.  Придумайте другую.

— Например?

— Да любую. Иванов, Николаев, Гусев.

— Гусев – это смешно?

— Скорее, печально. Но в том-то и дело! Фамилия не должна выполнять работу за вас. Это вам предстоит сделать Николаева смешным! Продолжим. «Шли». Как они шли? Куда? Где? В обнимку? По бульвару, с песнями?

— Это же только заявка, — напомнил добрый молодец. – Куда и зачем – скоро выяснится.

— Ну, допустим. «Весело размахивая гениталиями». Как вы себе это представляете? Они что же, были голые? И прямо уж так размахивали? Да еще весело? Им, часом, не было больно?

— Именно весело, — кивнул автор. – Я не успел сказать, что это быль.

— Простите?

— Быль, — повторил детина. – Все так и происходило. Кулюкин – моя настоящая фамилия. А братья ждут за дверью.

Редактор изменился в лице.

— Постойте-постойте. Не ваш ли…

— Мой, — кивнул тот. – Вы завернули мой предыдущий роман. Он назывался «Новогодняя потеха». А этот будет писаться прямо сейчас, на ваших глазах.

Он встал и взялся за брючный ремень.

— Погодите! – вскричал редактор. – Давайте еще поработаем над текстом. Он не безнадежен, в нем есть пространство для деятельности. Можно начать иначе. Скажем, так: «Однажды наступило лето»…

Детина глянул на календарь. Передвинул рамку на первое июня.

— И в самом деле, — согласился он. – Принято. Май-то вчера закончился.

 

Дедукция

 

Cemile Pecquet

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 

Детская травма

 

Илье Усову

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 

Двадцать километров

 

Вячеславу Клюкину

 

Первого сентября маленькому Грише вдруг дали домашнее задание. Сначала все шло нормально: первым был урок Родины, вторым – урок выживания на Родине и основы безопасности для малышей. А третьим неожиданно – математика. Задача была такая: «Дорога до дачи заняла четыре часа. Пешеход шел со скоростью пять километров в час. Сколько километров до дачи?»

С математикой у Гриши не ладилось. Более того: он даже был необычно туп, когда дело касалось цифр. Зато любил рисовать. Вот и сейчас мама, посочувствовав его мучениям, предложила для лучшего понимания нарисовать город, дачу, дорогу и пешехода.

Гриша создал целое полотно. Город с небоскребами и трубами, лесную дорогу, дачу с забором, сараем и коровой. Пешеход получился как живой. Сильно похожий на ученика начальной школы, с портфелем. И ранец на спине тоже был. А невдалеке от дачи сгорбился опасного вида тип, державшийся за брюки.

— Кто это, Гриша? – спросила мама.

— Николай Иванович, — сосредоточенно ответил Гриша, вырисовывая вдоль дороги огромные грибы.

Николай Иванович был их соседом по даче.

— А что он делает?

— Он маньяк. Хочет показать пипиську.

Мама села.

— Николай Иванович показывает пипиську?

— Ага.

— Кому? Тебе?

— Всем. Караулит в лесу, а потом выскакивает. И к себе зовет. В гости.

— И тебя звал?

— Угу, — кивнул Гриша, высовывая язык и смелыми штрихами набрасывая мохнатую елку. У него разыгралось воображение. Он добавил рождественскую звезду и украшения.

— Ты пошел?

— Не, Оля пошла. Мне он сказал, что в другой раз. Она первая попросилась.

— И что потом сказала?

— Что пиписька как дубина. Он ей дал подержать.

Мама вышла.

Через пять минут вбежал папа. Гриша рассеянно повторил ему рассказ о Николае Ивановиче.

— Скоро вернусь, — бросил папа, быстро оделся и помчался в гараж.

Он вернулся часа через полтора. Гриша все страдал над задачей. Он раскрасил рисунок и добавил много новых деталей.

— Что, не выходит? – осведомился папа, тяжело дыша. Маме он негромко сказал: — Я был дома, никуда не уезжал.

— Не выходит, — вздохнул Гриша.

— Двадцать километров, сынок. Бог с тобой, пиши ответ. Твоему пешеходу надо машину купить.

— Мерина?

— Да, мерина, — вымученно улыбнулся папа.

Он присмотрелся к рисунку. На Николае Ивановиче появились рогатый шлем, плащ и шпага.

— Что это у него?

— Ну, это не совсем Николай Иванович. Не знаю, кто это. Злодей такой. Он придумался.

Папа тяжело опустился на стул.

— А это кто? – указал он на фигуру с ножом, нависшую над распростертым телом.

— А это ты.

 

Селфи

 

Дмитрию Флорковскому

 

— Напишите нам что-нибудь позитивное о негативном человеке, — попросил издатель. – А то, что вы принесли, мы напечатать не можем. Там все наоборот. Выставили пидорасом хорошего человека – зачем?

— Амплуа такое, — вздохнул автор. – Вы же сами посоветовали заниматься тем, что получается лучше.

— Надо расти, — назидательно заметил тот. – Пора уже выбираться из коротких штанишек.

— Хорошо. Но как вы себе это представляете?

Издатель ненадолго задумался.

— Ну, за примером далеко ходить не нужно, — вздохнул он в итоге. – Давайте вспомним туринскую плащаницу. На ней отпечатался негатив, а если сфотографировать, получается позитив.

— Тонкая метафора, — заметил автор. – Вы намекаете, что Иисус был нехорошим человеком?

— Вовсе нет! – ужаснулся издатель. – Очень даже хорошим был. Но оставил сплошной негатив. Однако при рассмотрении объективном опять получается, что все хорошо. Или к лучшему. Во всяком случае, мы на это надеемся.

— То есть вы предлагаете мне изобразить гада, а в конце чтобы выяснилось, что он светоч и кладезь?

— Да, примерно так. Понимаете, обратное не так интересно. Мы видим это сплошь и рядом, и то, что вы написали – банально. Ваш герой тушил пожары, спасал утопающих, жертвовал на храмы, а на смертном одре выясняется, что он мучил мелких животных и показывал детям жопу. Читателю, конечно, приятно видеть такое разоблачение, но в этом нет никакой интриги. Правда подозревается с первой страницы. С предисловия.

— Понятно, — кивнул писатель. – Ладно, ждите.

Месяца через два издатель мрачно побарабанил пальцами по рукописи.

— Ну и где? – осведомился он зловеще.

— Что именно?

— Позитивный образ. Вы нарисовали чудовище. Страницы слипаются от гноя и нечистот. Не спорю, вы прекрасно владеете темой, но где раскрытие добра?

— Да я не стал ничего раскрывать, вы сами раскроете.

Издатель раздраженно снял очки.

— Не понял.

— Это автобиография. Неужели я забыл пометить? Предмет моей гордости – глава о детском издательстве. Правда, я здорово с ним расправился?

— Вы…

— К вашим услугам. Предлагаю пристегнуть меня к серии. Вам же нравится этим заниматься? Сериями? Очень рентабельно.

— Не понимаю, о какой серии вы говорите.

— Ну, как же. «Жизнь замечательных людей». Будто сами не знаете, кто там фигурирует. А если нет, я напишу продолжение и отнесу через дорогу вашим недругам.

 

Страда

Робину Бобину

 

— А это что? Это что? – приговаривал участковый Анискин, вонзая штык лопаты в чернозем.

Тракторист Фрол стоял, как оплеванный. Огород был разорен. Оборудование обнажилось.

— Это для майнинга, — буркнул Фрол.

— То-то и оно, — крякнул Анискин, сдвигая на затылок фуражку и вытирая лоб дедовским платком. – Раньше самогон гнали! А теперь собачьи времена!

Он принялся топтать оборудование. Вскоре оно пришло в полную негодность.

— А там у тебя чего? – Анискин прищурился на теплицу.

Фрол похолодел.

Не дожидаясь ответа, участковый заковылял выяснять. Из теплицы пахнуло перегноем.

— Это как же понимать? – изумился он.

— Грибы, — пролепетал Фрол. – Поспел урожай.

— Урожай! Грибов! Это в посевную-то! – всплеснул руками Анискин.

— Хорошие грибки, — дерзнул заметить тракторист. – Из Голландии выписал! Отведай, Федор Иванович. Знатно забирают!

Через полчаса отведавший грибков Анискин вышел из избы, козырнул и в этой позе замер столбом.

«Цепляет! – радостно подумал Фрол. – Не обманули буржуи».

— Что ты застыл, Иваныч? – осторожно осведомился он.

— Нынче крестный автопробег, — процедил Анискин, продолжая всматриваться в разбитую дорогу.

«Точно цепляет», — удовлетворенно вздохнул Фрол.

Вдали заклубилась пыль, донеслось протяжное пение. Вскоре показалась головная машина с оранжевым флагом в черную полоску. На крыше красовался образ. Дьякон вдумчиво блажил в мегафон. Следом потянулись мотоциклисты в фуражках с высокими тульями, цепях и татуировках.

«Нет, не цепляет, — упал духом Фрол и мысленно попрощался с теплицей. – Оно и правда. Развели, суки!»

 

Влажная уборка

 

Ольге Теричевой

 

Духовка, зараза, не отмывалась.

Клавдия Матвеевна терла ее и так, и этак. Тщетно. Горы тряпок громоздились на кухне, в раковину хлестала вода. По лицу Клавдии Матвеевны струился пот.

Отчаявшись окончательно, она набрала ноль-ноль-семь.

— Мне бы мужа на час, — взмолилась она.

— Что у вас случилось? – доброжелательно спросила трубка.

Клавдия Матвеевна объяснила.

— Очень хорошо, — ответили ей. – Скоро придет.

Через час в дверь позвонили. Клавдия Матвеевна открыла и чуть не ослепла от подтянутого, сияющего белоснежными одеждами мужчины лет сорока-семидесяти. Лысый, он сверкал зубами. Из под рукавов белой футболки выпирали бицепсы.

— Мистер Пропер! – представился гость.

— А как же… — Клавдия Матвеевна беспомощно оглянулась на одноименные флаконы.

— Это все франшиза! – пренебрежительно махнул рукой мистер Пропер. – Бодяжат, знаете ли, кто во что горазд. Всегда вызывайте лично меня!

Он бодро проследовал на кухню. Уперев руки в бока, с улыбкой уставился на духовку.

— Пара пустяков! – воскликнул мистер Пропер.

Он взялся за дело с таким рвением, что Клавдия Матвеевна только ахала. Пяти минут не прошло, а духовка уже засверкала, как новенькое зеркало.

— Ну и ну, — покачала головой Клавдия Матвеевна. – Я так вам благодарна! Может быть, вы кушать хотите?

— Не откажусь! – улыбнулся мистер Пропер. – Должно быть, что-то фирменное готовили, сложное, раз такая духовка!

Клавдия Матвеевна налила ему полную тарелку. Мистер Пропер съел все и подобрал остатки корочкой хлеба.

— Изумительно! Что это?

— Всего понемножку, как в книжке написано, — скромно ответила она. И уже гордо добавила: — На свежей урине! И кала чуточку положила в конце.

Мистера Пропера начало рвать.

Он заметался по кухне, опорожняясь на пол, стены и потолок.

Какое-то время Клавдия Матвеевна молча смотрела на него. Потом опять набрала ноль-ноль-семь. Перекрывая хрипы и бульканье, сказала:

— Надо выставить вашего хулигана… Пришлите, пожалуйста, мистера Мускула.

 

Гешефты

 

Юлии Бахмет и Вове Камаеву

 

Стоя в раздумьях перед чистым холстом, художник покосился на кота.

— Ну что скучаешь, тварь? – осведомился он. – Хочешь жрать? Нечего жрать-то. Ничего у меня не берут.

Кот смотрел презрительно.

— Луковицу, впрочем, достану, — размышлял вслух художник. – Будешь хавать лук, скотина?

Кот молчал.

— Нам еще не совсем хреново. Некоторым хуже, — назидательно сообщил художник. – Не только голодно, но и холодно, одиноко. Плюс похмелье. Мы тоже его, конечно, не избегаем, но сегодня Бог миловал. Радуйся, гад!

Кот прищурился и отвернулся.

— Ладно, — сказал художник. – Луковицу тоже даром никто не даст. За работу!

Он взмахнул кистью и начал класть смелые мазки. Метался влево и вправо, отступал, надвигался, прицеливался. Вскоре у него кончились краски: черная и красная. Но художник успел.

— Как считаешь? – спросил он у кота, отойдя на четыре шага. – Приличный холст? Убедительно?

Судя по виду, кот планировал заговор.

— По-моему, согревает, — заметил художник. – Смотри, какие теплые краски! По-моему, вполне достоверно. Какой-нибудь чурбан может даже за настоящий принять.

Когда холст высох, художник скатал его в рулон и надел берет.

— Жди здесь, — велел он коту. – Смоешься снова – учти, я больше не пойду в участок тебя вытаскивать. На живодерне сгниешь, пыль ты лагерная.

С этими словами он вышел.

С холстом под мышкой побрел по холодным, насквозь продуваемым улочкам. Где-то играл оркестр, доносился шум круглогодичного балагана.

Художник постучал в дверь полуподвала.

— Открыто! – донесся изнутри слабый после запоя голос.

Художник толкнул дверь ногой.

— Смотри, что принес! – крикнул он, на ходу расправляя холст. – Как всамделишный! С тебя луковица и три корочки хлеба! Ладно, две.

Он скрылся в темном проеме. Сразу послышался глухой удар.

— Блядь, Карло! – заорал в темноте художник. – Что ты дрова на дороге разбрасываешь? Ебаное полено!

Кот, выскользнувший из дома за художником, нарисовался в конце улочки. Прислушавшись, он кивнул. Нацепил темные очки и заковылял прочь, опираясь на тросточку.

 

© июнь-июль 2017

 

 

 

Будильник и Фрилансер

БДСМ-история

 

Когда Осип вкалывал на заводе, его отношения с будильником сложились патриархально и – прошу простить за каламбур – буднично.

Будильник был настоящая вещь в себе, причем какая полагается, а не мнится в желтых домах. Осипа родила одинокая прачка, его вырастили в яслях и детском саду, он отходил в среднюю школу, затем отслужил в ракетных войсках. У Будильника была аналогичная биография. Станок, конвейер, сборка, ОТК, открытая продажа в часовом магазине – все это были аналоги чего-то людского. Он вырос настоящим Советским Будильником. Он был, как Осип, октябренком, пионером и комсомольцем. Оба они отмечали советские праздники глубоким сном и общей невостребованностью. Будильник был зеленый и на ножках, с ключиком между лопаток и огромной кнопкой, похожей на шляпу. Он представлял собой образец механизма.

Их отношения сложились и закрепились благодаря кнопке.

Осип был холост, и на безбабье его подмывало кого-нибудь бить. Он бил Будильник. Ровно в шесть утра, и механизм получал от этого колоссальное удовольствие. Он умолкал с металлическим хрустом, и колоссальное удовольствие от его молчания начинал получать уже Осип. Впрочем, Будильник не совсем молчал. Он громко тикал, напоминая Осипу о приближении рабочего дня, нерабочего вечера и смерти.

Они спали вместе. Осип ставил Будильник на стул в изголовье.

На свете не было Будильника здоровее; он никогда не отставал и не спешил, даже если ему доставалось от Осипа во внеурочное время. Выпивши, Осип наносил ему удары просто так. И ключ поворачивать тоже было приятно. Млели пружины Будильника, переставали дрожать пальцы Осипа.

Испытавши ударный оргазм, Будильник усыплял Осипа ровным тиканьем.

Их связь казалась гармоничной, как никакая человеческая.

Покуда Осипа не поперли с завода, заменив косоглазым японским роботом.

Будильник отчаянно сочувствовал Осипу, изнемогая без утренних избиений. Он бы родил ему, если бы понимал, как это делается. Во всяком случае, не стал бы противиться попытке самого Осипа, приди тому подобное в голову.

Осип же порой даже забывал его завести. Протереть – и подавно.

Однако Осип был настоящий мужик. Месячный запой подвел его к мысли, что времена изменились и надо как-то устраиваться самому. Он подался в компьютерные мастера, благо дело было тоже машинное, и в нем он не блистал, но худо-бедно справлялся. А главное, лишился нужды в начальстве, обеденном перерыве, норме и, конечно, Будильнике. Спал, сколько хотел, и вставал, когда вздумается. Осип сделался свободным человеком. Будильник же он сохранил как память о временах черных и поставил подальше и повыше, на полочку под самый потолок. Сколько раз мечталось Будильнику свалиться оттуда и размозжить Фрилансеру Осипу не в меру поумневший череп!

Дом постепенно наполнился разнообразной электроникой. Но хуже всего было то, что Осип изменил Будильнику с электронными часами. Теперь он спал под неусыпным взором кровавых цифр. И бить новинку не приходилось – наоборот, ей нравилось, когда приголубят. Нащупают в редких, когда понадобится, случаях секель и бережно передвинут. И не звонила она вовсе по-боевому, на пролетарский манер, а заводила сентиментальную шарманку с намеками на вечные дожди и любови.

Будильник терпел это долго.

Наконец настал день, когда Осип сильно разволновался. Ему заказали что-то очень важное, посулили кучу денег и приказали явиться точно в назначенный час.

Пока Фрилансер взволнованно курил в туалете и размышлял, на что потратит свалившееся богатство, Будильник понял, что пора действовать. Электронная Красноглазка стояла полочкой ниже.

— А тебе приятно, когда он тебя сзади? – спросил Будильник и тронул себя за ржавый ключик.

— А он почти никогда, — удивилась Красноглазка.

— Ну, а меня – постоянно, — похвалился тот. – Ну-ка, привстань на цыпочки.

Распутница послушно привстала, а Будильник нагнулся и вынул из нее батарейку.

Взволнованный Осип ничего не заметил. Только укоризненно подвел минутную стрелку и сдвинул секель. Будильник замер, как кремлевский солдат на лютом морозе. Батарейку он проглотил и сам не заметил, чем, а также куда она делась. Но в запотевшем стеклянном брюхе разливалось зарубежное тепло, как будто он слопал гамбургер.

Естественно, Фрилансер проспал, и заказ достался его злейшему конкуренту. Вернувшись домой, безобразно нетрезвый Осип растоптал Красноглазку и устроил Будильнику долгожданное БДСМ. Он так долго лупил по кнопке, что Будильник наложил, как умел, в штаны, и батарейка выкатилась. Осип все понял, сломал ему ключик и снес на помойку. Там Будильник подобрал бомж с того же завода и попытался продать в утиль, но тщетно. Тогда Будильник вернулся в мусорный бак.

Там он познал извращенные радости, после которых удары по кнопке стали казаться ему младенческим сном во чреве большой, напольной механической матери с кукушкой и боем.

 

(с) май 2017

Шпалоукладчик

Разные люди по-разному сходят с ума. Конечно, в этом часто виновата водка.

 

Однажды, например, старейшая Коло-Кольная компания, преуспевшая в торговле очень сильно газированными напитками, открыла новый сезонный конкурс: «Время, вперед — сдвинь свою крышечку». Разыгрывались летние призы: миллион самокатов, которые выдавались в мэрии в обмен на три крышки со слогами «сам», «о» и «кат». Некий Прохожий, назовем его Гущиным, собрал уже штук двадцать «сам» и «о», когда стал случайным обладателем редчайшей третьей крышки со слогом «гон». В мэрии ему выдали мутную четверть, которую он выпил и тут же спятил, повинуясь рекламным стишкам:  «Под крышечкой зеленой Найдешь ты миллионы Веселых самокатов Ребятам и зверятам». И самокаты двинулись грозной зеленой армадой, причем ездоки были большею частью зверята, а не ребята, и не какие-нибудь хомячки.

 

Другой пример: сталепрокатчик Гусев, придя домой после визита к наркологу, у которого ему дали запить тетурам пятьюдесятью граммами спирта, начал свои недозволенные речи с обращения к дочке: «А помнишь ли, солнышко, как мы с тобой ходили в гости к дедушке-академику Ивану Петровичу Павлову? Он сидел на скамеечке, с бородкой и с палочкой.» Такие разговоры тянулись месяц, и все уже думали, что дело полная дрянь. Выдвигались гипотезы, которыми пытались объяснить непонятного Павлова. Может быть, папа, налившись реактивным сарказмом, намекал на условные рефлексы и опыты на собаках? И только потом догадались, что картина с изображением седобородого Павлова, сидящего на скамеечке с палочкой и под солнышком, была последним, что запомнилось из окружившей его среды отцу семейства.

 

Но что касается писателя Винца, который долго и зло веселился, описывая эти несчастья, то с ним самим получилась другая история. Он не сходил с ума в общеизвестном смысле сумасшествия; скорее, наоборот: он выздоровел сразу после того, как с неуместной грациозностью расслабился в трамвае, на отмороженной ступеньке. Лениво изогнувшись, он взялся двумя пальцами за поручень и съехал, ударился копчиком.

 

Не сказано, а зря: не зарекайся от Дамаска. Пути, конечно, приводят в Рим, но некоторые — с заходом в иные столицы.

 

В тот же миг распахнулись двери; Винц по инерции выскользнул, встал было на ноги, и его вдруг понесло вперед, как бывает, когда спотыкаешься, но он не споткнулся, он знал, и странность устремления усиливалась отсутствием этой самой зацепки за что-то, за корень или проволоку. Пригорок с ямкой, заполненной подмерзшей водой, стал быстро приближаться.

 

Ударившись лбом, Винц пережил мгновенное озарение, и всяческая жизнь, которую он от роду ненавидел, предстала перед ним в укоризненном свете. Бытие, не однажды оскорбленное им в сочинениях, потеряло терпение и огрызнулось, но тут же пошло на попятный и мягко явило ему многочисленные вещи, которые он упоенно уничижал. Винц понял, что именно груз неподъемных романов и повестей метнул его в землю, что это были творения, которые он собирал в заплечную суму, словно пустые, брошенные кем-то бутылки, с шакаловым планом их сдать для повторного оприходования.

 

С другой же стороны, взвешивая в умозрительной пригоршне дымчатый груз неподъемного якобы, обременительного творчества, он находил его весьма легким, почти невесомым на весах вечности.

 

Его раздражало очень многое. Винц не был ханжой, но не выносил вида совокупляющихся, к примеру, живых существ. Он влет бил мух, сëк собак, орал под ухом у целующихся зверей и людей, стрелял по голубям из рогатки, а как-то раз даже извернулся взять в голую горсть двух стрекоз, зависших над прибрежными водами.

 

Это не мешало ему предаваться как беспробудному умничанью с сексуальной подсветкой, так и оголтелому нарциссизму.

 

Он думал, что разбирается во всем. Предгрозовое небо рассматривал, как изучают рентгеновский снимок — оценивал черное-белое: дождь ли стоит отдаленной косою стенкой, или струятся лучи, оскверненные дымкой. А там ворочался Илья Пророк, но зрительный рентген его не выделял, ибо сëк — снова сëк — только жесткое, а мягкое, не задерживаясь, пронзал.

 

Что до людей, то Винц относился к ним с глубоким презрением. Вот что он написал, прокатившись однажды в вагоне субботней электрички:

 

«…Транспортные торговки двигались по проходу внаклонку, вынимая необходимые вещи и пропалывая поезд, как огород, где деньги — сор, сор и сор…

 

…Напротив меня восседало капризное рыло с выражением покупательской способности в глазах. В ногах у этой лошади стояла большая потребительская корзина.

 

[В скобках — нотабень: справиться в словаре насчет «-тельской» и «-тельская». Не заменить ли на «-тельная»? Оно и к телу ближе, органичнее, свинство-то]

 

Лошадь жрала козинаки. Крошка прилипла к лиловой губе. Взгляд светился умиротворенной алчностью и требовал уважения прав.

 

Она покупала все, не пропуская ни одного разносчика, не брезгуя даже журналами «Знахарь» и «Хозяюшка», которых купила по шесть штук каждого. Ей предложили «Закон Звезд»: самый новый! Она купила закон звезд. Она купила детскую игрушку «лицемер», чтобы мять вместо пластилина, и сразу стала мять, раскатывая в невероятный блин — черт знает, о чем она думала. Мешочек лопнул, и мучная начинка, похожая на порошковое семя, высыпалась мне на колени.

 

Лошадь ахнула, я молча пересел. Она отряхнулась и купила мороженое.

 

Скоро его ел весь вагон.

 

Это был момент истины (sic! — курсив постороннего). В вагоне ехало штук сорок пенсионеров, иные с детками. Случилась массовое приобретение вафельных стаканчиков, дешевых… Можно было с изюмом за ту же цену, но не брали. Не-ет! Уж изюм-то мы знаем, изюм-то мы ели, тут дело правое — голимый стакан! Кошельки доставались черт-те откуда. Состоялся гештальт. Он вылился в триумф удовлетворенного достоинства. Езда-еда. Серьезное вкушание. В состоянии себе позволить. Один дед откусил, потянулась сливочная сопля. Склеротическое поражение сосудов полового и пищевого центров. Они расположены по соседству. Сексуальная окраска питания. И, вероятно, наоборот. Закрыл глаза. Открыл. В вагоне пусто…»

 

И прочее в той же манере.

 

Так он насиловал картину мира, понуждая ее к противоестественным комбинациям.

 

Достаточно, чтобы от вида своих дел Винц стал безумным и начал просить прощения. Он ходил и просил прощения у всего — у колбасы, качелей, почтового ящика, рекламной вывески. Он слезно извинялся перед муравьями и небом, не различая живые души и мертвые камни. Еще, казалось, чуть-чуть, и он перещеголяет Франциска Ассизского.

 

Он простирался ниц перед расквашенными и заквашенными бочками.

 

Он обнял прыткого человека в вязаной шапочке, который пытался сунуть ему под мышку разнузданно-популярные брошюры.

 

Какой-то самородок вез в трамвае ведро воды, и Винц ему ласково улыбнулся.

 

Он каялся и убивался перед технически-безопасным плакатом, гласившем, что «промасленные концы могут самовозгораться» — надпись, в которой его извращенный разум усматривал двусмысленность.

 

Он расцарапывал себе лицо, а то, двояковыпуклое за счет лба и подбородка, но за счет носа, глазниц и рта — единократно и намертво вогнутое, повторяло отпечаток рифленой подошвы; голова напоминала то ли боб, то ли дольку произвольного фрукта.

 

Он отказался от всего, что написал, и обратился к спичкам. Но Винц ничего не сжег, ни строчки; спички понадобились ему для другого дела. В его представлении это были не спички, а шпалы, которые он, подпалив и загасив почти одновременно, укладывает, готовя дорогу для будущего, более удачливого воплощения. Винца не станет, но шпалы зачтутся другому земному созданию, которое, когда Винц умрет, наполнится его безмятежной, не помнящей прошлого волей. Он начал собирать спички на девятый день помешательства. Отслужившие спички он бережно хранил и складывал в огромный хозяйственный коробок. Сделав дело, он прятал накопленное в тайник, называл коробок сокровищем и всюду похвалялся, утверждая, будто хранит в своем доме несметные богатства. Знакомые с подозрением понимали его так, что он выиграл в лотерею и жмется. А попутно рехнулся от радости. Постепенно Винц перестал плакать и каяться; он стал вести обычнейшую жизнь, в которой коробок оставался единственной допущенной странностью.

 

И даже выступил перед обеспокоенными читателями с лекцией, посвященной теории Времени. И практике тоже.

 

— Дорогие друзья! — откашлялся Винц.

 

Друзья, числом в пятнадцать-тридцать человек (у Винца в глазах все двоилось от покаянных слез) затаили дыхание.

 

Украдкой утираясь, Винц уткнулся в листочек.

 

— Чувствительный Пруст, расписывая Содом и Гоморру, признался, что Вечная Жизнь существует только в памяти Создателя. Там все, кто жил, плюс печаль о том, что их не вернуть. Задача людей — накапливать Образы Бытия, которые спрессовываются в «прошлое» в его набоковском понимании. Каждому из нас отмерено набрать столько-то и того-то. Дальше последует смерть, а сознание отправится в копилку, которую маги Карлоса Кастанеды принимали за глоток, сделанный ненасытным посмертным Орлом, что пожирает человеческое осознание вещей. Люди — это просто картриджи различной емкости, на которые то так, то этак заносится одно и то же в разнообразных вариантах. Царство Божие будет смонтировано из всех записей, неудачные сцены вырежут; только так можно сохраниться в вечности. Бог создал людей как алмазы, умножающие и без того неохватное Бытие путем отражения в триллионах граней.

 

Никто не понял ни слова, так как любое из объявленных утверждений требовало как минимум отдельного выступления в условиях городского лектория. Но Винц, продолжая зачитывать текст, достал из-под кафедры гремучий коробок и выставил его на всеобщее обозрение.

 

— Попрошу внимания! — Винц вперился строгим взглядом в неизвестную, предположительно неграмотную, старушку. — Оттягивание будущего есть растягивание прошлого. Удар откладывается сколь угодно долго…

 

Здесь Винц запнулся, припоминая влюбленных мух, которых бил.

 

— Наконец, этот удар бесповоротно становится достоянием истории. Если задуматься, то и моргнуть-то страшно — настолько это непоправимо!..

 

— Нельзя ли помедленнее? — крикнули из зала. — Мы записываем!

 

— Напрасно, — парировал Винц. — Вы надеетесь обмануть стрелки часов? Вам лучше смириться и оставить эту надежду. Что до моих личных отношений с минутами и неделями, то я хочу вам продемонстрировать один предмет.

 

И он со значением помахал коробком.

 

В зале, пока он помавал этим предметом, пытались разобраться в выражении лица оратора.

 

Лицо между тем скривилось, подыскивая формулировки.

 

— Важно вот что… — Винц мучительно напрягся. — Важно упаковывать дни благополучия… нет, благополучные и безмятежные дни… в особое вместилище. Впрочем, важно даже не это; главное — не прожить день, а добавить его к коллекции. Смысл и цель, доложу я вам, не хуже прочих. Серные палочки обернутся шпалами, и рельсы потянутся дальше, в согласии с законами кармы. А шпалы, когда я исчезну, начнет укладывать кто-то другой — усердный или нерадивый, мне уж не знать, и какое мне дело, сверзится ли его стараниями под откос величественный поезд, состав со всеми вагонами моих прошлых воплощений. Я отвечаю лишь за назначенный мне участок путей.

 

Здесь Винц заметил, наконец, что устроитель лекции уже какое-то время дергает его за рукав, предлагая антракт.

 

Винц оттолкнул его руку.

 

— Safety matches! — возвестил он торжественной скороговоркой, понимая, что сейчас его сдернут в зал. — Специфика английского языка позволяет перевести это не только как «безопасные спички», но и как «спички безопасности»!

 

Перед ним встал распорядитель, заслонил кафедру, потом поворотился и схватил микрофон. Винц обогнул его, спрыгнул в партер и там задумчиво продолжил:

 

— Сомнительными здесь, конечно, остаются неупакованные детские и юношеские годы. Удались ли они? Я их не помню. Я утешаюсь тем, что, коли удались последующие, то и эти как-то устроились.

 

Поклонники, не споря насчет прожитых лет, посчитали неудачным именно это сегодняшнее выступление и разбрелись кто куда.

 

Винц провожал их печальным взглядом. «Мыслей мало, людей много, то есть мысль — одна, о смерти, и каждый повторяет ее на свой манер. В этом процессе никак не избегнуть сходства… скотства», — ежился он при отзвуке непрошеной аналогии.

 

В тот день он распрощался не только с письмом, но и с чтением, боясь неизбежно наткнуться на подобие собственных прошлых мыслей. Сожженную вечером спичку Винц рассматривал с особенным вниманием и грустью, а после бережно, стряхнув с нее гарь, положил в коробок и спрятал под половицу в специально выкопанное углубление. Половицу он прикрыл дешевым литфондовским ковриком, коврик припечатал креслом, в кресло уселся сам.

 

Шпал прибавилось. Они лежали ровненько, одна к одной, и ноша казалась им легкой и радостной. Сверкающие рельсы бежали из одного ничто в другое; кармические пути величественно растворялись в железнодорожных далях.

 

Винц прищурился, сосредоточившись на пройденном отрезке. Полотно казалось идеально ровным. Он растроганно вздохнул, благодаря высокое транспортное начальство, которое великодушно простило распоясавшегося путейца и выражало свою милость в деликатном неприсутствии. И Винц понимал, что ничто не вечно, и его мирная служебная деятельность может быть прервана в любую секунду. Почетная обязанность ляжет на плечи следующего избранника — может быть, бабочки, эскимоса, землеройки или минерального вещества. Он попытался представить себе плечи минеральных веществ и сдался перед непостижимой мудростью мирового устройства. Возможно и другое; возможно, что он достраивает ветку, которая задумана как тупиковая, запасная или, наоборот, выводящая к оживленному столичному вокзалу. Стоит ли гадать?

 

И он, как случается с любым коллекционером, сорвался вдруг с кресла, оттолкнул его, сдернул коврик, отковырял половицу, выхватил коробок. Высыпал горелые спички, разложил их в ряд и принялся любовно пересчитывать. За этим занятием он превращался во всех скупердяев мира; позади возвышался Скупой Рыцарь, на время превратившийся в Каменного Гостя — возвышался и доброжелательно следил за действиями писателя. Винц погладил спички дрожащей ладонью и поборол искушение добавить к ним новую, завтрашнюю.

 

Он с беспокойством подумал, что завтрашней может и не быть. С самой последней шпалой получалась беда. Как рассчитать, предугадать заключительные сутки, чтобы они удались на ять? Винц много размышлял над этим, пока не понял, что лучше все устроить самому. Этим устроением он, конечно, подсократит свою любимую коллекцию, которая в противном случае могла бы и дальше пополняться новыми спичками. Из-за этого необходимость лично обрубить все концы становилась особенно мучительной. Но превыше всего оставалась безупречность коллекции, а главное, соблюдался сам акт закладки последней спички, который Винц не хотел доверять посторонним людям. Он сам уложит шпалу, отсалютует невидимому поезду и прыгнет с моста. Или примет какие-нибудь сильные таблетки. Или уляжется под настоящий локомотив, что пугало, но в то же время притягивало очевидным символизмом.

 

Вскорости вышло так, что ему пришлось много переживать. Винц опоздал, проволынил, и дело грозило превратиться в прах, а он рисковал умереть в неблагополучии.

 

Виной всему была его ребяческая болтливость. Он где-то, где не нужно, проговорился, и злые люди, неверно истолковав его бахвальство, стали знать о его сокровище.

 

Винц жил один, и налетчикам ничего не стоило с ним справиться. Притворившись телеграммой, они вошли, ударили Винца в зубы и усадили в то самое кресло. Один присел на корточки напротив, а его товарищ отправился искать утюг.

 

От удара вогнутое лицо Винца еще больше вмялось, так что яростный кулак едва не застрял.

 

— Писатель, а книжек мало, — процедил первый, оглядевшись. — Ты нам наврал, да? Наврал?

 

— Я вас вижу впервые в жизни, — взволнованно возразил ему Винц.

 

Вернулся второй, с известием.

 

— У него утюг не электрический, — сказал он потрясенно и с отвращением.

 

— А какие еще бывают? — не понял его подельник.

 

— Такие, — бритоголовый и правильный пацан, не найдя слов, еще раз сходил на кухню и принес оттуда чугунного урода.

 

— Мы его без утюга загрызем, — оскалился гость и гусиным шагом приблизился к Винцу. — Показывай, падло, где брюлики держишь. И бабки неси.

 

— Откуда же мне взять? — Винц искренне прижал руки к сердцу.

 

— Мы тебя за язык не тянули, — вздохнул тот и полез в карман.

 

— Постойте, — быстро попросил Винц. — Я сейчас все отдам. Закурить-то можно?

 

— Ну, покури, — громила умиленно разглядывал его с пола.

 

Винц медленно сунул в рот папиросу, взял коробок, моля Главного Железнодорожника, чтобы спички не подвели. В писателе клокотала злоба, и он ничего не боялся. Он думал лишь о том, что первобытные мерзавцы посмели испортить ему финал.

 

«Но это еще не финал, — так сказал себе Винц. — И пока ничего не испорчено».

 

Он вынул спичку. Его пальцы, закаленные в долгих играх со шпалами, стали ловкими, как у шулера. Винц выщелкнул спичку, и та, остервенело шипя, поразила фальшиво участливый зрачок. Конкретный человек вскрикнул и упал навзничь, прикрывая лицо.

 

Винц прыгнул из кресла, вырвал из рук второго утюг и нанес отчаянный удар в переносицу. Обернувшись к первому, который уже начал подниматься с пола, он ударил и его, а после связал обоих электрическим шнуром и, весь сотрясаясь, позвонил в милицию.

 

Когда через полчаса приехали ленивые автоматчики, он пил девятый стакан воды. Под ногами ворчало и харкало, потом захрустело.

 

— Вы прямо герой, — покачал головой старший и пожал Винцу руку.

 

В отделении ему снова жали руку и хлопали по плечу.

 

Как по заказу, объявился оператор. Он снимал документальный фильм о работе милиции, и Винцу повезло очутиться в кадре.

 

— Ну до чего же в жилу, — режиссер, не веря в удачу, метался и брызгал слюной.

 

— Ваш звездный час! — дежурный майор подмигнул Винцу. — На всю страну прогремите. А я и не знал, что у нас есть такие отважные писатели.

 

— Да, разумеется, — Винц рассеянно улыбался, отвечал невпопад и хотел одного: домой. Но его продолжали нахваливать и славить.

 

Потом он, проклиная про себя прессу, давал интервью.

 

— Этот день запомнится мне навсегда. В жизни каждого человека наступает миг, оправдывающий его перед Богом, — пробубнил Винц, изо всех сил стараясь придать голосу назидательность и благородную небрежность. Именно так, в представлении режиссера, должен был изъясняться героический писатель.

 

В конце концов его оставили в покое. Винц расписался там и тут, пообещал ждать вызова и никуда не уезжать.

 

— Вас до дому довезти? — спросил майор.

 

Тот радостно закивал и бросился к жаркому газику.

 

Попав домой, Винц опустился на колени и долго искал спасительную спичку. Он боялся, что ее затоптали и испортили, но вот нашел и с удовольствием убедился, что спичка цела и невредима. Он поднес ее ближе к лицу, стараясь рассмотреть в горелом дереве следы, оставшиеся от соприкосновения с роговицей. Следов не обнаружилось, и все-таки Винц аккуратно, кончиком ногтя подчистил обугленный кончик. Отодвинул кресло, хранившее память о страшных минутах, поднял коврик, достал из-под половицы коробок. Спрятал спичку, облегченно вздохнул и попрощался с прожитым днем. О налете он тут же забыл.

 

Затем лег на кровать и стал обдумывать финал. Рельсы или таблетки? Лучше, пожалуй, и то, и другое сразу. А коробку он положит в карман. И чтоб никаких неожиданностей.

 

(c)  июль-август 2001

Зал ожидания

Одноколейка дышала дегтем, справа и слева вяло курились торфяники. Солнце палило белым огнем. От блеска бутылочного осколка пересыхало в горле. Воздух подрагивал, ангельское небо сияло, похожее на застывшую маску сумасшедшего. И не было жизни кроме растительной, да еще сам он присел на липкую шпалу – и все. Ни птицы, ни шмеля. И за отсутствием ветра – ни звука. Сумрачный лес разбух от внутреннего черного зноя и выглядел непролазным. Сверкающие рельсы сходились в далеком желтом поле.

Он начал думать, что опрометчиво углубился в глушь.

Еды пока хватало, хотя с консервами в жару могла случиться неприятность. Воды уже выхлестал суточную норму. Он прикинул и решил, что все-таки дойдет до поля и глянет, не видно ли какой хаты. Город остался верстах в пятидесяти, и необжитый край не мог тянуться бесконечно.

Кряхтя, поднялся. Кряхтел не от натуги – соскучился по живому звуку. Помогло. Оказалось вполне достаточно.

Людей он, понятно, не встретил. Поезд, который доставил его на станцию, был пуст. Машиниста не было, состав ехал сам по себе. Он постоял в кабине, глядя, как поворачиваются тумблеры и нажимаются кнопки. Еще месяц назад это зрелище повергло бы его в ужас, но теперь он привык. Зеленый змей остановился на нужной станции и дальше не пошел. Очевидно, так и стоял там до сих пор.

Город же был давно исхожен вдоль и поперек. Не обнаружив там за месяц ни единой живой души, он решил расширить зону поиска, но сильно не удаляться. В городе остались магазины, больницы, аптеки, горячая вода и канализация. Все исправно работало. Ходили пустые трамваи, ползли эскалаторы, по вечерам зажигались фонари, дымили трубы, выпекался хлеб. Горели даже окна жилых домов, но сколько он ни звонил и ни ломился в двери, никто не открыл. Однажды он вывернул из мостовой булыжник, разбил стекло и проник в квартиру первого этажа. Там было пусто. Он включил радио, телевизор; первое зашипело, второй запестрел. Он и не ждал ничего другого, так как уже попробовал дома, в свое первое пробуждение – тогда еще пытался куда-то звонить, и трубка отзывалась гудками, и никто не отвечал.

Он трясся от страха пару дней. На улицу, единожды туда сунувшись, больше не выходил. Потом разжегся любопытством.

 

***

 

— Голубушка, — скорбно молвил седовласый врач. – Не смею тешить вас надеждами. Мозг давно умер. Пора отключать аппарат. Судите сами: мне было бы выгоднее морочить вам голову, благо вы щедро оплачиваете наши услуги, но истина дороже.

Дородная дама тупо смотрела, как он перебирает курчавые волосы в проеме форменной рубахи.

— Вы слышите? Положение безнадежно.

Она очнулась.

— Давайте дождемся батюшку. Пусть он скажет.

Врач повел плечами.

— Как вам будет угодно. Мы можем держать его на аппарате годами, но я подозреваю, что духовенство со мной согласится. Ведь речь пойдет о душе? Мне кажется, что пора ей умиротвориться. Впрочем, это не моя епархия.

— Вот именно, — грубо ответила дама и поджала губы.

 

***

 

Начиналось все так: он проснулся и до выхода на улицу не замечал ничего необычного. Новые рамы почти не пропускали звук, и с проспекта не доносилось ни шороха. Жена, креативный директор в рекламной конторе, давно уехала. Умеренно страдая от выпитого на вчерашнем рауте, он накатил коньячку. Заел оливками. Рассеянно, чуть одурманенный, побрился и решил выпить кофе, но того почему-то не оказалось. Набросив куртку, он вышел во внутренний двор прямо в пижамных штанах. Это было в порядке вещей. Здесь жили только свои, пришельцы не допускались, входы и въезды перекрывались шлагбаумами и охранялись Жорой, Геной, Толиком и Николаем Николаевичем. Во дворе находились все магазины, какие бывают, в том числе оружейный и экзотический-зоологический. Отметив непривычную тишину на детской площадке, где не было ни молодых мам, ни старух, он направился в круглосуточный супермаркет купить заграничной еды повышенной питательности

Там до него дошло.

Зал вымер. Но все работало – например, эскалатор, спустивший его под землю. Датчики среагировали на какую-то ерунду в кармане и взвыли сиреной. Он намочил штаны. Его напугало безлюдье, а датчики только поставили точку. Оглядевшись, он бросился наутек. Взбежал наверх, выскочил наружу, помчался на проспект. Тот тоже был пуст. Тянулись припаркованные автомобили, вдалеке валил дым из фабричной трубы. Туда бы сбегать, наверняка кто-нибудь будет, но он пришел в понятную панику и рванул домой. Там заперся, выпил стакан коньяку, схватился за телефон. И дальше все развернулось загадочно, но уже предсказуемо. Просидев до полудня дома, он отважился выйти опять. На улице отметил, что живности не осталось вообще – ни кошек, ни голубей. Безмолвие было бы полным, не раздавайся порой технические шумы: то лязгало что-то, то стравливали пар, то стрекотал динамик на пешеходном переходе.

Выдержал полчаса.

Помчался домой, как ошпаренный, не в силах вынести пустоты.

 

***

 

Батюшка и дородная дама устроились в больничном холле среди кадок с пальмами. В тропическую остановку вторгались зычные голоса медсестер, уроженок средней полосы.

— Что же мне делать? – сокрушалась дама. – Отключить аппарат?

Батюшка был вдумчив и честен. Он помолчал и посидел со скрещенными на животе руками. Потом поискал в кучерявой бородке. Потеребил тощую косичку.

— Господь не велит, — изрек он в итоге.

— Но у меня скоро кончатся деньги.

— На вас не будет греха. Он ляжет на тех, кто выдернет вилку.

Подошел доктор. Он, оказывается, все слышал.

— Вот вы, говорите, святой отец, что Господь не велит. Переживаете за душу. А теперь подумайте, где она нынче, душа эта. Тело живет. Душе бы отправиться в рай, да никак. Хорошо ли это?

Батюшка глянул на него исподлобья. Он крепко задумался.

— Я должен посоветоваться с архимандритом. Пусть он благословит это дело, если сочтет, что вы правы.

 

***

 

Итак, он пришел в себя и сделал естественный вывод о неизвестном катаклизме. Возможно, никто никуда не делся и все на месте, но он никого не видит, потому что разминулся с людьми в реальности на долю секунды. Странно, однако, что он ни разу ни с кем не сшибся, не толкнул, не отдавил ногу, не напоролся на очередь в кассу, не сел на невидимые колени в самоходном трамвае. Через неделю он из чистого любопытства ограбил банк. Там замигало и завыло, как в супермаркете, но тем и кончилось, он беспрепятственно забрал ненужные деньги и с шиком посидел в ресторане. Правда, подать ему было некому, и он управился собственноручно на кухне, где все было не просто готово к поеданию, а разложено на тарелках. И не хватало живой музыки. Опившись, он устроил безобразие: разделся догола, плясал, скакал и выл, издавал непристойные звуки, бранился, кривлялся, справлял нужду, рисовал на стенах, бил посуду. За это ему ничего не сделали. Он поджег ресторан. Тот сгорел вместе с почтой, но пожарные не приехали.

Еще через неделю он с удивлением обнаружил, что чувствует себя хорошо и вполне доволен своим положением. Перспектива полного одиночества ему вдруг понравилась. Немного тревожило отсутствие женского общества, но он рассудил, что на свете есть много других удовольствий и жаловаться грех. Он мог делать что угодно и идти куда хочет. Еще одним поводом к беспокойству стала возможная болезнь. Куда податься, если заболит зуб, не говоря о недугах более серьезных? Он зашел в стоматологическую клинику. Там все было готово к работе – сверкало, благоухало антисептиком и оказалось включенным в розетку. Он улегся в кресло, закрыл глаза. Ощупал языком дырку на месте зуба, которого лишился три года назад. Затем его сморило, а когда он очнулся, дырки не стало. Зуб сидел прочно, как в юности. Тогда его разобрал истеричный смех. Без всякой причины он хохотал, шлепал себя по бедрам, утирал слезы и отдувался.

Не творит ли он окружающий мир? Вряд ли. Будь оно так, он бы летал или мгновенно перемещался из точки в точку, опять же понаделал себе пятиминутных самоликвидирующихся подруг. Но с ним определенно произошли изменения. Ему хорошо. Он был непрошибаемо глуп, когда испугался безлюдья. Мир пашет, он один и ни в чем не нуждается. И есть еще безмолвный зов, который все сильнее гонит его из города на поиски чего-то еще.

Нагулявшись и пресытившись, он отправился на вокзал, где уже ровно рокотала электричка.

 

***

 

— Скажу вам так, — произнес батюшка через четыре дня. – То, что творится с его душой, не ведомо никому. Понятно только, что она застряла и, вероятно, томится. Архимандрит согласился с вами. Вместо того, чтобы уйти, как положено, на мытарства, где с нее обдерут всякий грех, она прикипела к полумертвому телу, которое находится на полном обеспечении. Ему, если позволите так выразиться, разжевывают и кладут в рот. И тело, я полагаю, довольно. Но хорошо ли душе?

— Вот-вот, — кивнул доктор, — и я о том. Пусть она с миром отлетит и воплотится во что-нибудь свежее, а не нахлебничает.

— Церковь не признает переселения душ, — заметил батюшка.

— Я тоже, — сказала дама. – Пусть упокоится с Богом. Значит, вы все-таки советуете отключить аппарат?

— Пусть решит медицина, — скромно ответил тот и выставил желтоватые ладони. – Пожалуйте, доктор, на исповедь, если почувствуете за собой грех.

— То есть выдергивать вилку все-таки нехорошо?

— Мне отмщение, и Аз воздам, — туманно высказался батюшка.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул доктор.

 

***

 

Одноколейка оборвалась резко. Вернее, уперлась в дрожащую молочную стену. Он прошел пять километров, отмечая, что солнце остановилось. Оно зависло в зените и шпарило все сильнее. Зов превратился в подобие нестерпимого зуда. Ноги шагали сами по себе, норовя наступать строго на шпалы, которые лежали слишком часто, и путник семенил. Он исполнялся уверенности, что все разрешится в конце пути, и не особенно удивился при виде стены, протянувшейся вверх и в стороны бесконечно.

Присел перед нею. Допил воду, зная откуда-то, что больше она не понадобится. Вытер платком шею, лицо и макушку. Перекурил, напряженно прислушиваясь и догадываясь, что скоро тишине конец. Потом поднялся на ноги и тронул молочную стену пальцем. Палец вошел легко и ничего не ощутил. Стена почему-то напоминала не столько туман, сколько суфле.

Он ждал, когда усилится зуд, и нарочно сдерживал себя, чтобы чесаться с большим удовольствием.

 

***

 

— Прощайте, уважаемый, — сказал доктор. – Покойтесь с миром.

И выдернул вилку.

 

***

 

Его сорвало с места и швырнуло за стену, где уже разгорались бурые, синие, красные, белые и зеленые коридоры.

 

***

 

Дама с плачем встала со стула, когда доктор вышел. Ее проводили в процедурный кабинет на укол реланиума.

 

***

 

Он воплотился заново и вырос таким эгоистом, такой редкой гнидой, что все только диву давались.

 

© ноябрь 2015 – январь 2016

Мальбом (хоррор-цикл)

Мальбом — сорвавшаяся гамма, музыкальный альбом несовершенства и зла. Семь нот — семь композиций; семь историй, где невозможен счастливый конец. Их можно прочесть в любом порядке, но только в предложенном удастся почувствовать, как лопается струна.

 

Композиция первая

 

ТЛЕНИЕ ТЛЕНА

 

 

В каждом из нас живет безжалостный судья,

обвиняющий нас даже тогда, когда мы

 не знаем за собой никакого преступления.

Хотя мы сами ничего об этом не ведаем,

 складывается впечатление, будто где-то об этом

 все известно.

 

К. Г. Юнг «Парацельс как духовное явление»

 

 

На воре горит шапка. Роняет вор багряный свой убор.

Я проснулся от этого самого тления, что под шапкой.

Мне было очень страшно. Во рту пересохло, в груди болело. Та частица меня, что имела обычай пробуждаться прежде других, с надеждой ждала облегчения, облегченно ждала узнавания: вот ночь. Вот ветка, припорошенная снегом. Вот черные глыбы предметов со сглаженными углами. Частица развернулась, будто фантик, в котором лежала подтаявшая конфета с орешком. Этой конфетой был я, и во мне был орешек, в орешке разворачивался пестрый фантик, а я был дома; я лежал, где обычно лежу, мне оставалось немногое — вздохнуть, покачать головой, глотнуть воды и забыться, но уже без боязни, утешенным, благо нарушенные сны никогда не продолжаются. Этого, правда, не скажешь о яви. Мой сонный разум возмутился, не желая признать очевидного; он все еще ждал, что наступит порядок, вот-вот; ему мнилось, будто тягучие течения, которые днем питали мысли, а ночью кормили образы, сумеют распутаться; водоворот исчезнет, освобождая пути к рассудку, и так восстановится обыденная последовательность. Сны истребляются просто: кошмар, пробуждение, последействие, узнавание, облегчение, чертыхание, умиротворение, засыпание. Дело застопорилось на третьем этапе; сон выжил. Я посмотрел на светящийся циферблат: было раннее утро, пять часов.

Бытует мнение, будто сны это нечто вроде непереваренного дня, или дней. Людей, которым снятся кошмары, обременяет реальный груз, но это был не мой случай. Я заканчивал выпускной курс философского факультета, и у меня были все основания рассчитывать на праздность и достаток: выгодное место консультанта при неразборчивой, но денежной конторе. Я не жаловался на здоровье, не терпел нужды; друзей имел ровно столько, сколько нужно, чтобы то были друзья, а не кореша; подумывал жениться, выпивал в меру — словом, жил ровно и счастливо, не давая кошмарам повода вторгнуться с их мрачными напоминаниями и угрожающими намеками.

Одним словом, дела мои шли лучше некуда.

Сон обнажился, теряя подробности, но сохраняя черный каркас; так осыпается с дерева снег. Я сел, сунул ноги в холодные тапочки: те сделались тесными, потому что душа ушла в пятки, и стопы опухли. Обычно с утра опухает лицо. Я надавил пальцем над плюсной, и там осталась хлебная вмятина. В комнате пахло смертоносными благовониями: ложась, я включил фумигатор, и комары, которые не переводились даже зимой, падали, как лапчатые рубиновые звезды. Они успевали насосаться перед смертью, но успевали и надышаться — напрасно рассуждают, будто перед смертью не надышишься: надышишься, и еще как, оттого и погибнешь. Я встал и зажег свет в надежде, что он прогонит мое настроение. Вспышка заставила сон отступить в тень, но он там остался маячить, стоя с недоброй усмешкой, готовый провести в такой позе многие часы.

Мне приснилось, будто я забрел в какой-то огород и вспомнил вдруг, что убил в нем бомжа. Может быть, это была женщина — во всяком случае, нечто, подошедшее к грани, за которой теряются половые различия. И переступившее грань. Огород был дурной, с покосившимся плетнем, с запущенными грядками; пыльные лопухи заказывали музыку разгоряченным мухам; сама земля, казалось, накренилась вместе с крестообразным пугалом в дырявой шляпе. Этот огород представлялся недолговечным проблеском пьяного сознания. Горело солнце, горела шапка: та, что была надета на пугало — вовсю, моя же предательски тлела, покуда я рассматривал заступы, тяпки и грабли, сваленные близ гнилого крыльца. Их вид меня тревожил, но пожар занялся, едва меня тронули за левое плечо; может быть, никакого касания не было, и я принял за него дуновение спрятавшегося ангела. Пропитым голосом тракториста невидимка напомнил мне об убийстве, и я тут же обратил внимание на борозды и канавки, спешно прочерченные в сухом черноземе. Земля немножко разошлась, ровно столько, сколько нужно было, чтобы я увидел, и я действительно увидел перепутанные грязные ленты, похожие не то на лохмотья, не то на мясо; под ними чернели кости, как будто их долго продержали над костром, но не сожгли, прокоптили, и вот они впитали давнишний дым. Пейзаж качался; он не дрожал обманной знойной дрожью, а именно раскачивался, как маятник. Вокруг было голо, бедно и солнечно; бороздки и канавки продлились в доисторическую тракторную колею; невидимка, стоявший за плечами, торжествовал, и я отступил, цепенея от страха, потому что вспомнил. Вернее сказать, я сначала не вспомнил ни бомжа, ни картины убийства; я знал только, что убийство состоялось, и совершил его я; совершил, вероятно, либо по неосторожности, либо под действием скороспелого бешенства. Еще мне вспомнилась моя тогдашняя уверенность в полной безопасности; я ни секунды не сомневался, что меня никогда не найдут и не будут искать. Затем промелькнул и сам бомж, я так и не разобрал, кем он был: это существо стояло и горланило что-то, размахивая руками, очень похожее на разбитное лихое пугало, которое с того времени ничуть не изменилось и даже торчало под тем же углом. И я, по-моему, рубанул орущее существо лопатой. «Но теперь все открылось», — сказал невидимка; я отступил еще. Пылал рябой огородный сентябрь. Солнце припекало мою макушку, мне захотелось пить, и я сразу проснулся, чтобы утешиться мирными предутренними часами в мирные предутренние часы.

«Это сон», — сказал я себе, стоя посреди залитой светом комнаты и слушая, как капает в ванной. Капель равнодушно стучала; у нее не было права голоса, не то, будь ее воля, она-то уж сказала бы мне все, что думает про мою особу и о моих прошлых деяниях; но нет, так и нет, и капли падали, подчеркнуто безучастные к моим сомнениям. В этих сомнениях ощущалось нечто столь же ужасное, сколь и манящее, участие чуда. Мне очень хотелось поклясться перед собой, что никакого бомжа не было, и никакого огорода я не знаю, но я не сумел. Когда же и где? Этого я не помнил. Возможно, я был пьян? Меня зашвырнуло в пригород, я поспорил с каким-то бродягой, зарыл его в качестве последнего довода — может быть, я ни в чем не мог поручиться.

Пришлось умыться и выпить кофе; ни первого, ни второго я не терплю, я принимаю душ и пью чай с бергамотом. Сосущее воспоминание требовало скорых мер, я бухнул в чашку четыре столовые ложки: сначала кофе, потом сахара. Умывался холодной водой; вообще, я принялся лихорадочно приводить себя в порядок — бриться, чиститься, сменил носки, переоделся на выход. Короче говоря, сделал многое, чтобы отвлечься, но сделанное не помогло. Тревога не исчезала; я выпил вторую чашку и поймал себя на том, что вспоминаю все пригороды, какие мог посетить в обозримом прошлом. Их было немного, и мне, чтобы их перечислить, хватило пяти пальцев. «Но я же не принимаю этого всерьез, — мое обращение к внутреннему собеседнику прозвучало рассудительно и лицемерно. — Все очень просто. У меня есть какая-то неосознанная потребность, и очень настойчивая — до того, что пролезла в сознание, облекшись в форму вымышленного инцидента. По всей вероятности, эта потребность еще хуже, и у меня нет ни малейшего желания разбираться, в чем она состоит. Зато у меня есть желание растоптать ее мерзкую оболочку. А потому… сейчас я вспомню всякие рискованные места и, действуя методом исключения, не оставлю ей средства к существованию».

Я человек обстоятельный не по годам и потому разыскал карту области на случай, если что-то забуду. Привычный рисунок, понесший в себе загадку, представился необитаемым островом, где вместо сокровища были зарыты останки. Я перечитывал знакомые названия, одновременно удивляясь, как много из них позабыл. Вот, скажем, Клячино — я там бывал. Но это было… это было очень давно, мне только исполнилось шестнадцать… нет, даже пятнадцать лет. Меня отправили с каким-то поручением, кого-то навестить и что-то взять. И все. Нет, Клячино можно было смело вычеркивать. И я зачеркнул его красным фломастером, невольно представляя себе мирных и сонных клячинцев, которых так вот запросто вымарали из географической реальности. Понарошечное могущество мне понравилось, я тут же пометил быстрыми крестами еще четыре населенных пункта, воображая, будто над ними рвутся бомбы. Фломастер завис над коричневым пятнышком города-матки, вычеркивать который было глупо, но я с неожиданным удовольствием перечеркнул его и поднял глаза к потолку, словно рассчитывая увидеть сквозь него собственные поднебесные росчерки. Потом смахнул карту на пол. Идиотизм импровизированного штаба был очевиден, и я зря портил карту, так как без нее знал, какое название останется незапятнанным. Я помнил поездку и урывками — сцену действия, если, конечно, там было какое-то действие, но будь оно так, то состояться оно могло только там, я знал это наверное. Мне стоило труда удержаться и не выскочить из дому прямо сейчас, чтобы поспеть на первую электричку. На что я надеялся? Стоял февраль, и поиски приснившегося огорода не могли принести результата. Снег, лед, замороженные поляны, земляничное мороженое, полувечная мерзлота. Пусть даже я найду место — прошло года три… или пять?

Кручино располагалось под боком у города, я даже зацепил его фломастером. Это был почти что городской район, лубяная-деревянная проплешина, отделенная от многоэтажек тоскливым пустырем. Городские власти решили не вмешиваться в анахронизм — до поры, до времени. Однако на пустыре постоянно что-то затевалось: туда привозили какие-то трубы, вырыли котлован, поставили чумные будки, которые числились в собственности разных организаций, а потому дымили каждая свое, днем и ночью скрывая своих землеройных обитателей. Обреченное Кручино давно смирилось и ждало естественного конца. В нем беззаботно пели петухи, расцветали яблони и праздно гавкали полупсы-полулюди. Еще там блеяла гармонь, трещали мопеды, звенели ведра, и кто-то пел в листве или без листвы, невидный и одинокий. Я побывал там с неизвестным намерением, прикатив на трамвае; это я мог припомнить — саму езду и свой прыжок в колючую траву, но дальше сразу начинался плетень, скалилось пугало, горело солнце: и все. Видел ли кто меня?

«Паря, паря», — заговорило в моей голове. Я даже выронил фломастер. Мне показалось, что разговаривало пугало, но показалось не сейчас про тогда, а, скорее, тогда про сейчас, потому что я стоял и озирался в лопухах, попирая лютики, и лихорадочно соображал, откуда голос, и подозрение к пугалу запечатлелось весьма глубоко, где сварился сегодняшний сон, и нынче всплыло, но в действительности… кто же ко мне обратился? «Паря, паря», — каркало в ушах. Я не смог этого вынести, потому что уже не спал; мое реальное прошлое соединилось со сном, как разноцветные компоненты коктейля: нечто легкое и тревожное клубилось сверху, внизу же стоял тяжелый спирт. Посмотрев на часы, я увидел, что маялся час: было шесть.

Пойти и проветриться — вот в чем решение. Я жил на окраине; на то, чтобы добраться до центра пешком, у меня бы ушло часа два — два с половиной. Вполне прилично, я успевал. Перед выходом мне пришлось прополоскать рот, потому что в нем было горько от кофе. Но я забыл почистить зубы, чего со мной прежде никогда не случалось; я очень быстро оделся, погасил свет, захватил сумку и выбежал в пушистую тьму. Чего я боялся? Тюрьмы, разумеется. Само содеянное меня мало тревожило: имею ли право, не имею ли права — оставим эти мучительные вопросы классикам прошлого. Другого сорта художественная литература, несоизмеримо низшего ранга, но зато куда более действенная здесь и сейчас, убеждала меня пусть в сомнительной, но слишком часто поминаемой неотвратимости наказания. Совершено убийство, заведено дело. Оно пылится на полке, но любая непредвиденная случайность может вдохнуть в него жизнь. Недочеловеческое «паря» из прошлого убеждало меня в провале, который произошел в моей памяти — под действием выпитого, конечно, теперь я уже не сомневался в первоначалах и перводвигателях. Они не имели ничего общего с метафизикой, что только добавляло им влияния. Я где-то напился — один, вероятно, поддавшись воскресному настроению — и прибыл в Кручино: быть может, зачем-то, быть может, к кому-то, но думаю, что ни к кому, просто так; я задремал в трамвае и доехал до его заросшего и расцветшего кольца. Потом пересек пустошь, вошел в полусонный поселок, который, расчерченный аккуратными дорожками вдоль и поперек, на карте выглядел горелым пирожком-плетенкой. Все это я додумывал сейчас, шагая к проспекту; в картине, которую я воссоздавал, не было противоречий — похоже, что в ней не было и вымысла, способного возмутить мое внутреннее чуткое существо. Я зашел в эти улочки, меня шатало; потом я услышал «паря, паря». Инвалид, местный житель? Но где же он был — повстречался ли мне, или окликнул из-за забора? Чего он хотел — на бутылку? Или, напротив, растрогался и пожалел, и сам озаботился угостить меня самогоном? Или каркал безмысленно, и звуки, выкарабкивавшиеся из его чрева, лишь по случайности совпадали с общепринятыми значениями?

Я чувствовал досаду и усталость. Меня жгло желание быстрее отделаться от морока, я был готов пойти и признаться во всем, пускай назначат экспертизу, организуют расследование. Я представил негуманную эксгумацию, воображая почему-то старенький экскаватор, который ковыряется ковшом в земле, оглашая селение смертоносным урчанием; из избушек выглядывают тревожные, заплывшие лица, подозревая, что долгожданный конец света для их первобытного оазиса, наконец, наступил, и вот уж роют, и надвигается пустырь, а трубы тянутся ржавыми стрелами, забираясь под почву и тайно пронзая сокровенные колодцы и силосные ямы. В отдалении стоят и ждут кладбищенские фигуры в шляпах и с папками под мышкой, между ними — я сам, закованный в наручники; милицейский козел расположился на въезде, и в нем пьют из термоса, покуривая едкую дрянь; к нему стянулись окрестные козы, они жрут траву, постукивают поводками и опускают горизонтальные глаза, кокетничая перед мундиром. Ковш всхлипывает, тянет из земли черноземные сопли… но нет, это ветошь, и кости вываливаются из дегенеративного машинного рта, словно пища из пасти умственного, но отсталого переростка: нашли! …

Я наподдал сугроб; он разлетелся без звука, как если бы тоже явился из сна. На часах было восемь, я выходил к реке.

 

 

***

 

 

Пришагал веселый май: в заломленной кепке, с красным бантом и полными карманами тазепама. Я брал таблетки не глядя, украдкой съедал; учеба заканчивалась, и все шло ровно, вполне по инерции — я был прилежным и примерным студентом; сбой, который случился в феврале и продолжался теперь из недели в неделю, не мог повредить благополучной колее моего ученичества. Я хорошо постарался в прошлом и сейчас пожинал плоды; я мог вообще ничего не делать и, распадаясь в спячке, питаться четырехлетним академическим жиром, все продвигалось успешно. Диплом выгружался автоматически, сам по себе, я только запивал водой лекарства. Помолвка, однако, зависла, и я никак не мог собраться ее перезагрузить. «Reset», возникавший в моем полуобморочном сознании, все чаще сменялся перспективным сетапом, а то и делитом. Сон приходил по-свойски, не балуя свежими мелочами; моя осведомленность, если сравнить ее с февральской, нисколько не возросла. Я дожидался лета, мое самочинное следствие требовало сухих и солнечных дней. Но май шагал себе, снимая пальто на ходу, и там, куда падали его демисезонные вещички, занималась молодая трава. К двадцатому числу он уж вызвал июня-братца, который тут же явился, не мешкая, расположился на лавочке за домино, и братья начали по-родственному квасить. Поэтому я решил, что ждать мне долее нечего, я должен с корнем вырвать пустополуночную заразу.

Рельсы были дрянь; трамвай качало так, что кондуктор уподобился матерому шкиперу. Я всерьез опасался, что вагон очень скоро завалится. «In emergency case», — пронеслось в голове, пока я вынимал и показывал свой студенческий проездной капитану, который добрался-таки, цепляясь за поручни, до самого юта, где я сидел; в вагоне было безлюдно, человек восемь, а восемь не в счет, так что пусто; шкипер заковылял обратно. Я прикрыл глаза, благо путь предстоял неблизкий, и мне ужасно хотелось спать. Я уже не мог разобрать, где кончается кошмар и начинается транквилизатор. Они слились, потом сменились кричащим шкипером, который тоже начался: он дышал чесноком и беззвучно разевал фиолетовый ртище: «…цо!», — понял я и проснулся, и вздрогнул, додумав «кольцо». Поездка закончились, а шкипер, убедившись, что разбудил-таки очередного ненавистного ездока, косолапил к вожатому, фигуре беспредметной и безразличной. Двери зияли, я вышел, передо мной простирался пустырь. Он совершенно не изменился и был все так же разворочен и перекопан; неподалеку клокотал маленький бульдозер, изображая трудовой процесс и следуя бессмысленному виртуальному графику; все это существовало без начала и конца, от века. Дальше валялось Кручино: селения лежат, хранимые звездным небом, но это валялось, как перебравший бульдозерист.

Я пошел. На мне были подвернутые резиновые сапоги, чтобы месить грязь. Я подвернул их, потому что неподвернутыми они казались мне с чужой ноги; теперь вышло нечто придворное из сказочных фильмов. Во сне я приехал в ботинках. Грязь отламывалась от них кусками, и я наследил в прихожей, когда вернулся. Скорее всего. Я не помнил. Наверно, вернувшись я сразу же лег поспать. Отчего это все со мной происходит? Остановившись, я заторможенно огляделся. Кручино молча приблизилось, и мне пришло в голову развернуться, запрыгнуть в одинокий трамвай, что уже просыпался, готовясь в обратную одиссею, а правильнее — в сизифею; забиться подальше и впредь уж не помышлять о предательских сновидениях и уголовном преследовании. Но мой сапог упрямо шагнул; подтянулся второй, и я перепрыгнул через мутный ручеек — жалкий, но важный канализационный рубикон. Кручино, казалось, вздохнуло: на окраине поселка зашелестели деревья, а из ближайшего домика долетели едва различимые позывные «маяка». Была суббота, день огородный и хлопотный — майка, лопата, картуз, отпотевшие грядки. Капуста и банька, горилка, картошка, сварливая жинка. Горрилки. Я прыгнул на кочку, перескочил на другую. Вскоре пошла трава, я вытер сапоги и свернул в первую улицу. Меня там ждали. Там не было ни души, но я показался себе долгожданным гостем. Хотя и совсем не желанным. «А вас не спрашивают», — пробормотал я, вызывающе глядя на перекошенные калитки. Дорога молчала. Я пошарил в кармане, нащупывая облатку. Проглотил созерцательно-равнодушное колесико, пожамкал ртом, в котором давно было сухо, и двинулся дальше: один отдаленный плетень показался мне именно тем, ради чего я приехал. Дойдя до него, я постоял, прислушиваясь к преступной памяти: тихо. В черном океане забвения был полный штиль, и мой парусник томился на поверхности — с обвисшими парусами, в напрасной мечте о глубинах. Глубинах гибельных, но притягательных для парусника… тьфу, я раздраженно отбрыкнулся от высокопарных поэтических образов. Не тот плетень, не та изба. И пугало не то, хотя оно здесь, на месте, с дырявой прокастрюленной головой.

Я медленно ступал по дороге. Деревня жила, но украдкой; то тут, то там я напарывался взглядом на ситцевый бабий зад, подзависший над грядкой. Все это пестрое, натуральное копошение терялось среди солнечных и лиственных пятен, и только я один, не поддавшийся бессознательной мимикрии, был доступен естественным силам среды: обстоятельное солнце пекло мне макушку, любознательный воздух ощупывал мое лицо. Я свернул и очутился на новой, в точности такой же улице, носившей незаслуженно боевое название: та же картина — плетни, огороды, убогие страшилы; пятилитровые банки, хвастливо выставленные в окнах; белье на веревках, полудохлые дворняги, музыкальные мухи. Во мне закипала досада, я чувствовал себя совершенным и чуждым здешней фауне ослом. За героической улицей последовала третья, мирная; имя четвертой затерлось, подъеденное ржавчиной; пятая оказалась первой, зад покачивался, черные лапы что-то перебирали в земле. Я присел на какой-то камень и расстегнул рубашку. Прогулка затянулась; я ожидал вспышки, просветления, опознания — чего угодно, лишь бы сдвинуться с точки, в которой я застрял, и перейти либо в наступление, либо к обороне. Вместо этого я напился ледяной воды из колонки, пустившей убийственную струю, которая, прыснув, ошпарила мне губы; освежаясь, я тупо соображал, сколько же улиц в Кручино, и должен ли я обойти их все. «О, паря!» — раздалось над ухом, и я вздрогнул — так, что ударился головой о кран. У меня за спиной, уперев руки в боки, торчал морщинистый и тощий мужичок, одетый в линялую гимнастерку. Он удивленно улыбался, во рту не хватало зубов. Взгляд был волчий. Я сразу понял, что мы уже с ним встречались. «Давно тебя не было, паря, опять ты тут», — озадаченно сказал мужичок и поправил кольцо проводов, надетое на плечо. Не иначе, он срезал их где-то по срочной нужде, обесточив некий объект. «Не понял», — пробормотал я угрюмо, подлаживаясь под его тон. На темном лице мужичка проступило почти уважительное недоумение. «Не помнишь, что ли?» — он почесался под вязаной шапочкой. Я принял заносчивую позу — достаточно жалкую, так как надеялся защититься невозмутимой храбростью. «Не помню», — соврал я ему. Соврал не полностью: я знал, что он был, и что-то видел — тогда, при первом моем посещении, но сколько он знал и о чем, оставалось только догадываться. Я рассчитывал вытянуть из него подробности. «Ну, ты даешь», — покачал головой мужичок. Он коротко хохотнул, звякнул кольцами и побрел прочь, не обращая на меня больше ни малейшего внимания. Я стоял и смотрел ему вслед. Я не отважился спросить. Мужичок уходил, не оглядываясь. Мои щеки, мой лоб испеклись, словно в печке, сердце бешено колотилось, ноги подгибались. Мои воры поспели к шапочному разбору, и шапки уже горели. «Чего мне помнить-то», — каркнул я вслед. Мужичок отмахнулся. Я беспомощно огляделся по сторонам, зная, что с меня достаточно, и я уже не стану разыскивать место преступления. Мужичок выпил из меня последние силы. Теперь уже было не важно, убил ли я кого, или сделал какое другое дело: что-то произошло — что-то, не красившее меня, до того возмутительное, что разговаривать со мной, умудрившимся забыть про такое, казалось бессмысленным. Я тупо следил за обстоятельным ходом мужичка; он даже ноги ставил так, будто печатал каждым шагом обещание, даваемое деревней, пустырем — всем миром. Мир обещал мне веселое существование: «мое дело, паря, сторона, а только жисть — она тебя научит».

Внезапно я ощутил, что Кручино расступается ямой. В нем скрывался потусторонний провал, куда валились души нежелательных чужаков; я невольно схватился за ледяное железо колонки. Меня выплюнули и даже не стали растирать. Я знал, что мне подскажут дорогу, спроси я кого; мне нацедят стопарик и вообще окажут всяческое гостеприимство при первой оказии, но это радушие будет обманчивым, пора убираться. И я убрался. Теперь оставалось сидеть и ждать, пока у мужичка не лопнет терпение и он сообщит, куда надо, о пришлой фигуре, которая, гражданин начальничек, нам хорошо запомнилась по прошлому посещению. Опять он пожаловал. И мы, уважаемый гражданин следователь, всерьез опасаемся за нашу спокойную будущность, потому что гуляют слухи, будто на улице Красненькой, скажем, этот хлопчик положил одного — тоже пришлого, но безобидного, божьего человека, ни за что. И вы бы, гражданин начальник, отрядили своих людей с лопатами, да поискали по адресу… И назовет этот адрес.

Кутаясь в рукава, я угрюмо сидел на прежнем месте, в том же вагоне. Кондуктор спал, трамвай подпрыгивал.

 

 

***

 

 

Мне больше не снились сны, потому что я перестал спать, хотя порой мне казалось, будто я все-таки сплю, но не дома — в трамвае. Я покрывался испариной от каждого звонка — неважно, телефонного или в дверь, шарахался от милицейских патрулей, а иногда нарочно проходил очень близко от них, с трудом удерживаясь, чтобы не заглянуть им в глаза, дабы убедиться в общем расположении и попущении мне ходить и дышать. Теперь я знал, почему преступника притягивает место, в котором он нашалил: он хочет увериться в своей безопасности, в отсутствии подозрений. И вот он стоит среди зевак, вокруг ведутся следственные действия, и никто не указывает на него пальцем, не кричит «держи!». Ему нужна стабильность. Бывает, что он изо дня в день навещает болотце, в котором вот уже год как утопил свою разрубленную подругу; приходит и видит, что все спокойно и тихо, и эта внешняя тишина не позволяет разгореться внутреннему пламени, от которого, того и гляди, запылает шапка.

Надо ли удивляться, что мне не хватило выдержки. Наступил сентябрь — то ли пятая, то ли шестая годовщина моего неназванного злодейства. Дата добила меня, страх обострился, и я стал собираться. Все выключил, все погасил. Вышел на лестницу, запер дверь и постоял перед нею, рассматривая газетный язык, который вывалился из почтового ящика и жаловался на типографский налет. Свинцовое отравление. Я сунул газету в карман и пошел в милицию.

Прежде я часто раздумывал над жутким желанием испытать контраст. Я сидел дома и поглядывал на телефонную трубку, зная, что мне вовсе не нужно кого-то убивать — достаточно позвонить и предупредить о бомбе, которая подложена в кабинет городского головы. Это займет минуту. И даже меньше. После этого мне уже не удастся пойти на попятный. Домашние стены отступят в недосягаемость: я буду сидеть и смотреть на узоры, зная, что нет такой силы в мире, которая сумела бы оставить меня при своих. Как скоро они приедут? Через полчаса? Час? Через пять минут? Трубка притягивала меня, как пропасть заманивает праздных мечтателей. Теперь я знал, что должен был набраться смелости и позвонить — тогда бы меня не донимали сны, и я не вспомнил бы про Кручино, перед которым я, возможно, вовсе не виноват. Я получил бы свою положенную дозу, и дальше жил, обогащенный суровым знанием. Но я взамен выбрал кружные пути в ту же точку, так что пришлось без нужды расплачиваться за прятки.

— Нет ли у вас нераскрытых убийств? — спросил я в лоб, когда, наконец, добрался до свободного следователя. Меня долго не хотели пускать, желая прежде разобраться, что и зачем.

— Ну как же не быть? — усмехнулся тот, потягиваясь за столом. — Без них не бывает. А вам, собственно, чего надо?

Я ответил ему, что хочу повиниться в убийстве, которое я вроде как совершил, а может быть, и не совершил в районе поселка Кручино.

— Вот справка, — я выложил на стол заранее приготовленную бумажку от психиатра. Там было написано, что я не числюсь среди его постоянных клиентов.

Следователь не удивился: напротив, он обрадовался и стал суетиться:

— Погоди, погоди, парень, — он задвинул выдвинутые было ящики и подался ко мне. — Ты что — серьезно хочешь взять на себя висяк? Тебе ведь не важно, чтобы это был именно тот висяк, да? Ну, не знаем мы ни про какое Кручино. Но теперь-то узнаем, если захотим, — следователь спохватился. — Не думай отвертеться. Нет! — он погрозил пальцем. — Теперь, если ты вздумаешь отпираться, мы назначим экспертизу, поедем, перероем всю деревню, и все найдем. Но лучше будет, если черт с ним, с Кручиным. Никто оттуда не жаловался, дела нет — а вот есть у нас тут… — и он снова начал рыться в бумагах. — Есть у нас тут один эпизод… Тебе ведь все равно, за что сидеть, я правильно понял? …

Он правильно понял. Сначала я собрался возмутиться, но неожиданно для себя кивнул и попросил разрешения закурить. Нам не живется покойно. Нас закаляет стучащая кровь, мы куемся в том кузнечном огне, что пожирает шапки и обжигает темя.

 

 

© февраль — март 2002

 

 

 

Композиция вторая

 

СКОБА

 

 

Держали пари.

— На бутылку, конечно, — Совершаев осклабился.

— Добро, — подумав, согласился Кропонтов.

Спорили на лестнице. Мужичков попросили курить за дверь.

Все началось с досады, которую вызвал у пьющего Совершаева непьющий Кропонтов. Сам Совершаев накушался всласть.

— Что ты сосешь лимонад? — спросил он с упреком. — Засохнуть боишься?

— Подохнуть, — ответил Кропонтов, утирая рот. — Я под химзащитой.

Совершаев погладил себя по лысому черепу.

— Это же фикция. Кто же позволит в Расее кодировать насмерть? Людей не останется.

— Ну, пусть не насмерть, а худо будет так, что лучше не надо.

Когда выходили за дверь, Совершаев обнимал Кропонтова за плечи:

— Я тебе сочувствую. Мне ведь обидно — понимаешь?

Техорский, который подслушивал, стряхнул себе под ноги пепел и с преувеличенной рассудительностью произнес:

— Вот ты говоришь: химзащита, таблетка. Сколько, по-твоему, эта таблетка будет болтаться в организме? Думаешь, год? Ее давно там нету…

С ним согласился Удыч, краснолицый детина в гавайской рубахе, расстегнутой до пупа:

— Нет там ничего, ясное дело. Мелкий гипноз. И сами мы мелкие, мнительные.

Кропонтов не особенно возражал.

— Может быть, может быть, — кивал он грустно. — Но мне-то какая разница, от чего загибаться? От таблетки или от гипноза.

— Хочешь пари? — не отставал Совершаев. — Прямо сейчас, через десять минут я сниму с тебя всю твою защиту. И ты снова станешь нормальным человеком. Выпьешь с чистой совестью…

— Ты? Снимешь защиту? Не верю, — взволнованный Кропонтов покраснел.

— Не веришь? Точно? Все свидетели! Кто разобьет?

— Давай, —Техорский выступил, растоптал сигарету и разрубил им руки, сцепившиеся в полудоверительном рукопожатии.

Войдя в комнату, Совершаев прищурился на курлыкавших женщин.

— Пойдем на кухню, — решил он. — Здесь нам не позволят.

На кухне он приказал Кропонтову смотреть в окно.

— Ты не должен видеть. Через минуту все будет готово…

Кропонтов с надеждой глядел на полосатые качели.

— Прошу! — Совершаев, улыбаясь, развернул его к кухонному столу. Там стояли два стакана, доверху налитые едучим оранжадом. — Начинаем экзорцизм!

Удыч и Техорский караулили в дверях, не допуская дам.

— В одном стакане лимонад, в другом — тоже шипучка, но я добавил рюмку водки. Сейчас ты возьмешь один из них наугад и выпьешь.

Кропонтов задумался.

— Давай, — прохрипел Удыч, почесываясь о косяк. — Мы поможем, если что.

— Как вы поможете? — огрызнулся Кропонтов.

Он осторожно взял правый стакан и принюхался.

— Как будто лимонад, — произнес он с опаской.

— Конечно, лимонад, — Совершаев сделал серьезное лицо. — Пей, не дрожи.

— Ты будешь отвечать, если что, — предупредил Кропонтов.

— Я свидетелем пойду, — пообещал Техорский.

Кропонтов поморщился. За Техорским водились мутные дела, и его свидетельство не внушало доверия.

— Ну, я пью, — стакан опустел.

Удыч слегка напрягся, ему хотелось обонять беду.

— Я время засек, — предупредил он.

— А чего его засекать, — улыбнулся Совершаев. — Можно еще покурить. А то и к столу сходить.

В гостиной допели «катюшу».

— Вы тама где? — донеслось оттудова, вавакая ради народности добавочным слогом.

— Мы тама здесь, не грустите, — откликнулся Удыч.

Кропонтов присел на табурет. Он прислушивался к себе и не слышал ничего тревожного.

— Мне давали три минуты на рвоту, — пробормотал он, растирая себе грудь. — Если что-то нечаянно попадет. Через три минуты — хана.

Совершаев высунул ленточный язык:

— Ме! Уже пять прошло! Ты выпил водку. Ты мне должен пузырь.

— Да? Точно? Там была водка?

— Была, — подтвердил Техорский.

— Уфф! Как все просто! Это невозможно! — удивился Кропонтов. — Спасибо тебе, старина, — Кропонтов прижал руки к сердцу. — Гора с плеч.

— Запей, — причмокнул Совершаев, кивая на второй стакан.

— Да, — согласился тот, послушный, как добрая лошадь возле желоба с питьем, — я переволновался, во рту сушит.

Он выхлебал фанту, и Совершаев раскатисто рявкнул:

— Шутттка! В первом ничего не было! А вот сейчас — лети к горшку!

Кропонтов пригнулся и бросился в коридор, ударился в Удыча, ворвался в уборную; запираться не стал и повалился на колени, засовывая в рот пальцы.

— Э-э! Бе-е! — Кропонтов подался назад. Его голова, закачавшаяся в метре от пола, откинулась в коридор и надрывно пожаловалась: — Не рвется! Никак! Что же делать-то? О-о-о!

— Что у вас там? — закричали из обеденной комнаты.

— Ерунда, балуемся! — крикнул Техорский. — Сейчас придем!

— Вызовите ноль-три, — Кропонтов стоял на четвереньках и глубоко дышал. — Мне плохо. Сейчас я умру.

— Не умрешь, — Совершаев легонько наподдал ему в зад. — Жив человек, что и требовалось доказать.

— Что такое? Что такое? — причитал Кропонтов. Его лицо побагровело, глаза выкатились. Он окончательно запутался.

— Ничего. Водка была в первом стакане. И ты живой. А во втором ее не было. Я пошутил.

Кропонтов смотрел недоверчиво и чуть не плакал:

— Врешь!

— Вот те крест, — Совершаев перекрестился на латинский манер. — Иди, проверяй. Выпей еще чего-нибудь. Как человек. Просто иди и пей на здоровье.

В дверях он придержал Удыча и шепнул:

— Там везде было чисто.

— То есть? — Уши Удыча дрогнули, как лиловые мозолистые бабочки.

— Без водки. Один лимонад, в обоих стаканах.

— Да? А ему не поплохеет? — Удыч быстро заглянул в столовую, где Кропонтов, счастливый и радостный, поднимал рюмку.

— Не гони. Ты же сам говорил, что гипноз.

Кропонтов проглотил водку и налил другую. Через секунду послышался звон. Жена Кропонтова, еще недавно тоже счастливая, бросила вилку при виде супруга, который набирался беспроблемно и с упоением. Кропонтов смежил веки и блаженно почавкал.

— Не все коту масленица, — сообщил он многозначительно. Жена, несмотря на неряшливое смешение зоологических полов, поняла намек. Она всплыла над столом, как шаровая молния. И съездила по морде почему-то Техорскому.

Женщины загудели.

— Тихо, бабоньки! — пропел Совершаев, садясь одесную Кропонтова. — Не надо шуметь! Выпьем!

— Свинья ты скотская, — отозвалась очередная жена, уже его собственная.

— Ну и рот закрой, — Совершаев чокнулся с Кропонтовым. Удыч вздохнул и наполнил себе фужер.

— Да пусть они тут ужрутся, — сказала любительница Удыча, особа беспечная и склонная доверять мировым жерновам, перетирающим беды. — Пойдемте, девки, гулять. Пускай остаются. Мы себе новых кавалеров найдем.

Совершаев серьезно кивнул и фыркнул. Техорский сосредоточенно ел, он пришел один. Он всем своим видом излучал одобрение приспевших перемен.

— Г-галя! — проревел красный Кропонтов, отваливаясь от рюмок и ножей.

Хлопнула дверь.

— Вот и славно! — Совершаев потер ладони. — Это, брат, бабий заговор был, — он обращался к разомлевшему Кропонтову. — Черта с два! Правда?

— Спасибо, спасибо тебе, — твердил спасенный Кропонтов.

— Это дело святое, — вмешался Техорский, утирая салфеткой тараканьи щупики. — Ты его не благодари. Он и не сделал ничего, это же пустяк.

— Вроде боя с тенью, — невнятно согласился Удыч: у него был набит рот.

— Бой с тенью не пустяк, — возразил Техорский, орудуя корочкой в соусе. — Это его химзащита оказалась пустяк, — он дернул брыластой щекой в сторону Кропонтова. — Потому что никакой химзащиты не было. А бой с тенью — это совсем другое. Я, например, знаю одного колдуна. Вот он понимает в тенях.

— Полный приворот, — чавкнул Удыч. Он резво подметал заливное. — Расклад Сета, ням-ням. Возвращение любимых. Гарантия. Вход три рубля.

— Ошибаешься, — Техорский разлил водку по рюмкам. — Он не дает объявлений. Но все, кому надо, его знают. И помалкивают. Он работает на дому, без афиш и реклам.

— Хорошо, что моя не знает, — заметил Кропонтов, который до сих пор не мог поверить в чудесное избавление. — Иначе мне бы вот! — Кропонтов провел ладонью по горлу.

Совершаев, от выпитого взопревший, посмотрел на него с жалостью:

— Ничччему ты не научился, — молвил он горестно. — Напрасно я старался. Сведут тебя к какому-нибудь… надомнику. И станешь… кастрат кастратом. Что за мужик, которому не выпить? Это ж как без яиц, — он тупо уставился на скатерть, которую, ликуя, успел заляпать.

Техорский погрозил пальцем:

— Говорю вам! Этот колдун — настоящий. Он вернул в семью Красильникова. Его баба пришла, колдун ей говорит: поставлю скобку. Скобу такую, астральную, невидимую. И он вернется, и никуда от вас не уйдет. Правда, толку от него будет мало — сядет в углу и будет сидеть. И сам не будет знать, зачем с вами живет. Как предмет какой будет в доме — телевизор там, или шкафчик. Она говорит: пускай сидит. Ну, колдун сделал, как просили. И вот Красильников дома. В тот же вечер вернулся. Ходит тихий, налево не смотрит. Никуда не смотрит.

— Ну и что? — пожал плечами Совершаев. — Еще один мудак. Твой Красильников. Пусть он мне скобку поставит. Или тебе.

— Запросто, — Техорский выплюнул косточку. — Хочешь, адрес дам?

— Давай-давай, пиши, — рассмеялся тот и подтолкнул салфетку. Заинтересованный Удыч встал, качнулся и зашел Техорскому за спину. Он стал заглядывать через плечо.

— Это же рядом! — воскликнул Удыч, разобрав рваные буковки. — Пять минут ходьбы!

Кропонтов осоловело глазел по сторонам. Совершаев брезгливо поднял салфетку двумя пальцами, отставил подальше, прочел написанное.

— И правда близко, — согласился он. — А знаете что? Пошли общаться! Я его сделаю!

— Давайте никуда не пойдем! — попросил Кропонтов. — Плохо нам, что ли?

— Горючее кончилось, Коля, горючее! — Совершаев болтанул бутылкой.

— Горючее? — тот преувеличенно оживился, радуясь оживлению и гордясь им. — Это другое дело!

Удыч, уже направлявшийся к выходу, вдруг остановился:

— А что мы ему скажем, колдуну?

Техорский был из тех известных на Руси людей, чья дурная смекалка, помноженная на причудливое применение, всегда приводит к большим и маленьким катастрофам.

— Про это не беспокойся. Мы скажем, что у меня проблема. Она и вправду есть. Мы будем совмещать приятное с полезным…

— Постой, постой, — Удыч, вопреки приглашению не беспокоиться, озаботился натурально. — Какая у тебя проблема?

Проблемы Техорского обычно бывали таковы, что в них не стоило вмешиваться. Но вопрос потонул в громе стульев Кропонтова и Совершаева, на которых те выехали из-под скатерти.

Погода была ветреная; прохладные кислородные потоки перемешались с перегарными газами, дополнительно раздувая внутреннее пламя. Четверка зашагала по бульвару, курясь, словно болотный торфяник. Идеи рождались и лопались, не успевая пожить; атмосфера наполнилась лающими восклицаниями.

— Вон он! — Совершаев указал пальцем на какую-то сирую крышу.

Пять минут чудодейственно растянулись, как безразмерный карман темпорального великана. Властелин времени набил его петельками и крючочками, которые были сделаны по дороге, и там уместились двенадцать минут, проведенные в душном подвальчике с подачей напитков; за ними — другие пятнадцать, потраченные на споры и пререкания у прилавка; потом приложились еще двадцать пять, наполненные мечтательными беседами на случайной скамейке, с плевками в разные стороны, бульканьем и кряканьем. Наконец, добрались до цели.

— Похоже на притон! — Кропонтов избоченился и презрительно наподдал уродливую дверь.

— Старый фонд, — извинился за нее Техорский. — Ну что, подтянулись?

— Собррррались, — кивнул Совершаев. — Втянули животы! Дышим в себя. Сама любезность.

Они вошли и стали подниматься по узенькой, гадкой лестнице. Было сыро и скорбно; пахло посетителями. Колдун жил в третьем этаже; дверь, которая вела в его квартиру, была не лучше парадной. Совершаев, державшийся за стены, уже изгибал шею, заглядывая вверх, когда эта дверь отворилась и выпустила шустрого субъекта, закутанного в шарф и плащ, при широкой шляпе. Человек побежал мимо них, глядя в пол, с видом приезжего родственника, которого послали за лекарством для умирающего больного.

Удыч посторонился, прижимаясь к стене. Кропонтов проводил человека кровенеющим взглядом.

— Тропа не зарастает, — хмыкнул Техорский. Он остановился перед дверью, которая осталась незапертой, и задумался, войти ли ему сразу или провернуть звонок. Звонком стоял маленький ключик, как будто квартира была заводной, очень сложной игрушкой. — Ну? Решающий момент. Еще не поздно передумать.

— Заходим! — крикнул Совершаев.

Но Техорский все-таки крутанул ключик, тот мелко тенькнул, и зря: никто не вышел.

Тогда кое-кто вошел.

Внутри было не лучше, чем на лестнице — та же сырость, те же запахи, темно.

Хозяин возник в отдалении, силуэтом. Он шел из кухни, но остановился, застигнутый входящими. Колдун был высок и тощ, в правой руке у него висел чайник. Владелец держал его заботливо и строго, как мать детеныша, за шкирку.

— Кто еще? — молвил он недовольным голосом. — Скобарь! Ты чего двери не запираешь?

Совершаев хотел возмутиться, думая, что это его назвали скобарем, но тут же понял, что это было не обзывательством, а обращением. Из ближней каморки вынырнул невысокий мужчина, очень бледный, запущенный, пахший прелыми листьями.

— Они уж вошли, — успокоился он и шмыгнул носом.

Колдун переложил чайник в левую руку.

— Что надо? — крикнул он.

— Да так… — начал Совершаев, но Техорский шикнул на него и забрал себе слово:

— Мы с проблемой, — сказал он громко.

— Да? — Колдун пошел к нему. — Записаны?

— У кого? — смешался Техорский, трогая ус.

— У него, — колдун махнул чайником на Скобаря. — На скобчество записаны?

— Не записаны, — вмешался Удыч и язвительно осведомился: — А так — нельзя?

— Можно и так, — согласился колдун, который, похоже, был покладистым человеком. — У всех четырех проблема?

— Нет, у меня одного, — Техорский храбро шагнул.

— У всех! — возразил Совершаев и сдернул штопанную шапочку. Он гордо оглядел своих спутников, расположившихся под разными углами. — Мы друзья! Сшейте нас, чтоб до гроба!

— Слыхал, Скобарь? — колдун серьезно посмотрел на пахучего мужчину. — До гроба хотят!

— Доиграть надо, — сказал тот.

— Сейчас доиграем. Вы не торопитесь? — Колдун подошел еще ближе, и мнительный Кропонтов поежился, потому что от мага шла волна.

— Что вы! — отозвался Совершаев. — Мы подождем, если не очень долго.

— Не очень. Минут десять. Идемте в приемную, — хозяин, не дожидаясь согласия, повернулся спиной и направился к двери в комнату по соседству с прибежищем Скобаря.

В приемной разгуливали тараканы, все было пыльно, убого и грязно. Горела лампадка, образа было не различить. Кропонтов, Удыч и Техорский присели на драную тахту с возбужденными пружинами, а Совершаев завладел разборным креслом.

Колдун сел в другое, надел очки, взял тетрадный листок.

— Готов? — крикнул он.

— Готов, — ответил из-за стенки голос Скобаря.

— Бэ-четыре, — сказал колдун.

— Как?

— Бэ-четыре! — хозяин повысил голос.

Повисло молчание.

— Попал, — послышалось из-за стены.

— Ага, — колдун удовлетворенно пометил клеточку. — Вэ-четыре?

— Попал! — недоверчиво проворчал Скобарь.

Кропонтов толкнул Техорского:

— Что это они делают? — спросил он шепотом. — В морской бой играют?

— Нет, — возразил колдун, отличавшийся отменным слухом. — Мы расселяем коммунальную квартиру. Пришел человек и пожаловался на жильцов. Там, говорит, полна коробочка дьяволов, двенадцать штук. Мы тут со Скобарем расчертили бумажечку и вот взялись… Это на бумажке кораблики, а на самом деле — комнатки. Видели бы вы, как их там плющит! Гэ-четыре.

— Убил! — донеслось из-за стенки.

— Один остался, — колдун рассмотрел бумажку на свет от лампадки. — Холостячок. Одинокий. Куда же он забился. Ну-ка… Жэ-десять!

— Ну, ты мастер! — восхитился Скобарь. — Убил ведь!

— Вот и все, — колдун радостно улыбнулся, снял очки, скомкал бумажку. — Можно въезжать. У новых квартирантов, правда, будет постукивать… пошаливать… но мы про то ничего не обещали, правда, Скобарь?

Скобарь, держа в руках игру, вошел в комнату.

— Я этого последнего не просто перечеркнул, а заштриховал всю клетку.

— И кто тебя просил? Теперь там жить вообще невозможно.

Тут Совершаев засвистал. Он вытянул ноги и стал усиленно выдувать кошачьи звуки. Заплывшее бурдючное лицо преобразовалось в шотландскую волынку, наполненную старым добрым элем, словно грелка горячей водой. Кропонтов, догадавшись, что Совершаев ведет себя дерзко и хочет высмеять хозяина, решил подыграть. Он выставил палец и ткнул им в музыкальную щеку. Та сразу опала; Совершаев чуть высунул язык и вывел заключительную, уже непристойную руладу. Брызнула мелкая слюна.

Колдун поднял глаза от листка, который дал ему Скобарь:

— Позабавиться думаете?

Совершаев, досадуя, криво усмехнулся:

— Что вы, что вы.

Ничего другого в его голову не пришло.

— Рискуете, — сочувственно заметил Скобарь.

— Пусть скажет заявитель, — колдун развалился в кресле и весь заострился, хотя и слился с обивкой.

— Говори, — шепнул Удыч Техорскому.

— А? — Техорский успел задремать. — А! Да-да. Уважаемый… не знаю, как…

— Никак, — отрезал Скобарь. — Не тяните.

— Ну, — Техорский выпучил глаза, оттопырил губу и развел руками, как бы сожалея. Одновременно он повторил звук Совершаева. — Простите, ежели что… Мне про вас рассказывали.

— Естественно, — каркнул колдун. — Слово, как воробей. Летает, где нравится.

— У меня беда, — Техорский не подготовился и теперь не знал, что врать. — На меня готовят покушение! — выпалил он.

— Вы такая важная фигура? — удивился колдун.

— Я квартирами занимаюсь, — внезапно Техорский припомнил, что дела его и впрямь неважные. — Вчера, например, позвонили, — пожаловался он, говоря на сей раз чистую правду. — Деньги предлагали, с акцентом говорили. Грозились убить, если откажусь. Я вообще-то нотариус, — признался он следом и быстро затараторил, не понимая о чем. Речь его сделалась связной, без примеси хмеля, но сам Техорский после клялся, будто ничего не помнит, о чем говорил.

Колдун молча слушал.

Кропонтов ударил Совершаева в бок:

— Чего мы тут сидим? Пошли отсюда лучше. Ну, что мы ему сделаем?

Совершаев подался к нему:

— А просто не заплатим! Это же святое. Он, падла, сейчас нам насчитает… за потраченную энергию. Натикало, скажет, как в такси.

— Ничего платить не надо, — подал голос колдун. — Просто оставите, что не жалко.

Растерянный Совершаев заулыбался.

— Как слышит, собака, — пробормотал он.

— Извините, он пьяный немножко, — Кропонтов попросил прощения, потому что боялся колдуна.

— Скобарь, — позвал колдун, и всем показалось, что он изнемогает от скуки. — Поставь им скобки, потом пусть идут. Друзья, значит? — обратился он к гостям.

— Типа, — промямлил Техорский, ерзая от неуютности.

— Ну и ставь, раз хотят. Те, что звонили, тебя не тронут, — сказал он Техорскому. — За других не ручаюсь. Пусть каждый оставит мне какую-нибудь вещь.

— Платок можно? — Кропонтов потерял лицо. Он вздрагивал и потел. Он был готов исполнить любое желание волшебника.

— Ложи платок.

— Что-нибудь мелкое, — подсказал Скобарь, прохаживаясь из угла в угол.

Удыч молча выложил двухрублевую зажигалку. Газ в ней почти закончился. Совершаев пожал плечами, порылся в карманах и, ничего не найдя, пожертвовал монетку. Техорский оставил визитную карточку. «Ты что! » — шепнул Совершаев, но было поздно. «У меня этих карточек по городу черт-те сколько», — объяснил тот.

— Годится. Ну, а теперь… вот вам Бог, а вот порог, — колдун, указывая Бога, ткнул пальцем невесть куда. — Скобарь, проводи ходоков.

— Что значит все? — прищурился Совершаев. — А волшебство?

— Уже готово, — Скобарь подошел и заглянул ему в глаза. Совершаев пошатывался. Вдруг стекло его взгляда покрылось мелкой сеточкой трещин.

Колдун выбрался из кресла:

— Вырви там листочек из тетрадочки, — напомнил он Скобарю. — Для крестиков и для ноликов.

— Идите с миром, господа скобцы, — Скобарь сделал шаг, и Совершаев отступил.

— Тот еще сервис! — запоздало проснулся Удыч, но его уже теснили. Кропонтов дернул Удыча за рукав. Техорский топтался; и так же топталось недоумение, завязшее в его топком лице. Он будто силился что-то вспомнить из речей, что сам же и наболтал. В его лице тоже как будто расстегнулся сустав — не то справа, но может быть, слева.

Их выдавило на лестницу, задерживаться не стали. Компания вывалилась из подъезда и приложилась к улице, которая пошаливала себе, как недавно; она не заметила отсутствия друзей и осталась равнодушной к их появлению. Пошли к Совершаеву, но там не сиделось и не пилось; посовещавшись, решили идти к Техорскому. Техорский был рад и не рад, он плохо соображал, к чему все это; тут в его кармане запищал телефон.

— Алё, дарагой, — услышал Техорский. Он сразу задрожал.

— Новости с гары Казбек? — придвинулся Удыч, разминая пальцы. Он чуть не упал, силы его покидали. — Арарат на связи? Один за всех…

Но телефон, пока он силился сложить из пальцев мушкетерский знак, ласково извинялся:

— Извини, дарагой. Ошибка вышла. Ребята разабралыс и болше тебя нэ тронут. Хочешь, накроим тебе стол? М-м-м! — и невидимый восточный человек обсосал свои пальцы.

— Нет-нет, что вы, любезный, что вы, — закудахтал Техорский, который в этом пункте сделался совершенно трезвым. — Никаких претензий. Никаких. Спасибо. Спасибо. Очень рад. Всегда счастлив…

— Ну, не грусти там, дарагой, — отключился голос.

— Помогло, — прошептал Техорский, жамкая телефон.

— Сломаешь, — Совершаев попытался вынуть машинку, но тот держал цепко. — Как крепко его рукопожатие! — пропел Совершаев ослиным голосом. — Поехали, поехали, дело к ночи!

Он умел выпить очень много.

Кропонтов послушно сел в такси, не думая ни о чем, кроме как о настоятельной надобности поехать к Техорскому.

— Па-агнали, — причмокнул Удыч, погружаясь рядом. — Жаны не боисси?

Кропонтов скорчил усиленно глупую рожу, будто существование жаны явилось для него малоинтересной новостью.

…У Техорского остались до утра, почти не пили, на звонки не отвечали.

Наступило воскресенье; за Удычем и Кропонтовым приехали решительные, оскорбленные дамы, которым, судя по их злобному настроению, так и не удалось погулять в свое удовольствие. Лучших кавалеров для них не нашлось, но и прежние, вопреки ожиданиям, не пустили дам на порог. Они, попирая все мыслимые каноны, молчали и не давали Техорскому отпереть дамам дверь; дамы ушли. Их раздраженная брань плавно спустилась на самое дно лестничного колодца. Там все растаяло, как облачко вредного газа.

Гости сидели до вечера: бродили по квартире; брались то за одно, то за другое, переставляли безделушки, смотрели разные передачи. Удыч уснул на постели Техорского, рядом прикорнул Совершаев. Кропонтову достался неудобный диванчик, а сам хозяин, сложившись втрое, отсыпался в кресле.

Прикатилось новое утро.

— Не надо бы вам в офис, — Техорский, благоухавший комплексным освежителем, остекленело уставился на свое сопровождение, которое спешно обувалось.

— В приемной посидим, журналы почитаем, — пробормотал Удыч, зависая над шнурками.

Техорский хотел чем-то возразить, но ничего не сумел придумать.

Кропонтов осторожно погладил его рукав.

По улице шли гуськом, то и дело норовя прикоснуться к плечу направляющего.

— Мама, смотри! — закричал какой-то мальчик. — Дядьки идут гуськом, как в сказке! Про золотого гуся!

— Вы куда? — охранник, пропустив Техорского, заступил остальным дорогу.

— Со мной, — объяснил Техорский.

— Да?

Охранник посторонился. Потом он рассуждал с голенастой секретаршей и объяснял, что Техорский привел верную бригаду.»

В приемной Удыч подобрал журнал, уронил. Они разбрелись, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.

Явились клиенты.

Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.

Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.

— Разговор есть, — признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком. — Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими.

— Какие ж они гориллы? — взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.

— …Следи внимательно, — предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики. — Сейчас я нарисую четвертый!

— Не вижу, — раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.

— Смотри, смотри!

— А чего мне смотреть, — Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик. — Ты сам не зевай!

Колдун вздохнул:

— Партия! …

Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.

— …Ну, это свинство, — обиделся Скобарь и встал.

Встал и толстый молодой человек:

— Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.

Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.

Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.

Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.

Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.

— Это психи какие-то, — говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.

Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.

— Можно нам в морг? — поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.

— Нельзя. Вы ему кто?

— Близкие люди, — бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.

Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.

— Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.

Отпустили уже за полночь.

Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.

— Нужно в морг, — настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла. — В городе только один судебно-медицинский морг.

— Не пустят, — вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном — таким же бесцветным, таким же непреклонным.

— Ничего, — Кропонтов поднял воротник. — Мы рядышком постоим.

— Подежурим, — задумчиво согласился Совершаев.

По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:

— Это не надолго.

— Дня два.

— Не больше трех.

— Погуляем в сторонке.

— Надо узнать, где похоронят.

— Не похоронят, а кремируют.

— Нет, у него сестра набожная. Похоронят.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— У меня есть палатка.

— Не отходи, возьми меня под руку.

— Тут узко, втроем не пройти.

— Тогда цепью.

— Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.

— Понял.

— Дай я тебе руку на плечо положу.

— И я тебе.

— Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.

— В палатке замерзнем.

— Не замерзнем, сейчас тепло.

— А потом?

— Потом будет потом.

 

 

***

 

 

Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.

Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:

— Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.

По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.

— И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают — не по-людски так свинячить, среди могил-то.

Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.

В криках звенело отчаяние.

И даже досада.

Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.

Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.

По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.

— Я в этих делах разбираюсь, — уверял он диктофон. А диктофон шуршал — такая маленькая машинка, что ей еще рано было слушать страшные истории.

— Эти, что пока его держали, помёрли на треть.

Сторожу подлили в стакан.

— Потом обоих затянуло! — сторож ожил и привстал, нависая.

— Всех затянуло, — объяснил он через минуту.

Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.

— Это все? — спросили у него.

— А как же, все, — ответил сторож.

На самом деле он рассказал не все, а почти все.

Когда разоренная насыпь затихла и перестала дышать, в песке проступила железная скоба. Она появлялась медленно, густея и ржавея — перекрученная, обтерханная.

И, полностью проявившись, какое-то время лежала.

Потом ее наподдали.

Мальчишки, ловившие на кладбище птиц, нашли эту скобу в траве. Один подобрал ее и долго носил в кармане. Он полюбил кладбище и все чаще приходил туда; сперва — поохотиться, потом уже просто так.

На это обратили внимание.

Но все обошлось, потому что в какой-то момент этот мальчик, сунув руку в карман, наткнулся на давно забытую ржавую железяку и вышвырнул ее в реку.

Это была важная река, она поила весь город; что до мальчика, то он поправился почти совершенно.

 

 

© апрель 2002

 

Композиция третья

 

МНЕ НЕ НУЖНА БАНДАНА

 

 

Детские страхи совсем не беспочвенны.

О, нет.

Я позволю себе утверждать, что они полезны, они выполняют важную работу. Страх подобен транспорту. Он допускает, он изгоняет. Я расскажу вам, как я скрывался. Вам наплевать, и мне до вас не докричаться, но я расскажу, покуда не потерял сознание.

Это была сущая мука. Я не знаю, как очутился в этом чертовом месте. Возможно, мое появление было вызвано топологическими заскоками — вернее, загибами, в которых происходили заскоки. Еще вернее: не «в которых», а «в которые». Не иначе, как я заскочил в такой загиб.

Надо мной подшутил некто сильный и глупый. В противном случае, откуда бы у меня взялись средства, позволившие мне слиться с толпой? Он пожалел меня? Он забавлялся мною?

В чем я уверен точно, так это в том, что я спал; я заснул в своем доме, не зная беды и опрометчиво видя в нем крепость, а пробудился на лавочке — ошеломленный, голодный и брошенный. Передо мной по бульвару расхаживали… короче говоря, мне стоило больших усилий не выдать себя и не закричать. Судя по их равнодушным физиономиям, я ничем не отличался от прохожих. Я был одет, как они, но в карманах моих было пусто, и — что говорить попусту, я сразу осознал грозившие мне голод и грустное прозябание. Это было совсем не похоже на похождения какого-нибудь художественного героя, который прочесывает незнакомую местность, заглядываясь на шпили и башенки; он бродит, глазея по сторонам, он пленяется витражами, огибает ратушу, цокает на собор, умиленно рассматривает сверкающих голубей. Он выписывает бесконечные восьмерки, огибая пруды, он подмигивает лебедям и бросает монетку в фонтан. Последнюю. Бросает, прохаживается, зевает и просыпается лишь с пробуждением желудочного сверла. Тогда до него доходит, что живому существу нужно жрать. И фабула начинает разворачиваться. Он нищ. Я не стал дожидаться сверлящего чувства. И без него было ясно, что мне придется как-то обеспечивать свое существование — при том условии, конечно, что я не сумею найти дорогу обратно.

Но что я умел? Какие ремесла, таланты, способности ценились в здешних краях?

К тому же, моя маскировка, хотя и была, на мой взгляд, совершенной, все-таки оставалась камуфляжем, и любой, к кому бы мне вздумалось обратиться за советом или помощью, мог присмотреться и распознать во мне монстра. Что я монстр, я знал доподлинно — достаточно было взглянуть на первую попавшуюся киноафишу. Да, именно таким я и был, как там нарисовано: дикое, зверское чудовище, жадное до крови трясущихся обывателей.

Не стану скрывать, что я и вправду хотел их крови. Я обозлился на всю эту публику, к которой не имел и не хотел иметь ни малейшего отношения. Мне, невзирая на мое неопределенное, но отчаянное положение, доставляло подлое удовольствие знать, что я, посетитель миров, явившийся из глубины тяжелых снов, могу сорвать с себя маску и кинуться рвать и крошить. Но мочь — не значит сделать.

Я слез с лавочки, где сидят, и заковылял к лавочке, где — едят? приобретают питание? в этом мне предстояло разобраться. Я пока не знал, что там сделаю. Сначала надо убедиться, надо разобраться и осмотреться. Будет день, но будет ли пища? Если пища все-таки будет, мне останется изыскать способ ее заполучить.

Внутри, возле самого входа, я замедлил шаг, привлеченный большим стеклянным ящиком. Он был полон игрушек, которые, в свою очередь, полнились ужасом, так как над ними парили хищные клешни. Клешни гудели, подыскивая жертву. Разноцветные уродцы молча ждали, когда те кого-нибудь выберут: иные лежали ничком, зарываясь в сатиновые штанишки и платьица своих соплеменников; другие бросали вызов небу, точнее — клещам, ибо другого неба не знали; они, бесконечно тряпошные, лежали навзничь, раскинув простроченные конечности и широко распахнув глаза. Ящик облепила стайка молодняка. Детвора толкалась; она пищала и тявкала, исступленно тыча в кнопку и орудуя сказочным рычагом, набалдашник которого поистерся от частого употребления.

Я понял, что не пропаду. Подойдя ближе, я осторожно заглянул внутрь и прищурился. Клешни чуть слышно лязгнули, захватывая фигурку. Через секунду они, как и следовало ждать, выпустили добычу, и маленький игрок пришел в неописуемое бешенство. Он пнул автомат и с силой толкнул рычаг, как будто рассчитывал пробить им прозрачную стену, которая стояла между ним и счастьем.

— Дайте-ка мне, — прошептал я, беря двух мальцов аккуратно и бережно, за темечко каждого; я взял их, будто приобнимая, но вместо этого деликатно развел и завладел рычагом.

Дома я слыл чемпионом по доставанию игрушек из разных жуликоватых автоматов — все эти устройства были нечисты на клешни. Я даже сумел сколотить небольшое состояние, продавая вытащенное, и теперь не видел, почему бы не смог повторить это дело в среде нового обитания.

— А вы умеете? — осведомились из-под моего локтя.

Я улыбнулся.

—Я был когда-то странной игрушкой деревянной, — пробормотал я сквозь зубы — сквозь настоящие, родные зубы, а не те, что красовались поверх них для всеобщего обозрения.

Меня не расслышали, а если даже расслышали, то не поняли.

Между тем я знал, сколько времени удерживать кнопку, не считая всякого-разного «петушиного слова».

—Ну-ка брось монетку, — попросил я у малыша, который вертелся и сопел, прилепившись к магическому ларцу. — У меня нет мелочи.

Я говорил небрежным, развязным тоном.

Внизу зашептали: моя просьба попирала каноны и нормы. Но вот они как-то договорились, и машина вздохнула. Автомат замигал дешевыми лампочками и тоже, как и я только что, начал что-то цедить, какую-то полупьяную песенку. Предполагалось, что она должна возбуждать азарт, однако ничего не возбуждала, потому что была похожа на бред опустившегося инвалида.

—Сейчас уронит, — дышали под локтем.

— Не каркай, малютка, — пропел я, искусно ведя к приемнику цветастый трофей. — За дело взялся везун. За штурвалом — фартовый парень.

Как ни странно, мы понимали друг друга. Мне оставалось только порадоваться заботливости моего ночного переносчика, который избавил меня от губительного языкового барьера.

Игрушка — страшный, аляповато разукрашенный карлик — упала в подставленную ладонь.

— Получай, — я передал карлика добродетельному мальцу, учредителю моего начального капитала.

—А мне? А мне достаньте! — посыпались просьбы.

—Гоните мелочь, — я нетерпеливо притопнул ногой.

Через час я собрал толпу.

Это не входило в мои планы.

Директор магазина, сошедший с небес посмотреть на фартового парня, готов был распустить меня на нитки. Я, к тому времени уже до дна опустошивший автомат, поспешил задобрить этого несчастного и предложил взять у меня игрушки назад за полцены. Видя, что в противном случае он останется вообще ни с чем, директор согласился, и так я разжился деньгами.

Вид местной пищи поверг меня в уныние. Я с трудом представлял, как буду есть эти продукты.

Хорошо, что я ничего не попробовал, потому что в лавке торговали, как выяснилось, вовсе не пищей. Это был магазин «Малыш» для новобрачных, в нем продавали, помимо всяческих заменителей и натуральных протезов, свадебный концентрат.

Я уже собрался купить большой пакет, и это мое действие непременно привело бы меня к разоблачению, но тут в торговый зал въехал свадебный поезд. Я инстинктивно взглянул на невесту и почувствовал тошноту. Мне ужасно захотелось домой.

Молодожены, не теряя времени, купили большую эмалированную кастрюлю, алхимический пакет — тот самый, с рассыпчатым гомункулом, который я присмотрел и едва не купил, сито и резиновые перчатки.

Свидетели, родители, гости и администрация магазина столпились вокруг новобрачных, желая поучаствовать в их молодом деле. Солидный здоровяк — отец невесты, судя по замашкам — отозвал директора в угол и начал препираться, поминая какие-то скидки.

Жених надорвал зубами пакет. Невеста присела, держа над кастрюлей сито. Жених высыпал концентрат, и сито дрогнуло, просеивая в кастрюлю красноватый песок. Жена трясла сито, а муж следил за посторонними вкраплениями и, как только видел инородное тело, вытаскивал и отправлял в рот, чтобы попробовать на зуб; вместе с примесью туда попадали крошки песка. Когда кастрюля заполнилась концентратом, невеста отложила сито и натянула перчатки. Свидетели поднесли бутыли с водой, нагнули и опростали в эмбриональную кучу, похожую на марсианский песок. Невеста принялась месить концентрат, как фарш или тесто. Она старалась вовсю, раствор светлел, и что-то сгущалось в глубинах мясной воды, потом со дна протянулись глиняные ручки и стали хватать маму за локти.

Потом, когда в кастрюле загромыхал, пытаясь выбраться, уже готовый младенец, к нему присмотрелись, и вдруг разразился страшный скандал. Из ругани и бессвязных воплей я понял, что малыш получился дефектным — что-то у него не то заросло, не то не прорезалось. Призвали директора; тот, все еще продолжая держать под мышками мои честно заработанные призы и оттого неестественно скованный, попытался свалить вину на молодожена и утверждал, будто сам видел, как тот жрал строительный материал; я попятился к выходу.

Меня дернули за одежду, я оглянулся и увидел недавнего шкета, ссудившего мне монет.

— Меня тоже не сразу сделали, у мамочки болели пальцы, — признался малец. Наверно, он заметил тупое выражение на моем лице, которое, впрочем, объяснялось не подлинными чувствами, но полной индифферентностью маски. — Она заразила меня микробами, и месила все больше левой рукой.

Тут я обратил внимание на то, что он и впрямь какой-то скособоченный-приплюснутый, будто желудь, на который невзначай наступили.

— Держи должок, — я полез за деньгами, лихорадочно думая, как бы его надуть.

— Не надо, — мотнул головой тот. — Они не настоящие.

— Как это — не настоящие? — я уставился на монеты, которые получил от директора.

— Это же сон, — сказал парнишка. — Вы мне снитесь. Я так мечтал вытянуть игрушку! Вот мне и приснилось, как их вытаскивают, но только не я, к сожалению.

Я начал догадываться, в чем дело.

—А ты не можешь проснуться?

—Зачем же мне просыпаться? Мне попадет. Я и так непослушный. Меня, как обычно, связали перед сном… залепили рот…

В нетерпении я стал пританцовывать.

—Пойдем к тебе, птенчик, — я украдкой оглянулся, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит и не видит. Свадебный поезд распался; вокруг кастрюли образовалось кольцо, и все визжали; я с облегчением понял, что им не до нас. — Пойдем, ты покажешь мне, где ты спишь. Пойдем в постельку, я сниму пластырь, я развяжу тебя.

Судя по глазкам, оловянным и послушным, паршивец действительно спал. Его движения приобрели сомнамбулическую окраску — мои, вероятно, тоже.

— У папули есть ножик, — сообщил он ни к селу, ни к городу. — Огромный, с желобком и зазубринами.

Я подталкивал его к выходу. Опозоренный автомат, потерявший всю свою балаганную притягательность, казался значительно меньшим, чем был.

Мы вышли; город плыл, кренились башни, прогибалась лента шоссе. Хлопали петухастые флаги, солнце смотрелось в луну. Мальчик повел меня через улицу, и мы остановились перед богатым зданием, каких я не знал прежде — ну, еще бы, сказал я себе, ведь я не дома, но скоро отправлюсь домой. Мы начали подниматься; мой провожатый поминутно оглядывался, а я тяжело ступал, бренча директорским серебром.

Секундой позже — я как-то не запомнил ни дверей, ни как мы вошли — мне предложили стул, и я сел, собираясь с мыслями. Оголец нырнул под одеяло. Я пошарил глазами по полу, там валялись обрывки бумаг и веревочные хвосты. На стене, в специально сшитом чехольчике, висели портновские ножницы. Стены и половицы были в разноцветных пятнах; треть комнаты занимал добрый комод.

— Вы кто, дядя? — парнишка, наконец, догадался задать очень важный вопрос.

Я поежился под оболочкой, почавкал естественным ртом.

— Сейчас ты узнаешь. Тебе нравятся страшные сны?

— Не очень, — он сел в постели. — Ты — страшный сон?

— Не без того, — я распахнул дверцы комода и шагнул внутрь. — Кошмары прячутся в шкафах, не правда ли?

Малый кивнул, прижимая к груди призового карлика.

Я присел на корточки, взялся за дверцы и сомкнул их перед собой.

— Смотри внимательно, — предупредил я специальным замогильным голосом. Какие-то тряпки мешали мне сидеть, пришлось их сдернуть.

— Я уже боюсь.

— Правильно делаешь. Я — монстр!

С этими словами я распахнул дверцы и вывалился обратно в комнату.

Мой гостеприимный хозяин нерешительно засмеялся:

— Какой же вы монстр! Вы самый обычный… Вы просто дурачитесь!

— И как же, по-твоему, выглядят монстры? — осведомился я с непритворным участием.

Тот пожал плечами.

— Как в кино. Такой… заросший… С ручищами… В татуировках. Волосы собраны в хвост, и на голове платок такой, злодейский.

— Бандана? — подсказал я.

— Да, она, — закивал малец.

— Мне не нужна бандана, — улыбнулся я, встал во весь рост и взялся за горло. Я нащупал молнию и потянул ее вниз, камуфляж разъехался, и я выпростал правую ногу.

Игрушка выпала из лапок, мерзкий детеныш вжался в подушку.

— Правда же, не нужна? — я сделал еще один шаг. Теперь я уже полностью избавился от костюма. Мне очень мешали шоры — такая штуковина у здешних на глазах. Долой шоры! Прочь шоры!

Я сорвал их и бросил в угол. Мой кругозор значительно расширился.

Поганец соскочил с кровати и, отчаянно визжа, бросился к двери.

—Папа! Баба! — орал он. — Бегите сюда! Скорее бегите сюда!

Я упер руки в боки, захохотал. Тот дергал дверь, его чешуйчатый хвост бился об пол.

— Мама! — разевала пасть эта каракатица. — На помощь! Здесь человек! Настоящий человек!…

Темная щель под дверью вспыхнула светом. Родители, шлепая лапами и колотя хвостами, спешили на помощь. Вокруг все шипело. И я, подхваченный волною страха, понесся домой. Я летел, из меня сыпались монеты; они улетали в пропасть и прыгали, достигнув дна, разменным эхом.

Довольный собой, я готовился к пробуждению. Мне удалось напугать их достаточно, чтобы оплатить себе обратный билет.

— Оклемался, — раздалось над ухом. — Доброе утро!

Говорили язвительно.

— Ну, что твои оффшоры? — продолжил голос, из которого вдруг улетучилось всякое, даже притворное, дружелюбие. — Вспомнил, урод? Оффшоры! Напишешь, или повторить?

Я был прикован наручниками к батарее. У меня был залеплен рот. Я мычал.

— Не скажешь! И не говори. Все равно они накрылись, твои оффшоры. Где остальное, придурок?

Говоривший сунул палец под платок и почесал немытый лоб.

Я замотал головой.

Ботинок остановился на пальцах моей левой, свободной руки.

— Где ты держишь бабки, лапа?

Они достали клещи. Эти клещи мне что-то напомнили. Очень большие, под главный приз. Я скосил глаза: рядом стояла большая кастрюля для супа, на полу лежал нож, чуть дальше — древние ножницы. Они обещали отрезать мне голову и сварить студень.

Денег у меня давно не было, но в это никто не верил. Комод разорили, пол заляпали красным. Моим, я вспомнил.

Я закрыл глаза, надеясь властью реальных событий перенестись обратно, к разбушевавшимся родителям мальчика.

Вам никогда не случалось проснуться от соринки, которая попала в глаз во сне? Не с каждым бывает. Редкое везение. Что за вздор я несу! Мелкий, пустячный вздор! Ибо наши… тут я перешел на более или менее высокопарный слог, потому что приблизился к сферам, где уместны торжественность и вычурность стиля; все жалкое, что я смог вообразить; все, что я мог представить.

 

 

© май 2002

 

 

 

Композиция четвертая

 

САТУРНОВЫ САНИ

 

(опубликовано: «Нева», 2004 № 6)

 

 

Берг бежал, и холод гасил ему пламя, гудевшее в груди. Он был курильщик. Ледяные волны врывались в гортань и пылью рассыпались по сеточке веток, оседая в папиросных бронхах. Так тушат лесные пожары. Со стороны кажется, будто водная взвесь не вредит огню. Берг начал кашлять и сбавил скорость.

— Еще! Еще! — кричали сзади. Кричали требовательно и радостно; кричавший был глух к протестам и не терпел половинчатых удовольствий. Ему хотелось кататься до свиста в ушах, до рези в глазах, до обмороженных щек.

— Будет с тебя, — прохрипел Берг, не оборачиваясь.

Пахло морозным морем и холодным яблочным сидром.

— Еще!

Берг перехватил веревку, обмотал вокруг запястья и тяжело затрусил. Санки пели; Гоча визжал.

— Сказку придумывай! — несся счастливый голос. — Сейчас будешь рассказывать! Но! Но!

Берг шевелил губами, шепча бессмысленные слова, которые никак не хотели складываться в сказку. «Что-нибудь зимнее, — прыгали мысли. — Приличествующее случаю. Сезонное. Глубинное. С коллективным бессознательным».

Белое поле качалось. Встопорщенные деревья расступались.

Рука, лишившись груза, по инерции пошла вперед, готовясь к рукопожатию с невидимкой или тычку под дых. Взметнулась веревка, и санки, уже пустые, обогнали Берга. Он обернулся и увидел, что Гоча уткнулся лицом в сугроб и лупит варежками, сучит валенками, мотает шапкой — переполняясь восторгом.

Берг, радуясь передышке, наподдал санки.

— Давай, забирайся! — велел он строго. — Нечего валяться в снегу!

Гоча, скрывая лицо, хохотал. Берг шагнул вперед, подхватил его под пузо и плюхнул на сиденье.

— Сказку! — напомнил Гоча, ворочаясь на санках.

— Будет тебе сказка, — пробормотал Берг, снял шапку и вытер лоб. Повернувшись к санкам спиной, он откашлялся и начал громко рассказывать про чудного субъекта, который однажды пришел в хижину дровосека. Дело шло к полуночи, в зимнем лесу сверкал снег, и семейство готовилось ко сну. И младшенький из двенадцати, мальчик-с пальчик, моментально признал в пришедшем людоеда…

Берг запнулся, припоминая Проппа.

— Дальше! — приказали санки.

— Но гость сказал, что он вовсе не людоед, — послушно продолжил Берг. Он вышагивал, словно цапля, и снег скрипел, так что чудилось, будто цапля хрустит капустой — может быть, хрупает, а может быть, уминает. — Гость показал документы и объяснил, что он посвящает мальчиков в мужчины. Это называется инициация. Когда дети подрастают… их всех берут в лес, поглубже… в самую чащу. Там они переживают как бы умирание, понарошку. А потом как бы оживают и становятся взрослыми. Все сказки про это. И про Бабу Ягу, и про Конька-Горбунка, только там не лес и не печка, а котлы с молоком…

— Не отвлекайся! — донеслось из-за стены. — Я все равно не понимаю, мне не интересно! Я хочу про людоеда!

— Да, конечно, — согласился Берг. — Ты не замерз там?

— Ни капельки, — проворчал Гоча.

— Хорошо. Так вот, дровосек и его жена сначала слушали недоверчиво, но потом отец уступил. Что ж, сказал дровосек, раз все люди так делают, то никуда не денешься. Пора вам, дети, повзрослеть. Собери им, мать, завтраки с питьем и конфетами, раздай рюкзаки, и пусть идут. Порядок есть порядок.

— А мальчик-с пальчик?

— А что мальчик-с пальчик? Ему тоже пришлось идти. Людоед сказал, что в церемонии могут участвовать дети любого роста. Вышли они из избушки, мальчик-с пальчик сразу начал разбрасывать крошки, но людоед это заметил — на снегу-то, да при полной луне, и отобрал у него краюху. Мальчик-с пальчик возмутился, что это, дескать, не по сценарию…

— Не по чему?

— Не по правилам.

— Ага, — успокоились на санках. — Дальше!

— Дальше людоед привел их в чащу, рассадил на поляне в кружок и вынул нож. Сказка есть сказка, сказал он. Не слушайте сказок, дети. И первым он вытащил мальчика-с пальчик… — Убил? ! — Нет, — Берг остановился, расстегнул пальто, поправил шарф, застегнулся обратно. — Эти дети потом стали совсем седые и разошлись, кто куда, не сказав друг другу ни слова. И ни один из них не вернулся домой, — с внезапной злостью закончил Берг. — И никто из них никому и никогда на рассказывал, что там произошло. А людоеда нашел на опушке дровосек, того почти занесло метелью, и в нем было двенадцать ран, от двенадцати ударов ножом.

С этими словами Берг повернулся к Гоче, и у него задрожали ноги. Вместо Гочи на санках сидел и скалился страшный карлик. Он был Гоча и не Гоча — таким тот стал бы, наверное, годам к девяноста. Зрачки, подернутые катарактой, морщинистое лицо, ввалившийся рот, радостная улыбка. Но одет он был в точности, как Гоча — та же шапка, та же шубка, варежки, валенки, шарф. Увидев, что его разоблачили, карлик беззвучно перевалился через бортик саней и бросился бежать. Он быстро оглядывался, взвизгивал и прыгал, как шахматный конь, переходя из сугроба в сугроб. В каждом из них он скрывался по плечи, но исхитрялся выпрыгнуть, чтобы снова воткнуться. Берг шевелил губами и безжизненно следил за этим блошиным скоком. Карлик перестал кривляться и больше не оборачивался. Он убегал. Берг осмотрелся по сторонам: наступали сумерки. Его обступили снежные бабы с бритыми черепами; вдали метелил древний лыжник, хотевший здоровья и долгой жизни. Пошел беззвучный снег, он оседал на плечах и воротнике Берга, но Берг пока стоял, не в силах стронуться с места. Пятерка чувств, образовавшая звезду, пришла в движение, и острия слились в скулящее колесо; жгучий металл качелей смешался со стуком пластиковых бутылок, которые щелкали и разбегались на ветру; замелькали скворечники, сделанные из молочных пакетов, автомобильная покрышка на мертвом суку, лед и чернозем.

Берг побежал по аллее. Шеренги фонарей не освещали, а только обозначали синюю тьму. Карлик был уже далеко; вдали подпрыгивало смутное пятнышко. Берг вдруг увидел, что тот спешит на свет, который начинал разгораться за купами седых тополей: там была летняя эстрада. Послышалась музыка; отрывистые выкрики звучали все громче и четче. Берг разобрал, что играет баян; на бегу он успел еще заметить большой фанерный плакат, которого прежде не замечал. «27 декабря, — прочитал он, задыхаясь, — 27 декабря общество «Знание», детское отделение, возобновляет древние культурные традиции и открывает сезон праздником Сатурналий. В программе — веселый карнавал, Мистерия, работает массовик».

Берг, продолжая бежать, в уме машинально расставлял знаки препинания, которых в написанном, конечно, не было вовсе. «Ах, мошенник! — подумал он, пытаясь нарочито литературным словцом прикрыть свой глубокий ужас. — Карнавал! Он подобрал где-то маску, он вздумал меня напугать».

Далекий карлик, пока он сочинял всякую чушь, перемахнул через последний сугроб.

Между тем проступила луна и быстро налилась цветом, урезанная до месяца, который, благодаря печеночной желтизне, приобретал третье измерение; к нему летела не то ворона из басни, взалкавшая сыра, не то вообще не ворона, благо впотьмах не поймешь, а мифический орел, пожелавший печенки, разносчик вирусного гепатита. Аллея изменилась, стало светлее, по обе ее стороны высились фанерные сказочные герои в два человеческих роста, страшные и румяные; чуть дальше виднелся одинокий горнист и бюст героя в снежной шапке пирожком, вспомогательные элементы мистерии.

Перед эстрадой приплясывали ряженые. Берг не мог понять, откуда их понаехало, лимиты, с клювами и рогами, звездные прихлебатели. Они кудахтали и высоко подпрыгивали; пахло блинами и ельником, хотя парк был сплошь лиственный, сугубо городской. Берга, однако, не слишком заботили все эти дикие новшества; он чувствовал, что теперь не время в них разбираться, главное — настичь Гочу. Массовик сидел на эстраде, расставив кренделем короткие ножки и уложив на пузо баян. Не переставая играть, он монотонно, казенным голосом покрикивал в пригнувшийся микрофон:

— Юный бог, попрошу на сцену, пройдите к эстраде. Рождение бога, внимание, товарищи с детьми, хлопаем в ладоши на счет три. Новорожденный бог, мы вас ждем.

Карлик карабкался по ступеням.

Массовик повернул к нему лицо.

— Мы назовем тебя Минутка, — поощрительно пообещал он, думая приободрить карлика, которому тяжело давался подъем. Р

азноцветная толпа кружилась, безразличная к эстрадным событиям.

Берг выбежал, наконец, на площадку; его толкнули и глухо извинились из-под огромного вороньего клюва, он отшатнулся от неловкого шута. Очки упали и скрылись в снегу, Берг сунул руку поглубже — по локоть, по плечо. Он равнодушно отметил, что никак не ждал такой глубины, но вот подвернулась дужка, и он отпрянул, сел прямо там, где стоял на коленях и начал протирать стекла платком. Когда он вновь надел очки, то задняя стенка эстрадного углубления полыхала красным огнем. Массовик, наполовину развернувшийся к этому сиянию, провожал Гочу беспорядочным перебором клавиш, и меха помирали, как древние старики. Карлик, немного прихрамывая, ковылял на свет. Берг быстро вскочил и стал проталкиваться к ступеням. Он прежде не подозревал, что за эстрадой — точнее, под нею — скрывается какой-то проход. Они гуляли здесь едва ли не каждый день, и эстрада торчала, как память о времени коллективных забав. Она давно осыпалась, заросла всякой всячиной; на провалившейся крыше маячило тощее деревце, внутри было гадко. Стены стояли, исписанные бранно-спортивными лозунгами вперемежку с призывами помнить институт Анненербе.

«Котельная? — подумал Берг. — Кочегарка? Возможно… Зачем, однако, топить эстраду?»

То, что эстрада вообще ожила, его не тревожило.

Не сводя глаз с фигуры, которая готова была вот-вот спрыгнуть в красное, он разбивал и разводил подгулявшие пары. Те шумно дышали и отрывисто выкрикивали непонятные слова.

— Сатурн! Сатурн! — вот все, что сумел разобрать Берг.

Он вбежал на эстраду. Массовик не обратил на него внимания и сидел неподвижно. Казалось, что он устал или вдруг задумался о чем-то внезапном. Берг не захотел его трогать и поспешил вглубь сцены, где и вправду оказались ступеньки. Красное дрожало и прыгало, становилось жарко. Берг сдернул шапку, затолкал ее в карман и спустился метров на шесть. Внизу, под эстрадой, светился узкий ход, похожий на нору. Толстая дверца, обитая металлическим листом, была распахнута настежь.

— Гоча! — закричал Берг и нырнул в лаз.

Туннель изгибался то вправо, то влево. Берг быстро шел на звук удалявшихся шагов, слегка пригибая голову; на стенах играли отблески огня, хотя это было странно и непонятно, так как сам его источник находился, по всей видимости, еще очень далеко.

— Гоча! — позвал Берг еще раз, стараясь не прикасаться к стенам. Вдруг он сообразил, что потерял санки, на которые наплевать, но Бергу вдруг сделалось страшно досадно и тоскливо, будто этот факт перечеркивал всякие надежды на успех путешествия по туннелю.

«Я куплю ему новые», — подумал Берг. Он ускорил шаг, на ходу отдавая должное продуманности сатурналий. Подземелье, принявшее околдованного — теперь в этом не было никакого сомнения — Гочу, пожирание отпрысков, исчезновение семени в породившей его земле, то есть снова — туда, в глубины, в Аид, или где там водился Сатурн; не на небе, конечно, без колец и без лун, которые сгоряча наприписывали этому дряхлому демону, поедателю четвертого измерения. Берг выпростал запястье: стрелки стояли — так и есть, наверняка у них здесь спрятан магнит, но это неважно. Когда он отловит Гочу, тогда, и только тогда, он отправится в общество «Знание» и устроит там такую мистерию, что любой Сатурн удавится от зависти, и даже Юпитера с собой заберет со всем остальным Олимпом, пусть тот и в Греции, к чертям, пусть отправляется в то же пекло.

Берг распахнул пальто, распустил шарф.

И крикнул, не удержавшись:

— Есть здесь кто? Крик задохнулся, будто выдохнутый в подушку. Берг почувствовал, что у него заложило уши, и он принялся разевать рот, будто рыба. Хотя он больше склонялся сравнить себя с каким-нибудь раком, который уже, на лету алея, летит в котел. Как он ни спешил, Берг все же остановился, чтобы послушать, далеко ли Гоча: Гоча был далеко, его дробный топот еле отдавался от стен, потолка и пола — однако могло быть и так, что эта удаленность, если вспомнить о каверзах звука и скоропостижной глухоте, сплошной обман, и Гоча близко. Бергу вдруг показалось, что он не один, но дело было в вогнутых зеркалах, которые, как стало ему ясно, уже добрую сотню метров как выстилают стены туннеля. Опасаясь, что та же судьба уготована полу, Берг решил бежать осторожнее и тут же, стоило ему перейти на сдержанное, пробное скольжение, вкатился в кочегарку.

Маленькая жаркая комнатка гудела огнем, возле железной печки сидел скрюченный человек, очень тощий и высохший, в вязаной шапочкой. Он ворошил угли длинной кочергой, выбивая искрящихся духов. Человек был одет в красную шубу, которая была ему настолько велика, что в нее пришлось завернуться несколько раз, и столько же раз обмотаться широким кушаком. Красная шапка с белым помпоном сбилась на затылок. Блестящая синтетическая борода валялась, отстегнутая, на полу, среди окурков и древесной трухи.

— Здравствуйте, уважаемый, — проговорил Берг. И сразу же зашелся в приступе кашля, который давно поджидал удобной минуты, не умея выпрыгнуть, пока Берг бежал.

Истопник повернул лицо и посмотрел сквозь вошедшего. Бледные губы беззвучно двигались, как будто придавали форму беззвучной и бесконечной песне, лившейся из высохшего нутра.

— Куда побежал мальчик? — Берг шагнул к нему. — Здесь только что был мальчик. Я знаю. Я уверен, что ему велели спуститься к Деду Морозу.

Сидевший чуть нахмурился и подобрал березовое полено.

— Немедленно отвечайте! — потребовал Берг сдавленным голосом, потому что кашель поднимался обратно, превращая его легкие в тугой батут.

Дед Мороз неторопливо затолкал полено в топку и молча повернулся боком, показывая Бергу правое плечо, перехваченное алой повязкой. Повязка сливалась с шубой, но слово «Кронос», начертанное крупными белыми буквами, читалось легко. По-прежнему не произнося ни слова, Кронос задрал левый рукав и показал синюю татуировку на левом же предплечье.

— «Сатурн», — прочитал Берг. — Что, черт возьми, здесь творится? Мне наплевать на ваши наколки, отдайте ребенка!

Сатурн пожал плечами, жалостливо улыбнулся и указал кивком в угол.

Берг посмотрел и увидел там новую дверцу, которую не заметил в спешке.

— Что он там делает? — спросил он, однако ответа не ждал, так как уже шел к этой дверце, чтобы разобраться без посторонней помощи.

— Часы, — послышалось сзади.

— Что? — Берг опешил.

— Снимай часы, — ровно проговорил Сатурн. — Мне нужны часы. Оставь их здесь.

Берг избоченился. Он понял, что происходит обычный грабеж. Под личиной Сатурна-Кроноса, под погонялом Дедушка-Мороз скрывался заурядный уголовник, которого устроители праздника — бывшие, разумеется, в сговоре с этим негодяем — подучили разыгрывать пожирателя времени и детей.

— Они стоят, — предупредил он зачем-то. И сразу почувствовал, насколько нелепо выглядит в своей надменно-выжидающей позе, когда уже сразу, мгновенно решил отдать этому мерзавцу все, что тот потребует. Здесь, надо думать, их целая шайка. Он уже прикидывал, сколько у него денег, и готовился вытащить из кармана шапку. Но истопнику хотелось только часов.

— Тем более, — кивнул Сатурн. — Положи их на пол.

— И ты вернешь ребенка?

— Положи их на пол, — повторил истопник.

Берг неуклюже положил часы на каменный пол. Все правильно, все логично. Кронос питается временем. Глупо противиться естеству. Все будет хорошо.

— Теперь что?

— Вон же дверь, — Сатурн снова кивнул, уже недовольно. Берг испуганно смотрел в его маленькое личико — скомканное, изломанное, как будто его долго продержали в грязном кулаке. Ржавая пыль, глубоко въевшаяся в кожу, напоминала нездоровый загар, намекавший, в свою очередь, на долгую, изнурительную болезнь. Пропеченные щечки разрумянились, в непроницаемых глазках стояла душная тюремная мудрость.

Берг не знал, как поступить.

— Смотри! — пригрозил он жалко, шагнул к дверце и потянул на себя кольцо. Она тут же распахнулась, в лицо плеснуло морозом.

За дверцей был парк, уже полностью погрузившийся в темноту; стояли санки, и на санках, повернувшись в профиль, сидел Гоча. Он выглядел, как всегда, и на лице его читался наполовину испуг, наполовину — раздражение.

— Папа! — яростно крикнул Гоча. — Куда ты пропал! — И увидел фигуру Берга, темневшую на фоне огненного дверного проема. Берг выпрыгнул на дорожку и бросился к санкам. Дверца за его спиной захлопнулась. Летняя эстрада высилась черной горой, безжизненная и покинутая. Ряженых не было; фанерные фигуры валялись, как попало, поваленные пронзительным ветром. Мимо месяца мчались рваные тени.

Берг, окончательно перейдя на прыжки, подскочил к санкам и склонился над Гочей.

— Слава богу, — пробормотал он, беря в руки гочины щеки. — Мне показалось, что…

Гоча пронзительно завизжал, вырываясь. Он вжался в спинку санок и с диким ужасом таращился на Берга.

— Что случилось? Что такое?

Берг схватился за лицо, ощущая под коченеющими пальцами борозды глубоких морщин.

Гоча перекувырнулся через бортик и бросился бежать, но уже не к эстраде, а к выходу из парка, в ночной город. Его силуэт расплывался, у Берга вдруг расстроилось зрение. Глаза под очками слезились, во рту образовался скверный привкус, вполне объяснимый.

Потому что время было съедено, и время пришло, а люди растут и стареют, и это бывает всегда.

 

 

© май — июнь 2002

 

 

 

Композиция пятая

 

ЧОКИН ХАЗАРД

 

 

Choking Hazard — «опасность подавиться» или

«опасность проглатывания»: предупредительная

надпись, которой сопровождаются комплекты

игрушек для маленьких детей.

 

 

Томик сложился, выбив «пуфф» импотента — ни пыли, ни звучности.

И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто — здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.

Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным «пуффом». Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.

— Крошка! — визгливо закричал Граган. — Поди ко мне.

И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.

— Ягодка, — крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле. — Что это такое? Что ты мне дала?

Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.

— Что ты мне всучила? — Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана. — Тебе это нравится?

— М-м, — Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.

Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.

— Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца? — спросил он, недоверчиво моргая.

Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.

— Ужасно! — Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным. — Уж-жасно! — повторил Граган, качая плюшевой головой. — У него плачут на похоронах! У него — неслыханное дело — со-жа-ле-ют!! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!

Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился:

— Не заговаривай мне зубы! — предупредил он Крошку, хотя она не проронила ни слова. — Мне душно в твоем обществе, я задыхаюсь. Ты покупаешься на дешевый эпатаж, ты накачиваешься модой, словно этим твоим проклятым коктейлем. Ты пресытилась, тебя тянет на мертвечину.

Крошка отставила стакан и навалилась всем телом:

— Ты глупый, ты зажатый, — продышала она. — Тебе же понравилось, признайся!

Грагана передернуло. Он выбрался из-под Ягодки и начал взволнованно прохаживаться по спальне. Супруга покровительственно улыбалась из кресла, всем видом показывая, что ей давным-давно известна подоплека этого фальшивого, постыдного театра.

Граган знал об этом и разозлился всерьез.

— Прекрати так улыбаться! — потребовал он. — В твоей улыбочке есть что-то мерзкое, сексуальное.

— Почему же сексуальное должно быть мерзким? — притворно удивилась та, уже давно находившая удовлетворение от общества лакеев второго звена.

— Потому что в данном особом случае твоя блудливая гримаса вызвана прочтением редкой гадости… мерзости! Нечистоты, гнусная дрянь, гноище! …

Граган в сердцах ударил себя кулаком, промахнулся мимо ладони и содрал перстнем полосочку кожи. Крошка перестала улыбаться. Перезрелые вишни в сахаре, на которые были похожи ее зрачки, превратились в колючие ежики замороженного фруктового сока.

— Я тебе опротивела?

Тон ее голоса был под стать глазам, ледяной.

— Нет, — через силу выдавил Граган и тяжело вздохнул, старательно подбирая слова в свое оправдание. — Просто. Мне. Тошно. Когда я думаю. Что кто-то способен жалеть мертвецов. Что кто-то может не хотеть с ними расстаться. Обливаться слезами. Потерять аппетит и сон. Ведь если продолжить, то он, этот больной и несчастный выродок, этот извращенец, должен испытывать удовольствие от их соседства. Дешевый, повторяю, эпатаж, грубый и надуманный парадокс для пресыщенных, декадентствующих матрон.

Граган, хотевший мира, на деле взвинтил себя до предела и уже не заботился о последствиях своих выражений. Крошка привстала, но он осадил ее властным жестом:

— Сиди! — и Граган заспешил, желая закончить мысль. — У нашего автора извращенное мироощущение. Он целенаправленно уничтожает утопию сразу же, как только ее создает. Похороны на третий день после смерти — это банальная утопия. Но слезы и даже — о, гнусность! — специально нанятые плакальщицы — какой болезненной фантазией нужно обладать, чтобы вообразить себе такой род деятельности? — так вот, вся эта свора причитающих, приглашенных спецов пускается в горестный рев. Откуда он вытащил этих древнегреческих хоэфориков, что якобы совершали ритуальные возлияния на мерзких могилах? И утопали в слезах? Я уверен, что выдумал. Это уже даже не антиутопия, это грезы нелюдя. Автор, видимо, считает себя демиургом, который черпает удовольствие в возможности изгадить собственное совершенное творение — намекая, конечно, на склонности подлинного Создателя. Но в том-то и пакость, что подлинному Создателю такие помыслы чужды, это клевета, и автор умышленно передергивает, приписывая ему собственную патологию…

На сей раз возбуждение Грагана казалось искренним, и по такому редкому случаю в кресле смягчились, прощая обидные речи. Крошка-Ягодка не осталась в долгу и проявила столь же искренний интерес:

— Я знаю, почему ты так горячишься, — заметила она вкрадчивым голосом, вся подбираясь. — Он задел в тебе тайные струны. Тебе самому хочется побывать в роли плакальщика. Может быть, тебе даже хочется, чтобы тебя самого, когда ты умрешь, оплакали.

Граган прикрыл рот ладонью, как бы сдерживая рвоту. Качая головой, словно в приступе негодующей немоты, он схватил стакан с недовыпитым коктейлем и выбросил из него соломинку.

— Мало ли темного в человеке? — спросил он риторически, с пафосом. — Я знаю, что немало. И напрасно ты считаешь меня ханжей. Даже если — если, повторяю — все это правда, то к чему тащить на свет вещи, которые давно похоронила сама природа, поскольку они противны самой жизни?

Он поднял стакан.

В стакане отразились зеркала, хрусталь, а с ними — все, что было в супружеской спальне: смягченная мебель, узорчатые полочки, полированные столики с фруктами в вазах, светильники, фарфоровые безделушки, ковры и два холста со сценой охоты и видом Небесного Града; отражения, отскочив от многих поверхностей, столкнулись и пересеклись в тысяче невидимых глазу точек, наполняя столь же скрытым содержанием каждый кубический дюйм пространства.

И тут же вся эта растиражированная вселенная скатилась в бесшумный хаос. И мир закувыркался, меняя местами охоту и Град; где пели ангелы, теперь уже впивались клыки, а груши и персики, слипаясь в пестрый конгломерат, взлетели к лепным украшениям под потолок, обернувшийся ворсом напольного ковра. Стакан перевернулся и выпал, так как пальцы Грагана нашли себе более важный, не терпящий небрежения объект: его собственное горло. Глаза же Грагана выкатились из орбит, а лицо сделалось фиолетово-закатным. Он кашлял и кашлял, но ломтик лимона надежно перекрывал ему трахею, и Граган умер через две минуты, но не от удушья — у него лопнул сосуд в мозгу.

 

 

* * * * *

 

 

— Я попрошу тишины, — Секретарь адресовал эту просьбу в первую очередь юной Сибилле Граган, которая без устали ерзала на пуфике и шумно сосала большой палец. — Это рутинная процедура (Сибилла не поняла), вы знаете, но я обязан зачитать вам стандартный текст — как, скажем, полицейские, простите за неуместное сравнение, зачитывают права своим задержанным. Не сочтите за намек. Мы дышим одним воздухом.

Госпожа Граган глубоко вздохнула и опустила руку в карман жакета. Она нашарила там нечто и, убедившись в присутствии этого предмета, послушно потупила глаза. Лицо ее, еще недавней Ягодки-Крошки, налилось красным соком. Ей было стыдно, она волновалась, но полнилась решимостью.

Секретарь тоже вздохнул, потянулся и взял со стола принесенную им толстую черную книгу с золотым тиснением. Госпожа Граган успела прочесть ее название: «Мальбом».

— Итак! — Секретарь нацепил очки, распахнул книгу на заложенном месте и начал читать. Все листы в книги были ламинированные. — В соответствии с параграфом третьим Ритуального Уложения, гласящим о Натурализации, а также физической и психологической Ассимиляции События и последствий Распада, утвержденным специальным указом от двадцать седьмого-двенадцатого… м-м, ладно, пропустим… и скрепленным подписью советника первого ранга Ферта, равно направленным на изживание бремени распада и должное восприятие теневых аспектов бытия, а также оздоровление психических резервов и ресурсов во имя эффективного решения глобальных государственных задач…так, пропустим, но только молчок! …членам семьи почившего в бозе или лицам, их заменяющим, предписывается Первое: задействовать почившего во всех аспектах совместного проживания, существовавших на момент События. Второе: обеспечивать соблюдение санитарных и гигиенических норм при выполнении Первого. Третье: выдерживать предписанный режим на протяжении шести месяцев с момента События. Четвертое: беспрепятственно предоставлять органам надзора возможность контролировать выполнение Первого, Второго и Третьего. Пятое: лица, замеченные в несоблюдении Первого, Второго, Третьего и Четвертого, несут административную и уголовную ответственность в установленном законом порядке.

Пятое Секретарь отбарабанил в ускоренном темпе, всем видом выказывая смущение и неудовольствие, вызванные обязанностью прочитывать такие неприятные вещи.

— А где будет папа? — громко и со слезами на глазах осведомилась Сибилла Граган.

— С нами, дорогая, — отозвалась мать. — Ну-ка, покажи мне глазки. Мне показалось, или сейчас действительно что-то произойдет?

Сибилла испуганно заморгала.

— Детское блаженное неведение, — сочувственно заметил Секретарь, отложил книгу и раскрыл уже папку, но очень похожую на книгу, и с тем же названием. У госпожи Граган дернулась щека. — С сегодняшнего дня она начнет взрослеть, — Секретарь вынул ручку, поставил галочку и подсказал, где расписаться.

— Господин Секретарь, можно мне попросить вас пройти со мной на одну минуту, — госпожа Граган встала. — Сибилла, сиди здесь и ни к чему не прикасайся. Прошу вас, пройдемте в гостиную.

Секретарь чуть нахмурился и нехотя отложил ручку.

— Сударыня, мне прежде хотелось бы…

— Это займет ровно минуту, — она подхватила его под колючий рукав и потянула за дверь. — Буквально на пару слов…

Стоило им выйти, как Сибилла соскочила с пуфика и приложила ухо к замочной скважине. До нее донеслись обрывки яростного диалога:

— Господин Секретарь! … я знаю, что бывают исключения…

— Сударыня…

— Пять! Не шесть месяцев, а пять…

— Сударыня, как вы можете просить меня…

— Возьмите, это вам… мы одни… здесь немного, но…

— Тягчайшее должностное преступление…

— Говорю вам, никто… Здесь нет ушей. Сошлитесь на детскую поправку…

— Но в вашем случае… возраст…

— Берите же, не стойте! …

— Пусть так, но я…

— Пять, господин Секретарь!

— Хорошо, но мне нужно связаться… такие вопросы… коллегиально…

— Понимаю… вот еще… этого достаточно?

— Повторяю, мне следует связаться с… Комитет решает… право ускорить… Но статус может выдать…

— Мы постараемся! Я обработаю его щелоком… Я лично состригу лишнее… Зубы… Подскажите — их что? Они сами, или мне…

— Обождите, сударыня.

Сибилла отпрыгнула от двери, вернулась на пуфик и только-только сунула палец в рот, как вышел взволнованный, разгоряченный Секретарь. Он быстро прошел к телефонному аппарату, изготовленному в виде морской раковины, нащелкал номер и приложился ухом к раковине поменьше — слушал шум моря, лишь одному ему ведомого, совсем как Сибилла только что слушала у двери, но только таясь не наружно, а как бы вбираясь в себя.

Вскоре набормотавшийся Секретарь вздохнул, пригладил волосы и молча показал вошедшей госпоже Граган растопыренную пятерню: пять. Пять, а не шесть.

Та возвела глаза к лепному украшению и вскинула полные руки, благодаря все то, что почитала выше себя, а Секретарь суетливо переложил пачку из брючного кармана в сюртучный тайный внутренний и застегнулся на все пуговицы.

 

 

* * * * *

 

 

— Мама, а все-таки — что стало с папой? — спросила Сибилла, когда Секретарь покинул их дом.

Госпожа Граган задумалась.

— К некоторым людям, — сказала она после паузы, — приходит злобный демон по имени Чокин Хазард. Как правило, он выбирает себе в жертву самых добрых, самых достойных людей. Как твой папа. И превращает их…

Она запнулась.

— В чудовищ? — обмирая, подсказала Сибилла, готовая верить всему, ибо мир ее рушился.

— Не совсем, — госпожа Граган налила себе ликеру. — Он превращает их в мертвецов, которые с каждым днем становятся все неприятнее. И все расстраиваются, поэтому закон…

— Что это такое — закон? — перебила ее Сибилла.

— Порядок. Порядок велит нам пережить наше горе и превратить его в праздник. Ты помнишь, как воду превращали в вино, и все веселились? Потому что, дорогая моя, жизнь всегда торжествует и жизнь всегда побеждает. Она всегда права…

Говоря это, госпожа Граган вдруг раздосадовалась на себя за недавнюю книгу. Покойный Граган представился ей образчиком здравомыслия и добродетели. Она позвонила в колокольчик. Вошла служанка — бледная, с перекошенным лицом.

— Стол накрыт? — строго осведомилась у нее госпожа Граган.

Та быстро, с перепуганной угодливостью закивала и сделала впопыхах реверанс, которого с нее никто не спрашивал.

— Пойдем, дорогая, — госпожа Граган стиснула плечо Сибиллы. — Время обедать. Я очень надеюсь, что за столом ты будешь держать себя в руках.

Они миновали гостиную, пересекли коридор. Госпожа Граган выпустила плечо и обеими руками налегла на дверные створки, распахивая их внутрь обеденной залы.

 

 

* * * * *

 

 

Граган сидел за столом.

Он был одет к обеду.

На нем была просторная рубаха навыпуск, поверх которой неподвижно дыбилась накрахмаленная салфетка; ниже были воскресные брюки, поверх которых постелили вафельное полотенце — свинство Грагана за столом было общеизвестно, хотя в иных отношениях он слыл человеком утонченным. Впрочем, полотенце и брюки домысливались, скрытые скатертью. В правую руку Грагана был вложен нож, в левую — трезубая вилка. Он восседал с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом. Граган выглядел так, будто только что отжал языком некий редкий деликатес и замер, прислушиваясь к ощущению. Могло показаться, что он раскусил жабу.

Сибилла попятилась.

— Мама, он будет сидеть с нами? — прошептала она.

— Конечно, — через силу улыбнулась госпожа Граган. — Это же папа. Ступай на свое место и не забудь повязать салфетку.

Та не шевельнулась.

— Я не хочу есть.

— Иди на свое место! — госпожа Граган взвизгнула так, что Сибилла подпрыгнула и боком, сама того не сознавая, подскочила к столу. — Сядь! Ты же видишь — я сажусь и вообще веду себя, как обычно. Возьми ложку и начинай есть.

— А молитву теперь не надо?

— О Боже, — вдова прикрыла лицо ладонью. — Разумеется, надо.

Они сидели друг против дружки; обе сложили руки лодочкой и пригнулись, закрыв глаза и бормоча скороговоркой благодарственные слова. Граган возвышался во главе стола и царственным видом — вопреки холодной неподвижности и утрате всяческих связей с жизнью — каким-то колдовским образом приближал к ним Того, кому они возносили хвалу. Точнее, не возносили, а словно высыпали ее изо ртов в подставленные тарелки.

В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, «когда ему унести господина».

— Подите вон! — та ударила ладонью по скатерти. — Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.

Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.

— Его будут кормить с ложечки? — жалобным голосом спросила Сибилла.

— Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.

— А почему у него горло зашито?

Госпожа Граган метнула взгляд на шов, выступавший над салфеткой.

— Потому что пришлось вынимать… то, что туда положил Чокин Хазард.

— Лимон?

— Да, лимон.

— Значит, лимоны есть нельзя?

— Почему же нельзя?

— Но их ведь приносит Чокин Хазард.

Госпожа Граган мучительно улыбнулась:

— Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь — голодать?

Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон. Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.

— Гущу кладите, — предупредила вдова. — Жидкое выльется.

Управляющий отважился:

— Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что…

— Пять! — отрезала госпожа Граган.

Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц — максимальный дозволенный срок.

Изо рта Грагана вытекла струйка.

— Оботрите ему губы! — приказала госпожа Граган.

Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.

— Сибилла, ешь! — внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу. — Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.

Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.

— Как — гулять? — спросила она чуть погодя.

Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.

— Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, — она с усилием сглотнула подступивший ком.

Сибилла снова перестала есть и опустила голову.

— Мама, мне противно, — прошептала она.

Та, против ожидания, не рассердилась.

— Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи… в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?

Сибилла ответила отрицательно.

— Мы жалеем не душу, а тело, — госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения. — Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами. — Тон ее невольно стал торжественным. — И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?

— На небе, — быстро ответила Сибилла.

— Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас… выучить нас… не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?

— Это больно, — поежилась Сибилла.

— Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, — согласилась госпожа Граган, — но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

 

 

* * * * *

 

 

Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.

Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его душу.

— Потребует щелока — да ради Бога, у меня все наготове, — похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. — И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.

— Мигом кости-то попрут, — заметила на это кухарка.

— Известное дело, — кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. — Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.

… Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше — за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.

Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.

— Чокин Хазард, — позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. — Чокин Хазард, ты там?

Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.

— Мама! — закричала Сибилла.

— Что тебе? — отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. — Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?

— Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.

— Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.

Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.

Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало — что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.

Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.

 

 

* * * * *

 

 

— Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?

— Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, — отвечал Секретарь.

Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному — на счастье, весьма просторному — супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну — жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.

В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.

Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.

Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.

«Поцелуй на ночь, — содрогнулась она. — От этого меня никто не освобождал».

Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.

«Поцелую», — решилась она.

Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.

Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.

 

 

* * * * *

 

 

Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу — являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.

За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.

— Видишь ли, — говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. — Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»… ты понимаешь, что это такое?

Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь — до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.

— Мы выбьем эту нездоровую скорбь, — доверительно сообщал Секретарь и облизывал ложку. — Пяти месяцев вполне достаточно для искоренения любого неудобоваримого чувства к трупу. Это проверено.

— Мир катится в пропасть, — вещал он в другой раз, бросая странные взгляды на притихшую, осунувшуюся госпожу Граган.

Сибилла ловила эти взгляды и загадывала, чтобы тот выпил того же коктейля, что выпало выпить папе, и сел на его место, а папа — на место Секретаря. На худой конец, он мог бы выпить тоника с аконитом.

Секретарь, в свою очередь, ощущавший неодобрение Сибиллы и наталкивавшийся на очевидное равнодушие госпожи Граган, начинал говорить быстрее:

— Я приметил в вашей спальне модный роман. Моя бы воля — я высек бы автора публично, при большом стечении зрителей.

Госпожа Граган, памятуя, что модный роман явился косвенной причиной ее нынешних мучений, внутренне соглашалась с Секретарем, но внешне оставалась безучастной: ей был противен этот въедливый выжига-соглядатай.

Секретарь, не найдя ножа, взял его у Грагана и стал нарезывать мясо.

— Не за горами времена, — произнес он с надрывом, — когда смерть под влиянием таких вот, с позволения сказать, художественных опусов, станет радостным переживанием — запретным, конечно, и оттого еще более притягательным. Помните? «Все, что гибелью грозит, для сердца…м-м…смертного таит неизъяснимое блаженство». Вы это уже проходили в школе? — обратился Секретарь к Сибилле.

Та пожала плечами: не помню.

— Да, — не унимался секретарь. — Изобретут специальные замедленные препараты с гибельным и насладительным действием. Наподобие наркотиков, но с верным летальным исходом. За их покупку и продажу виновные будут подвергаться уголовному преследованию. Потом вообще… — Он лихорадочно ослабил узел галстука. — Смерти начнут искать везде, как запредельного удовольствия. От людей будут прятать ножи и веревки… Станут искать маразма, который — та же смерть, то же автоматическое удовольствие…

— Пожалуйста, прекратите, — не выдержала и взмолилась госпожа Граган. — Меня сейчас вырвет. Сибилла, иди к себе в детскую… поцелуй господину Секретарю руку… теперь мне… теперь папе… иди.

 

 

* * * * *

 

 

Прошло четыре месяца. Грагана уже не носили, его возили по полу из комнаты в комнату, из залы в залу, и он, как слизняк, оставлял за собой мокрый след — полосу, предотвратить которую не удавалось даже одеванием Грагана в двойные брюки, которые все равно мгновенно промокали.

Он начал вздыхать, словно раздавленный гриб-пыхтун; из него то и дело вырывались тошнотворные клубы невидимого газа. Его приволакивали в спешке, с пришепетывающей руганью, а Секретарь, который с опереточной неожиданностью объявлялся в дверях, запрещал растворять окна и подтирать за усопшим. Пятясь, он распахивал за собой дверь за дверью, открывая дорогу к месту очередного граганова бдения, будь то рабочий кабинет, столовая, спальня, совмещенный санузел, где Грагана купали в пенистом шампуне зеленоватого, под стать купальщику, цвета.

— С нелегким паром! — так Секретарь приветствовал Грагана, закутанного в банное полотенце. И Граган мог ответить ему лишь отпечатком собственного тела на махровом полотнище, своеобразным негативом — если, конечно, содержимое шершавого валика могло иметь хоть какую-то связь с позитивом.

Эта связь была под вопросом — во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.

Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.

Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца — на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа — губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.

Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.

— Темный сделался, дьявол, — жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. — Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке — тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.

— Хоть бы скорей закопали, — вторила ей товарка.

— Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.

Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.

 

 

* * * * *

 

 

Сибилла не меньше взрослых ждала похорон, назначенных на первую пятницу ближайшего уже месяца. Ей был куплен особый подарок, приличествующий событию: новая кукла Николь; у Сибиллы уже была Николь в гостях, Николь в школе, она же — на пляже, с друзьями, в горах, в процедурном кабинете, в танцевальном училище возле шеста. И госпожа Граган, в пику фантазиям романиста больше не сомневавшаяся в праздничной окраске ритуала, присмотрела, а за неделю до торжества и приобрела для Сибиллы кукольный набор, где было все, чтобы пышно и торжественно похоронить Николь, вплоть до игрушечного блокнота с отрывными приглашениями — уменьшенными копиями тех, что стопкой лежали в ящике осиротевшего письменного стола, монументального наследия Грагана.

Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.

За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.

Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.

Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.

Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь — невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет — входила в дом, попирая мерзость.

Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.

Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.

— Мы уже все проветрили! — кричала она в трубку, расцветая на глазах. — В полдень! Ровно в полдень!

И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.

На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке — соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.

Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.

Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.

А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.

Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.

— Смотри, осторожнее с этим! — предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган. — Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны — крестики, например, ими легко подавиться.

 

 

© июнь 2002

 

 

Композиция шестая

 

ДВУРУШНИК ТВИКС

 

 

Правый и Левый бок о бок приблизились к погребку, бок о бок спустились по ступеням просторной лесенки, бок о бок остановились перед дверью, которая своими толщиной и прочностью не уступала двери банковского хранилища.

С поверхностного взгляда Правый и Левый выглядели одинаково: мордастые, брыластые, плечистые, стриженные под ежиков, в узких солнцезащитных очках и рубахах навыпуск.

Бар был открыт, однако оба задержались у входа, развернулись друг к другу лицами и молча выставили свои кулачищи-кувалды. Трижды, в лад, качнув предплечьями, они выбросили пальцы: Правый — пять, а Левый — шесть.

Правый покладисто кивнул, и Левый прошел первым.

Этот ритуал разыгрывался каждое утро — да и вообще всякий раз, когда время и обстановка позволяли установить очередность.

По случаю утра в баре было темно и пусто, но оба остались в очках. Правый и Левый, перемещаясь в подвальчике с автоматизмом давней привычки, взгромоздились на кожаные табуреты и навалились на стойку. Бармен промелькнул мотыльком, приютившим под горлом второго, младшего мотылька, и, предусмотрительно не вступая в беседу, извлек из мрачного подстойного тартара пару квадратных стаканов, уже заранее наполненных ядом шоколадного цвета. — Приятного дня, — пожелал он Правому и Левому.

Те снисходительно наклонили лбы и приложились к стаканам. Правый отпил, вздохнул, оглянулся, никого не увидел и вздохнул еще раз, словно расписывался под мирной гармонией, которая, в свою очередь, была чем-то вроде ежеутренней оперативки, нуждавшейся в его резолюции.

— Дела? — осведомился Левый, продолжавший смотреть прямо перед собой. В черных очках мягко наигрывала цветомузыка.

— Будут, — кивнул Правый.

— Уровень?

Правый презрительно скривился: ерунда, дескать.

— Как тебе нынче босс?

— А тебе? — улыбнулся Правый.

И оба перемигнулись, ибо не вправе были обмениваться не только сведениями о полученных поручениях, но и личными впечатлениями от работы на хозяина.

Правый и Левый служили Руками фигуры, в определенных кругах известной под именем Твикс. Главным условием их деятельности было неведение одной Руки касательно дела, которым занималась другая. Таким образом получалось, что одна Рука, случись ей по роду работы угодить в клещи, не смогла бы в достаточной мере обрисовать замысел Твикса, являвшего собой мозг. И обе Руки, Правая и Левая, хорошо помнили слова Твикса о том неоспоримом факте, что среди одноруких людей тоже встречаются гениальные везунчики.

Твиксу нравилось мыслить себя цельной личностью. Однако самую цельность эту он понимал через надежно контролируемый сепаратизм. Была бы его воля, он подчинил бы ей каждый орган своего тучного, закормленного тела, но здесь его прыть умерялась премудрой природой, так что потребность в главенстве пришлось обратить на доверенных, особо приближенных к телу лиц, среди которых были уже знакомые нам Правый и Левый, плюс надежный шофер; кроме них, Твикс не доверял никому и ни в чем. Он был жирен, хитер, коварен и несколько самонадеянно воображал себя воплощением сраженных отцов козы-ностры — воплощением, вне всяких сомнений, более удачливым и продвинутым, как было принято выражаться в некоторых кругах, которые, невзирая на некоторость, возобладали над многими.

Сегодня он призвал к себе Левого с Правым и для начала велел им сыграть ему в четыре руки на белом рояле — инструменте, способном украсить любой, даже самый взыскательный, концертный зал; залам, однако, пришлось обходиться без этого чудо-рояля, ибо чуда возжаждал Твикс, и получил это чудо без малейших затруднений и без малейшей в нем нужды. Особое удовольствие доставляло ему то, что Правый и Левый пианисты смыслили в музыке еще меньше, чем он; в очередной раз оказывалось, что Правая Рука не знает, что делает Левая, и жуткий мотив, которой под пыткой вытягивали из рояля их толстые пальцы, лишний раз подтверждал это важное условие Твикса. Что и требовалось. Правый и Левый были обучены играть «Сурка» и несколько популярных мелодий для дорогих автомашин. Твикс утверждал, будто под наигрыш двух подручных ему лучше думается.

Два поручения, данные Рукам, должны были привести к результатам, которые сложатся наподобие половинок ядерного заряда и произведут эффект, сопоставимый с эффектом последнего.

…В баре, специально в честь прибытия Правого и Левого, возник стриптиз. Верные Руки немедленно обратили свои взоры к шесту, и бармен, между прочим известный под прозвищем Крестовина, ловко поменял местами их пакеты с секретными поручениями. Он, Крестовина, с недавних пор был надежно и безнадежно подкуплен лицами, которых уже давно раздражала деятельность пронырливого Твикса — оный Твикс, по их дружному убеждению, окончательно уподобился хищной акуле с недопустимо острыми плавниками.

Правый и Левый расплылись в улыбках, довольные почтением, которое выразилось в организации прыжков, сокращений и содроганий при пустом помещении.

Танцовщица была из новеньких: невзрачная, худосочная пташка, но двум Рукам, привычным больше к Рукопожатиям, женские прелести виделись делом второстепенным. Они не любили подарков, они дорожили вниманием.

Наконец, разнеженные донельзя, они отвернулись. Крестовина сложился в угодливую спираль — вернее, намекнул на физически немыслимый и все же по требованию осуществимый изгиб. Девица отвалилась от шеста, невесть откуда достала пудреницу и распахнула глупый глаз навстречу другому глупому глазу, в зеркальце.

Правый допил свою порцию и взял со стойки пакет. Левый сделал то же самое и забрал свой.

— Тебе интересно? — спросил Правый, постукивая пальцем по пакету.

— Нет, — покачал головой Левый и ухмыльнулся. — Нисколько не интересно.

— И мне не интересно, — Правый сполз с табурета и пошел к выходу.

Левый выщелкнул в направлении Крестовины десять долларов и последовал за Правым.

На улице они снова замерли друг против друга, вторично перемигнулись, звонко ударили по рукам и разошлись в разные стороны.

Свернув за угол, Правый вновь остановился, сломал печать, разорвал обертку — вся эта канитель была, разумеется, совершенно излишней, и Твикс мог спокойно отдавать свои распоряжения устно, с глазу на глаз, но хозяин был без ума от рискованных театральных вывертов. В пакете лежала папка, в папке — листок с заданием на сегодня. Задание было написано шифром, который понимали только Руки и Твикс. Правый знакомился с инструкцией до тех пор, пока не уразумел, что сегодня ему предстоит повидаться с Гориллой Крэшем и сообщить ему некоторые важные сведения не позднее полудня. Горилла Крэш был давним конкурентом Твикса; что до сведений, то они касались творческих планов другого соперника, Ломщика. В инструкции особо подчеркивалось, что Верная Рука должен слить информацию не раньше и не позже, а ровно в полдень.

Усвоив поручение, Правый взглянул на часы, вскинул руку и остановил таксомотор. До полудня оставалось сорок пять минут, и стоило подстраховаться. Он приказал водителю остановиться за два квартала от особняка Гориллы и какое-то время слонялся без дела, поминутно сверяясь с циферблатом. Когда на часах изобразился полдень без одной минуты, Правый позвонил и секундой позднее уже был обыскан, обхлопан, просвечен и унижен настолько, насколько позволял его статус парламентера.

Горилла Крэш нежился в бассейне, сопровождаемый в вялых играх двумя особами, надобности в которых он по причине преклонного возраста не испытывал никакой.

— Малыш, который вечно Прав, — пробурчал он, берясь за перила и через силу выгружаясь из неестественно лазурной воды. — Если ты, малыш, явился с худыми вестями, то тебя придется загипсовать. И знаешь, почему? Потому что ты, Верная, но Шкодная Рука, претерпишь множественные закрытые и открытые переломы.

Правый осклабился, сверкая свежими фиксами:

— Хозяину сильно мешает Ломщик. Мешает до того, что он решил позабыть о распрях и сообщить вам нечто любопытное.

— В самом деле? — Горилла заметно возбудился — гораздо сильнее, чем мог бы под влиянием невостребованных особ из бассейна. В те редкие минуты, когда Горилла решался прибегнуть к их услугам, он заставлял наложниц шептать ему в шерстяное ухо слово «Ломщик», и у него все получалось. — Говори! — потребовал Горилла, укладываясь в шезлонг и берясь за стакан с соломинкой.

Под пристальными взглядами телохранителей Правый склонился над Гориллой и в течение минуты шептал ему некие темные слова. Когда он высказался, Горилла насупил брови, хлюпнул коктейлем и крепко задумался.

— Это правда? — осведомился он, наконец, обращаясь, скорее, к себе, нежели к послу недружественной державы.

Правый развел руками:

— Некорректный вопрос. Моя задача — передавать информацию. Ее достоверность не входит в мою компетенцию.

— Твикс мухлюет, — скривился Горилла. — Все это очень и очень странно. У меня есть совсем другая информация. Я… впрочем, это тебя и вправду не касается. Мальчики! — запрокинулся он. — Проводите его. Господин Правая Рука сообщил нам нечто столь же аппетитное, сколь и подозрительное. На сей раз его не надо бить, его можно даже угостить чем-нибудь прохладительным.

Правый склонился в полупочтительном поклоне, Горилла махнул рукой и яростно впился в соломинку.

Мальчики, довольные перемирием по той причине, что сами мало чем отличались от Верных Рук Твикса и испытывали к Правому натуралистическую симпатию, провели его в сторожевую будку, где они побеседовали о погоде, увеселительных мероприятиях и биржевых новостях. После чего Правый, полностью удовлетворенный, отбыл, не понеся никакого ущерба, хотя был готов ко всему.

Чистая случайность не дала ему столкнуться нос к носу с Левым, который, как и сам он совсем недавно, околачивался неподалеку и постоянно сверялся с часами. В пакете, который вскрыл Левый, содержался приказ явиться к Горилле Крэшу ровно в час дня и сообщить ему некие сведения все о том же ненавистном, заслуживающем адских мучений Ломщике. Эти сведения несколько отличались от тех, что были переданы Правым — изюминка, по замыслу Твикса, состояла в очередности их подачи. Именно эта дьявольски выверенная последовательность должна была привести к тому, что оба — и Крэш, и Ломщик — благополучно взлетят на воздух вместе со своими приспешниками, домочадцами, любовницами и дутым авторитетом.

 

 

* * * * *

 

 

— Я ваш мозг, мальчики, — Твикс, в благодарность за верную службу, потрепал по щеке сперва Правого, а потом Левого, которые преданно стояли перед ним, вытянувшись во фрунт. — Ваши разрозненные, но в то же время единые в смысле высокого, вам недоступного, промысла, действия вечером приведут к результату, который наполнит вас законной гордостью. Вы хорошо поработали и заслужили право на отдых. Сейчас мы с вами отправимся в одно чудесное местечко и славно скоротаем досуг в ожидании добрых известий.

Он простер руки, и Руки супротивные, принявшие человеческое подобие, приложились устами к драгоценным перстням.

Твикс затрусил по мраморной лестнице — тугой комок жира, затянутый в накрахмаленную сорочку, блескучий пиджак и неприлично зауженные брюки, обернутый богатым кушаком.

Правый и Левый, блистая орхидеями в петлицах, спешили следом.

Дверца машины бесшумно распахнулась, первым втиснулся Твикс и развалился на подушках; рядом с ним скромно и бдительно пристроился Правый.

Левый сел впереди и, получив разрешение, раскурил сигару.

Водитель, за низменность функций прозванный «Левая Пятка», повернул ключ зажигания. Благодаря этой простой операции Твикса, а также его Правую, Левую Руки и Левую Пятку разорвало на части и разметало в радиусе полутора километров.

 

 

© июль 2002

 

 

Композиция седьмая

 

ЯСНОЕ ВРЕМЯ

 

 

Ире Терентьевой,

Которая Обнаружила Бранвина

 

 

Бранвин Дар попирал стопами древний утес, удалившись от обсерватории на добрую милю. Он стоял каменным исполином, поставленным на века, во край угла. Он подставлял лицо потокам воздуха. Он был открыт свирепым сражениям, которых, впрочем, не было вовсе. Царствовал мир.

Ветер трепал плащ Бранвина, солнце отсвечивало от тонкого обруча, сообщая благородному, точеному челу дополнительное великолепие. Он не заметил, как к нему подошла розовоплечая Эо в просторной тунике с маловразумительной эмблемой на груди; та же эмблема была вытеснена на ненужных застежках, которых у Эо было, как звезд на Млечном Пути.

— Все будет хорошо, Бранвин, — Эо положила ладонь на его мускулистое плечо.

— Не знаю, — нахмурился Бранвин Дар, не оборачиваясь. — Скажи мне, что позволяет тебе сулить мне удачу?

Эо рассмеялась смехом немой серебристой рыбки:

— Тебе не может не сопутствовать успех, — она благоговейно посмотрела на персонального достоинства узор, вытканный на шелковой рубахе Бранвина. Рунические письмена, заключенные в круг, гласили: Бранвин Дар.

Бранвин Дар, отогнав неуместные мысли, приобнял Эо за талию, прозревая в собеседнице не объект предосудительного, пускай кратковременного, вожделения, но единственно — верную планетарную подругу.

— Посмотри на это, Эо, — тихо сказал Бранвин Дар, не без сожаления отнимая десницу от планетарного девичьего бока и простирая ее вперед. — Взгляни на это — может статься, мы любуемся этим зрелищем в последний раз.

Зрелище было и впрямь грандиозное: стеклянные купола, разноцветные шпили, случайные фейерверки, бегущие строки с цитатами из литературных памятников — с такого расстояния, впрочем, неразличимые, — и все это пиршество вольного духа бушевало на далеком горизонте: там, где в бурливое ультраморе вонзался продолговатый мыс, он же — коса.

— Бранвин Дар, — нахмурилась Эо. — Тебе, как руководителю проекта, не пристало предаваться унынию. Ты победишь. Ты сможешь отвести беду, ты взорвешь астероид. Ответь мне, будь добр, сколько раз ты проверил расчеты?

— Двести восемь, — отозвался Бранвин Дар. — Я проверил бы вдвое меньше, когда бы не мелодия…

Тут он запнулся и прикусил язык.

— Мелодия? — Эо недоуменно взирала на него. — Какая мелодия?

— Пустяк, забудь, — Бранвин Дар через силу растянул свои сочные губы в улыбке. — Легкое недомогание. Что поделать — мне пришлось понервничать, и перегрузки не могли не сказаться.

— Я вылечу тебя, — на миг Эо приникла к нему и тут же отпрянула, уточняя: — Когда все будет кончено. Когда ты отвратишь от нас угрозу.

— От всех нас, — расширенная эхолалия Бранвина Дара говорила о том, что его умственному взору открываются века благоденствия, которого не омрачали ни войны, ни стихийные бедствия, но только созидательный труд.

Эо молча, не без зависти, поглаживала эмблему Бранвина Дара. Он мягко отвел ее пальцы:

— Пора!

— Да, пора, — лицо Эо сделалось предельно серьезным — до того сосредоточенным, что казалось, будто оно сейчас не выдержит и треснет, как фарфоровое, и миндаль ее глаз упадет к ее же замешкавшимся ступням, и щеки, подобные гипсовым персикам, пойдут сетью трещин, и брови провиснут, а губы, напротив, лопнут, оросив бледной сукровицей так и не распробованные, не отведанные, запретные до поры наливные губы Бранвина Дара.

Тот повернулся и зашагал к обсерватории, с каждым шагом забывая об Эо, всяким ступом давя очередной клочок желания — малодушного перед лицом глобальной катастрофы. В голове наигрывало: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми. Эти простенькие ноты, которые не только не добирали до апогея, но срывались на досадную третью ступеньку, казались ему воплощением назойливого, мигренозного уныния. Он слушал их уже давно — задолго до того, как возник астероид, грозивший в секунду разрушить многовековое спокойствие, смести сады и преобразовать всяческое изобилие не то что в недостаток, но в полное ничто с креном в минус. Пройдут какие-то часы, и, в случае фиаско, безмятежному существованию, которое давно и надежно заполонило счастливое человечество, будет нанесен сокрушительный удар.

Мелодия, однако, возникла гораздо раньше и, как догадывался Бранвин Дар, была неким образом связана с его невинным и беззаботным хобби, которому суждено было разделить судьбу всего окружающего мира, а с этим Бранвин Дар примириться никак не мог. О хобби не знал никто, и Бранвин Дар не уставал упиваться своим гарантированным правом на личную жизнь. Как только это право оказалось в опасности, он первым вызвался возглавить проект по спасению планеты и предложил уничтожить небесное тело при помощи дальнобойной лазерной пушки. Таких, за ненадобностью, давным-давно не делали, и Бранвину пришлось денно и нощно изучать военные архивы; он не спал и не ел, пока не добился своего и не представил Совету техническое обоснование.

Вдыхая на пять скорых нот и выдыхая на две долгие, Бранвин Дар вошел в обсерваторию. Отставшая Эо видела, как персонал вытянулся в струну; Бранвин Дар, превозмогая себя и памятуя о вежливости, состроил на ходу вымученный полупоклон. Он поспешил к прозрачным лифтам, один из которых в несосчитываемые мгновения вознес его к орудию небесного уничтожения. Купол обсерватории давно разломился; хромированное жерло враждебно следило за темным небом, которое безуспешно притворялось в попытке изобразить оскорбленное непонимание.

— Только цифры, — потребовал Бранвин Дар, берясь за винты и впиваясь в окуляры. Не доверяя никому и ничему, когда доходило до дела, он и сейчас намеревался отключить автоматику и стрелять персонально, вручную.

В наушниках, которые ему немедленно приладил кто-то юркий, загремели числа с дробями, скрывавшие за собой параметры и показатели, необходимые для поправок при наведении пушки.

Бранвин Дар взволнованно и радостно улыбнулся, когда обнаружил яркую звездочку — астероид, металлическую глыбу с десяток километров в поперечнике. Если все пойдет, как задумано, то через пять минут эта штука превратится в беспомощное пыльное облако.

Справа подсунулась чья-то рука и влажной губкой вытерла пот со лба Бранвина Дара.

— М-м, — промычал в ответ Бранвин Дар, и непонятно было, благодарит ли он или велит услужливому невидимке не отвлекать его от важного дела.

Он глубоко вздохнул, проклиная неотвязные кошачьи ноты: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми.

— Еще раз цифры, — приказал Бранвин Дар. Прослушав их, он процедил: — Ясно.

Многое было ясно. Ясный полдень, век-имярек.

У него дернулось веко, до залпа оставались секунды. Большие пальцы Бранвина Дара прилипли к пусковым кнопкам, которые полагалось нажимать одновременно.

— Время! — шепнули наушники. — Командор Бранвин, время!

— Не спешите, — шепнул он не без раздражения, продолжая медлить. — Не торопитесь, постойте, постойте. Дайте мне прислушаться. Тот, кто водит моей рукой, может уйти.

Он ждал, когда простенькая мелодия в очередной раз остановится на повторном «ми».

— Время, — наушники зажили сотней исступленных шорохов. — Почему вы не стреляете, командор?

— Ми, — мяукнул Бранвин Дар и вдавил кнопки в рукояти.

Из пасти обсерватории вырвался столб изумрудного света. Он устремился в космос и, казалось, потерялся там, не в состоянии соперничать с его мраком, но это впечатление было обманчивым. Луч не интересовался мраком, заполнившим мир и бывшим миром, лучу был нужен материальный предмет. И он достиг этого предмета и поразил его в самую сердцевину. Космический катаклизм, как и многие великие вещи, отразился в земных умах мелким, почти неприметным событием: красивая звездочка погасла, вот и все, а цифры поменялись на другие, малые, водительствуемые нулями, за первыми из которых суетились разграничительные запятые.

Обсерватория взорвалась ликующим ревом.

Бранвин Дар приклеился к окулярам пушки и не мог оторваться от созерцания отрадной пустоты. Он ощущал прикосновения восторженных рук. Касания ранжировались от легкого уважительного дотрагивания до панибратского похлопывания, которое исходило от равного, а то и повыше.

— Молнию! Молнию на все континенты! — кричали вокруг. — Цивилизация спасена! Бранвин Дар навечно вписал свое имя в Книгу Жизни!

— Это только имя, — пробормотал Бранвин Дар, встал и, ни на кого не глядя, пошел к выходу. Его ждало хобби; путь Бранвина Дара лежал в Сторожевую Башню, его частное обиталище, в котором апартаменты совмещались с лабораторией слежения за космическими телами и Умного Деланья.

Сторожевая Башня представляла собой башню в ее хрестоматийном варианте; единственным, что могло разочаровать накатанное воображение, было отсутствие обязательного приложения — прочих башен, стен, рвов, мостов, да и замка или, на худой конец, кремля, хотя бы провинциального. Но в остальном это было добротное строение, стилизованное под средневековый памятник — правда, в нем, в самом верхнем сегменте, размещался прожектор, который совершенно не вязался с веками мракобесия. Все дело было в том, что зодчий, стараясь угодить подрядчику, который никак не мог решить, что же ему нужно — крепостная башня или маяк, — отважился соединить в своей постройке одно и другое; капризным заказчиком выступил, разумеется, не Бранвин Дар, а древний, ранее новый, мускулистый человек с короткой стрижкой и золотой цепью на шее, имя которого не сохранилось в Книге Жизни. Заказчик давным-давно канул в небытие, истребленный друзьями в эпоху раздоров; гибрид же остался. В верхнем этаже Башни, куда вела винтовая лестница, располагалась каморка, которую Бранвин Дар сделал своим сокровенным жилищем и местом проведения тайных опытов. Что до юридических тонкостей башневладения, то обошлось без них, ибо Сторожевую Башню даровал Бранвину Дару Совет, признавая его заслуги в предугадывании и предотвращении космических катастроф.

В этой-то Башне и совершалось Умное Деланье — занятие, бывшее секретной страстью Бранвина Дара, его простительной мелкой причудой. Он не придавал ему слишком большого значения, будучи мужем трезвым и рассудительным, но отдавался всей душой. Пренебрежительно-высокомерное отношение к хобби нисколько не противоречило пресловутому негодованию при одной только мысли о том, что какая-то железяка вот-вот положит ему конец. Бранвин Дар достаточно высоко ценил себя как отдельную особь, наделенную правом на прихоти, чтобы смириться с подобным исходом.

Он вынул магнитную карту и чиркнул в замке, обладавшем тремя степенями защиты. Зажегся красный огонек; Бранвин Дар приложил ладонь, и свет поменялся на желтый. Тогда Бранвин Дар присел на корточки, протер глаза и заглянул в идентификатор сетчатки. Замок разродился приветственным аккордом и щелкнул. Бранвин Дар вступил в свою келью.

 

 

* * * * *

 

 

Своему хобби он дал простое и точное название: Гармония.

Бранвин Дар приблизился к верстаку, где покоилась огромная темная книга, переплетенная в металл. Старинный фолиант хорошо сохранился; «Malbum» — это слово было вытиснено на переплете, изрядно затертое временем. Бранвин Дар распахнул том, отложил в сторону школьную закладку с таблицей умножения. Вынул лист, лично вложенный два дня назад, с собственноручно выполненным переводом.

— Сульфур, — пробормотал Бранвин Дар и оглянулся в поисках названного. — Две меры… Ну-ка, посмотрим.

Он подошел к маленькому шкафчику, который оказался первобытной печкой. За железными дверцами не угасал трепетный огонь, поддерживая дух в небольшой водяной бане, на которой вот уже восемь месяцев кипятилась густая сверкающая смесь. В глубине, если хорошо приглядеться, угадывалась изящная размытая спираль, похожая на туманность.

Бранвин Дар заключил сосуд в руки, не снимая с огня и пробуя температуру. Та была правильной, возгонка протекала удовлетворительно.

С Бранвина Дара давно слетели степенность и высокомерие. Отлично зная, что в Башне он недосягаем, Бранвин Дар суетливо побежал обратно к книге, заглянул в нее, перелистнул, лизнув пальцы, несколько страниц, сверился с окончанием. По его разумению выходило, что черновой, приблизительный синтез можно попытаться осуществить прямо сейчас.

Рванувшись по-рыцарски, скупо, к антикварному сундуку, он отвалил крышку и начал рыться в его недрах, пока не распрямился с маленькой зеленой склянкой в руке. Бранвин Дар вынул тугую пробку и осторожно понюхал, а после запрокинул голову и какое-то время стоял неподвижно. Потом он медленно опустил склянку обратно в сундук и повернулся к печи.

Он утратил всякое — кроме чисто фотографического — сходство с руководителем проекта по уничтожению губительного астероида. В его глаза вошла непроглядная ночь.

— Цвет, — прошипел Бранвин Дар и щелкнул пальцами.

Воздух вокруг заискрился и задрожал, протянулась бледная радуга. Правда, цвета располагались в ней не вполне обычно — красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, зеленый, желтый. До-ре-ми-фа-соль-фа-ми. Унылая гамма с обязательным сбоем. Протяжный стон, полный муки, пришедший из ниоткуда. Стон беспросветного отчаяния с добавкой обиженного, детского неудовольствия.

— Звук! — пальцы щелкнули, и радуга спела гамму.

Но теперь Бранвин Дар знал доподлинно, что гамма — необходимая ступень на лестнице Умного Деланья.

— Запах! — воскликнул Бранвин Дар, и, по мановению его руки, келья наполнилась пряными ароматами.

На лбу его выступил пот.

— Плоть! — прошептал он и сделал руками замысловатое движение, но в этот раз ничего не случилось. Диковинная радуга пела тоскливую песню и благоухала корицей, но это было все.

— Плоть! — повторил он приказ тем же тоном, каким недавно требовал цифр.

Но плоть не стала.

Бранвин Дар, придя в неистовое раздражение, склонился над сосудом и больно щелкнул по нему ногтем. Сосуд качнулся; далекая туманность всколыхнулась, как слой жидкости в стакане, полном коктейля. Бранвин Дар притворил дверцы, погасил свет и, темный лицом, вышел из кельи.

У него снова не вышло, хотя сегодня он, казалось бы, заслужил своим метким выстрелом право на успех.

Но это временная неудача. Баня кипит, огонь пылает, и книга еще не дочитана до конца. Еще многое не расшифровано, многое остается необъясненным.

Он начал быстро спускаться по винтовой лестнице, желая как можно скорее убраться из Башни. Его терзало разочарование, но это происходило не в первый раз, и он знал, что к утру его хандра сойдет на нет. Он пойдет к Эо — да, именно так он сейчас и поступит.

Бранвин Дар покинул башню и быстро направился к обсерватории.

Не успел он пройти и десятка шагов, как неровный отломок, лютый в своей отъединенности от родительской массы и раскаленный после путешествия сквозь атмосферу, вошел ему в правую теменную область и вылетел столь же горячим, но влажным, из-под угла левой нижней челюсти. Отломок вонзился в песок, но Бранвин Дар этого не заметил.

Перед ним расстилалась изумрудная равнина. Она была плоской, как блин; воздух стоял неподвижно, царило мертвое безмолвие. На небе замерли луна и солнце. Шурша травой и путаясь в одеянии, к нему уже шел, пригнувши голову, разъяренный Господь. Иисус Христос приближался очень быстро, его вид выражал крайнее негодование. На ходу он приговаривал:

— Ах ты, скотина, ну ты и скотина.

Бранвин Дар огляделся по сторонам, но вокруг никого не было, и он понял, что обращаются к нему одному. Он не стал отвечать, а вопросительно, если только не совершенно безмысленно, прикоснулся указательным пальцем к своей груди, желая уточнить нечто важное.

Рот его раскрылся, но голос отказал.

Бранвин Дар слушал, как шуршат, приближаясь, шаги.

 

 

© июль-август 2002

Драматургические истории

ТЁЗКИ

 

Действующие лица:
А
А-прим

 

Квартира А. Сверкающая комната. В центре — сервировочный столик, накрытый на двоих. Две мягкие скамеечки. В нижнем ярусе столика — плетеная корзиночка с хлебом, а также матерчатые и бумажные салфетки. В верхнем ярусе — графин с черно-коричневой жидкостью, тарелки с закусками, рюмки, вилки. Обстановка серьезного офиса, все вылизано и вычищено. Металлическая мебель, панели приборов. Африканские маски на стенах.
Широкими шагами входит А, человек самодовольный и рыхлый, за ним неуверенно следует затрапезного вида А-прим. Ясно, что первые осторожные приветствия уже состоялись в прихожей.

 

А-прим. Мне нужен Сомов.

А. К вашим услугам. Я понимаю так, что вы…

А-прим. Сомов.

А. Вот именно. Будьте как дома, прошу к столу. Тапочки нашли?

А-прим. Богато у вас. Бизнесмен?

А (пренебрежительно и неопределенно). Так… (машет рукой) Одно название.

 

А-прим осматривается, ища, где бы сесть, хотя скамеечки стоят у него под носом.

 

А. Можно попросить ваши документы? Без обид.

А-прим. Пожалуйста. Хорошо, что я захватил.

 

А берет паспорт А-прим, со вкусом изучает.

 

А. Сомов Андрей Николаевич. Мороз по коже, честное слово.

А-прим (с подозрением и обидой). Почему мороз? Не соответствую?

А. Что вы, Бог с вами. И вообще я вам сразу поверил. Документы — это… очень занятно увидеть собственные бумаги, а в них — чужую физиономию.

А-прим (усмехается). Мне тоже занятно. Улавливаете намек?

А (смеется). Улавливаю! Еще как улавливаю!

 

Идет к какой-то матовой панели, исторгает из плоскости медленный длинный ящик. Роется, находит свой паспорт, вручает А-прим.

 

А-прим. Сомов Андрей Николаевич. Надо же.

А. Садитесь же. Вы знаете, сколько я таких нашел?

А-прим. Сколько?

А. Девяносто четыре штуки. Вы — первый, кто откликнулся.

А-прим. Вот черт!

А. Правильно. Я сказал то же самое, и не один раз. Начиная с десятого. (Разливает в рюмки). Давайте, что ли, за встречу, Андрей Николаевич!

А-прим. Всегда пожалуйста.

 

Церемонно чокаются, пьют.

 

А. Кушайте, все перед вами. Салфетки внизу.

 

А-прим хмурится, заглядывает в нижний ярус. Трогает пальцем салфетку, не берет.

 

А-прим. Получается, нашего брата аж сотня без малого?

А. Больше. Девяносто четыре — это только в Интернете, плюс милицейская база данных по городу. Последняя — ваш случай. А сколько еще родилось в других городах и странах? Сколько еще не выходит в Интернет?

А-прим (кивает). Как я. У меня телевизор — и тот черно-белый.

А. Все наладится, как дело пойдет. Вся надежда на таких, как вы.

А-прим. Почему?

А. Сетевые не очень любят общаться в реале. Собаки заносчивые.

А-прим. Кто? Где общаться?

А. Пользователи Интернета, Сети. Они предпочитают общаться не вживую, а так вот, под никами.

А-прим. Под чем?

А. Неважно. По второй?

А-прим. Конечно.

А. Долгого нам здоровья.

 

Пьют, закусывают.

 

А-прим (после паузы). Может быть, все-таки расскажете?

А. Простите?

А-прим. Зачем я здесь? Живу я, конечно, гаденько, серо… до нового лаком… иначе черта с два я бы к вам пришел. Ясности хочется.

А. Да! Разумеется! Mea culpa!

А-прим. Вы снова говорите непонятно.

А. Так вы меня поправляйте, не стесняйтесь. Я не нарочно. Это часто случается — знаешь какое-то слово, или не слово… И думаешь, будто все его знают. Люди — они ведь разные, да? Mea culpa — моя вина.

А-прим. По-итальянски, небось?

А. Горячо. Латынь.

А-прим. Вот я и чувствую. Меа, мио… Что-то такое где-то когда-то было. Мио, мой мио.

А. Забудем. Я постараюсь следить за своей речью. Но слушайте на всякий случай повнимательнее. Я еще ни в чем не уверен. Разум ищет закономерность в случайном, но себя полагает случайным. Согласны? Итак: нам дана целая орава полных тeзок.

А-прим. Так.

А. Давайте от них абстрагируемся (смотрит на А-прим). Я хотел сказать — отвлечемся. Вот перед нами стенка. Представьте себе стенку вообще: без обоев, узоров, картин. Стенку как общую идею.

А-прим. Платоновскую?

А (недоверчиво). Вы знакомы с Платоном? Вам что-то говорит слово «Федр»? «Пир»?

А-прим. Считайте, что нет. Просто всплыло откуда-то.

А. Очень к месту всплыло. Именно в этом смысле я и назвал стенку. Согласитесь, что в границах этой общей стены каждый человек вообразит какую-то свою, особенную стену.

А-прим. В этом нет никаких сомнений.

А. Но стена «в общем» существует.

А-прим. Не может не существовать.

А. Отлично. И так — с каждой вещью. Теперь возьмем любое человеческое имя. У отца Павла Флоренского есть любопытная работа, в которой он исследует общее в людях, живущих под одними именами.

А-прим. Разве это у него? У меня дома висит отрывной календарь, там тоже про это есть. Каждый день расписан.

А (с жалостью). Уровень! Уровень, уважаемый! Я ведь ссылаюсь, а на календарь кто ж ссылается. Впрочем, источник — дело десятое. Важна общность. Вы только задумайтесь, какая мистика, оказывается, сокрыта в сочетаниях букв!

А-прим. Задумался, страшное дело.

А. Тогда вернемся к нашему сонму тeзок. Имя — характеристика более общая, нежели имя, фамилия и отчество, взятые вместе. Круг сужается, не так ли?

А-прим. Не может быть не так. Это нужно запить! (Потирает руки).

А (поколебавшись). Ну, давайте. Вообще, старина, нам некуда торопиться. Будьте здоровы!

А-прим. И вам!

 

Пьют. А-прим закуривает. А чуть заметно морщится и отмахивается от дыма.

 

А. Продолжим. После длительных размышлений я пришел к выводу, что такая сложная структура, как наша фамилия-имя-и-отчество, не может быть простым совпадением, игрой слов или омонимом вроде двузначного овоща «лук». Это бедность словаря, но не Слова с большой буквы, под одним и тем же мы часто разумеем разное — Бога, добро, благо, грех. Однако природа не допустит, чтобы совершенно различные вещи назывались одним именем. Должно быть нечто принципиально общее. Ведь задевают же нечто в мироздании звуковые волны, которые рождаются при изречении наших имен. Одна фонетика чего стоит. Разве вы не чувствуете, как прекрасно и высоко это звучит — Сомов! Андрей! Николаевич! А в числовом, каббалистическом прочтении они вообще, наверное, отражают один ослепительный замысел…

А-прим. Весь этот ваш тонкий эфир… Я человек простенький.

А. Простенький? Гм… в конце концов, чем это не основа. Я тоже, вероятно, не из гениев…

А-прим. Бросьте, я и слов-то таких мудреных не знаю.

А (щурится, грозит пальцем). Не скромничайте, не надо! А платоновская идея?

А-прим. Говорю же, нечаянно вырвалась.

 

А вздыхает. А-прим уписывает маринады.

 

А-прим (жуя). Может быть, единство во Христе?

А. Вы верующий?

А-прим. Да.

А. Нет, это слишком общее единство. Небесные покровители — святые, разные ангелы — здесь тоже не годятся. Нигде же не прописан личный заступник всех Андреев Николаевичей Сомовых. Нам нужна какая-то другая основа.

А-прим. Платформа, я понял.

А. Нет, о платформе договариваются. Ее берут извне. А мы должны найти в себе нечто внутреннее, присущее нам, и только нам.

А-прим. И что будет дальше?

А. Ну что же… возможно, полет моей мысли покажется вам чересчур смелым…Дальше нам можно объединиться и создать совершенный организм. Он будет состоять из множества разных существ с единым корнем. И примемся отстаивать права.

А-прим. Здорово! Не иначе, как выйдет какая-нибудь новая партия.

А. Не стоит загадывать. Никогда не знаешь заранее, куда приведет становление. И вообще — додумывать мысль до конца скучно. Конечно, можно довести ее до кантовских причинно-следственных и пространственно-временных оснований, но этим убьется идея, которая содержится в ней как отзвук высшего тайного идеала. Это мои собственные соображения, навеянные Шопенгауэром. Мысль меняется в зависимости от формы своего выражения. Она обогащается своей незавершенностью.

А-прим. Верно говорите. Перемелется — мука будет. Когда начнем?

А. Становиться? Прямо сейчас.

А-прим. А нас не мало?

А. Достаточно. Когда мы безусловно сойдемся в какой-нибудь общей черте, привязанности или неприязни, нам будет легче выявить найденное в других Андреях Николаевичах Сомовых. Мы будем знать, что искать.

А-прим. Тонко. Умно. Ваше здоровье. Или нет — за успех!

 

Пьют.

 

А-прим. Что мы такое пьем? Это вы на грецких орехах настояли?

А. На перепонках, чистый спирт. Одобряете?

А-прим. Всей душой. Может быть, в этом единство?

А (мотает головой). Неспецифично.

А-прим. Почему?

А. Это многие любят. Нужно знаковое совпадение.

А-прим. В смысле — культовое?

А. Пока нет. Культовым мы его сделаем после. Давайте попробуем политику. Вы за кого голосовали?

А-прим. За Зюганова. А вы?

А. За Явлинского.

А-прим. Тоже хорошо.

А (удрученно вздыхает). Да нет, не очень.

А-прим. Что, разочаровались?

А (уже настороженно). Почему это? Ничуть. Общности не видно, вот я и вздыхаю.

А-прим. Ну, о чем-нибудь добром давайте.

А. Обыкновенного доброго мало. Нужно нечто оригинальное… (Думает). Я слышал однажды по радио про повара, которого судили в Америке. За то, что он вынимал из морозилки замороженные гамбургеры и катался на них, как на коньках. Все молчали, пока не отравился шериф…

А-прим (с энтузиазмом). Я понял! Значит, его тезки тоже…

А. Вполне возможно. Это не обязательно должно быть явным; может ощущаться тайное, а то и неосознанное желание.

А-прим (помолчав). Сколько ему дали, повару?

А. Грозились семь лет.

А-прим. Дьяволы! (Потрясает кулаком). Давай, друг, за него, за повара. Не могу себя сдерживать. Пусть ему попадется хороший адвокат. Из тезок…

А. Мне тоже его жаль. Давай! Мы перешли на ты?

 

Пьют.

 

А-прим. А к чему эти церемонии? Надо быть проще. Все-таки не чужие. И хорошо, что вот без этого брудершафта. В нем барство какое-то дворянское. Братаются, а нос воротят.

А (нюхая корочку). Мне тоже претят скороспелые поцелуи.

А-прим. Отлично! Видишь — нащупывается что-то! Давай, копай дальше…

А. Ты хотел о чем-нибудь добром. Давай попробуем. Марки собираешь?

А-прим. Нет. Бутылки — приходилось. Что ты так смотришь? От сумы да от тюрьмы…

А (поспешно). Не обращай внимания, напиток плохо пошел.

А-прим. Так запей!

А. Можно.

 

Пьют.

 

А-прим. Хорошо! Чем не хобби? На лед выходишь?

А. В смысле? На коньках кататься? Нет… (улыбается криво). Только на гамбургерах.

А-прим. Дурак, я про рыбалку. Рыбак?

А. Бог миловал.

А-прим (уязвленно). Ну-ну. Брезгуешь, высокомерие из тебя прет. Зря ты так. Учти: меня на скрипке не учили, и бабочек я не ловлю.

А. Зачем же бабочек… (Смотрит на А-прим). Может быть, ты книжки читаешь?

А-прим. Ну, случается.

А. Ясно. Может, тебе какие-нибудь картины нравятся? Про Шагала я, конечно, не стану… А вот, например, передвижники — что ты о них думаешь?

А-прим. Ничего не думаю. Что еще за передвижники? Шкурку себе взад-вперед двигают, вот тебе и все передвижение.

А. Однако ты резок. Как насчет песен?

А-прим. Под водочку. А если без нее… Ты и сам знаешь — есть песни одноклеточные, которые Апина поет. Есть яйцеклеточные — которые, скажем, Сенчина.

А. Беда у нас с платформой!

А-прим. Ты что же — не согласен?

А. Согласен-то я согласен. Но как-то оно жидко выходит…

А-прим. Вношу предложение: объединимся на почве пороков.

А. Красиво сказано, и даже демонически, не ожидал. Что ж — попытка не пытка. Поехали!

А-прим. Запросто. Так… (Размышляет). Допустим… А чего, собственно, гадать? Ты выпить не промах, верно?

А. Верно-то верно. Только знаешь, сколько у нас тогда тезок наберется? Побольше, чем единоверцев.

А-прим. Действительно. Тогда…может быть, ты голубой?

А (ошарашенно). С чего ты взял? И что здесь общего? Ты сам голубой, что ли?

А-прим (спохватываясь). Конечно, нет! Тьфу-тьфу-тьфу! Я без всякой мысли… Раз решили о плохом, я и сказал о плохом. Давай лучше ты спрашивай, ты человек образованный.

А (наливает без напоминания). Бабочки — это ты кстати брякнул. Ты им в детстве крылышки не обрывал?

А-прим. Бабочкам — нет! Только мухам!

 

Пьют. С этого момента употребление спиртных напитков переходит в новое качество и больше не поддается хронологическому учету.

 

А. Крылья?

А-прим. Крылья! И лапки. И спичками их жег.

А. Лупой пробовал?

А-прим. Лупой я жег лягушек. Ты как делал?

А. Я их растягивал. Кнопками пришпиливал и наводил лупу.

А-прим (возбужденно бьет себя по коленям). А мы бросали их в муравейник! Лягушек, жаб, червей…

А. Это мы тоже делали. А муравейник после поджигали.

А-прим. И мы. С одной стороны поссым, с другой — подожжем.

А. Еще такую штуку делали: бригантину. Брали пенопласт, сажали всякую живность и запускали в лужу, или в пруд. И поджигали.

А-прим. Класс. Мы за этим пенопластом специально в магазин лазили через забор, к черному ходу. Гоняли же нас! А там коробок пустых навалено полно…

А. Это, случаем, не шестой ли номер магазин?

А-прим. Точно, шестой! Совпали!

А. Я до сих пор комаров режу на части. Если повезет не до конца прибить, беру его, полудохлого, и препарирую.

А-прим. А жало как отрезаешь — первым или последним?

А. Я его жгу.

А-прим. Зажигалкой?

А. Естественно. Вжик — и тут же отвел, чтоб всего не спалило.

А-прим. Дергается?

А. Еще как. Хромает, сволочь, скачет — ноги-то с крыльями уже переломаны.

А-прим. Падлы они! Падлы!

А. Ос режу до сих пор.

А-прим. Само собой.

А. Накрою, бывает, банкой — и на неделю.

А-прим. А хачиков в сортире моченых любишь?

А. Кто же их любит?

А-прим. Сходимся! Ура! Зовем остальных! …

А. Я же говорил… Погоди, мы только начали.

А-прим (разгоряченно отдувается). Еще что делаешь?

А. Всякое. Много разного… Ты ногти кусаешь?

А-прим. Нет, я между пальцами ковыряюсь.

А. Нюхаешь, поди?

А-прим. Вот с таких лет (Показывает ладонью, с каких. Ладонь останавливается сантиметрах в двадцати от пола).

А. Онанизм?

А-прим. Можно, если баба продинамит.

А. Тебе какие нравятся?

А-прим. Известно, какие: нормальные.

 

А, качнувшись, встает, роется в ящиках, вынимает пухлый альбом, украшенный розами и соловьями.

 

А. Вот такие?

А-прим. Эта ничего… эта вообще класс…

А. Ты их как ставишь?

А-прим. Ох, Андрей Николаевич Сомов! Черт Иванович! Какие стыдные вопросы задаешь!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Хорошие вопросы! Законные!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. В ванну. Одну поставил, взялся за бока, потом руки отнял, а у нее на коже ладошки отпечатались. Чуть не сблевал. Помойся, говорю…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. И у меня такой казус случился? Постой… Не эта ли?

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Похожа! Правда, похожа!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Марчеллой себя называла. Тварь.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. А я помню?

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Я тогда передумал, голой ее выкинул. На лестницу.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Ха! Я такой номер сто раз проделывал!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Визгу много.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. В бубен нарезать — и пендаля.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (борясь с икотой). Цветы там, пожрать красиво — я этого не люблю.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Цветов вообще не понимаю.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Ф-фу! … Какие же, оказывается, мы с тобой сволочи, а? Уроды, а не люди. Братья.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Ну, ты слова-то выбирай.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Чего их выбирать? И выбирать не из чего.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. По-твоему, я урод?

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (язвительно). Нет, ангел с неба.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (раздувает ноздри). Ты смотри… не забывайся. Какой я тебе брат? Единство — оно… чтоб различие подчеркнуть.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Что ты сказал? Я что-то не понял.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. О грани, говорю, не забывай…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Какая-такая грань? Ну-ка, ну-ка…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Отодвинься, браток. Че ты дышишь на меня? Посмотри на себя, и увидишь. Надоел…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Ага! Мы поняли! Тебе не общего хочется! Ты разницу ищешь на общем! Свою особенность хочешь доказать! Я тебя давно раскусил… Сижу, как на иглах. Когда же он, думаю, проявится? Зазвал, фуфло мне двигает… Вот ты и раскрылся!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (встает). Чего ты разорался? Это видел? (Худо-бедно напрягает бицепс).

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (тоже встает, отходит подальше). Полегче, полегче, мордатый. «Федр»! Отожрался на тезках-то! Я, паразит, на сборке стою в две смены, а он по кнопочкам щелкает, бабки качает…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (наступая). — Да кто ты вообще такой? Что ты о себе возомнил? Халяву почуял? Ну-ка, хромай! …

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Как страшно, блин! (Отступает в коридор, исчезает, слышен только голос). Я к тебе всю улицу приведу! Там все тебе тезки, один к одному. Наплачешься! Еще баб моих трахает…

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Двигай отсюда! Надо же, гнусь… (Орет вдогонку). Иди, почитай диалог «Пидр»! Забытый литпамятник!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ. Тебе почитаю, вслух! На ночь, вместо сказки! Всей толпой!

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОМОВ (тоже скрываясь в коридоре). Гад! Гад! Сука! Пошел отсюда, пошел!..

 

Занавес

© июнь 2001

НЕОФИТЫ

Кошмарная пьеса в двух сценах без пролога, но с упованием в конце

 

Участвуют:

Одушевленные:
Д у х о в
Ш а п к и н
Б о р о в и к о в
О в е ч к и н а
К р я к о в а
П ь я н ы й   х у л и г а н

Одушевленные, но в действии не материальные:
Автор-исполнитель   Ч е р н о д у е в

Неодушевленные:
Д и н а м и к
Ш к а п
Т е л е в и з о р
Т а з

 

С ц е н а   1.

 

На сцене — столик. По виду его можно догадаться, что действие происходит в кафе. За столиком —   Д у х о в   и   Ш а п к и н.    Д у х о в   похож на боярина: он толст, могуч, высок ростом, бородат; жизненные соки распирают его в целом кроткое, но с пронзительными глазами лицо.    Ш а п к и н   — ни то, ни се — в общем, довольно мил, однако какому-то неуловимому штриху удается испортить все приятное впечатление. В движениях его — скованность и неловкость, прикрытые нарочитой развязностью и как бы хмельным удальством.

ДУХОВ. Что ж, начнем?

Ш а п к и н   мычит, таращит глаза, нелепо жмет плечами.

ДУХОВ (с ласковой заботой). Не раздумал?

Ш а п к и н:    та же мимика, но с оттенком патетического негодования.

ДУХОВ. Ну, с Богом! (Торжественно лезет в карман полушубка, достает аптечный пузырек, ставит на столик с вкрадчивым стуком).

ШАПКИН (кривляясь и озираясь). Да уж с Ним, с Ним самым!

Д у х о в   бросает быстрые взгляды по сторонам; смиренно потупив глаза, выливает себе и   Ш а п к и н у   в кофе прозрачную жидкость.

ДИНАМИК (в глубине кафе). В жару и стужу жгучую,
Чтоб не было беды,
Не пей ни в коем случае
Ты ведьминой воды!

ДУХОВ (улыбаясь триумфально). Ну вот тебе и первый знак.

ШАПКИН. Знак беды?

ДУХОВ. Ну, пока еще не беды, но голос чернуха подает. Вода-то святая.

ШАПКИН. А совпадение исключается совсем?

ДУХОВ. Случайность — непознанная необходимость. Говорю тебе: при осуществлении акции такого масштаба активизация чернухи неизбежна.

ШАПКИН. Когда сюда ехал — у троллейбуса дуга соскочила.

ДУХОВ. Тоже неплохо. Впрочем, это мог быть твой посыл от душевного перенапряжения.

ШАПКИН. Да нет, особого напряга не было…

ДУХОВ. Это ментально для тебя не было, а витально — ты весь кипишь. (Вытягивает руку, делает пассы под носом   у   Ш а п к и н а). Конечно, не подкорка, а кастрюля.

ШАПКИН. Вот обида — не осознаю!

ДУХОВ. За прорыв! (Выпивает священный кофе и крестится).

Ш а п к и н   ухмыляется; потом, посерьезнев, выпивает кофе и тоже осеняет себя крестным знамением.

Появляется   п ь я н ы й   х у л и г а н.

ХУЛИГАН. А-ап! (Заваливается на столик, удерживается на локте. Полулежа, глядя на   Ш а п к и н а   исподлобья, хватает чужой эклер и кусает).

ДУХОВ (Ш а п к и н у, негромко). Молчи.

Ш а п к и н   с терпеливым и высокомерным видом смотрит на х у л и г а н а.    Руки   Ш а п к и н а, тем не менее, слегка дрожат.

ХУЛИГАН. Понял! Уже понял. (Встает). Все путем, ребята! (Склоняется к ним). У вас жены есть?

ДУХОВ (вежливо). Есть.

ХУЛИГАН (с экспрессией). Так — поезжайте!.. И… эт самое их! И все будет путем! Во так я скажу! Возражений нет! Нет возражений? . . Га-а, молодцы ребята! (Важно хлопает   Д у х о в а   и   Ш а п к и н а   по плечам и, покачиваясь, удаляется).

ДУХОВ (улыбается). Ну вот и номер два.

ШАПКИН. Молитву творил?

ДУХОВ. Как же без этого?

Оба молчат.    Д у х о в   смотрит на часы.

ДУХОВ. Так. Через полчаса в Спасе — горят. В Николе — горят. В Шувалово — тоже горят. В Лавре сейчас зажжем. Когда выйдем — смотри внимательней по сторонам и под ноги. Не исключены дорожно-транспортные происшествия.

ШАПКИН. Слушай, а почему нельзя по мостам ходить?

ДУХОВ (коротко). Вода. Смывает.

ШАПКИН (помедлив и не дождавшись разъяснений). Смывает — что?

ДУХОВ. Непознанную материальную сущность духовного налета, говоря примитивно.

ШАПКИН. Но… вода-то материальная! А тут — духовный налет с непознанной сущностью…

ДУХОВ. Ее материальная сущность тоже до конца не познана. (Вспоминает). Был один человек, прочитал в Писании про хлеб, отпущенный по водам. Купил он каравай, пришел на Литейный мост, ка-ак размахнется — только каравай и видели.

ШАПКИН (с сомнением). И что?

ДУХОВ (смеется, похлопывает   Ш а п к и н а   по плечу). Проказы молодости! Я был глуп. Конечно, все не так грубо, но… Сегодняшний, в общем, результат может оказаться в прямой связи с той наивной выходкой.

ШАПКИН (махнув рукой). Ладно, не хватало еще каравая… Значит, всякий раз, как поставишь свечу, нельзя ходить через воду, иначе смоет всю благодать?

ДУХОВ (смеется). Ты — уникум! Нет, не всегда, но опять же… сегодня вот точно нельзя.

ШАПКИН. Почему?

Д у х о в   с загадочным видом безмолвствует.

ШАПКИН. Ну, хорошо, нам пора.

Оба встают, допивают кофе, идут прочь.

ШАПКИН. Фу, дьявол, перекреститься забыл! А что — если кого с пустыми ведрами встретим, это тоже знак?

ДУХОВ (возведя глаза). На сей счет в сферах тоже есть свое мнение.

Уходят.

ДИНАМИК. Не зря от солнца спряталась
В крапиву и репей,
И ты ее, проклятую,
Не пей, не пей, пей!

 

 

С ц е н а   2.

 

Несколько массивных кресел, старинный стол, горящие свечи. В глубине комнаты —   т е л е в и з о р   и маленький резной   ш к а п.    Среди кресел суетится   Б о р о в и к о в   — маленький, плотный, очень подвижный. Он то и дело замирает на месте, рассматривает под разными углами зрения обстановку, склонив голову набок. Что-то бормоча, щелкает пальцами и вновь приходит в движение. На столе вырастают чайные приборы. Время от времени   Б о р о в и к о в   заглядывает в резной   ш к а п.    Заглянув, останавливается в сомнении, чешет нос, потом бурчит, хмурится и притворяет дверцу. Исполинские старинные часы бьют шесть раз.

БОРОВИКОВ (самому себе). Как сильно рыба двинула хвостом!

Безволие — преддверье высшей воли!

Входят   Д у х о в   и   Ш а п к и н.

БОРОВИКОВ (всплескивает руками). Ах!

ДУХОВ. Это мы, сударь, не пугайтесь.

БОРОВИКОВ (пряча улыбку в усы). Да уж вижу, вижу.

Ш а п к и н   заваливается в кресло, смотрит на часы.

ШАПКИН (нетерпеливо). Ну где же?

БОРОВИКОВ (разводит руками). Бабы-с!

Входит   О в е ч к и н а.    На ней белый платочек, глаза — лучатся.

ОВЕЧКИНА (с нервным хихиканьем). Впервые в жизни прихожу вовремя.

ШАПКИН. Свечу зажгла?

ОВЕЧКИНА. Зажгла. Ой, как не было неудобно! Понимаете, опаздывать стала, поймала машину — так всю дорогу тряслась, как бы по мосту не проехать.

ДУХОВ. И как?

ОВЕЧКИНА. Обошлось.

ШАПКИН (щурясь). А как же ручей?

ОВЕЧКИНА. Какой ручей?

ШАПКИН. У вас там ручей. Забыла?

ОВЕЧКИНА. О! (в ужасе замирает).

ДУХОВ (торжествующе обводит собрание взглядом). Новый знак!

Все молчат.

ОВЕЧКИНА (дрожащим голосом) Может, обойдется?

ДУХОВ. Плохо, конечно. Ну да будем уповать.

ОВЕЧКИНА. Там было так хорошо! У всех такие светлые лица! И образа тоже такие светлые! И батюшка ко мне подошел — светлое-светлое лицо. Я у него благословения попросила.

ШАПКИН (закатив глаза). Дал?

ОВЕЧКИНА. Дал.

ШАПКИН. А зачем — сказала?

ОВЕЧКИНА. Нет, он куда-то спешил.

ШАПКИН. Ну-ну. Лучше б под ноги смотрела. Я хочу сказать — под колеса. К вопросу о ручье.

БОРОВИКОВ. Будет, будет вам ссориться! Лучше располагайтесь за столом. Чай уж готов. Будете чай? (В вопросе   Б о р о в и к о в а   слышна не вполне понятная надежда на отказ: он хлебосольный хозяин, и видно, как что-то гложет его).

ДУХОВ. Не откажемся, знаешь ли.

Рассаживаются. Появляется   К р я к о в а.    У нее благородное лицо, много месяцев не стираный джемпер, на правом чулке — небольшая дыра, шов перекошен.

КРЯКОВА (с порога). Ах, вы, суки! Боровиков, христианин хуев, гони мне чаю.

БОРОВИКОВ (в театральном конфузе). Манечка!

КРЯКОВА. Что тебе не нравится, паскуда? (Усаживается в кресло, берет пирожное, кусает). Как истинный христианин ты обязан денно и нощно заботиться о моем естестве.

Д у х о в   пытается негромко прыснуть, но у него получается громко.

КРЯКОВА (вполоборота к нему). А ты вообще молчи, сука. Еб твою мать! Я думала, усрусь со страху. Поймала тачку, села, едем. А я (смеется)размякла, носом стала клевать, вдруг гляжу — на мост въезжаем. Я шоферу как заору: стой, пидор! разворачивайся! (Не может с собой совладать, хохочет и повизгивает).

БОРОВИКОВ (хрюкает от смеха). А он что?

КРЯКОВА. Ну что, бля? посмотрел, как на ебнутую.

БОРОВИКОВ. Но развернулся?

КРЯКОВА. Конечно, сука, развернулся — куда ему деться?

ДУХОВ (утирая огромный лоб огромным же платком в клетку). Ладно, повеселились — и довольно. Нам предстоит настроиться на серьезный лад.

КРЯКОВА. Боровиков, сука, жрать давай.

ОВЕЧКИНА (строго, отчаянно). Манюша, ты бы в такой день поостереглась сквернословить.

КРЯКОВА. Да ладно! . . Ортодоксы херовы…

ДУХОВ. Это все — пена, астрал у нее чистый.

Все умолкают. Молчание затягивается, нарастает неловкость.

КРЯКОВА. Ну?

ДУХОВ. Что — ну?

КРЯКОВА. Объяснит мне кто-нибудь, зачем надо было все это городить?

ШАПКИН. Тебе объясняй не объясняй…

КРЯКОВА. Ах ты, олигофрен прыщавый!

ДУХОВ. Нет, почему же. Тут в принципе нет ничего сложного. (Покровительственно взирает на присутствующих). Как всем вам хорошо известно из физики, всякому действию есть свое противодействие. Активизация светлых сил ведет к ответной активизации сил темных. Наблюдаемое сейчас повальное крещение — явление не случайное, оно вписывается в современный ход вещей. Движение как таковое оживилось буквально во всех сферах жизни — начиная с перестройки и кончая засильем муравьев в моей квартире.

ШАПКИН. Вот! Точно! Вчера передавали, что на Петроградской изловили двух змей.

ОВЕЧКИНА (в ужасе). Ах!

КРЯКОВА. Дура, ты что — змей боишься? Холодненькие, гладенькие. У меня дома живут две жабы и уж.

ОВЕЧКИНА. Мне батюшка объяснял, что страх женщин перед змеями связан с памятью об искусителе и первородном грехе. С тех пор я о них слышать спокойно не могу.

ШАПКИН. С каких пор? С батюшкиных разъяснений? Или с первородного греха? А до того, небось, играла с ними до самозабвения?

ОВЕЧКИНА (кротко). Я не берусь тебя судить…

ШАПКИН. Еще бы! Заповедь не позволяет, а то бы ты…

ДУХОВ (воздевает руки, посмеивается). Все, все, граждане! Не будем слепыми игрушками в руках темных сил… Миграция змей тоже показательна. Но дело не в ней. Мы становимся свидетелями рождения эволюционно нового типа разумного существа. Все мы мало-помалу становимся сталкерами, внедряемся в зону, познаем свой астрал, правим сердечную чакру…

КРЯКОВА. Ни хрена не понимаю.

ДУХОВ. Зона — это наше подсознание. При известной сноровке оттуда можно вынести много ценного. Лично у меня такие пробросы наблюдаются все чаще и чаще, у прочих же — в том числе у вас — они происходят пока неосознанно. Излишняя ментализация не дает вашим возможностям раскрыться до конца. Разумеется, этот светлый процесс тормозится темными силами — чернухой, и проводники этой мировой дьявольщины всячески стараются обокрасть нас энергетически.

БОРОВИКОВ. Фрейдизм. Мы-то православные!

ДУХОВ. Фрейд не мог существовать вне Божественного замысла. Вернемся все-таки к цели нашего сегодняшнего собрания. Нынче я решил дать черным силам серьезный бой, для чего и предпринимаются известные шаги, как то: установление свечей во всех крупных храмах в течение одной конкретной службы с последующим единением всех ставивших эти свечи. Дело в том, что я недавно изрядно тряханул противника…

ШАПКИН. Как?

Д у х о в   с загадочным видом подносит палец к губам.

КРЯКОВА. Хуйня какая-то.

ДУХОВ. Но почему же? Что странного в стремлении единомышленников объединиться и сообща осуществить ряд мер чисто оборонительного характера? Мы будем вместе…

КРЯКОВА (кричит со зверским лицом). Мы вмес-с-стэ-э! !

ДУХОВ (ошеломленно). Это что за пасс?

ШАПКИН (безнадежно). Костя Кинчев. Певец и кумир. Он так поет.

ДУХОВ (с грустной улыбкой). Ну вот, ну вот… Я же сказал — чернуха не дремлет.

КРЯКОВА. Молчать, козел. Костя — Бог.

ШАПКИН. И вот такая — тоже единомышленница?

ДУХОВ. Главное то, что она провела через себя светлую волю, поставила свечу и пришла в наше общество со своим энергетическим паем. А слова ее — что ж! это накипь, ментал…

КРЯКОВА. Ментал, хуял… Боровиков, где жратва? !

ШАПКИН (Д у х о в у). Ты прямо большевик. Тоже никакой сволочью не гнушались — лишь бы царя сковырнуть.

Б о р о в и к о в   уже некоторое время переминается возле   ш к а п а;    наконец — решается.

БОРОВИКОВ. Может, тяпнем по маленькой?

КРЯКОВА. А у тебя есть, что ли? Так что ж ты тянешь, козел, давай тащи скорее!

Б о р о в и к о в   поспешно достает из   ш к а п а   бутылку водки.

ДУХОВ. Граждане, нам нужно настроиться на один лад и в течение часа произносить про себя надлежащие тексты…

КРЯКОВА. Часа? ! А если я посрать захочу? Какой уж тут лад… И потом: через десять минут поет Чернодуев. Желаю слушать.

ДУХОВ (в смятении). Как? ! Нельзя! Он — энергетический вампир! Остановите ее!

Б о р о в и к о в   между делом разливает водку по хрустальным стопкам.

ШАПКИН (Д у х о в у). Слушай, ты, по-моему, перегибаешь. Это же телевизор! Ну, сидел бы Чернодуев здесь — может, и крал бы энергию. Но куда ж она денется, если вампир — в ящике?

ДУХОВ (с горечью). А кто ее знает!

ОВЕЧКИНА. Завтра же нам причащаться, пить нельзя!

БОРОВИКОВ (наступает). Это кто же сказал? Это кто же запретил? Матфей? Или Лука?

ОВЕЧКИНА (упрямо). Нельзя.

ШАПКИН. Да нигде не сказано!

ДУХОВ. Я не участвую. Один раз, будучи соответственно настроен, я в гостях за пять минут выпил бутылку водки — а я не пью вообще, как вы знаете, — и стал, граждане, такое выдавать! Понесло меня в зону, мне рядышком поставили тазик. Я залью в себя, извергну обратно и ору: внимайте! Главное, ничего потом не помнил, а свидетели рассказывали, что я делал какие-то жуткие пророчества, говорил на редкость умные вещи… кропил мебель… короче, сыпал откровениями. Так что я не готов пока повторить. Слишком много энергии ушло.

БОРОВИКОВ. Да ладно! (Преодолевая сопротивление   Д у х о в а,    наливает ему).

О в е ч к и н а   крестится. К р я к о в а   с каменным лицом включает   т е л е в и з о р.    На экране —   Ч е р н о д у е в. Лицо его мучительно напряжено, глаза полузакрыты. Звучит тихая музыка.

КРЯКОВА. Тихо, мудаки!

Начинается гвалт. Мнения разделяются.    Д у х о в   и   О в е ч к и н а   настаивают на немедленном устранении   Ч е р н о д у е в а.    К р я к о в а   и   Б о р о в и к о в   в довольно смелых выражениях указывают оппонентам на узость их художественного кругозора. Ш а п к и н   старается среди шума разобрать слова песни. Он держит нейтралитет.

ШАПКИН (морщит лоб). Никак не врублюсь… Вода… пройду через воду какую-то… Вода, очисти нас… Слышь, Духов! Он о воде!

ДУХОВ. Ну! Ну вот же!

ШАПКИН. Не знаю. Лично у меня, например, как Чернодуева послушаю — душевный подъем.

КРЯКОВА. Подъем хуя у тебя.

ДУХОВ. Это иллюзия. Происходит кража неизвестных тебе энергетических запасов и лицемерное возвращение малой их части. Все равно, что у тебя увели кошелек с сотней рублей, о которых ты не знал, а потом торжественно подарили из них же пятерку.

КРЯКОВА. Что? Пятеру у него украли? Да он пропил ее на той неделе, пусть не пиздит!

ШАПКИН. Кто-нибудь — уберите ее, наконец!

БОРОВИКОВ. Друзья мои, давайте лучше шандабарахнем!

ОВЕЧКИНА (затравленно). Нельзя!

БОРОВИКОВ. Можно! (Пьет).

ШАПКИН (выпивает следом). Можно!

БОРОВИКОВ (Д у х о в у). Ты думаешь — что? Воду в вино — какое-то особое чудо? Ничего подобного! Все зависит от компании! Христос и апостолы были просто пьяны-пьянешеньки друг от друга, и пили они воду, но для них она сделалась как вино, потому что им больше уже и не надо было вина!

ШАПКИН. Точно! Сами пили и другим не мешали. Уж кто-кто, а Христос ханжей не был. (Выпивает снова. Крякает, задумывается). И вообще… с постами этими не все ясно. Вот, к примеру, рыба… Почему ее в пост можно есть, а мясо — нельзя?

ДУХОВ. Здесь сложный момент…

ШАПКИН (не слушает его). Ну почему, скажите? Она же тоже живая!

БОРОВИКОВ (серьезно). И не только рыба. Мой знакомый священник употребляет в постные дни утку — и ничего!

ОВЕЧКИНА (поднимает пальчик). Сатана воссел во храме!

ШАПКИН (Б о р о в и к о в у). Держи ее! (Хватают   О в е ч к и н у,    держат за руки, та отбивается). Пей! А ну , быстро выпила!

ОВЕЧКИНА. Ой, пустите! (Хохочет). Ой, прекрати щекотать, я сейчас выпью! Ой, пью уже, пью! (Пьет залпом, задыхается, багровеет).

ШАПКИН. Вот то-то же…

КРЯКОВА (О в е ч к и н о й). Петром тебе зваться… Уже отреклась.

ОВЕЧКИНА. При таком общем настрое о высоком думать невозможно. И даже вредно.

ШАПКИН (снова погружаясь в свои тревожные мысли). Рыба, утка… (Загибает пальцы). Стало быть, кура и гусь… Индейка…

КРЯКОВА. Моченый чесночок. Я недавно перед службой обхавалась.

ШАПКИН (кивает, загибает палец). Чеснок…

БОРОВИКОВ. Покаялась хоть?

КРЯКОВА. Козел, я безгрешна.

ШАПКИН. Да-да, только вот голубки пока что не лоно твое клюют, а на подоконник гадят.

КРЯКОВА. Дурак. (Выпивает). Мое лоно — святилище.

ДУХОВ. Господа, нам всего полчаса осталось, держите себя в границах!

КРЯКОВА (с отталкивающим кокетством качает солидным задом). Духарик, прогуляйся в зонку!

БОРОВИКОВ. Да! Просим! (Наполняет внушительный кубок).

ШАПКИН. Просим!

ВСЕ ВМЕСТЕ. Просим! !

БОРОВИКОВ. Главное, братец, вера, а в тебя-то мы и не верим. Изволь доказать!

ОВЕЧКИНА (разрумянившись). Духарик, хороший, ну просим!

Д у х о в   с глубоким вздохом опускает поросшие черным волосом лапищи на стол.

ДУХОВ. Обложили! Глядите — если насвинячу… Боровиков, таз мне, быстро! И Святое Писание!

Б о р о в и к о в   исчезает и секундой позже возвращается со всем необходимым. Д у х о в   с сомнением смотрит на свой наполненный кубок.

ШАПКИН (сам себе, беспокойно). С такими темпами… из такой посуды… Хватит ли? (Торопливо подливает себе).

ДУХОВ (вздыхает). Х-ху! (Залпом опрокидывает в себя кубок, глаза его наливаются кровью. Тычет пальцем в животик   Б о р о в и к о в а). Открой! . .

БОРОВИКОВ (тянется к   ш к а п у). Еще?

ДУХОВ. Писание! Писание открой!..

БОРОВИКОВ. На какой странице?

ДУХОВ. На любой! (Поводит невидящими глазами). Дай сюда! (Читает). «Матерь Его сказала служителям: что скажет Он вам, то сделайте».

Все молчат.

КРЯКОВА. Ну и что?

БОРОВИКОВ (толкает ее, шепотом). Молчи, молчи… (Откупоривает новую бутылку, наполняет кубок).

ДУХОВ. Х-ху! (Залпом пьет). Открой!

БОРОВИКОВ. Извольте-с…

ДУХОВ. «Пиры устроиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь; а за все отвечает серебро».

ШАПКИН (О в е ч к и н о й,    тихонько). Тебе ясно?

ОВЕЧКИНА (нетерпеливо). Нет, нет. Погоди!

Б о р о в и к о в   украдкой подталкивает   т а з   поближе к   Д у х о в у,    наполняет кубок в третий раз и вкладывает   Д у х о в у   в руку.

БОРОВИКОВ. Открывать?

ДУХОВ (с малопонятной угрозой). Открой… (Долго смотрит в текст; наконец, встает и возглашает). «Сотник же, видев происходившее, прославил Бога и сказал: истинно Человек Этот был праведник. И весь народ, сшедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь».

Умолкает. Некоторое время стоит среди общего молчания, затем с вытаращенными глазами, с неимоверным шумом обрушивается на стол, гася свечи и круша фамильный фарфор дома   Б о р о в и к о в а.    Сцену окутывает мрак. Несколько секунд царит тишина, потом слышно, как все поднимаются со своих мест. Смутно можно различить, что собравшиеся обступают неподвижного   Д у х о в а.    Голос   Ш а п к и н а   негромко затягивает:

ШАПКИН. Вихри враждебные веют над нами…

БОРОВИКОВ (подхватывает). Темные силы нас злобно гнетут…

ВСЕ ВМЕСТЕ. В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут!
На бой кровавый,
Святый и правый,
Марш, марш вперед, обращенный народ…

Под дружное пение медленно опускается   з а н а в е с.

 

© январь — март 1989

ДАЧНОЕ  ОБЩЕСТВО  «НОСТАЛЬЖИ»

 

Сумерки. Веранда.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Воротников, идемте пить чай!

Молчание. Цикады, кузнечики, далекие пьяные песни.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Воротников!

Появляется   В о р о т н и к о в. Он в белом костюме, в руке — ведерко, через плечо — рыболовные снасти.

ВОРОТНИКОВ. Ох, знаете ли, Аркадия Степановна, как комары заели! Хватило, знаете ли, на пару плотвичек, а сверх того — увольте!

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Все вам плотвички! Самовар уж поспел, собрались гости…

ВОРОТНИКОВ. Спешу! То-то и оно, что спешу… Иначе, кабы не ваш протеже, сидел бы, где был. В конце концов, не свет сошелся клином на этих увертливых пресноводных. Знаете ли, Аркадия Степановна, что есть еще и налимы… Они, как известно, под корягой, скользкие…

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (бьет зонтом об пол). Виссарион Савельевич! Избавьте нас от ваших низких эмпиреев… Причем тут налимы? Господин Калиостро испытывает жажду. А семеро, между прочим, одного не ждут!

ВОРОТНИКОВ. Так семеро же! (Смеется). А семеро — кто? Где их, семеро?

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (с торжеством). Так семеро и есть. И даже восемь — с вами. Господин Влажников, господа Востродовский, Кудояров, Мандарезов… Госпожа Прищепа и сам по себе господин граф. Семеро, как видите!

ВОРОТНИКОВ (ужасаясь). …Но когда же? Ни сном, ни духом… Будучи в полном неведении о числе…

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (смеясь). Да, да! Вы, Виссарион Савельевич, с вашей рыбой все на свете проспите! Идемте же!

Берет   В о р о т н и к о в а   под руку, ласково шлепает кружевным зонтиком. Оживленно беседуя, оба поднимаются в дом. Сцена пустеет и остается безлюдной не менее минуты. В конце концов на веранде появляется   О л ь г а   П а в л о в н а   П р и щ е п а, невзрачная женщина лет тридцати пяти, в коричневом платье и с неуместной гвоздикой в уложенной на старушечий лад прическе.

ПРИЩЕПА (сама себе, озабоченно). Где же здесь может быть скатерть? Вот наказание! …

Озирается по сторонам, пожимает плечами и быстро уходит в дом. Слышно, как кто-то внутри перебирает гитарные струны. На сцене — снова никого, свет постепенно меркнет, гитара начинает заглушаться новыми звуками, плывущими со всех сторон: плеском воды, пароходными гудками, звоном чайной посуды. Вскоре становится совершенно темно.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Одну минуточку, господа, сейчас я зажгу свечи.

В темноте вспыхивает огонек, за ним — второй, третий… Высвечивается уютная комната, в центре которой — массивный стол. А р к а д и я    С т е п а н о в н а    держит подсвечник в ожидании, пока   П р и щ е п а   расстелит скатерть.

ПРИЩЕПА. Вот, уже готово! Вообразите только, где я ее нашла: под навесом, прямо на поленнице…

ГОЛОС ИЗ УГЛА. Они у вас, однако, отбились от рук. Или, может быть, вы их недокармливаете.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (в недоумении). Кого, господин Калиостро?

КАЛИОСТРО. Домовых. Полтергейст по-научному.

Угол освещается,    К а л и о с т р о   можно рассмотреть. Это высокий, неопределенного возраста субъект с проседью в волосах, изысканно одетый. На его длинных пальцах всеми цветами радуги переливаются дорогие перстни.    П р и щ е п а   тем временем расставляет чашки.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Не понимаю, о чем вы говорите, граф.

(Сидящие за столом — В о р о т н и к о в,     В л а ж н и к о в,     К у д о я р о в,     а также господа    М а н д а р е з о в    и    В о с т р о д о в с к и й    откладывают сигары и поворачиваются к графу).

ВОСТРОДОВСКИЙ (тучный, добродушный, похожий на гиппопотама барин в панаме, нахлобученной по самые глазки). На испуг нас берете, господин граф? Так вот, с наскоку? Не на тех напали! ( весело грозит пальцем ). Домовых приберегите для малых деток.

Все оживленно галдят, смеются.

КАЛИОСТРО (с напускным удивлением). Какие тут могут быть детки! Кто же вам, позвольте узнать, прислуживает? Я что-то не заметил никого из челяди.

ПРИЩЕПА ( в растерянности). Прислуживает? Мы как-то сами… Вот, накрываем на стол…

КАЛИОСТРО. Но, простите за нескромность, как же со стиркой, к примеру? Кто приготовил эти великолепные блюда, запах которых я уже явственно чувствую? Мелкий текущий ремонт…канализация… да мало ли дел!

Все молчат, не зная, что ответить.

КАЛИОСТРО. Ну, не будем. Прошу извинить за нескромность.

ВОРОТНИКОВ (негромко, обращаясь к сидящему рядом   В о с т р о д о в с к о м у). А в самом деле — кто прислуживает? Я, черт возьми, ни разу об этом не задумывался.

ВОСТРОДОВСКИЙ (пожимает плечами). Кто его знает! Мне, доложу вам, все равно. Сыт, обут, одет. (Смеется, похлопывает себя по обтянутому жилеткой полосатому животу). И никого, во всяком случае, не притесняю и не угнетаю.

ВОРОТНИКОВ. Так-то оно так… (задумчиво смолкает, потом встряхивает головой, отгоняя сумбурные мысли).

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Граф, мы теряем терпение! Очень хочется есть.

КАЛИОСТРО (печально). Что же вам мешает? Мой нос подсказывает, что все уже готово.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (глядя в пол, тихо). Это не то.

КАЛИОСТРО. Чего ж вам угодно?

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (в замешательстве). Чего? … Ну, этого… (пощелкивает пальцами). Вы сами должны знать. (Хмурится). Не понимаю… Мы полагали, что вы…

КАЛИОСТРО (кивает). Разумеется. Но разве вы не помните, что не далее, как вчера? … Я имел удовольствие в очередной раз навестил ваше очаровательное общество и…

ВЛАЖНИКОВ (классический, чахоточного вида студент). Вчера? О чем вы, граф?

КАЛИОСТРО. Не помните…

ВОСТРОДОВСКИЙ. Мы много слышали о ваших, господин Калиостро, проделках, но хотелось бы большей ясности, определенности. Что вы имели в виду, утверждая, будто посетили нас вчера?

КАЛИОСТРО (разводит руками). Только то, что вы слышали. Между прочим, не будете ли так любезны вспомнить — что вообще вчера случилось примечательного? С вашей, в частности, персоной?

ВОСТРОДОВСКИЙ (напряженно размышляет). Задача, сударь! Вероятно, проснулся, откушал… После, наверно, ходили с Ольгой Павловной на речку, купаться… Затем, сдается мне, господин Мандарезов пел романсы…

М а н д а р е з о в — франтоватый, кудрявый молодой человек, одетый в клетчатый костюм, — церемонно кланяется и потрясает гитарой с пышным алым бантом.

КАЛИОСТРО. Согласитесь, это звучит несколько странно — «вероятно», «наверно», «сдается»… А позавчера?

В о с т р о д о в с к и й   сникает, у него потерянный вид. Всем становится его жалко.

ПРИЩЕПА (капризно). Будет вам, граф. Не мучьте нас вашими парадоксами. Лучше расскажите что-нибудь о себе. Это, должно быть, чрезвычайно занимательно.

КАЛИОСТРО. Почему бы и нет? Вот, наудачу: недели полторы тому назад случилось мне побывать в Москве. Вы бывали когда-нибудь в Москве, господин Мандарезов?

МАНДАРЕЗОВ (важно). Доводилось.

КАЛИОСТРО. Как она вам глянулась? Не правда ли, огромного размера дистанции?

МАНДАРЕЗОВ. Дело говорите.

КАЛИОСТРО. Особенное впечатление у меня от Адмиралтейства. Панорамы, перспективы, пушечный залп…

МАНДАРЕЗОВ. Совершенно с вами согласен.

К а л и о с т р о   пристально смотрит на него и с грустью качает головой.

КАЛИОСТРО. Боюсь, вашему обществу эти мои воспоминания не слишком интересны. Какое нам, в сущности, дело до Москвы? В конечном счете, я прибыл не за этим.

ВСЕ (воодушевленно). Да, да! Совсем за другим!

КАЛИОСТРО (подсказывает). …И это другое…

ВСЕ (хором доканчивают). Призраки!!

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Нам очень хочется присутствовать на вашем сеансе, господин граф. Мы столько о нем слышали!

КАЛИОСТРО. Вот как? От кого?

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Уже не помню. Я помню только, что страшно голодна. Я чувствую, что ваше предстоящее выступление каким-то образом поможет мне справиться с этим неприятным ощущением. Оно укрепит мои силы.

КАЛИОСТРО (негромко). Получается, какая-то память у вас наличествует. Вы правы, давеча — не без моего участия — вы совершенно насытились.

КУДОЯРОВ (молчаливый пожилой господин, до сих пор не проронивший ни слова). Вот, господин Калиостро, сказали вы, с вашего позволения, «Москва». А что за Москва такая? Я, сколько себя помню, о такой и не слыхивал.

КАЛИОСТРО. Милостивый государь, в иное время я с удовольствием вас просвещу — тет-а-тет. Сейчас же воспитание велит мне прислушаться к пожеланию восхитительной Ольги Павловны. Поменьше парадоксов! Ну-с, я готов приступить к своей основной обязанности…

Свечи мерцают. Комната то погружается в темноту, то вновь освещается. В какой-то момент обнаруживается, что стол уставлен яствами, к которым, впрочем, никто, за исключением   К а л и о с т р о, не притрагивается.

КАЛИОСТРО (подмигивает). Откуда, значит, взялся провиант, господа хорошие?

ВОСТРОДОВСКИЙ (жалобно). Начинайте, граф. Не спрашивайте. Нет мочи терпеть!

КАЛИОСТРО. Извольте. Итак, позволю себе напомнить, что сейчас мною будет проведен сеанс так называемого спиритизма. Мероприятие сугубо интимное, междусобойное. Его целью будет получение ценной информации из будущего, поскольку прошлое и без того неподалеку, стоит только нагнуться и поднять — это во-первых. А во-вторых — энергетическое насыщение за счет потусторонних сил, этакая оптимизация дереализации. Мелкие дистанционные шалости, порожденные богатым жизненным опытом. Я очень надеюсь, что по окончании наших игр к вам вернется прежний аппетит, и мы сможем перейти к обычной трапезе.

ВОРОТНИКОВ (нервно хихикает). Страшно, однако! Ольга Павловна! Может, лучше, отправимся купаться? Луна, соловьи, сирень… райское время!

ПРИЩЕПА. Вы слышали, господа? Наш рыболов, оказывается, изрядный трус!

КАЛИОСТРО. Не смущайте его, сударыня, это вполне естественная реакция. Да и время — как совершенно точно, сам того не подозревая, подметил господин Востродовский, — истинно райское! Прошлое общедоступно и безразлично, будущее ужасно, и при одном прикосновении к нему хочется отдернуть руку. Вы живете в почти настоящем раю, господа, я заявляю это совершенно серьезно. И в самом деле — не предпочесть ли вам прогулку и купание?

ПРИЩЕПА (с жаром). Нет! Увольте! Пусть он тысячу тысяч раз рай, да только все здесь какое-то… какое-то… (Подбирает слова). Сонное… непотревоженное…

Слова ей не даются, внезапно  П р и щ е п а  закрывает лицо руками, плачет.

КАЛИОСТРО (помолчав). Ваши слезы понятны. Я, тем не менее, знавал многих, кто готов был душу дьяволу запродать — лишь бы очутиться среди вас, поселиться здесь навеки, в вашем саду с цветущими вишнями. Таких — несметное число, они спят и видят во сне вашу реку, ваши кружевные зонты, ваши беседки, плющ, мезонин… Но в вас живет — это не я говорю, так выразился, совсем по другому поводу и невпопад, некий незнакомый вам человек — в вас живет тоска по творческому труду, по настоящей, полнокровной жизни. И этот субъект оказался прав, хотя имел в виду нечто совсем иное. Прошу вас, успокойтесь. Сейчас вам станет намного легче.

П р и щ е п а,    по виду которой ясно, что смысл слов   К а л и о с т р о   остался для нее во мраке, постепенно перестает всхлипывать. К а л и о с т р о   резко встает и вместе с креслом вдвигается в общество, окружившее стол.

КАЛИОСТРО. Ну-с, не будем откладывать. Кого бы, господа, хотелось вам пригласить в нашу компанию? Я готов.

Некоторое время висит тишина, которую нарушает   К у д о я р о в.

КУДОЯРОВ. Билла Гейтса.

КАЛИОСТРО (переигрывая с недопониманием). Прошу прощения? Это, что ли, тот самый… который… (делает вид, будто напряженно припоминает).

КУДОЯРОВ. Ну, этот.

КАЛИОСТРО. Он, насколько я помню, известен… м-м…

КУДОЯРОВ. Вот-вот. Что-то там у него такое.

КАЛИОСТРО. Отлично. Аркадия Степановна, извольте передать яблочко.

А р к а д и я    С т е п а н о в н а    вручает    К а л и о с т р о    яблочко, тот кладет его на фарфоровое блюдце и ставит на середину стола. Окружает блюдце подсвечниками, после чего только эта точка пространства остается ярко освещенной. Лиц собравшихся почти не видно, и даже далекие звуки стихают, уступая место сосредоточенному безмолвию. К а л и о с т р о    приподнимается и ладонями начинает описывать круги над свечами, пламя дрожит, яблоко неподвижно.

КАЛИОСТРО (изменившимся, низким голосом). Именем Магистров и Адептов, повелеваю тебе, Билл Гейтс, покинуть мир живых и явиться сюда, пред очи Вечно Блаженных и Безнадежно Желанных, Навсегда Ушедших и Убоявшихся Грядущего.

Слышен шепот   В л а ж н и к о в а.

ВЛАЖНИКОВ. О ком это он? Что это за мир живых?

МАНДАРЕЗОВ (толкает   В л а ж н и к о в а   ногой). Тише вы, право!

К а л и о с т р о   призывает Билла Гейтса вторично, пассы становятся более энергичными, а яблоко начинает нехотя перекатываться с боку на бок, подобно неваляшке.

ВОСТРОДОВСКИЙ (прерывистым шепотом). Получается! . . Он здесь!

КАЛИОСТРО (с шипением). Я требую абсолютной тишины! Он спит! Если он проснется, то будет потерян для контакта.

ПРИЩЕПА (не выдерживает). Разве призраки спят?

К а л и о с т р о   бросает в ее сторону гневный взгляд. Яблоко на мгновение замирает, потом вдруг начинает вращаться с возрастающей скоростью. К а л и о с т р о   в третий раз повторяет свой призыв.

Слышится ритмичное постукивание. Воздух неподвижен, но пламя пригибается, словно под воздействием сквозняка. Мерный стук становится громче, мало-помалу достигая оглушительной степени.

КАЛИОСТРО (повелительно). Я слышу, ты пришел. Ответь!

СОННЫЙ ГОЛОС. Incredible… Fuck! What’s the matter?

КУДОЯРОВ (вполголоса, возбужденно). Эх, не обучен языкам! Что он говорит?

КАЛИОСТРО. Ругается. Ничего не понимает. Считает, что видит сон. Так оно, впрочем, и есть.

КУДОЯРОВ (с дрожью в голосе). Спросите его, что будет! Скорее!

КАЛИОСТРО. Будет? К вам вернулось чувство будущего?

КУДОЯРОВ. Да! Ужасное ощущение! Не медлите же!

КАЛИОСТРО (полуоборачиваясь). Мнение прочих? …

ХОР (нестройно, вразнобой). Мы тоже чувствуем! Это просто кошмар! Довольно, граф, мы сыты по горло!

КАЛИОСТРО (прежним тоном). Ты слышал вопрос. Мы требуем ответа.

ГОЛОС. Microsoft. Technical… (неразборчиво) … all over the world. Money… the new empire… let me stay by you…

КУДОЯРОВ. Ну? (подается вперед).

КАЛИОСТРО. Не все понятно. Что-то о всемирной технике и о деньгах. Новая империя. И… он хочет остаться здесь. Просит оставить его с нами.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Граф, но он же призрак! Объясните ему, не мучьте его! Призраки не живут среди живых.

КАЛИОСТРО. Право дело, господин Кудояров проявил большую понятливость, чем вы, Аркадия Степановна. Впрочем, разница невелика, вы все равно все забудете. Ведь ваше счастье — то, что снится людям в самых глубоких, никогда не вспоминаемых снах — состоит в незнании многого. Они нужны вам, чтобы вы жили, как живете, а вы им — чтобы они знали, чего желать после смерти…

ГОЛОС. I love you… Нow can I get there…

Доносится еле слышный, далекий, прерывистый звон. Г о л о с   умолкает.

КАЛИОСТРО. Проклятье! Его разбудил телефон.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Что такое?

КАЛИОСТРО. Телефон. Устройство для переговоров на расстоянии.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Как странно это звучит. Мне жаль его, он так к нам рвался, а сам всего лишь призрак…

КУДОЯРОВ (сидит обмякший, раздавленный). Нет, хозяюшка, он не призрак. Призраки — это…

КАЛИОСТРО. Тс-с! . . Молчите! Иначе — неизбежное раздвоение личности и умопомешательство. И сами вы — вы тоже сейчас, сию секунду все позабудете. Я прав?

КУДОЯРОВ (после короткой паузы). Да-а… что это со мной было? Честно признаться, я ровным счетом ничего не понял с этим Гейтсом. Знаю только, что не хотел бы очутиться там, где он сейчас находится. Гиблое место.

КАЛИОСТРО. Мудрый вывод. Потому вам и не предусмотрено места в будущем. Что вы так глядите на меня? Пустяки, выкиньте из головы. Скажите лучше-ка вот что: не укрепились ли ваши силы? Каков теперь ваш аппетит, ваше общее самочувствие?

КУДОЯРОВ (прислушиваясь к себе, удивленно). Словно живой водицы испил! Великолепно!

ВЛАЖНИКОВ. Действительно — мне тоже хорошо, как никогда! Даже грудь перестала болеть. И воздух вроде бы посвежел.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА (восторженно). А я словно на двадцать лет помолодела!

ВОРОТНИКОВ. Бог с вами, Аркадия Степановна, вам это совсем ни к чему.

АРКАДИЯ СТЕПАНОВНА. Когда же, наконец, вы станете серьезным человеком, Воротников!

КАЛИОСТРО. Достаточно? Или попросим кого-нибудь еще?

МАНДАРЕЗОВ (с сомнением). Я бы с удовольствием пообщался с действующим президентом России.

КАЛИОСТРО. Это очень необычно звучит, милостивый государь. Вы уверены, что в этом государстве будет введен президентский пост?

МАНДАРЕЗОВ (чуть раздраженно). Он же в будущем! Разумеется, уверен. Только не спрашивайте, почему.

КАЛИОСТРО. Успокойтесь, не буду спрашивать. Мне известно, что ваше представление о будущем более ясное, чем у самих проживающих в этом будущем. Они же, в свою очередь, сильнее в вопросах прошедшего, хотя и в нем, если разобраться, смыслят мало — как и вы. Различия формальны. Что здешние, что тамошние — все живут лишь сегодняшним днем.

ПРИЩЕПА (после внутренней борьбы). Я приношу вам свои извинения граф, но предпочту, пожалуй, купание. Мне больше не хочется сеансов.

ВОРОТНИКОВ (подхватывает). Правильно, Ольга Павловна, вы умница! Я с вами всей душой. Все хорошо в меру. (Встает из-за стола). Возьмем лодочку — и по лунной дорожке, под музыку ночи, под плеск весел…

КАЛИОСТРО. Ваш обед простынет.

ВОРОТНИКОВ (озабоченно и туповато глядит себе в тарелки). А-а, не хочется что-то. Ольга Павловна, я жду вас на улице. (Закуривает папиросу и быстро выходит).

ВОСТРОДОВСКИЙ. Если примете в компанию — я с вами.

Грузно поднимается, тяжелыми шагами уходит следом.

КАЛИОСТРО (разводит руками). Что ж, господа… Господин Мандарезов, если вы настаиваете…

МАНДАРЕЗОВ. Да нет, с какой такой стати? (Тоже поднимается, берет гитару). Я, как все.

Сразу вместе покидают свои места В л а ж н и к о в,     К у д о я р о в   и    А р к а д и я    С т е п а н о в н а. Видно, что никто из них так же не прикоснулся к еде. Молчаливыми тенями друг за дружкой растворяются в ночи.

К а л и о с т р о   звонко бьет в ладоши, свет мгновенно гаснет. В темноте раздается еще один хлопок, и тут же зажигается яркий свет. К а л и о с т р о   стоит посреди уютной залы; ему рукоплещут кавалеры и дамы, рассевшиеся вокруг. Это совершенно другая компания.

КАЛИОСТРО (с поклоном и улыбаясь). Вот, собственно говоря, и весь фокус. Я, как обещал, исчез, и вот я снова с вами.

ВОЗБУЖДЕННАЯ ДАМА С ВЕЕРОМ. Граф, я умираю от любопытства! Где вы были?

КАЛИОСТРО. Боюсь, вы мне не поверите. Я временно переместился в мир теней, в обитель ушедших, в страну бессмертных тем и образов. Там находятся все наши недостижимые идеалы, туда со временем уйдем и мы. Между прочим, у них там идет своя жизнь, во многом похожая на нашу.

ПОЖИЛОЙ САНОВНИК (недоверчиво). Вы говорите, граф, о рае или об аде?

КАЛИОСТРО. Ни о том, ни о другом. Почитают святых, ненавидят нелюдей, остальных — извергают из уст. Вот в том-то месте, куда их извергают, я и находился.

ДАМА С ВЕЕРОМ. Так расскажите о том, что видели!

КАЛИОСТРО. Я не уверен, что мой рассказ доставит вам удовольствие… В частности, тамошние жители склонны к спиритическим сеансам наподобие того, что состоится вскорости в этих стенах. Правда, с ними все наоборот: они вызывают не тех, кто умерли, а тех, кто еще не родился.

ДАМА С ВЕЕРОМ. Но почему?

КАЛИОСТРО. Трудный вопрос, Ваше Сиятельство. Умерших там не перечесть, но интереса к ним — никакого. Зачем выискивать Александра, скажем, Македонского, когда в любой момент с ним можно побеседовать в личной беседе? Впрочем, никто не ищет с ним встречи. А будущее… им хочется жить в той же степени, что вам — приобщиться к мертвым. В редкие минуты соприкосновения они насыщаются бытием и, ужасаясь истине, отступают. Вам же хочется их бытия, о чем вы грезите ночами в тех сновидениях, что вспоминаются после как приятные. Однако о самых важных встречах память незамедлительно стирается и там, и тут.

ДАМА С ВЕЕРОМ. То, что вы говорите, граф, невыносимо.

КАЛИОСТРО. Так ли уж? Позволю себе повторить: разница не столь уж велика. Я встречал человека, который по выходе из трактира вообще утверждал, будто «живые и мертвые» — это про пельмени и пышки. В обоих мирах — отрывистые, скудные представления как о былом, так и о грядущем… Если только изменчивость, подвижность суета… и вечное раннее лето — в противовес. Все вы чего-то ищете. Вам не хватает этого лета, им — сильных ощущений…

ПОЖИЛОЙ САНОВНИК. Я прошу вас остановиться. Эти сомнительные истории могут дурно сказаться на самочувствии дам.

КАЛИОСТРО. Повинуюсь и умолкаю. Но что же с сеансом?

САНОВНИК (нерешительно). Ну, сеанс… В конце концов, не вижу смысла усматривать в нем нечто большее, чем трогательную забаву. Наверно, граф, вы можете начинать.

КАЛИОСТРО. С удовольствием. Кого мы будем приглашать? Чингисхана? Софокла? Ивана Калиту?

САНОВНИК (помолчав). Я просил бы вас — если только это возможно — устроить мне свидание с одной моей старой приятельницей, которая скончалась в расцвете лет.

КАЛИОСТРО. Я попытаюсь, назовите ее имя.

САНОВНИК. Ее звали Аркадией Степановной.

КАЛИОСТРО. Мне потребуется семь человек. Им придется встать и взяться за руки, образуя круг…

 

© ноябрь 1999

 

ВОПРОСЫ  К  СОВЕРШЕНСТВУ

(жизнь замечательных людей)

 

ВЕДУЩАЯ. Добрый вечер, дорогие гости нашей студии! Не к ночи будете помянуты! (Хохот, аплодисменты). В эфире — воскресное ток-шоу «Жизнь в кулаке»! Мужчины, покажите ваши руки! О, какие мозоли! Я сразу вижу опытную, подкованную аудиторию! Мне известно, что вы привыкли к неожиданностям, и вас нелегко удивить. Но для тех, кто смотрит нас впервые — пожалуйста, встаньте, кто желает, и в двух словах опишите то, что больше всего запомнилось в наших встречах лично вам. Прошу вас! Да-да, вы! Передайте ей микрофон.

Шквал аплодисментов.

ДЕВУШКА-СТУДЕНТКА. Лично мне очень понравилась последняя встреча с одноногими женщинами. Это просто счастье — знать, что ты живешь в чудесном мире, где тебя, если ты осталась или родилась с одной ногой, ждут все радости секса!

Восторженный вой.

ВЕДУЩАЯ. Спасибо! Теперь вы!

ПРИЯТНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мне запомнился парень, который занимается виртуальным сексом с графическими объектами. Тот, который создает не человеческие образы, а разноцветные ракушки. Он еще так откровенно подчеркнул, что руки у него не всегда заняты клавиатурой…

Бешеный визг.

ПРИЯТНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (внезапно выпучивая глаза, кричит). И я пришел сюда, чтобы сказать, что это занятие совершенно меня захватило! Откровенность за откровенность: вот мои мозоли!

Выбрасывает руки, вертит ими перед камерой. Зал умирает.

ВЕДУЩАЯ (со смехом). Мои поздравления! И вам, и фирме «Майкрософт»! Что у вас?

СЕРЬЕЗНЫЙ МУЖЧИНА СРЕДНИХ ЛЕТ. Я до сих пор нахожусь под впечатлением от репортажа из амстердамского клуба садо-мазохистов. Просто замечательно, как у них все схвачено! Сразу чувствуется забота о конкретной личности. Целая индустрия! Я будто побывал в горячем цеху. Цепи, колеса, кандалы, система насадок… дыба… Великолепно!

ВЕДУЩАЯ. Могу я предположить, что вы намерены посетить Амстердам?

СЕРЬЕЗНЫЙ МУЖЧИНА (немного смущенно). Я посоветовался с женой… в принципе она не возражает. Она сказала, что с удовольствием меня туда отпустит (улыбается).

Аплодисменты.

ВЕДУЩАЯ. Вы отважный человек! И вот вам сюрприз от наших спонсоров: авиабилет до Амстердама в один конец! И, если соберетесь, в обратный. И страховка — со стороны страховой компании это благородный и смелый жест! Плюс — право на бесплатный визит в респектабельнейший секс-шоп столицы!

М у ж ч и н а  волнуется, прижимает руки к груди и с улыбкой спускается на сцену. Забирает бумаги, торжественно ими потрясает. Зал рукоплещет — правда, уже несколько утомленно.

ВЕДУЩАЯ (поворачиваясь к камерам). Вот так, дорогие полуночники! Как видите, здесь собрались искушенные, зрелые люди. Но сегодня мы приготовили нечто необычное, от чего даже повидавшие виды поклонники нашего шоу могут прийти в замешательство. Сегодня нам предстоит принять в нашей студии личность, над созданием которой безуспешно бились средневековые алхимики. Нам позвонил человек, который отрекомедовался не много, не мало, как андрогином, то есть личностью, в которой объединены мужское и женское начала. И вот сейчас я имею удовольствие пригласить его в Кресло Почета! Приветствуйте! Андрогин!

Зал взрывается. На сцену выходит долговязое существо, закутанное в черный плащ до пят. Это — А н д р о г и н. У него весьма приятные черты лица: женственные, но не без мужественности. И та же самая гармония соблюдается в голосе и жестах. А н д р о г и н  непринужденно садится в кресло, закидывает ногу на ногу, приветливо улыбается. Полы плаща распахиваются, обнажаются две стройные ноги, одна — умеренно мохнатая, вторая — неумеренно.

ВЕДУЩАЯ. Добрый вечер! Представьтесь, пожалуйста.

АНДРОГИН. Меня зовут Галактион.

ВЕДУЩАЯ. А почему вы предпочли мужское имя?

АНДРОГИН. По аналогии с Галатеей. Она-то была женщиной, вот я и отразил женскую составляющую в мужской оболочке.

Рукоплескания, одобрительный свист.

ВЕДУЩАЯ. Вы находчивы! Но расскажите, откуда вы родом и как так вышло, что вы — андрогин.

АНДРОГИН. Да тут и сказать-то — раз, два и обчелся. Вдруг возник — и вся история.

ВЕДУЩАЯ. Но как? Не хотите ли вы сказать, что в вас воплотилась давняя мечта человечества, много лет мечтавшего о полноценном слиянии? Насколько мне известно, на эту тему существуют даже библейские легенды. Предполагалось, что андрогином был Адам…

АНДРОГИН (скромно опускает глаза). Тут уж не мне судить.

ВЕДУЩАЯ. Не скромничайте! Уважаемые гости, дорогие телезрители, перед вами — живой идеал сотен поколений, мистическая личность, короче говоря — совершенство!

Аудитория неистовствует.

ВЕДУЩАЯ. Наша горячая телефонная линия уже плавится. Звонки следует один за другим. Однако прежде, чем дать возможность всем желающим задать андрогину свои вопросы, я попрошу нашего гостя лично рассказать о себе что-нибудь интересное.

АНДРОГИН. Я даже не знаю…

ВЕДУЩАЯ. Не стесняйтесь! Говорят, даже Христос был андрогин!

А н д р о г и н  пожимает плечами.

АНДРОГИН. А что вам интересно?

ВЕДУЩАЯ. Я даже не знаю, с чего начать (лукаво улыбается и как бы думает). Ну что ж, расскажите нам что-нибудь о вашей повседневной сексуальной практике.

В зале воцаряется доброжелательная тишина.

АНДРОГИН. Обычно я коротаю досуг с какой-нибудь прогрессивной супружеской парой. У меня прекрасно развиты органы обеих разновидностей. Мы смотрим видеопрограммы, пьем легкие алкогольные напитки, потом переходим к мягкому петтингу. Затем мы ложимся, я устраиваюсь лицом к супруге, а супруг располагается за моей спиной. Впрочем, ничто человеческое мне не чуждо, случается и наоборот.

ВЕДУЩАЯ. Не слышу аплодисментов! (Слышит). Можно задавать вопросы. Пожалуйста, вы! Назовитесь.

СТРОГАЯ ДЕВУШКА В ОЧКАХ. Меня зовут Женя. Скажите, вы гермафродит?

АНДРОГИН. Ни в коем случае. Гермафродиты неполноценны, вторичные половые признаки являются у них рудиментарными образованиями. Они не способны к размножению.

СТРОГАЯ ДЕВУШКА. А вы?

АНДРОГИН. Мне кажется, что способен. Наверное.

ВЕДУЩАЯ. Спасибо! Вы?

СМЕШЛИВАЯ ДЕВУШКА С БАНТОМ. Расскажите пожалуйста, какими противозачаточными средствами вы пользуетесь?

АНДРОГИН. У меня стоит спираль, и я покупаю ароматизированные презервативы с усиками.

ВЕДУЩАЯ. Минуточку! Прошу тишины. К нам пробился телезритель из Новокузнецка. Алло, мы вас слышим! Говорите!

Шуршание, шипение.

ХРИПЛЫЙ ГОЛОС ИЗ НОВОКУЗНЕЦКА. Я военный пенсионер. Меня интересует: занимаетесь ли вы мастурбацией?

АНДРОГИН (громко, чтобы в Новокузнецке было слышно). Разумеется. (Ныряет к себе за пазуху, достает необычного вида продолговатый предмет). Это — вибратор моей собственной конструкции. Обычная модель, но сверху приделано эластичное кольцо.

Овации.

ВЕДУЩАЯ. Очень остроумно! И практично. К сожалению, налаживать массовый выпуск пока не имеет смысла.

АНДРОГИН. Да.

ВЕДУЩАЯ. Могли бы что-нибудь посоветовать нашей аудитории? Какие-нибудь специальные методики самосовершенствования?

АНДРОГИН. В первую очередь я желал бы всем следить за состоянием мышечного аппарата. К примеру, влагалищная мускулатура нуждается в систематической тренировке. В настоящее время я являюсь своеобразным исключением, а потому не всегда могу обеспечить себя партнерами. В такой ситуации мне пришлось выработать в себе способность испытывать оргазм в любое время дня и ночи, по собственному желанию, не прибегая к внешним раздражителям.

ВЕДУЩАЯ. И что — каждый из нас в состоянии добиться тех же результатов?

АНДРОГИН. Несомненно. Напрягите свое воображение и попробуйте пожевать вашей вагиной жевательную резинку… или произнести ею «мама», «папа»… наконец, улыбнуться! Этим можно заниматься в любой обстановке — в общественном транспорте, за рабочим столом, в музеях…

ВЕДУЩАЯ. По-моему, это непростое дело.

АНДРОГИН. Это иллюзии. Главное — вызвать в сознании образ, картинку, прочувствовать процесс.

ВЕДУЩАЯ. Поверю вам на слово и надеюсь, что зрители поделятся с нами своими собственными достижениями. А как быть с упражнениями для мужской составляющей?

АНДРОГИН. Принцип тот же самый. Свистнуть, расписаться, выпить сок через соломинку, сдуть соринку с воротника… Преимущество моего строения заключается в том, что если возбуждается одна составляющая, то непременно возбуждение передается противоположной. Вы можете произносить те же слова — «мама», «папа», и одновременно посвистывать. К сожалению, такие действия не всегда находят понимание у общественности, поэтому полный комплекс упражнений приходится осваивать в одиночестве.

ВЕДУЩАЯ. Я думаю, что выражу общую надежду на появление в будущем и других андрогинов. Я верю в высокое предназначение человека, верю в неизбежную гармонию.

АНДРОГИН. Спасибо.

ВЕДУЩАЯ. Вы любите танцевать?

АНДРОГИН. Конечно.

ВЕДУЩАЯ. А каких партнеров вы предпочитаете — мужчин или женщин?

АНДРОГИН. А все равно.

ВЕДУЩАЯ (в зал). Есть ли среди собравшихся смелые люди, желающие потанцевать с нашим удивительным гостем?

СЕРЬЕЗНЫЙ МУЖЧИНА. Можно мне?

СТРОГАЯ ДЕВУШКА. И мне?

ВЕДУЩАЯ (А н д р о г и н у). Как вы на это смотрите?

АНДРОГИН. Положительно.

ВЕДУЩАЯ. Пожалуйста, музыку!

Играет заводная музыка. С т р о г а я   д е в у ш к а   и   С е р ь е з н ы й   М у ж ч и н а  спускаются в зал и танцуют с  А н д р о г и н о м. Зрители единодушно хлопают в такт.

ВЕДУЩАЯ. Итак, наше время истекает. Есть еще какие-нибудь вопросы к Андрогину? Остались какие-то неясности? Все-таки Андрогин!

Зал аплодирует.

ВЕДУЩАЯ. Ну, нет, так нет. До скорой встречи, дорогие друзья!

 

© декабрь 1999

 

 

Жизнеописание Нестора, философа и бомжа (Радиус Нестора, Утиль Нестора, Коммерция Нестора, Ферментация Нестора, Илоты, или Презентация Нестора, Злодеяние Нестора, Сновидение Нестора)

Радиус Нестора
Утиль Нестора
Коммерция Нестора
Ферментация Нестора
Илоты, или Презентация Нестора
Злодеяние Нестора
Сновидение Нестора

 

РАДИУС НЕСТОРА

(опубликовано: «Крещатик» (Мюнхен), 2004 № 4)

А слишком большое или слишком скупое увлажнение, так же как и слишком интенсивное осушение, являются крайними действиями и противоречат добродетели умеренности, поэтому в них никогда нельзя найти меру. Поэтому «слишком» всегда губительно для «немного». Но и «немного» вряд ли найдет свою меру, в которой достигнет баланса, так как его противоположность постоянно приобретает все более пугающие размеры. И если два шага выполняются одновременно, оба в направлении «слишком», то и увлажнение должно быть очень щедрым, и осушение очень интенсивным.

Никола Фламель, «Алхимия»

1

Нестор ночевал на скамейке.

Поздними вечерами он собственноручно перетаскивал ее с детской площадки в кусты, к самой Колоде.

Сонно глядя на кусок луны, небрежно засунутый в небесный карман, Нестор засыпал, равнодушный к опасным шорохам и покорный силам, которые заведомо превосходили его податливое разумение.

Участок ночлега, окруженный кустами, он, когда вспоминал название, именовал «Малым Радиусом».

Утро начиналось с промысла, и Нестора можно было видеть не свет, не заря шагающим, будто цапля, со связками отслужившего свое картона; другим источником дохода стояли, понятно, бутылки — в этом деле он слыл мастером, знавшим места, где берут стеклотару любого достоинства и формата, даже пластиковую, и, сверх того, жестяные баночки. Первичный заработок позволял перезаложить подпорченное здоровье, вернуть его малую часть — достаточную, чтобы продолжить рабочий день и разнообразить труд погрузкой чего-нибудь.

К двенадцати часам он отваживался поесть, как птичка.

Так было и нынче, но не совсем уж так, потому что Нестор ходил сдавать кровь. Он посетил специальное высасывательное отделение при маленькой больнице, где его хорошо знали и не спрашивали ни паспорта, ни справок, нуждаясь в запасах на экстренный случай, когда не до капризов, и в ход идет все. Нестор рассуждал, что кровищи не жалко, потому как ее не видать. Текет она и текет, пивком дольем.

Он любил докторов, потому что от них всегда выходила какая-нибудь польза. Вечерами, когда Колода и прилегавший к ней пятачок Малого Радиуса превращались в оживленное место, Нестор любил вспоминать, как завещал свой скелет научному институту. Паспорт со штампом о мрачной сделке давно заменили землистой бумажкой, и он был доволен, что так ловко провел потрошителей.

— Кому еще комиссарского тела? — и Нестор лукаво подмигивал, одинаково отвергая как трагедию, так и заложенный в ней оптимизм.

Из Нестора откачали триста граммов резко пахнущей жидкости, за которую дали сто рублей. Он улыбнулся вещему сну. Сегодня ему приснилось, как в ясельках лежало здоровенное евро достоинством в рупь. Вокруг столпились озадаченные волхвы и волы.

Тряся головой в вязаной шапочке, он купил себе сосиску в тесте, надкусил и обрадовался, открыв, что она, пожалуй, сарделька. Однако ел ее вынужденно, так, словно весь его пищеварительный тракт, изо рта начиная, выстелили папиросной бумагой; есть хотелось, но нечто пресное мешало и отдаленно напоминало тошноту.

Нестор чинно сидел на случайной приступочке, жуя осторожно и проникновенно. Его челюсти двигались с преувеличенной амплитудой, вовлекая в жевание круговые мышцы глаз и кожу лба вместе с шапочкой. Покончив с булкой, он пересек бульвар и вошел в магазин, где встретил Гагарина. Нестор добродушно следил, как Гагарин, за минуту до того ворвавшийся в пустынное помещение, втолковывал единственной покупательнице, тесня ее от прилавка:

— Я, я уже здесь стоял! Я в морг тороплюсь, мне только одеколон купить, труп подушить.

… Из магазина выходили вместе; Гагарин с угрюмой гордостью бормотал про месяц, который вышел из тумана с пивом разина-степана.

— Дела, — вздохнул Нестор, глядя перед собой.

Они степенно взобрались по насыпи, после чего, отдуваясь, засеменили по шпалам. Нестор предложил поскорее спуститься, но Гагарин, не слыша его, упорно продвигался вперед. Нестор, благо каждый был за себя, присел на корточки и съехал в красивый иван-чай, а может быть — к марье-с-иваном, ему было все равно. Гагарин, шедший поверху, замешкался. Его сипло выматерила электричка, и он соскочил с путей.

Очутившись внизу, Гагарин топтался, словно бы и не шел, а вяло разминался на месте, но как-то он все-таки ухитрялся двигаться, и вскоре они прибыли в парк. Оба пошли по газону, шурша травой; в траве валялись бутылки, стаканы, газеты, отдельные части человеческих тел, забытые во хмелю и ныне, без сомнения, горько оплакиваемые. Дорожки были разрыты, аллеи перекопаны: в парке происходил капитальный ремонт. Гагарин, привлеченный урчанием бульдозера, на миг остановился, чтобы посмотреть на машину: в их жизни не было мелочей, так что многое, очень многое имело важность, в том числе и бульдозер, и маленький памятник человеку, прославившему себя дурным геройством, и вой далеких сирен.

— Работают! — сообразил Гагарин, насмотревшись на бульдозер.

— Ну, — разморенно кивнул Нестор. Бытие продолжалось, и все шло правильно.

Убедившись в этом, они продолжили путь, пока не достигли Малого Радиуса, отграниченного от мира кольцом кустарника. Уже на подступах к этому месту совместных и уединенных бдений стало слышно, как кто-то хрипит: не предсмертным и не больным, но деловым, озабоченным хрипом пополам с сопением.

— Олежка! — догадался Нестор.

— Ей еще рано, — усомнился Гагарин, ощупывая в кармане пузырек с одеколоном.

— Олежка, вот увидишь, — снисходительно улыбнулся Нестор, пригнулся и раздвинул кусты.

— Натоптыш ее, что ли, дерет, — нахмурился тот и не стал спешить, задержался: вынул флакон, свернул крышечку и вылил содержимое в пищевод. Запах и вкус облагораживающего вещества, приготовленного для шика и лоска, не понравились Гагарину, ему пришлось поднести к носу рукав безымянной верхней одежды. Перебивши аромат одеколона, он коротко выдохнул и вразвалочку поковылял за Нестором.

Внутри, на вытоптанном пятачке, с которого Нестор уже убрал скамейку на ее детское место, высилась облезлая Колода, служившая обеденным столом. Близ нее, устроившись на черных кирпичах, действительно сидели Олег и Натоптыш. Пыхтела Олег, ей досталась особенно сложная бутылка. Пластмассовый колпачок оказался не по зубам, благо зубов не было; не было у сидевших и острых предметов, которыми подцепить; спичек тоже не было, так что поджог, увы, исключался, а отбивать горлышко пиратским ли, гусарским ударом ни Олег, ни Натоптыш не умели. Натоптыш держал во рту палец: он успел сломать себе каменный ноготь и устранился от дел; Олег сосредоточенно, вывалив широкий язык, подсовывала под упругую плоть колпачка случайную щепку.

— Жируете, — Нестор улыбнулся вину.

— Сука, — пропыхтела Олег. Она была женщина, но казалась мужчиной: в телогрейке, ватных штанах и шапочке того же фасона, что носил Нестор. Кроме того, у нее было квадратное лицо, паровозный голос и фиолетовые лапы-лопаты. Мужчиной она чаще и считалась, для удобства; когда же требования к удобствам менялись, что случалось не часто, она вновь становилась женщиной. Это, впрочем, оставалось формальностью, близкой к ненужной роскоши, ибо, независимо от характера удобств, стоявших на повестке дня, разницу мало кто заметил бы, благо движим бывал неразборчивым влечением и сумеречностью ума.

— Вы там никого не встретили? — невнятно осведомился Натоптыш, ущемленный в артикуляции сосанием пальца.

— Кого там встретишь, — Нестор бесшумно опустился на маленькое бревнышко. Всю жизнь он считал, что живет в духе — плохом ли, хорошем, но только не на земле. К вопросу Натоптыша он, казалось, не проявил никакого интереса, считая любое явление наваждением майя — как, впрочем, и было, он думал именно так и именно в этих выражениях, которых нахватался в незапамятные времена, когда все было иначе, но в сущности, с точки зрения майя, так же.

— Ааааа, — задышала Олег на манер недолговечного мужского оргазма. Она содрала пробку и теперь озиралась, ожидая мировых сотрясений, неизбежных при таком усердии.

— Один совался, глазел, — пробурчал Натоптыш.

И его слова тотчас же подтвердились. Кусты затрещали, и в Малый Радиус ступили два человека. Оба были одеты немногим лучше окруживших Колоду, но в то же время разительно отличались твердостью шага и решительностью в глазах. Они были примерно одинакового роста, один чуть поплотнее, в очках и, несмотря на погожий день, утепленный широким шарфом в крупную клетку. Второй, с лицом неприятным и вкрадчивым, держал в руках какие-то бумаги: по этому единственному признаку было ясно, что пришли люди важные и сильные.

Тот, что был в шарфе, взглянул на компанию, словно высеченную из дерева единым махом притупленного топора, и моментально приметил разные непрезентабельные подробности: шелушение век, подноготные яйца, набедренные вдавления, чечевичный запах, раздавленные мысли, водоплавающий взгляд, потрескавшуюся радужку.

— Ну и… — начал он грубо, но его спутник быстро переложил бумаги в левую руку, а правой придержал за рукав.

— Подождите, подождите, — сказал он быстро и вдруг широко улыбнулся, от чего парк мигом превратился в большой провинциальный театр. — Вы часто здесь бываете? — обратился он к сидевшим, кивнув на Колоду.

Гагарин, который уже пил одеколон, привстал, готовый брякнуть что-то неосторожное и бесшабашное, но Нестор плавно, и вместе с тем очень быстро сказал:

— Случается.

Это прозвучало настороженно, однако вежливо и с достоинством, с намеком на представление говорившего о такой вещи, как временной континуум.

— Ну все же? — не отставал человек с бумагами. — Каждый день? Каждую неделю?

Олег откашлялась.

— Тут всегда кто-то есть, — сообщила она с заискивающими нотками, шамкая и заранее оправдываясь. — Мы культурно сидим.

Очкарик в шарфе злобно вздохнул и начал переминаться, словно догадавшись, что выражение «культурно сидим» подразумевает для говорящего равную возможность «посидеть некультурно».

— Что ты мне этих показываешь, — вмешался он в назревающий диалог. — Вымести их отсюда к собакам. Здесь парк будет нормальный! Парк! — закричал он почему-то Натоптышу. — Вы что, не видите, что ведутся работы? Идет реконструкция! Здесь дети будут гулять! А ну…

— Сидите, сидите, мужики, никто вас не тронет, — быстро возразил второй, взял нервного товарища за талию и быстро повел из Радиуса. — Сидите, отдыхайте, ничего вам не будет! — крикнул он на прощание через плечо упиравшегося очкарика.

Нестор, глядя в землю, доброжелательно покивал. Олег завела руку за спину и выставила на свет бутылку, припрятанную при появлении чужаков. Она спрятала вино машинально, подспудно зная, что, коли уж решатся пришельцы отнять его и выпить сами, то никто и ничто не сможет им помешать. Да и прятать было бессмысленно, потому что и так все понятно. Натоптыш сидел, как мозоль, будто обитый каким-то быстро схватывающимся клеем столярного цвета. Гагарин томился, искоса поглядывая на вино.

— Начальство, — оскалилась Олег. — Дети у него будут гулять! Козел умственный.

Нестор задумчиво следил, как в тени, под лопухами, рвёт комаров. Наконец, он предложил:

— Давайте, что ли, пока они не вернулись.

И вынул из-за пазухи промышленный эквивалент откачанной крови. Малый Радиус ахнул, захваченный изобилием.

— Ну, — восхитился Натоптыш, — сегодня-то уж мы тебя, братка, послушаем. Сегодня ты будешь в ударе!

— Да, — согласился Нестор, почесываясь под шапочкой. — Мне пришел в голову героический эпос, я вам его перескажу. Давайте начнем с олежкиного, — и он кивнул на откупоренную бутыль.

Взволнованный Гагарин, не в силах сдержать свои чувства, заходил кругами, а на Колоде, словно опята, выросли подержанные пластиковые стаканчики.

Если бы какие-нибудь дети, случись им играть близ кустов, проявили достаточную усидчивость и слушали внимательно, то им бы открылись начала садово-парковой космонавтики. Потому что комментарии Гагарина, летевшие из кустов, были краткими, доходчивыми и познавательными.

— Ракетное топливо, — любовно сказал Гагарин, рассматривая стаканчик на свет. — Поехали!

Воображаемые дети, побросав игрушки и затаясь, слушали с открытыми ртами. Воображаемая песочница вымерла.

— Первая ступень пошла! — просто и буднично сообщил Гагарин. — Ускорение восемнадцать же. Вторая ступень пошла. Ускорение прежнее. Приступаю к состоянию невесомости. Вижу землю.

2

Человека с бумагами звали Взоров, человека в очках — Андрей Иваныч. Направляясь к строительной площадке, они прыгали по свежераспаханной дорожке и спорили.

— Андрей Иваныч, минуту терпения, — слова бежали из Взорова веселым и ласковым ручейком, словно специально пущенным для успокоения нервов. — Послушайте внимательно. Я поначалу и сам хотел их шугануть. Представьте: иду себе, и вдруг — мат, звон бутылок… противно просто. А вы же знаете, какой я бываю. Я, если что… В общем, сунулся к ним, за кусты, и тут меня как молнией озарило.

Андрей Иваныч влез сапогом в особенно неприятную лужу.

— Ты, Взоров, положительно рехнулся, — проговорил он с досадой. — Ну какие могут быть молнии? На кой они тебе сдались? Вырубим к дьяволу кустарник, поставим карусель, этих всех на хрен, пока не украли чего…

— Кустарник вырубим, — немедленно согласился Взоров и сделал с Андрей Иванычем виртуозную рокировку. — А с уродами — погодим. Мы их используем с выгодой для всех.

Андрей Иваныч торопился на звук бульдозера.

— Чучел наделаем? — насмешливо спросил он у Взорова. Но тот вместо естественной улыбки довольно просиял:

— Почти в точку, Андрей Иваныч! Есть в вас нечто… отвечающее положению… нюх, понимаете.

— Ну, спасибо тебе, Взоров, — усмехнулся Андрей Иваныч. — Наложил резолюцию.

— Я не то хотел сказать, — тот прижал бумаги к груди. — Вы меня неправильно поняли, Андрей Иваныч. Никто и никогда не сомневался… Но слушайте дальше. Как вам понравилась эта компания? Редкостные уроды, вы согласны?

Андрей Иваныч сдвинул кепку и крякнул.

— Таких, не дай бог, во сне увидишь…

— Вот именно! — Взоров понизил голос, как будто намеревался выдать серьезный секрет. — Мы ведь там Луна-парк поставим, да?

— Ну да, — озадаченно подтвердил Андрей Иваныч.

— И отлично. Я предлагаю послать чехов к черту.

— Не понял, — нахмурился начальник Взорова. — Как это — послать чехов? С какой стати? Да у меня и полномочия не те…

— Так не совсем послать, — объяснил тот. — Совсем и не надо. Горки там, колесо, карусели — пускай они ставят. А мы сэкономим на Пещере Ужасов. Помните, запланирован такой аттракцион? Я, когда мальчишкой был, ходил однажды. И, честно признаюсь, разочаровался. Посадили нас в вагонетку и погнали через какой-то коридор, а в коридоре всего-то и страхов, что два скелета с зеленой подсветкой, руки тянут — ну, ряженые, нанятые за рупь, да мочалки с потолка свисают, по мордасам хлещут. И все Ужасы. А встанут они нам — городу то бишь — в изрядную копеечку. Чехи, конечно, заартачатся, но мы, я думаю, сумеем настоять. Не захотят же они лишиться всего подряда! Поломаются, поломаются — и пожертвуют этой дурацкой пещерой. Нам же от этого прямая польза, всему коллективу премия. Намного дешевле же выйдет, подумайте сами.

Андрей Иваныч, пренебрегши на миг зовом бульдозера, остановился.

— Что ты за хреновину порешь, Взоров? — спросил он недовольно. — За что премия? При чем тут пещера?

— При том. Вы же сами сказали, что не дай бог, приснятся. Обнесем их, пока не выстроили балаган, фанерными щитами, создадим интим…

Начальник захохотал и покрутил пальцем у виска:

— Ты, мил человек, вконец ополоумел. Не похмелился? Или, наоборот, похмелился? Ну-ка, дыхни!

— Чего дышать-то, Андрей Иваныч, — улыбнулся Взоров. — Похмелялись-то мы вместе.

Андрей Иваныч погрозил ему пальцем:

— Ты не зарывайся! Вместе… Ты, я вижу, где-то еще добавил! По-твоему, они согласятся сидеть пугалами и людей стращать?

— А почему бы им не согласиться? Согласятся. Их же даже наряжать не надо. Все оставим, как есть. Представляете — иностранцы какие зайдут! Реклама, шум, валюта!

Взоров немного подумал.

— Можно и вообще ничего им не говорить. Они, небось, и не заметят, что вокруг что-то происходит. Будем их прикармливать по чуть-чуть, чтоб не расползлись, и все дела.

Андрей Иваныч молча смотрел на Взорова.

— Наших-то не удивишь, — сказал он в конце концов. — Наши такое каждый божий день видят. А на иностранцев надеяться…

— Не надо никого удивлять, — возразил Взоров. — Надо напугать и позабавить. Напугать — с этим все ясно, испугаются. Вот вы бы, Андрей Иваныч, встретили такое чучело в подворотне, при вывернутой лампочке — каково бы вам стало? У наших-то как раз и сработает этот рефлекс. А после они порадуются остроумной выдумке. Согласитесь, что такого еще нигде и никогда не было.

— То в подворотне, — сопротивлялся его собеседник. — Люди же в парк придут, отдохнуть, развлечься… Это получается как-то не по правилам, нечестно?

И он замолк, сознавая, что его доводы неубедительны.

— Да ну тебя, Взоров, — Андрей Иваныч в сердцах махнул рукой. — Черт знает, что сочинил. Кто нам разрешит, ты об этом подумал?

— Так мы же поделимся, — развел руками неугомонный Взоров. — С теми, кто разрешает.

— Шкурой неубитого медведя, — проворчал начальник. Он посмотрел на часы: — Мы с тобой здесь уже не знаю, сколько стоим, как два дурака. И работа стоит. Пошли в контору.

Он повернулся и пошел к вагончику-бытовке, оборудованному под штаб, вокруг которого толпились другие вагончики, из иных тянуло дымком. Взоров не сдержался и ликующе подмигнул удаляющейся спине. Он знал, что его взяла. Командира зацепило. Командир был мужик, который своего не упустит.

— Андрей Иваныч! — закричал он, желая выковать железо горячим. — Я сгоняю обратно, хорошо? Потолкую с честной компанией. А то действительно — сегодня они здесь, а завтра там. Мы их застращали…

— В контору! — зарычал Андрей Иваныч, не оборачиваясь. Взоров сообразил, что допустил оплошность: командиру нужно было обмозговать пещерную перспективу. Перепрыгивая через ямы, он поспешил вдогонку.

3

Порывшись в складках, Нестор вынул неожиданные вещи: очки, растрепанный землистый блокнотик и толстый стержень для шариковой ручки.

— Давай свой эпос, — пригласил его сонный Натоптыш, который сидел, приобняв Олега. Олег сокрушенно и бессмысленно улыбалась, глядя на камушек.

— Ты не очень длинно, писатель, — предупредил Гагарин, плававший в невесомости но уже предчувствовавший неизбежный спуск через плотные слои атмосферы. Нервничая от этого предвидения, он мерил Радиус разнокалиберными шагами. Иногда он присаживался на Колоду, но тут же вскакивал.

— Тут кратенько, — успокоил его Нестор.

Он был философом, обладая отрывочными и неожиданными познаниями, о происхождении которых его никто и никогда не спрашивал. Да и сам он, можно сказать, уже позабыл об этом происхождении — оно, во всяком случае, виделось ему в некотором потустороннем свете, отделенное годами, спрессованными в одну большую эпоху. И космически-пространственным, если такое возможно, аналогом этой эпохи была, без сомнения, черная дыра, вмещавшая многое, но безнадежно непроницаемая для познавательного ознакомления.

Он помнил лишь, что все началось с некрасивого поступка. В недостижимо далеком существовании, по ту сторону черной дыры, Нестор ехал в метро. Он читал книгу, когда с конца вагона стал двигаться попрошайка, пищавший «люди-добрые», а Нестор, стоявший дальше и державшийся за поручень, тоже пошел вперед — просто, чтобы встать возле дверей, где удобнее. И вдруг он напоролся на протянутые пятьдесят рублей. Богатый филантроп, не разобравшись, перепутал фигуры и принял Нестора за попрошайку, протрубившего денежный сбор. Будь в пальцах у того добряка не пятьдесят рублей, а меньше, Нестор прошел бы мимо, но это были целые пятьдесят рублей, и он, словно действуя по чужой, властной указке, взял. «Не впрок тебе будет», — прошипело Нестору в спину. И вышло по слову тому. С этого сглаза, порчи, наговора, равно как и с допущенного греха, началось быстрое падение Нестора.

С тех пор он много раз думал о Страшном Суде. Зная о том, что рай и ад — это одно и то же место, он не боялся Суда, он страшился девяти и сорока дней, об одном лишь мечтая: чтобы они поскорее прошли, и наступила определенность — навсегда.

Но жил, пробуждаясь изо сна в сон.

— Ты умный, паря, — уважительно сказала Олег, и язык ее плохо ворочался.

— Из сосуда вытекает то, что в нем, — скромно объяснил Нестор. — Это сказал Пророк Магомет.

— Здорово он сказал! — причмокнул Натоптыш. Послышались и другие одобрительные рыки.

Нестор разложил на колоде блокнот, нацепил очки. На какое-то время он задумался, припоминая начало, где все слилось; из непонятного бледного пузыря вырос трамвай, в нем ехал Нестор; он радостно смотрел на рюмочные, вот-вот готовые открыться. Утро было такое хорошее, что хотелось немедленно добавить красок родным местам, приблизить их, рассмотреть сквозь напряженно дрожащую многоградусную призму. Тогда отпечатается все — и дерево, и метро, и бульвар со скамейками.

А потом все происходившее стало настолько ужасным, что не только не забывалось, но даже не запоминалось.

Нестор откашлялся:

— Тут, значит, набросочек, — сказал он застенчиво и хрипло. — Сочинилось на отдыхе.

И объявил уже торжественно:

— Психологически-героический эпос: «Трехстаканная проба, или Судьба человека». Это про то, как одного друга лечили от водки, — пояснил Нестор.

Он начал читать, запинаясь и с трудом разбирая свои же строчки, которых было немного:

— «Психолог подал Ивану стакан и спросил, пуст он или полон. «В нем половина, — сказал психолог. — Все зависит от точки зрения». «Да не будет тут половины, — прикинул Иван. — Тут треть». Внутренне корчась от хохота, психолог принес новый: а этот? «И здесь недобор», — возразил Иван. «А как же нужно?» «Нужно доверху». Психолог подал ему третий стакан: а теперь? «Теперь он полный, — довольно сказал Иван, выхлебнул содержимое и закричал: — Так это вообще вода, ах ты фашист!» И пошел врукопашную.»

Нестор немного посидел молча, глядя в текст, а потом снял очки. Он слегка волновался. Где-то очень глубоко еще хранились отпечатки невероятных событий: чтений и бдений, заздравных тостов, бессмысленных дискуссий.

Малый Радиус отнесся к прочитанному серьезно.

— Правильно, — сказал Гагарин. — Эти доктора ничего не умеют. Мне, было дело, вышили целый крест на жопе из таблеток, под шкуру загнали, и гипнозом лечили. Доктор спрашивает: а теперь тебе хочется пить? Нет, говорю, совершенно не хочется! До того, что даже выпил бы!

— Крест — это фуфло, — махнула лапой Олег. — Его надо лимонами вытравливать. Кило лимонов надо съесть.

— Вырезать на хер, и все дела, — возразил Натоптыш. — Если кто-то зашил, найдется и тот, кто распорет.

Гагарин нервно обошел Колоду.

— Литература — святое дело, — пробормотал он. — Вижу, вижу землю, ё-моё.

— Чего ты суетишься? — посочувствовал Нестор, повернувшись к нему вполоборота. — Ляг, полежи, легче будет.

Гагарин немедленно лег в сторонке, прикрыл глаза и начал думать о настойке боярышника, до которой ему не хватало полутора рублей. Внутри клубилось. И он, пока из него тянули жилы, начал бешено зарабатывать астральные очки.

Нестор бесстрастно посмотрел на него:

— Надежда есть желание в той или иной мере беспочвенное, — изрек он смиренно и пощупал сдачу в кармане. Она была. Но Нестор научился терпеть.

Кусты сию секунду зашуршали, и на поляну вышел тот самый деятель, которому не давало покоя их вынужденное соседство. На сей раз он пришел без бумаг и сразу же выставил ладонь:

— Чу-чу-чу, — застрекотал человек с явным намерением успокоить жителей Радиуса. Тех уже разметало в разных позах, и только Олег приподнялась на локте.

— Чу, — повторил Взоров. — Граждане, у меня до вас дело. Мы все это, — и он показал рукой на кусты, — нынче вырубим, потому что проект. Но у меня к вам просьба не разбегаться, вы можете нам понадобиться. Может быть, и не понадобитесь, но хочется, чтобы вы были поблизости на случай чего.

Гагарин прикрылся полой, пытаясь спастись от любых, даже малейших, содроганий души. Натоптыш сделал попытку привстать, но не смог.

— Че ты хочешь-то, — испуганно спросила Олег. На ее лице уже давно подрагивало затравленное выражение.

— Да ничего, — улыбнулся Взоров. — Вы же местные, верно? Бываете здесь часто… А у нас сторожей не хватает. Пока тут сторожить особо нечего, но скоро ситуация изменится. Мы здесь щиты поставим, высокие, — Взоров показал рукой, обещая, что щиты будут в полтора человеческих роста. — Вместо кустарника. Никто вас не увидит.

— Мы всегда пожалуйста, — откликнулся Нестор. — Хорошим людям — отчего не помочь. А вы нас что же, оформлять будете?

— Ну, нет, — Взоров стал чуть серьезнее и грустнее. — Оформить вас смета не позволяет, — соврал он. — Но поддержать материально — поддержим.

И он, чтобы доказать добрые намерения строителей, полез за пазуху и выцарапал из бумажника две купюры в десять рублей, которые только что передал ему Андрей Иванович, взявший деньги из какого-то аварийного фонда.

Из под полы, сверкая, глядел глаз Гагарина.

Олег протянула руку.

— Подождите, — Взоров чуть отвел деньги. — Кто у вас будет за старшего?

Натоптыш недоверчиво хохотнул:

— Какой у нас старший, ты что.

Олег, боясь за бумажки, быстро указала на Нестора:

— Вот он будет старший. Он умный, падла… грамотей, много книжек прочитал, писателей разных.

— Серьезно? — вскинул брови Взоров, притворно обрадованный. — Но как же вы, так сказать, совмещаете…

Нестор помолчал.

— Сон ученого лучше, чем поклонение невежды, — изрек он степенно. — Так, если верить Шихаб-ад-дину, сказал Пророк Магомет. А я, между прочим, давнишний любитель эзотерики и алхимии.

На сей раз чувства Взорова были искренними, он оторопел. Секундой позже он шагнул к Колоде и вежливо передал Нестору двадцать рублей. Тот взял их без слов и так же, ничего не говоря, стал медленно вертеть в пальцах. Деньги были настоящие. Нестор смотрел на них равнодушно, зная о непредсказуемом денежном нраве. Сейчас их нет, через минуту они есть. И наоборот. Ничто не ново.

— Ну, если мы тут по чуть-чуть, — Натоптыш выкатил глаза и щелкнул себя по горлу. — Ничего?

— Натужное свинство приветствуется, — вырвалось у Взорова. Слава Богу, его поняли не вполне, уловив одно только разрешение.

Гагарин уже сидел.

— Вы отдыхайте, отдыхайте, — встрепенулся Взоров. — Лежите. Мы сейчас быстренько разберемся с кустарником и притащим щиты. Пошумим чуток, но это недолго.

Нестор тяжело встал.

— Не беспокойся, начальник, — его качнуло. — Мы никуда не денемся. Мы сейчас проветримся и вернемся.

… Возле волшебного подвальчика, ступени которого вели в таинственную сокровищницу, они долго подсчитывали мелочь. Монеты соскальзывали с задубевших, отлакированных ладоней.

Внутри, за стенкой, тихо работал телевизор, Натоптыш прислушался.

— Там пиво рассказывает про себя, — поделился он со спутниками. — У меня, говорит, миллион друзей.

Нестор проковылял к прилавку и вперился взглядом в лоснившиеся ряды:

— Нам, пожалуйста, дайте такого, от которого просыпаются.

4

Человеку, сбрившему пятидневную щетину, становится лучше, как бы худо ему не было.

Нестор прикинул: пива осталось на три сдержанных присоса.

Он озабоченно вздохнул, отложил рыжий станочек и привалился к высокому щиту, глядя в сумеречное небо, распростертое над Малым Радиусом. На щеках пылилась ржавчина вперемешку с остатками шерсти.

Стояла зима, пусть и теплая; Взоров выдал им старые, но вполне приличные спальные мешки.

— Рельсы эти сучьи, — ныла Олег. — На хрена они проложили рельсы. Спотыкаться в темноте? Костей не соберешь!

— Ну, нас поддерживают все-таки, — буркнул Натоптыш. И был совершенно прав: их исправно прикармливали, хотя и не баловали. Но им хватало, благодаря способности Гагарина изготавливать недорогие смеси, которые даже в малых дозах оказывали воздействие, близкое к парализующему.

Гагарин с трудом поднял руку и качнул гирлянду синих лампочек. Те не горели.

— Вот понатаскают добра, — сказал он встревоженно, — понатаскают столько, что не укараулишь. Еще отвечать за него придется.

Олег попробовала встать, но у нее не разгибалась одна нога, а вторая подвернулась.

— Старшой, — позвала она. — Расскажи нам умное.

Нестор задумчиво смотрел в земляной пол Радиуса. Вокруг что-то происходило, но вокруг постоянно что-то происходит. Не следует испытывать судьбу, не нужно искать от добра добра, надо жить. Лучше быть за оградкой, чем бедствовать, окруженным врагами, где лук, чеснок, лай-лай-лай разноцветных ларьков. Лишившись полюбившейся спальной скамьи, он неизбежно, по причине неспособности одолевать крупные расстояния, сместился бы в торговую зону, лежал бы на ящиках, был бы бит.

Натоптыш терзался и ерзал, не понимая повода. Вдруг простота решения дошла до него, и он помочился на пол. А Нестор порылся под шапочкой, не без труда отделив от черепа ее височную долю. Провел рукой по слабо выбритому подбородку и осторожно потянул из пивной бутылки.

— Со мной был Апокалипсис, — признался он будничным тоном.

— Хорош про бога, — возразил Гагарин на всякий случай. Слова он не знал, но попал в точку. — Я видел, там никого нет. Давай про докторов.

— Это про докторов, — пожал плечами Нестор и запрокинул голову, чтобы посмотреть, на месте ли луна. — У меня были последовательные апокалиптические переживания…

Гагарин открыл было рот, но его одернула Олег:

— Не мешай человеку, ты! Не видишь, что ли, что у него там портвей прививается, внутри.

— Да, — продолжил Нестор. Он медленно прилег. — Лечился я от Зверя. И наступило тысячелетнее царство Божие, дарованное мне доктором, который сковал Сатану. У него еще имя было… точно белье отжимают… Вышел я на бульвар, и вот, пожалуйста: по левую руку — Гог, по правую — Магог. Между прочим, градация… (Гагарин в негодовании покачал головой) … градация предупреждений в вытрезвителе, их три штуки, напоминает градацию подозрений в ереси. Об этом написано в книге Шпренгера и Инститориса «Молот ведьм».

— Вот книжек-то прочитал, — вздохнула Олег, всякий раз поражавшаяся знаниям Нестора.

— Легкое подозрение соответствует первому предупреждению в милиции. Его древний аналог — всенародное отречение от ереси в церкви. Сильное подозрение — это когда тебе пригрозят принудительными работами, оно же — каноническое очищение… Сильнейшее подозрение — это сами принудительные работы и костер. Меня приговорили к недопущению в аптеку за боярышником…

Нестор примолк, потому что внезапно вздремнул. Натоптыш, кряхтя, выпростал ногу и пихнул его в бок.

— В чем беда инквизиции? — встрепенулся Нестор. — В том, что ведьмы действительно были… Но после долгой завязки… кто понимает, тот знает… что и в зависимости есть освобождение… Спиртное сродни абсурду, так как дозволено, однако карается; наркотик не абсурден.

Он встал на четвереньки и в отчаянном рывке пополз к скамейке, которую все признавали его неотъемлемой собственностью. Взоров лично перетащил ее с детской площадки, где она оставалась одна, все прочие куда-то увезли, предполагая в будущем заменить их новыми, с чугунными витыми украшениями.

Жители Радиуса, пережившие беззаботную осень, теперь уже почти не покидали своего пятачка. Существование на дотацию развратило их, все обленились. Взоров снабжал их не только деньгами, но и, случалось, натурпродуктами; велфэр был мизерный, но жизнь приучала экономить, так что каждый дар, каким бы он не был, размеренно высасывался до капли как в буквальном, так и в умозрительном смысле.

Временами отлучались, конечно.

Бывало и наоборот: Взоров, утомленный трудами, присаживался, гладил Колоду, беседовал.

— Что вы за человек, Нестор? — спрашивал он. — Ведь вы же интересный человек, образованный.

— Я дважды образованный, — отвечал ему Нестор. — В научном понятии. У меня два высших образования, было. А так — так я еще больше раз образовался.

Однажды Взоров предупредил:

— Скоро, граждане, здесь будут разные дела… вы не пугайтесь, но если кого увидите, то хорошо бы, чтоб вы не лежали вповалку, а что-нибудь поделали… ну, поговорили там, подвигались чуть-чуть. Пошевелите слегка руками, ногами…

К его пожеланию отнеслись послушно и равнодушно.

— Это мы попробуем, — обещал Гагарин.

Одновременно Малый Радиус внимал Нестору, который лежал на спине, сомневался в звездах и рассказывал нечто, ни к кому отдельному не обращенное:

— Я замечаю, что философские камни для сатанинского делания разбросали повсюду. Эволюцию высокой мысли хорошо видно по смыслу, которым наделяется слово Компост. Если раньше это была смесь алхимических ингредиентов, наполнявшая Философское Яйцо, то теперь — известное дело, что. Это прямой результат проекции общедоступного философского камня, имя которому — говно. И что такое мытье рук? Та же алхимия. Разделение путем объединения начал двух влажных субстанций, результат — очистка, пурификация…

— Старшой, — возмутилась Олег. — Че ты гонишь нам такое непонятное? Давай про наше, родное! А то сошлем тебя… на сто первый километр пениса.

Но Нестор опять заснул, и во сне купил белоснежный арбуз с синими полосами, и уехал на дачу.

А Взоров облегченно вздохнул и выдал Гагарину пятьдесят рублей. Втрое больше он оставил себе, не рискуя ничем, благо его поднадзорные знать не знали, что давным-давно оформлены и зачислены в штат разнорабочими сторожами; комбинация вышла сложная, так как без паспортов; пришлось искать на стороне какие-то мертвые души, согласные числиться, но дело удалось, и получились четыре маленькие зарплаты. Олег опрокинулась и лежала без чувств, Нестор спал, в поход пошли Гагарин и Натоптыш.

Перед аптекой они кутнули: зашли в кафе, где на витрине красовалось предупреждение: «В нашем кафе вы можете отметить любой праздник!»

— Мы хотим ответить у вас праздник, — объявил Гагарин с порога.

— Пожалуйста, — насупилась женщина за стойкой. — Какой?

— Любой. Два по сто.

— Вот взять эту водку, — сказал Натоптыш, и взял, и посмотрел в пустой стакан. — Что в ней русскому? Сделать так хорошо, чтобы потом было много хуже. Это не потому, что он не умеет просчитать наперед, все давно просчитано. Просто очень хочется гармонии — вот ведь воля! Какая, скажи, должна быть воля, чтобы не побояться и сделать хоть ненадолго, но по-своему? А? Ты мне скажи?

— Молчи, — тихо сказал Гагарин. — Чего ты орешь? Сейчас выкинут.

Натоптыш прикрыл глаза.

— Нестор мне на это сказал, что не знает, чья это воля. Но это, говорит, уже другая материя. Доходит?

— Ты больше его слушай, — хмыкнул Гагарин.

5

Наступила весна. Вид мимоз вызывал желание заварить их и прополоскать горло.

Малый Радиус преобразился, но в нем теперь круглые сутки царил полумрак, и новшества, всегда подозрительные и настораживающие, смягчались в потемках. Надстроили купол, против которого Нестор осмелился выразить невразумительный протест, ибо любил созерцать светила. Но протест был робок и вял, купол остался.

Щиты, давно превратившиеся в ладно подогнанные стены, раздвинули там и тут, продолжив Радиус в узкие коридоры. Один коридор, выстланный рельсами, приводил в Радиус, второй — выводил из него. Появились кривые зеркала, мутные фонари, нелепые куклы и прочие предметы, нагнетавшие похоронное настроение. Навесили шторки, прикрывавшие выход и вход; прорубили дверцу, через которую обитатели Радиуса могли выходить, когда на то была надобность.

Они, однако, выходили все реже. Взоров повысил им оклад, улучшил довольствие, вручил ключи от служебного биотуалета, что стоял рядом, впритык. Иногда им случалось забыться, и это удобство не спасало от бед; Взоров, впрочем, их не ругал, приветствуя миазмы в их разумной концентрации.

Олег почти не вставала, и ее, по приказу Взорова, перенесли от Колоды поближе к путям, чтобы различать. Гагарин, теперь уже бесконечно и безнадежно удовлетворенный, так и не смог избавиться от старой привычки расхаживать взад-вперед; он бродил, шатаясь и выпрастывая руки; останавливался, разбрасывая односложные реплики. Что касается Натоптыша, то он, по состоянию своему, был ближе к Олегу, но не лежал, а сидел сущим Буддой, вселившимся по любви к живому в большую гориллу, скаля желтые зубы и подобный сумрачному сгустку; ему отвели место близ выхода, пообещав небольшую подсветку, чтобы бросался в глаза уже при въезде в Радиус; Натоптыш не старался вникать во все эти затеи, ему было наплевать на подсветку, рельсы, купол и даже самую Колоду; Нестор подносил ему, чем Бог послал, а до ветру тащил за воротник. Сам Нестор, оказываясь снаружи, не признавал парка, захваченного странными сооружениями: в ясные дни он, конечно, определял Колесо Обозрения, карусель и гнусного резинового исполина с затычкой в заднице, предназначенного для детских прыжков, однако картина не задерживалась в его неизменно деятельном сознании, так что ночами, когда она менялась и мир наполнялся причудливыми силуэтами, Нестор пугался и спешил обратно, к скамейке, где можно подумать, а лучше — забыть.

Теперь он все больше рассуждал в пустоту.

Гагарин на минутку останавливался, чтобы послушать. Нестор, когда замечал его, прихватывал за одежду и делился снами. Сны его часто перетекали в открытия, и наоборот.

— Вчера мне открылись причины страдания Человечества, — сообщал Нестор, сосредоточенно копая себя под шапочкой. — Оно поступило весьма опрометчиво, когда открыло, что Земля — круглая.

Слова выходили из Нестора сами собой, выстраиваясь в складные, почти литературные обороты. Случалось, что он догадывался, в чем дело: два высших образования, потерявшие терпение в душном зиндане души, расправляли крылья и мелкими порциями вылетали на волю, безвозвратно растворяясь в эфире.

— Люди, узнав про такое, придумали глобус. Вот в глобусе — вся беда. Из практики, например, вуду известно, что если ты хочешь досадить врагу, надо вылепить фигурку и надругаться.

Гагарин уходил, и Нестор обращался к молчавшему Натоптышу:

— Теперь остается подсчитать, сколько глобусов наделало Человечество, и проследить судьбу каждого. Я уверен, что многими из этих вредных и опасных предметов играли в футбол; иные сгорели, иные отправились на помойку… Мне, значится, приснилось, как я раскручиваю один такой глобус и мысленно прицеливаюсь, вонзаю в разные страны отравленные шипы. Всего-то и делов, что нашептать и ткнуть.

— Тебе, старшой, давно пора лечиться, — так, бывало, стонала Олег, и в стоне ее прорывалось то недовольство, то сострадательное блаженство.

— Я представил себе арбузы, — упрямо бубнил Нестор, — расписанные под глобусы с целью наращивания их продажной стоимости, с Северным Полюсом на вырез… Мне часто снятся арбузы. Потом я уже совсем погрузился в сновидение, где все бывает, и даже Земля, если повезет, оказывается плоской.

В его голове шел уже не внутренний монолог, но галдел птичий базар.

Утомленный автономными построениями, которые сами рвались наружу из Нестора, он замолкал.

Однажды утром Малый Радиус был отчасти разбужен грохотом и визгом.

Нестор сел, как лежал, с вытянутыми по швам руками, не помогая себе в подъеме и подобный заводной кукле. Он успел заметить, как сонную площадку пересекла повозка, заполненная какими-то незнакомыми людьми и управляемая машиной, которая напоминала автопогрузчик. В повозке весело кричали. Вспыхнули лампочки, мигнула подсветка, обозначая полумертвую груду Натоптыша. Олег чуть дрогнула и протянула к повозке руку. Кто-то радостно взвыл. Малый Радиус заиграл огнями, из динамиков под куполом раздался дьявольский хохот. Потом обвалилась тьма, и Нестор прислушался к стуку удаляющихся колес. Не успел он сойти со скамьи и наведаться к особой кладочке, где маленькие флаконы, как шторки взвились, и в Радиус ворвались новые гости. События повторились; на сей раз, правда, поезд едва не налетел на Гагарина, и сбил бы его с ног, не вспомни тот о насыпи с путями, по которым раньше часто ходил. Гагарин, маша руками, отпрыгнул; его прыжок вызвал общий восторг. Нестор всмотрелся в легион неразборчивых лиц, сливавшихся в болотное пятно, которое то тут, то там пузырилось.

— Уйдите, уйдите, — завывала с земли Олег и перекатывалась с боку на бок.

Потом, когда пообвыклась, она стала выпрашивать рубль, употребляя рубленые, бесхитростные фразы.

Автопогрузчик победно свистел, в повозке же ликующе шарахались.

В промежутках, когда все затихало, Нестор, который был немного взволнован, успокаивал Гагарина, говоря, что Иезекииль один узрел подобие Господа и другие фантастические образы, но какой ценой!

— Он еле упросил Бога дозволить ему печь лепешки не на людском дерьме, а на коровьем, — втолковывал Нестор. — Наберемся смирения.

— Какие образы, — не соглашался Гагарин. — Это суки какие-то!

Они смутно догадывались о своем участии в каком-то мероприятии, однако не питали интереса к тому, что нынче модно именовать обратной связью. Между тем, впечатление, которое они производили на отдыхающих, было именно тем, на которое некогда сделал ставку Взоров: веселое недоумение, смешанное с гадливой дрожью.

— Может быть, это жмурки какие-нибудь? — раздумывал Гагарин.

— Хорошее название для игры, — просыпался Натоптыш. — Мы все в нее играем.

А Нестор, соглашаясь, вспоминал уже Иеремию, где Бог готовит очередное, в людском понимании, злое дело, и говорит: «Вот, Я буду наблюдать за вами к погибели, а не к добру».

6

Андрей Иванович шагнул вперед и похлопал маленький паровоз по сверкающему боку. Тот был совсем как настоящий, разве что электрический, гораздо мощнее и тише прежнего. Особенно в нем радовало то, что паровоз изготовили на отечественном заводе, который, сверх того, был свой, родной и находился неподалеку. И обошелся гораздо дешевле чешского, так что чехов, и без того униженных, в очередной раз ткнули носом в воображенную лужу. Теперь паровоз мог вытянуть не одну, а сразу две или три тележки; это новшество сокращало очередь и умножало доходы. Доходы же были и прежде немалые, ибо новый аттракцион пользовался бешеным успехом. Настолько большим, что нынче ожидался мэр со своим семейством. Мэр, впрочем, был рад не только затейливому увеселению, но и тому, что через многих родственников поучаствовал в подряде на паровоз, и несколько нажился — капля в море по сравнению с другими проектами и заказами, но копейка рубль бережет, да и выборы приближались, и мэр, бесконечно довольный общим положением дел, решил попозировать перед камерами, а заодно посмотреть на диковины знаменитой Пещеры.

— Труппа сыта? — строго спросил Андрей Иванович, отступившись от паровоза.

— Не очень, — хохотнул Взоров. — Их надо держать в узде, а то спят, неинтересно.

— Пахнет там сильно? — допрашивал шеф далее. — Может, побрызгать им чем-нибудь?

— Нет-нет, — Взоров решительно отклонил это предложение. — Они пьют такое, что там сформировался неповторимый букет. Уникальная гамма. Неосторожное вмешательство все испортит.

— А с телевидением ты поговорил?

— Давно поговорил. Мышь не проскочит. Никаких съемок, только снаружи.

Андрей Иванович выразил ему неохотное — такой уж он был строгий человек — одобрение. Он трясся за свое ноу-хау и с некоторых пор вообще полагал, будто сам выдумал всю затею. Он прохаживался возле паровоза и думал, о чем бы еще спросить.

— Мудрец живой? — осведомился он, не придумав ничего лучшего.

— Относительно, — вздохнул Взоров. — Живой, если это жизнь. Мы им подсунули диктофон, кое-что записали. Будем врубать по трансляции отдельные фразы, которые пожутче. Что-нибудь готическое, про бога и привидений. У него такое иногда прорывается.

Андрей Иванович мялся. Видно было, что его гложет нечто сокровенное.

— Может быть, — решился он, — их того… полечить надо? Здоровье-то не бесконечное.

— Согласен, Андрей Иванович, — Взоров сочувственно кивнул. — Конечно, надо. Но это дело долгое, серьезное и, боюсь, бесперспективное. Кто их возьмет? Таких-то. И полиса ни у кого нет.

— Полюса нет, — задумчиво подтвердил Андрей Иванович и посмотрел на часы. По случаю мэра он вырядился в выходной костюм, который сидел на нем, как фабричная упаковка.

— Мы что-нибудь придумаем! — обнадежил его Взоров, и тот, зная, что придумывать собеседник горазд, выкинул из головы гуманные, а потому неизбежно расплывчатые мысли.

Андрей Иванович медленно обошел паровоз, делая это, наверное, в сороковой раз. Он вообразил себе мэра и чуть не растрогался. Мэр обещал быть с многочисленным семейством — спесивой супругой, состоявшей в совете директоров десяти заводов, и тремя даровитыми дочками, которые, как многие знали, — к двенадцати, четырнадцати и шестнадцати годам соответственно — уже освоили маркетинг, веб-дизайн и международное право, приобретя эти знания в Кузнице Кадров.

Андрей Иванович был знаком с мэром лично и жал ему, помнится, руку. В нагрудном кармане пиджака у Андрея Ивановича скопилось восемь отрезков от ленточек, перерезанных при открытии разнообразных строительных объектов. От мэра ему хотелось не столько наград, сколько сопричастности. В глубине души он волновался: что, если градоначальнику захочется выступить с речью? Трибуны-то и нет! Правда, мэр специально предупредил, что речей не будет, а будут сплошные увеселения, но прихоти начальства, и это Андрей Иванович, усвоил давно, непредсказуемы. Все-таки надо было соорудить хоть какой-то помост. Но теперь уже поздно. Или нет?

Направляемый заботой, Андрей Иванович рассеянно пошел от паровоза, углубляясь в зону развлечений, которые еще не проснулись от короткого летнего сна. Лето шло уж вторую неделю, дыша сиренью. В парке душа и взор отдыхали, освободившись на время от пыльных дорог и стоячего зноя. Птицы свистели, утренние улитки уже спешили скрыться в траве и кустах, зная о скором наплыве посетителей. На маленькой площадке, покрытой свежим асфальтом, дремал телевизионный автобус.

Синий купол Пещеры Ужасов, расписанный харями, заставил Андрея Ивановича замедлить шаг. Забыв на минуту про помост и двигаясь на цыпочках, он подошел к шатру и приложил к стене ухо. Внутри царила степенная тишина. Андрей Иванович проделывал это каждое утро, сомневаясь в живучести тех, кто в шатре. Они же исправно доказывали необоснованность его сомнений.

С мэром предстоял очень серьезный разговор. Андрей Иванович подумывал о заграничных гастролях. Идея, разумеется, принадлежала Взорову, которому давно хотелось раздвинуть тесные парковые границы. «Они и не поймут, — насмешничал Взоров. От смеха и предвкушения он съеживался и словно скручивался в жгут, пробираемый алчным ознобом. — Мы им не скажем. Погрузим и свезем. Хотя бы и в цирк продадим, правильно? »

Не доверяя себе, Андрей Иванович вжался покрепче и теперь различил невнятное бормотание. Слов он не разобрал, но это и не входило в его намерения.

Не входило это и в намерения тех, кто скрывался внутри. Малый Радиус спал, и только Нестор, привалившись к Колоде, перебирал заскорузлый блокнот. Под впечатлением от этого предмета он думал вслух:

— Что такое автор? Это Бог. Он, движимый духом, то есть вдохновением, которое он сам, посылает в мир себя же, своего сына, то есть вещь, которая тоже он. Вещь казнят, и автор молчит. Но она, бессмертная, воскресает в каком-нибудь хвалебном обозрении и возносится к Богу обновленной отзывами. Поэтому всякий, кто ищет божества, должен прочесть книгу автора. Да это, может быть, и не я все пишу. Ничего не помню.

В полумраке смутно виднелись колбасно-сосудистые изделия, сплошь покрывавшие колоду: пустые сосуды и ошметки неправдоподобной колбасы.

— Че ты сипишь, — простонал с пола Гагарин, и ему вторил ворчаньем Натоптыш, который так и сидел, все больше похожий на языческое изваяние.

Нестор взялся за голову и сдавил ее с северо-востока на юго-запад.

— Не хочешь — не слушай меня, — произнес он с досадой: не от обиды, но раздраженный вмешательством в свои мысли. И его воображение мгновенно разрешилось образом Царя, который читает послание Иеремии и швыряет в огонь кусочек за кусочком.

Отождествившись с Иеремией, Нестор плавно повалился на бок.

Он чувствовал себя неважно.

Все чаще случалось, что Нестор посещал свой собственный аттракцион, тогда как мелкие бесы, мелкие же ангелы и обрывки разложившихся сущностей тоже, вероятно, занимались своими обыденными делами, но Нестор пугался, проходя через их строй и пытаясь иных уловить — при том, что потустороннее общество, в которое он попадал, нисколько не желало ему зла и даже не подозревало о его присутствии, обосновавшись в Малом Радиусе его головы близ Колоды, именуемой мозговым стволом. А иногда сквозь его голову тоже проносились веселые поезда с теми же ошметками душ, которые, конечно, не удостоились Света, но и в нижние пределы пока не отправились, и вообще заслуживали некоторого снисхождения — а значит, имели право время от времени развлекаться. Этих не успевал рассмотреть сам Нестор; они же, пронзая слои сознания, отчасти влияли на его странные и пока не познанные аспекты. Бывало, что он вдруг вскакивал и судорожно хватался за вещи, которые всегда презирал, то есть за самую обыденную реальность: стены, ту же Колоду, кирпичи; однако реальность-то его и подводила. Она оборачивалась вероломной каруселью, и Нестор падал.

Внешний и внутренний Радиусы все чаще и все прочнее накладывались один на другой. Это происходило не только с Нестором. Незваные экскурсанты с воем и визгом съезжали с извилин его сослуживцев, принимая мозговые выпуклости за ледяные горы.

Однако Нестору, в отличие от остальных, не чуждо было детское любопытство. И за прошедшие месяцы в нем исподволь вызрело желание разобраться.

С усилием поднявшись, он взялся, наконец, осуществить свой план — мирный, безобидный, изначально доброжелательный к неизвестным сущностям, которым Нестор не желал вреда, но лишь хотел включить их в систему своих философских координат.

Он приковылял к Натоптышу, который смотрел прямо перед собой и улыбался. Попытки вступить с Натоптышем в разговор закончились неудачей. Ею же закончились усилия, приложенные Нестором, чтобы сдвинуть его с места и пересадить на рельсы. Натоптыш сидел, как влитой; Нестор повел носом, боясь учуять запах разложения, но этот запах, если и был, бесследно терялся в других, сильнейших.

Тогда внимание Нестора переключилось на Олега. Олег спала близ путей; Нестору не составило особого труда подтащить ее к выходу и положить на рельсы. Этого, как он предполагал, было достаточно, чтобы штука, ежедневно проносившаяся через Малый Радиус, притормозила и сделалась доступной предварительному осмотру.

Гагарин прекратил свои метания и остановился, следя за манипуляциями Нестора. Тот крякнул, выпрямился и пошел обратно к Колоде, чтобы занять место. Устроившись, он взболтнул содержимое стаканчика, оставшееся с ночи, понюхал и проглотил.

— Печь испытывает крепость лезвия закалкою; так вино испытывает сердца гордых — пьянством, — сказал Нестор сдавленным голосом. — Книга Сирах.

— Откуда там вино? — подозрительно спросил Гагарин.

— Вино есть аллегория, — объяснил Нестор. — Боярышник — это тоже вино.

— Рехнулся ты совсем, — махнул рукой тот. — Какое же это вино.

И Гагарин замолчал, привлеченный какими-то событиями, что творились по углам и были недоступны непосвященным. Нестор, легко перевалившийся в Малый Радиус сознания, спроецировал внутреннюю картину вовне, и все в очередной раз смешалось — так, что уже было не разобрать, где наружное, тварное, а где сокровенное, вечное.

Олег лежала кулем, проседая на шпалы корпусом. Нестор ждал. Его созерцательный интерес настойчиво продирался сквозь напластования странных картин: так пробивается цветок, подозревающий, что душный асфальт не бесконечен, и будет солнце.

Наконец, послышалась праздничная музыка, донеслись какие-то голоса. Нестор слышал их словно через подушку. В нем мелькнуло желание выбраться наружу и посмотреть, но оно тут же сменилось чем-то другим — может быть, мыслью, а может быть, чувством. «Что внутри, то и снаружи», — подумал вскоре Нестор, приспосабливая к современности древний постулат. Он чуть напрягся, потому что расслышал лязг и стук. Подавшись вперед, он стал всматриваться в проем, завешенный шторками. Неожиданно вспыхнули лампочки, зашипели динамики, а стены вспыхнули зеленоватым светом аквариума.

Шторки, как бывало всегда, разошлись, и в Малый Радиус ворвалась машина, доселе невиданная. Нестор, прищурясь, смотрел на паровоз. Тот же, из-за отсутствия машиниста к торможению неспособный, помчался через площадку и на полной скорости врезался в живое заграждение. Благо скорость была невелика, он сразу остановился и сдал назад; заграждение дернулось и разразилось руганью.

Цель была достигнута, поезд стоял. У выхода, не дождавшись его, сидела и улыбалась неподвижная горилла. В повозках виднелись какие-то рожи. Нестор, надеясь ничего не пропустить, заковылял к путям. Он строго улыбался, чем хотел показать, что все, что ему нужно, это просто разобраться в происходящем.

В повозке стала подниматься высокая фигура в чистенькой голубой каске. Встававший был одет в темный костюм; из нагрудного кармана торчали ножницы и хвостик ленточки. Мэр вытянул руку, показывая пальцем не на Нестора, но на что-то другое, определившееся за его спиной.

Там был Гагарин, который, питая к происходящему вовсе не то, что положено испытывать естествоиспытателю, подкрался сзади, готовый разрубить узел единым махом. Ему давно надоела дьявольская карусель, которая все чаще вырывалась из плена сознания и воплощалась в малопонятные события. Демоны заслуживали наказания. Он замахнулся, метя в их предводителя. Нестор успел разглядеть в его руке один из черных кирпичей, служивших стульями.

Голубая каска, хотя бы и прикрылась ладонью, была превосходной мишенью.

— На! — крикнул Гагарин, бросая кирпич.

Мэр, не желая верить, отпрянул.

И Нестор, будто в остановившемся кадре, одновременно увидел растопыренную пятерню, снаряд, испуганные глаза под каской и даже пунктир траектории.

Он пошатнулся, успев зафиксировать ту же картину во Внутреннем Радиусе, но не успев пожалеть, что до смерти напугал кого-то из местных.

© октябрь – ноябрь 2002

УТИЛЬ НЕСТОРА

— Словами Маяковского скажи – ведь если звезды зажигаются, то значит, это кому-нибудь нужно?

— Я скажу тебе своими: нет, ни хрена не нужно.

И с неба упала бесхозная звездочка.

— Однако все ненужное, что валяется попусту и лишь засоряет ландшафт, нуждается в активной, то есть самоуправной, утилизации, — развивал свою мысль Нестор, существо без паспорта, жилья и – в силу количества и состава выпитого – без права на самую жизнь. Сказав эти слова, он тяжело нагнулся, подобрал звездочку и сунул ее в пакет для сбора кому отходов, а кому и доходов. Пакет был полон.

— Получается, все-таки нужно, — не отставала от него Олег, когда-то существовавшая в качестве женской особи, но после пары лет добровольной и недурственной жизни на свалке приобретшая половую неопределенность.

Поговаривали, что у нее был сынуля от Нестора, некто Натоптыш, хотя Натоптыш был старше Нестора и Олега.

— Может быть, это я твой сынуля, — сказал шагавший рядышком Гагарин, фигура из той же компании, и это было вполне вероятно и возможно; нельзя исключить, что и сам Нестор пришелся бы сынулей любому из них, но дело не в этом, а в том, что разговор об отцовстве не заводился вообще. Они настолько сжились и слиплись на манер своей одежды, что трансформировались в единый организм, где Нестор обычно играл роль распадающегося мозгового вещества. И думали заодно, обо одинаковом.

— Утиль, — указал Гагарин, хотя и без него было видно и заранее знамо, что – Утиль.

Они без всякого лукавства называли явление положенным именем без лишних изысков и просто констатировали постоянство бытия.

Вторсырье принимали в месте, которое, составь какой сумасшедший карту, он обозначил бы антарктическим белым пятном. Бытовка-зимовка, вросшая в землю, скрывалась среди лопухов и репейника под железнодорожной насыпью и выдавала себя дымком, курившемся из тоненькой трубы. Приемом и определением вещей в Утиль заведовал Царь Эдип. Этим прозвищем наградил его Нестор, потому что долговязый, полуголый приемщик, увечный молодой человек в черном комбинезоне и полуголубом берете, имел дефект речи. «Иди б», — говорил он, реализуя косноязычным словом предложение идти и купить жидкость с содержанием спирта не менее 20 процентов, но его устраивали и 70. А когда стали продавать едва ли не в 100, буква «И» в его исполнении довольно быстро превратилась в «Э», а замыкающее «б» оглохло. Трансформация завершилась. Но для нее всегда остается возможность и время, а потому, раз в приемщике менять было больше нечего, меняться стало здание, где брали Утиль, а после – и сам Утиль. Пока не возник черный ящик, о котором неоднократно рассказывали сумасшедшие психологи Бандура и Скиннер.

Эдип принимал все.

Несет ли ему Нестор кольцо свежесрезанных проводов – берет. Притащит ли Олег алюминиевую дырявую ложку – не откажется. Не говоря уже о сплющенных жестянках из-под пива – места надо знать! есть, есть места, где берут и такое, и даже приравнивают к чему-то – картону особого качества, рукописям, агитационным материалам.

У Эдипа стоял специальный пресс: здоровенный короб, куда он все это сваливал и не без интереса следил за результатом спрессовывания. Творческий человек, он так и не закончил подмухинского и подмахинского училища, превратившись в стихийного зодчего. Миазмы; тепловые и электрические, а также механические процессы, расцвет растительности, испражнения, сами гости, праздники, горести, да времена года постепенно сделали пункт ящиком, о котором ходило и ходит много криво- и прямотолков. Ученые уподобили его мозгу, в котором неважно, что происходит: главное – что имеется на входе и что образуется на выходе. Мозг слишком сложен, чтобы копаться в его мелочных мыслях. И сам пункт приема вторсырья постепенно преобразился, став если не аналогом, то устройством, которое всеми своими свойствами напоминало ящик этих ленивых ученых.

Обстановка вокруг Утиля, особенности местности, особенности Эдипа, да целый набор других неисчислимых факторов привели к тому, что четверка бесприютных граждан, с которой мы начали, в один – тот самый как раз – не самый прекрасный день приблизилась к зданию вторсырья и увидела, что Царь Эдип восседает на кочке, а здание будто бы съежилось, спрессовалось само, избавившись от лишнего и породивши недостающее. Труба дымила.

— Жутковато мне там, — пожаловался Эдип (передаем его речь в здоровой транскрипции). – Приподнял я крышку, а в коробе – новенькое детское ведерко. Пластмассовое. Его там раньше не было, честное слово. Да и пресс у меня такой, что от любого ведерка, хоть титанового, останется блин…

— Значит, он принялся делать Нужное, — просто и мудро рассудил Нестор, присаживаясь рядом и почесывая шерстяную шапочку, которую никогда не снимал. — То есть взялся за Ум, — последнее можно было отнести как к Нестору, так и к Утилю..

Олег, по характеру своему, не могла согласиться с налета.

— Что же – по-твоему, плюнуть туда, и выйдет нужное?

— Один Бог ведает, — Эдип возвел очи к небу.

Олег, засунув шершавые руки в шаровары, подошла к фантастическому, приплюснутому домишке и плюнула в разбитое окно, метя в пресс. То, что он включился без участия Эдипа, добавило размышлений.

Через секунду из разбитого окна выпорхнула звездочка и унеслась в небо, потому что у нас ведь, если что-то выплевывается, то где-то там, наверху, это кому-нибудь нужно, правда? Преобразуется в Нужную Вещь? А когда подошел Нестор, вынул из мешка подобранную на дороге звездочку и бросил в короб, то из окошка харкнуло так, что его отбросило на несколько метров.

И все увидели, как на обшарпанной прежде постройке с номером, что заканчивался двумя бисами, проступили огнедышащие буквы, которых там раньше не было видно: «Заготкомпания». Теперь это здание выглядело монолитнее, а желание заглянуть внутрь – мимолетнее. Между тем в тылу строения послышался некий шум: глухие удары, а также звонкие, дребезжащие и как будто взрывающиеся звуки.

— Там второй выход, — объяснил Царь Эдип. – Он выбрасывает готовый продукт.

— Я схожу посмотрю, — Гагарин вызвался первым. – Может, что-нибудь ненужное. Примешь?

Эдип рассудил ему, как Соломон:

— По состоянию.

— Ясно, — Нестор поднялся с места и пошел к торговой точке, весьма напоминавшей их слаженную заготконтору, про которую мало кто знал: там не сильно травили. А когда он вернулся с пузырьками спиртосодержащего льда-«Льдинки» в красной Шапочке (забытые ныне названия), да завернув еще в аптеку за боярышниками, то обнаружил, что вся компания разглядывает сверкающую электромясорубку. Казалось, ее только что доставили с завода – так оно, собственно говоря, и произошло.

— Там есть и еще Нужное, — признался Гагарин. – Но я не знаю, кому. Я никогда такого не видел. Оно словно… неродное, для каких-то иных, не нашего племени тварей…

…Всякий новый процесс требует времени, чтобы его осознали.

Эдип категорически запретил выкашивать бурьян и лопухи, но бульдозер ничего, ревмя ревя, не разобрал и сгреб первозданный пейзаж в одно кирпично-кровавое месиво с примесью дерева и листвы. Он попытался запретить это лицам, которые, напитавшись прямо из земли слухами, примчались извлекать из образовавшегося черного ящика профит, прибыль, бизнес, выгоду и роялти с комиссионными. Заготконтора напоминала ДОТ ли, ДЗОТ – короче говоря, некое сооружение военных времен, и Царь Эдип шел на все, чтобы не лишиться его амбразуры, но силы противника лишь пожевали превосходящими губами и засучили рукава.

Слухи подтвердились.

Всегда, когда в ящик бросали что-то Ненужное, он выдавал нечто Нужное. Может быть, как уже разик случилось, и непонятное, которое сразу взмывало в небо, искусно минуя специально приглашенные зонды с истребителями, и уносилось туда, где кому-то было Нужно, к звездам и недоступным мирам, погибавшим без этой вещи. Всегда же ведь где-то и у кого-то не хватает.

Но много чаще предметы, составленные из первосортного мусора, оставались на месте; их тщательно разбирали для изучения с дальнейшей приватизацией тем, кто метнул данный мусор в черный ящик Скиннера-Бандуры. Что касается Царя Эдипа, то его, вместе со всеми его поставщиками, в благодарность за полезное начинание поставили начальниками да охранниками низшего звена, и те зажили достаточно неплохо, позабыв о ларьках. Теперь они отоваривались в круглосуточном магазине.

Швыряли же все подряд.

Книги, например, урезанного формата, выходили с другого конца с урезанным содержанием и раскупались влет, ибо оказывались гораздо интереснее.

По требованию Царя Эдипа, во имя сохранения благоприятной атмосферы производства, к нему-таки прислушались и сняли асфальтовое покрытие; не прошло и месяца, как Утиль заново зарос бурьяном, дерьмом и покрылся копотью, так что стал совершенно невидимым в своем укрывище, и только, как встарь, дымил дымком, поскольку процесс сопровождался тлением.

Туда пропускали не всякого.

К нему, к заготприбору, не подпускали лиц восточной наружности, потому что Нужное им моментально взлетало и ложилось на некий боевой курс. Даже вытолкали взашей одного северного корейца, хотя он был обычным китайцем, захотевшим лапши.

Однажды Нестору пришла в голову необычная мысль.

— Ну хорошо, — сказал он, передавая по кругу окурок, — с ненужным нам все понятно. А если запустить туда что-нибудь Нужное? А еще лучше – кого-нибудь Нужного?

Они уже выпили из круглосуточного магазина. В небе, над скрытым в кустах Утилем, дежурил и подмигивал вертолет.

Естественно было, что по должности самым Нужным считал себя Царь Эдип. Он и вызвался войти в черный ящик. Но нисколько не возражал против свиты: во-первых, побаивался; во-вторых, тем тоже было интересно.

Но их опередил незнакомый, невзрачный мужчина, который заблудился в уже наступивших сумерках, и принял их Утиль за биотуалет. И выехало Нужное: бронированный лимузин и десять машин сопровождения, с мигалками. Они помчались в центр, по направлению к Васильевскому спуску, Василию Блаженному и так далее. Через несколько часов уехавшее Нужное ворвалось обратно со всеми своими сопровождающими автомобилями, но выехало с черного хода совершенно не изменившимся.

А через два часа Утиль оцепили.

Приехал экскаватор, пригнали подъемный кран. Утиль выдернули из почвы, словно питательный гриб, погрузили в огромный фургон и увезли неизвестно куда. По пути, уже имея некоторый опыт, заготконторе создавали привычный тепличный мир, обнося прямо в кузове щебенкой, дерьмом, пластиковыми бутылками, да непристойной бранью на фоне журчания струй – пивных, еще в недалеком прошлом.

© ноябрь 2004

 

 

КОММЕРЦИЯ НЕСТОРА

Двое поджидали поезд.

Милиционер, прогуливавшийся по платформе метро, нахмурился при виде землистой, задубелой фигуры, наряженной в пальто с чужого плеча и вязаную шапочку с чужой головы. Существо пропахло спиртосодержащей пищевой добавкой «Наполеон».

Вращая дубинкой, милиционер весело заспешил к Нестору, но тут же перехватил покровительственный взгляд второго субъекта – респектабельного, с иголочки одетого молодящегося барина с длинным старомодным зонтом. Зонт приподнялся, приветствуя родственницу, дубинку. Та, сомневаясь, поникла. После секундного колебания шикарный джентльмен дотронулся до Нестора и потрепал его по плечу. Нестор посмотрел милиционеру прямо в глаза, оскалил могильный рот. Сержант, проходя мимо, напустил на себя надменный и безразличный вид.

Подозрения не покидали его. Он повернулся на каблуках и присмотрелся, но сразу же окончательно разочаровался. Из рук Нестора так, что казалось, будто из самого нутра, свисали ленточные языки бактерицидного пластыря. «Торговец», — наполовину негодующе, наполовину удивленно подумал милиционер. И перешел к размышлениям о бесполезности пластыря, ибо тот, будь он действительно бактерицидным, не замедлил бы сказаться на Несторе, и убил бы его, и тем осуществил свое гигиеническое предназначение.

Мало того, что Нестор держал пластырь – он еще и прилепил его себе под глаз, поверх фонаря, демонстрируя практическое использование.

О личности щеголеватого покровителя сержант уже не успел задуматься. Подошел поезд, и оба вошли в вагон. Милиционер успел заметить, что спутники разделились. Барин, имея вид неприступный и непричастный, прислонился к надписи «не прислоняться». Нестор перекрыл проход и стал откашливаться, пока машинист предупреждал о закрывании дверей. Милиционер заметил что-то грязное, ползущее на скамеечке о четырех колесах, забыл про нелепую пару и быстро зашагал к заранее посмурневшей жертве.

Нестор же, едва вагон окутала резиновая тьма, вострубил:

— Граждане пассажиры, минуточку внимания. Транспортная торговля приносит свои временные извинения и неудобства. Предлагаю вашему вниманию незаменимую, уникальную вещь: бактерицидный пластырь. Он абсолютно незаменим в домашнем хозяйстве, на рабочем и семейном месте. В магазинах города и на лотках этот пластырь – ни для кого не секрет – стоит от двадцати до тридцати рублей, мы же работаем напрямую со склада и предлагаем вам его… — Нестор сделал ликующую паузу. — …Всего за десяточку! Итак, пожалуйста…

Пассажиры сидели мрачные и воротили от Нестора носы. Тот, покуда произносил речь, перетаптывался на месте. Дистрофичные ноги, обманчиво полные в широких, негнущихся от выделений штанах, заканчивались ботинками в предпоследней стадии распада.

— А дайте-ка мне, — вдруг прорезался спесивый голос. Респектабельный спутник Нестора ожил и протянул новенькую десяточку. Пассажиры оживились. При виде спроса со стороны столь видного и ладного, наверняка обеспеченного мужчины, многим невольно захотелось уподобиться ему в покупательной способности. Лапы, руки и дамские пальчики потянулись в карманы и кошельки.

Нестор доброжелательно раскланивался и скалился, продавая пластырь. Щеголь небрежно засунул ленту в карман пальто и, казалось, утратил к Нестору интерес. Он отвернулся, созерцая канализационный пейзаж. Зонтик мелко подпрыгивал в такт беззвучной умственной песенке. Перегон был длинный, и Нестор успел удовлетворить всех желающих. Бесстрастный лицом под шапочкой, он расслабился, готовясь к выходу. Нарядный джентльмен лениво отлепился от надписи и тоже приготовился выходить. Замелькали кремовые колонны, машинист объявил станцию. Нестор и джентльмен вышли; ступив на платформу, они вдруг сорвались с места и поспешили к следующему вагону. Затормозив у разных дверей, оба приняли обычные для себя позы и вошли внутрь: Нестор – с видом человека, имеющего при себе приятный сюрприз; щеголь – равнодушно и чопорно.

История повторилась.

Джентльмен, стоявший вполоборота к предыдущему вагону, заметил, что прежние попутчики кивают на него и, возмущенные обманом, показывают пальцем. Он презрительно отвернулся.

— …Всего за десяточку! – воскликнул Нестор.

— А дайте-ка мне, — проснулся джентльмен.

…Они работали в паре уже вторую неделю. Джентльмен по фамилии Николашин подобрал Нестора в самом запущенном углу парка, где тот мирно обедал в обществе себе подобных – Гагарина, Натоптыша, Олега – некогда женщины, а также завернувшего на огонек Царя Эдипа, приемщика утиля. С этими личностями Нестор вел свое ненатуральное хозяйство. Николашин, восходящая звезда транспортной торговли, остро нуждался в напарнике. Напарник ему виделся непритязательной, послушной фигурой, готовой довольствоваться жалким процентом. Поэтому он сразу отверг кандидатуры коллег, которые, прознав о его замысле, потянулись к нему наперегонки. Жадный Николашин не собирался с ними делиться, благо запросы сослуживцев были немногим ниже его собственных. Отказывая одному рылу за другим, среди которых попадалось много битых, порочащих звание торгового работника, Николашин сообразил, что можно подыскать еще хуже, и успех, подкрепленный тандемом, никуда от него не денется.

Он отправился на поиски, и поиски не затянулись. Они завершились, едва начавшись: Николашин шел через парк и остановился, привлеченный компанией отталкивающих уродов, пожиравших и попивавших несъедобное.

— Здравствуйте, люди, — приветствовал их Николашин, прибегнув к обращению, позаимствованную из книг о тюремной жизни.

Чудовища перестали жевать и опасливо подобрались, прижимая к себе пищу. Николашин обводил их придирчивым взглядом. Нестор показался ему самым разумным.

— Хочешь заработать, друг? – Простые слова, понятные отребью, давались Николашину с трудом. Он выговаривал их с ненатуральными интонациями.

Нестор философски молчал, облизывая ложку, которую только что вынул из ужасного цвета банки.

— Ну? – отозвался он с недоверчивым сомнением.

— Пойдем со мной, — нахально велел Николашин.

Головой и шеей Николашин походил на мозг с рисунка из анатомического атласа. Выпуклый лоб, почти полностью совпадающий очертаниями с передним мозгом; тесное нагромождение мелких, вдавленных черточек лица, напоминающих подкорковую неразбериху; тонкие губы, верхняя из которых нависала над нижней, и все это плавно, не задерживаясь на отсутствующем подбородке, перетекало в сплющенный кадык, повторяя контуры животворящего мозгового ствола.

— А кто ты такой? – Царь Эдип встал и упер руки в боки. – Ты козырной, да?

— Пиковая дама, — насмешливо отозвался тот. И понял, что переборщил.

— Вали отсюда, — сказала Олег. – Девушка, падло.

— Я серьезно, мужики, — смутился Николашин. – Мне нужен помощник.

— Кто тебе тут мужик? – прохрипел Натоптыш.

Видя, что дело принимает скверный оборот, охотник достал пятьдесят рублей и показал их Нестору.

— Идем, — сказал Нестор.

— Меня возьмите! – встрепенулся Гагарин, крайне довольный тем, что не повел себя грубо и промолчал.

— Мне один нужен, — извиняющимся тоном возразил Николашин, обмирая при взгляде на Гагарина.

Нестор уже стоял, глядя на друзей просто и без всякого превосходства. Довольный Николашин обошел вокруг него, попросил отряхнуться и осведомился о документах. Нестор распеленал какую-то заплеванную, истертую бумажку, которую тот отказался смотреть. Тогда Нестор уныло развел руками.

— Ничего страшного, — Николашин был весел. – Я так и думал.

Он не договаривал, скрывая бессовестный план, по которому только один будет числиться в торговой компании, тогда как трудиться будут двое. «Десять процентов, — прикидывал Николашин. – Нет, два процента. Хватит с него и двух».

…В конторе на Нестора посмотрели косо. Николашин уже начал раскаиваться в том, что вообще привел его на смотрины. Нестора можно было никому не показывать, а просто возить с собой в качестве рабочего инструмента.

— Вы за него ручаетесь? – спросили у Николашина.

— Рублем, — сказал тот отважно. «Одним», — добавил он про себя.

— Пусть переоденется.

— За этим дело не станет, — пообещал Николашин.

Он сдержал слово и подарил Нестору дедовское пальто. Пальто благоухало нафталином, не раз и не два выблеванным отравленной молью. Шапочку Нестор наотрез отказался снимать, оправдываясь тем, что она давно приросла к облысевшему черепу. По требованию Николашина он вымыл голову вместе с шапочкой и подпилил ногти.

Первый же выход принес доход, какой Николашину и не снился. Помимо торговой потенции, заложенной в дуэте, делу способствовало неожиданное обаяние, которое прорезалось в Несторе. Пассажиры воротили носы, но быстро подпадали под действие невинного и доброжелательного шарма продавца. В конце рабочего дня Николашин отобрал у Нестора деньги, пересчитал их и выдал две пятидесятирублевые бумажки. Нестор, не вступая в пререкания, сграбастал заработанное, сунул в карман. С вокзала, где находилась торговая база, он отправился прямиком в аптеку и купил, предвкушая банкет, товаров, которых ему хватило бы на завтрак, обед и ужин. В парке его уже не ждали, один Гагарин твердо верил в счастливую звезду Нестора.

— Что я вам говорил? – закричал он, тыча пальцем в холодные сумерки.

Взволнованный Нестор, у которого от успеха и от покупок кружилась голова, присел на колоду и, стараясь оставаться невозмутимым, аккуратно скатал авоську, словно чулок. Олег ахнула, Натоптыш глотнул до того громко, что породил эхо. Гагарин заурчал и погрузил руки в пузырьки, как в золото, нажитое неправедным трудом. Олег же погрустнела.

— Теперь у тебя своя компания, — просипела она. – Чего доброго, угол снимешь.

…Пир был скоротечен, напоминая расправу исступленной толпы. Он не оставил о себе памяти, кроме ослепительной вспышки ужаса и ностальгии.

Нестор проснулся на рассвете. Укрывшись в жиденьком шалаше среди товарищей, разметавшихся в жарком сне, он долго лежал на боку, не думая ни о чем и не реагируя на странный, забытый зуд подсознания. Вдруг он вспомнил, что ему пора на работу. Это было настолько же тягостно, насколько заманчиво. Занятость надмевала. С великим усилием сложив, перемножив и поделив плюсы и минусы, Нестор убедился, что плюсов больше. Он заворочался, встал на четвереньки, сгреб пустые пузырьки, слил капельки в один – их хватило, чтобы приятно опалить язык, переродившийся в неопалимую подошву.

Транспортная торговля явилась для Нестора примерно тем же, чем становится для сидящего в яме нижняя перекладина спущенной лестницы. И вот из дыры высовывается всклокоченная голова. Смертоносное дыхание косит лютики, ромашки и одуванчики; пунцовое солнце в ужасе приседает над горизонтом; птицы, насекомые и мелкие сухопутные твари бросаются врассыпную. Земля летит комьями из-под копыт Георгия, который спешит поразить копьем внезапного гада. Возможно, это Руслан. Голова хлопает глазами, испытывая острое желание нырнуть обратно и удовольствоваться сомасштабными отбросами.

Второй рабочий день принес Нестору меньше радости, чем предыдущий. Его угнетало возобновление давно истребленного в себе правила вставать и куда-то идти под игом долженствования. Оскорбительный аспект парного труда, заключавшийся в том, что Николашин выгодно контрастировал с продавцом, возмущал Нестора, хотя возмущение это он без труда подавлял, понимая, кто он и что он. Оно, однако, отравляло даже прелести стабильного заработка, ибо Нестор, питавший слабость к философии, еще умел объективизировать ситуацию и ощутить всю горечь навязанной роли. Не мог он не заметить и того, что отношение к нему Николашина стало меняться. Первоначальная предупредительность постепенно испарялась по мере того, как руководитель дуэта убеждался в прочности крючка.

Через несколько дней, при неизменном объеме продаж, гонорар Нестора сократился на треть, а после – еще на четверть от базовой тарифной ставки.

— Высокие заработки не идут тебе на пользу, — высокомерно заявил Николашин, раздувая ноздри и обоняя утреннего Нестора.

Нестор не смел возразить и помалкивал. Мука усугублялась тем, что в Николашине, пребывая с ним в спайке, он усматривал свое второе «я» — благополучное и преуспевшее, своеобразное суперэго. На свалке Несторовых воспоминаний еще сохранились те, что касались его прежней жизни, молодые годы которой вполне могли потягаться благопристойностью с годами Николашина. При виде партнера Нестор словно смотрелся в зеркало и видел себя потенциального, но уже импотентного и невозможного.

Николашин, не встречая сопротивления, наглел с каждым днем. Вне вагона метро его общество становилось невыносимым. Он постоянно насмехался над Нестором, унижал его, обижал его и даже пару раз стукнул. Цивилизованное, высокоразвитоеalter ego забирало над Нестором все большую власть, неумолимо и последовательно вминая в грязь низменный придаток к своему существу, который тем временем выполнял основную, черную работу. Николашин не любил вспоминать, как на заре эволюции лично таскал коробки и сумки, как персонально натуживался, симулируя товарно-денежный оптимизм.

Так продолжаться не могло.

Поздними вечерами, отдыхая в кругу друзей от дневных трудов, захмелевший Нестор сначала скупо, а потом все пространнее жаловался на дурное обращение.

Воинственнее всех на эти сетования отзывалась Олег, чьи тормоза давно растворились в злых бытовых субстанциях. Примитивизм и кровожадность ее бессильных угроз ошеломляли даже Нестора, давно не реагировавшего на пустые филиппики. Натоптыш и Гагарин только вздыхали, ссылаясь на заведомую беспомощность униженных и оскорбленных. И только Царь Эдип, сохранивший благодаря заведованию утилем известную связь с большим социумом, сумел предложить нечто дельное.

— Покупает у тебя, значит? – прищурился Царь Эдип на излете очередного ядовитого ужина. – И пользуется, небось?

Нестор пожал покатыми плечами:

— Может, пользуется, а может, опять на продажу пускает.

Николашин пользовался. Постоянное соприкосновение с хламом заставило его полюбить хлам и возжелать хлама.

— Заныкай какую-нибудь хрень, — распорядился Эдип, запуская на удивление длинный язык в аптечную склянку и там шуруя. – Принеси мне, и я подумаю.

Через пару дней Николашин столкнулся с хитроумными каверзами, которых никак не ждал. Зажигалки взрывались у него в руках, авторучки пачкали дорогую одежду, бритвенные станки снимали щетину с мясом, бактерицидный пластырь отклеивался, таблетки для отравления комаров дымили и воняли. Нестор с невинным видом рылся в пакетах и заменял товар, но как-то получалось, что всякое новое приобретение Николашина оказывалось бракованным, нередко – с опасным для жизни изъяном. Николашин едва не выбил себе глаз зонтиком-автоматом, а после воздушных шариков полчаса полоскал рот холодной водой, чтобы унять нестерпимое жжение.

Нестору, человеку беззлобному, было довольно тягостно осуществлять эту месть. Он симпатизировал навозным жукам и певчим птицам, тайно любил все живое и даже мертвое, а потому неизменно вздрагивал, получая от Эдипа очередной сюрприз. Что до Николашина, то он был достаточно умен, чтобы сложить один и один. Наблюдая за корявыми манипуляциями Нестора, напарник вскоре убедился в реальности злонамеренных актов. Он поколотил Нестора, изругал уродом и лишил суточного жалования, чем привел в исступление обитателей парка.

Царь Эдип снабдил Нестора новой ловушкой, замаскированной под простенький бытовой прибор, которых Нестор продал мало – их осталась почти полная сумка.

— Надолго запомнит, — веселился Эдип.

Нестор, однако, не решился продать Николашину эту вещь и спрятал ее поглубже, где та затерялась среди безопасных близнецов. Через пять минут Нестор забыл о ней, ибо по свойству памяти, которое воспитывал в себе уже давно при помощи лаков и морилок, он плохо запоминал недавние события, о чем не жалел, и только далекое прошлое исправно грело его несуществующими лучами.

Торговцам повезло, они уже покинули поезд, когда проданное устройство сработало, состав остановился в туннеле и простоял там полчаса в ожидании воспламенения.

Николашина и Нестора вызвали на ковер.

— Коммивояжеры долбаные! – орали на них, топоча ногами и призывая в свидетели угрюмых южан, которые толпились вокруг, недобро посматривая на провинившихся и готовые приступить к расправе по первому знаку единоплеменного хозяина.

Николашин спас Нестора – иначе бы тот, способный оперировать сугубо метафизическими категориями, в земном же плане ограничивший свой практический разум знанием цен на бытовую химию, обязательно стушевался бы, заикаясь и мямля, тем самым ясно указывая на вмененный ему в вину истребительный умысел. Николашин, честно хлопая глазами, заявил, что знать не знает ни о каких изъянах. Более того – потребовал компенсации морального ущерба, так как подвергался опасности наравне с рядовыми пассажирами-потребителями.

Компенсацию ему никто не дал, но само требование успокоило начальство.

— Я тебя выручил, скотина, — шипел Николашин Нестору.

Он перестал пользоваться товарами, купленными у напарника; в конце трудового дня Николашин со змеиной улыбкой выгребал из карманов дребедень, возвращал Нестору и тут же штрафовал на соответствующую сумму – так, что тому вскоре стало нечем угостить друзей.

Николашин же не верил даже лотерейным билетам, боялся их. Один такой билет он вернул Нестору вместе с кипятильником; билет прилагался к последнему в структуре рекламной акции «Приблизь свое будущее». Ниже шел слоган поскромнее: «Раздвинь себе горизонты». Вечером, печально отдыхая в группе товарищей, Нестор показал им билет, а Гагарин, Натоптыш и Олег, поддерживая в Несторе бодрость, дружно глумились над этим билетом. Но Царь Эдип задумался и пообещал покопаться в свежей макулатуре, поискать там тиражную таблицу.

— Чем черт не шутит, — сказал Царь Эдип.

И черт пошутил неожиданным выигрышем. Нестору выпал участок на кладбище – собственность, все шире входившая в моду и уже не вызывавшая насмешек.

Призер огорчился: прошло много лет с тех пор, как он продал себя медицинскому институту, завещал.

Полученные деньги он потратил на что-то редкостное в его быту, исключительно вкусное и в малых дозах даже полезное для органов и систем.

Выигрыш Нестора ошеломил общество. Просвещенный Эдип отметил, что речь идет о единственном, пожалуй, случае частной собственности на землю, когда этой собственности не грозит отчуждение, связанное с переменами в политическом климате, а если и грозит, то наплевать.

— На твой век хватит, — утешил он Нестора, не замечая некоторой бестактности своих слов.

Олег, не столь подкованная в политической экономии пеленочного капитализма, смогла-таки уловить и оценить «частную собственность».

— Это ж какие деньжищи, — выдохнула она, и от дыхания ее, волной покатившегося по парку, отдаленные лютики-ромашки спрятались.

Тревожные тучи, теряя клочья, неслись по сумрачному небу. Заря, по причине дезориентации беседующих в сторонах света, была простой зарей, не утренней и не вечерней, да и вообще не просматривалась, ибо содружество сидело, околдованное разверзшейся перспективой.

Гагарин хлопнул Нестора по плечу, чавкнувшему в ответ.

— Можешь, друг, больше не работать!

Нестор рассеянно улыбался, скребя под шапочкой.

— Однокомнатная квартира, — подхватил Натоптыш. – А что? Мне батя часто снится, покойный. Зовет меня, говорит: не задерживайся, я тебе однокомнатную квартиру приготовил.

— Можно поменять на коммунальную с доплатой, — сказал Гагарин, надкусывая кем-то недоеденную и выброшенную шоколадку с орехами. – Так все делают. Там есть братские могилы?

Нестор еще не знал, на каком кладбище ему выделен приз, надо было звонить устроителям лотереи, а звонки в круге Нестора были делом редким и дорогостоящим.

— Должны быть, — уверенно продолжал Гагарин. – Ну и вот…

— Кто его пустит, могилы-то осквернять? – перебила Гагарина Олег. – Это же мученики.

— А он не мученик? – не сдавался Гагарин. – Черт его знает, кто там зарыт. Туда, знаешь, волокли не разбирая…

— Эх, да помирать нам! Рановато! – затянул Натоптыш без особого пиетета к призывам скучающего родителя.

Нестор протяжно откашлялся.

— Не продам и не поменяюсь, — заявил он твердо.

— А ну и хер с тобой, — равнодушно отозвался Гагарин.

Эдип заинтересовался:

— А почему, братан?

— Это же землица, — блаженно ответил Нестор. – У меня никогда не было землицы. У меня вообще ничего нет.

— Низы проснулись, — буркнул Натоптыш.

— Нет, — возразил ему Нестор, склонный к абстракциям. – Они еще спят. И им снится.

Речи Нестора, сдобренные спиртовой кулинарной пропиткой, вызвали всеобщее уважение.

— Ты же без документа, — осторожно напомнила ему Олег. – Ничего нет и не будет.

Друзья Нестора страдали теми же провалами в памяти, что и он, а потому обид друг на друга никто не держал, хотя недоразумения случались.

— Документ есть, — Нестор, кряхтя от тугоподвижности пальто, полез за пазуху и двумя пальцами вынул ту самую жуткую бумажку, бережно завернутую в целлофановый пакет. Бумажка оказалась справкой о усиленном досрочном освобождении из колонии условного режима. На сгибах рос мох, документ благоухал грибами и прелой землей. Имелась даже черно-белая фотография.

Ее сразу начали сравнивать с оригиналом, и вспыхнул спор, переросший в ссору. Нестор, спасая бумажку, отполз подальше и смиренно смотрел, как Олег дубасит Натоптыша, который сперва прикрывался локтями, но быстро опомнился и отвесил обидчице две размашистые затрещины. Царь Эдип, ухая, бил в ладоши, как в бубен, а Гагарин уснул.

Чувство собственности, пусть и не обналиченной, вселило в Нестора достаточно гордости, чтобы на следующий день он остался в парке и не пошел к Николашину.

Тот рассвирепел. Вынужденный трудиться в одиночестве, отвыкший от сумок, Николашин еле дождался сумерек. Вооружившись обрезком какой-то трубы – больше для вида, — он вошел в парк и начал высматривать, не копошится ли где что-нибудь низкое, презренное, ежедневно заслуживающее зеленых чертей. Нестора, сливавшегося с корягами, пнями и сотрапезниками, он обнаружил не сразу, и то лишь по запаху.

Численное превосходство противника слегка охладило Николашина, хотя и не слишком. Правда, трубу он выбросил. Зато оставил знаменитый зонт, которым угрожающе помахивал.

— Встань, животное! – гаркнул он, обращаясь к Нестору. – Где тебя носит? Допился?

— Не пыли, — миролюбиво ответил Нестор и помахал лотерейным билетом.

— Что это еще? – презрительно осведомился Николашин.

— Тут теперь животных нет, — нагло сказала Олег. – По имени-отчеству просим. Какое у тебя отчество?

Нестор задумался.

Николашин, ожидавший четвероногого пресмыкания, смутился.

Жалея, что с ними нет вразумительного Эдипа, Гагарин со вздохом встал и, держась за ствол молодого тополя, пустился в разъяснения. Еще до того, как они были закончены, Николашин сообразил, что Нестор что-то выиграл; от этой новости непрошеное суперэго совершенно расстроилось.

«Зачем же я отдал билет?» — убивался Николашин.

Услышав, что Нестор выиграл не какой-нибудь холодильник, а целый земельный надел, хотя бы и под могилу, он зажмурился, как будто в глаза ему швырнули песок.

— Послушайте, Нестор, — сказал Николашин как можно деликатнее. – Зачем вам участок на кладбище? Все равно на вашу могилу никто не придет.

— А вот тут ты ошибаешься, друг, — захрипела Олег. – Мы все придем. Мы ему генеральские похороны устроим. Ты что – думаешь, что если в парке гуляем, так мы и не люди?

— Боже, боже меня упаси, — засуетился тот.

…Даже обычному смертному, худо-бедно остающемуся на плаву, бывает нелегко получить законный выигрыш в лотерею. Казалось, что для Нестора на этом пути возникнут непреодолимые препятствия. Помог Царь Эдип, который прямо и косвенно уже столько сделал для друга, что запросто мог рассчитывать на долю в собственности, но Эдип благородно отрекся от этой доли, которой ему, впрочем, никто и не предложил по причине непрекращающегося угара.

Во-первых, Эдип устроил смотр своему тряпью и подыскал Нестору платье, лишь самую малость отдававшее псиной и осенью человечества – для посещения инстанций.

Во-вторых, везение, раз начавшись, не прекратилось: выигрыш пал на погост, где у Царя Эдипа водились знакомые. В этом, правда, не было ничего удивительного, ибо они, как сам Эдип, имели дело с утилем. Царь Эдип завел с могильщиками серьезный разговор. Поговорив для вежливости о глинистой почве, Йорике и курином гриппе, он перешел к серьезным вещам.

— Пусть владеет, коли выиграл, — согласились могильщики на исходе второго литра. Они имели право решающего неформального голоса при решении важных вопросов. Перед смертью все едины, а могильщики едва ли не с рождения отождествляли себя со смертью. – Пусть лежит с миром.

— Ну, положим, он не всегда лежит, — осторожно заметил Эдип.

— А и не все лежат, — поддакнули могильщики. – Иные бродят.

Царь Эдип торжественно перекрестился.

— Не балуй, — сказали ему строго.

— Пусть осваивается, — разрешили ему чуть позже, уяснив, что Нестору еще рано вставать и бродить. – Только один уговор. Бывает, надобно кое-кого подложить. Вот если он не возражает, тогда и нам интерес, потому что, как-никак, законный участок. Именной.

— С чего бы ему возражать? – поразился Эдип. – Хоть всех закопайте. Он парень покладистый и любит коллектив.

— Добро, — солидно кивнули могильщики, делая окончательный выбор в пользу добра – не без заведомой к нему склонности, ибо характер работы требовал, чтобы оно неизменно прослеживалось в бесконечных деяниях зла. Выпитые литры, в которых содержалась истина мироздания, немало тому помогали, но вынуждали ко вдумчивому хождению по лезвию ножа. Вино, освященное Создателем, при разумном употреблении приоткрывает лишь одну, благую часть этой истины, зато при неразумном – всю целиком.

На этом везение закончилось.

В первом же учреждении, где Нестор вынул свою страшную бумагу, зажали носы. Не помог даже подарочный литр, на который скидывались всем миром.

А потому Николашин, предусмотревший такой поворот дела, возобновил свои домогательства.

— Оформим на меня, — втолковывал он Нестору, и тот подставлял под коварные струи дрожащий пластиковый стаканчик с глубокой трещиной. – А владеть будем пополам. Соорудим вам доверенность на предъявителя.

— Предъявителя чего? – с надеждой осведомился простодушный Нестор. Ему приелось уныние, мешавшее выпытывать у природы исчерпывающие ответы на бесхитростные вопросы.

— Чего угодно, — рот Николашина растянулся в обнадеживающей улыбке, отрезая подбородочную шею от головы. – Все будет замечательно, что ни предъяви.

Он искренне планировал оговорить все это в письменном виде и столь же искренне рассчитывал избавиться после от Нестора каким-нибудь незатейливым способом.

«Спрятать сумку с товаром и свалить на него. Его посадят!» — ликовал Николашин.

— А ты кто вообще? – Олег приподнялась на локте и тут же, обессилев, упала назад, весьма блаженно.

Николашин натянуто улыбнулся.

Натоптыш погрозил ему пальцем:

— Нас не нагнешь!

Сказав это, он волшебно зевнул, подтянул к себе украденную из приемника-питомника подушку, но ложиться не стал, ибо уже лежал.

— Никогда, — Николашина передернуло, когда он ощутил омерзительность подобного действия во всей его буквальности и предполагаемых последствиях. Он изготовился к уговорам, но к вящей досаде своей увидел, что собеседник лишился чувств, так и не попрощавшись с явью не то что в подобающих выражениях, но даже мимически.

Тогда Николашин пустился на ловкий трюк. Явившись спозаранку и растолкав аудиторию, которая так и не уловила паузы в беседе, он самым дружеским тоном излил на нее свою благодарность.

— Не пыли, — застонал Гагарин, участвовавший во вчерашних дебатах утомленными мыками. – За что спасибо-то?

— Но как же? – Николашин изумился очень естественно. – Мы, кажется, все уладили к общему удовольствию сторон. Дружище, — позвал он Нестора с нескрываемой лаской, — потрудись привести себя в достойный вид. Нас ожидают сильные мира. Это не займет много времени.

Николашин подкрепил сказанное сторублевкой: помахал ею; к нему потянулись руки в яростном желании стать крыльями.

— После дела, — значительно возразил Николашин.

Умоляющие междометия и жесты, замелькавшие на парковом пятачке, понудили Нестора сложить оружие. Он и сам понимал несовместимость своих верительных грамот с хищническими запросами делопроизводства.

Царь Эдип, однако, завернувший на огонек под вечер, когда все уже было кончено, заявил, что так он этого дела не оставит.

— Я приготовлю кое-какие гарантии, сюрприз, — изрек он, сгорая от ярости. – К неудовольствию пайщика.

— Я тоже, — кивнул ему Нестор, и это было совершенной неожиданностью. – Пусть мертвецов хоронят мертвые.

Собравшиеся слушали его с раскрытыми ртами, зная по опыту, что мудрость – наследие дней благоденствия Нестора – уже начинается и скоро взорвется звездою надежды.

— А живые будут жить, — молвил Нестор твердо и скромно. Видя непонимание, он уточнил: — Там жить.

…Исход из парка, не откладывая, осуществили дня через три-четыре. Никто не считал этих дней на пальцах. Значимость путешествия отразилась в подземной поездке на метро, где Гагарин, к примеру, не помнил, когда и был в последний раз, а остальные – за исключением Нестора – не помнили о метро вообще ничего. Нестор провел друзей под пристальным и неодобрительным взглядом милиционера, продолженного в дубинку. «Транспортная торговля», — прохрипел Нестор, тыча пальцем в живот Гагарина.

На кладбище все четверо появились вконец утомленные и злые. Царь Эдип, лучась неземным светом и подмигивая, встретил их у главных ворот.

— Идемте, божьи люди, — возгласил он с гостеприимными нотками начальника утиля. – Ступайте за мной – и вы обретете вечную память.

В его речах угадывалась доброжелательная ирония. Натоптыш упал, и Царь Эдип, порывшись в карманах, оказал ему первую безвозмездную помощь переливанием из полупустого в порожнее.

— Никогда не понимал людей, которых не радует наполовину полный стакан, — прочувствованно заметил Нестор, гладя шапочку, но не ту, что на голове, а красную, готовую к употреблению волками, которым после разные охотники до морализма и судебно-медицинских открытий вспарывают поджарые животы.

— Вас, друзья, ждет много удивительного, — не сдержался Эдип, обращаясь к ним уже в манере сверчка-долгожителя перед холстом с нарисованным очагом.

И в самом деле: их взорам предстали удивительные вещи.

Процессия растянулась; то одним, то другим приходилось останавливаться в ожидании упавших; когда же дошли до участка, который Николашин бесстыдно переписал на себя, уже никто не сумел устоять на ногах при виде надгробья – хотя бы и старенького, не выходившего из обращение последние двести лет. Древние надписи затерлись, зато красовалась новая, позолоченная: «Нестор»; ее, чуть кривую, подпирала резная веточка с двумя неприличными желудями; ниже был обозначен год рождения, за которым следовал многообещающий прочерк, а еще ниже – «Ты всегда с нами»: слова, до которых подпоенные Эдипом словорубы становились тем охотливее, чем больше пили.

Эдип собственноручно насыпал уютный холмик и возложил венок, украденный по соседству. На траурной ленте еще удавалось прочесть: «Дорогому отцу и сыну от Академии тыла и транспорта».

— Я хотел поставить стопарик и положить корочку, — повинился Эдип, — но у нас уже ничего не осталось. Я хотел зажать остатки, но люди отказались рубить «с нами».

— Ну и хорошо, — успокоил его растроганный и великодушный Нестор. – Вышло бы еще лучше.

— Оградка-то, оградочка, — шептала Олег, щупая подрагивающими руками ржавую, скособоченную оградку – тоже позаимствованную у кого-то безответного.

Ей вторили стонами слабые мира иного – во всяком случае, хотелось в это верить, иначе бы звуки, долетавшие до новоселов, оказались слуховыми галлюцинациями, а шевеление окружающей почвы – зрительными.

— Высадим цветочки, — приговаривала Олег и вдруг, осознав обстановку, зарыдала, рухнула наземь и обняла надгробье, призывая недосягаемого Нестора.

— Тут я, тут, — сумбурно топтался Нестор. Его утешения звучали неуклюже и не вредили оплакиванию.

Оставив Олега погоревать о женском и неизбывном, все остальные наладили бивуак. К закату, когда Олег вздремнула, не выпуская ледяного камня, пришел Николашин. Отработав день в одиночку, он завернул полюбоваться на место под солнцем, похищенное у жалкого довеска.

Обустройство могилы ошеломило Николашина. Правда, неудовольствие было непродолжительным, ибо Николашин быстро увидел всю тщетность этих стараний, так что оно его рассмешило. Досадовал он только на предстоящие хлопоты с выселением, но в самом успехе последнего не сомневался.

— Земля вам пухом, — он искривился в саркастической улыбке.

Кладбищенские вороны, встревоженные кощунственностью его слов, снялись с горевавшей липы и гневно залаяли – таким был их праведный грай, благо вороны – известные собаки среди птиц.

Нестор втянул голову в плечи.

Натоптыш не без наглости привстал, прихватив по пути стаканчик:

— Помяни покойника, — велел он сурово.

Могиловладелец хмыкнул, сбил шляпу на лоб и почесал в затылке.

— А что? – воскликнул он бодро. В предложении Натоптыша он учуял пророчество как руководство к будущим операциям с недвижимым Нестором. – И выпью, по-нашему, по-православному.

Он опрокинул стакан и, непривычный к выпитому, вытаращил глаза, схватился за горло. Стаканчик упал, и скорбный ветер понес его прочь, баюкая и напутствуя. Николашин стал оседать.

— Зажуй, — Натоптыш протянул ему что-то черное.

Николашин, синея лицом, не отвечал.

— Эй, друг, — забеспокоился Гагарин и приподнялся так, что присел на корточки.

Обидчик и насмешник опустился на холм, дернулся, пустил пенные пузыри и затих.

— Ну, приплыли, — сказала Олег, выдергивая из-под него ногу. Той же ногой она пнула Николашина в мертвое ухо.

Гагарин вскочил на ноги.

— Быстро! – призвал он, качаясь. – Где тут заступ? Его надо поскорее зарыть. Пока нас на собачьи консервы не переделали.

— Где зарыть-то? – спросил Натоптыш, тупо глядевший на Николашина и постепенно проникавшийся уверенностью в смертоубийстве.

Гагарин упер руки в боки и захохотал:

— Где? – передразнил он, срываясь на вой. – Где мы, по-твоему, отдыхаем?

Царь Эдип сбегал за инструментом, и через час исступленных земляных работ Нестор проводил свое суперэго в последний путь.

— Он хотел от меня невозможного, — сокрушенно признался Нестор. – Мне не будет его не хватать. Потому что мне себя много.

В последующие дни, потянувшиеся мятой лентой с грибными красными шапочками по обочинам, Нестор вставал и ложился с приветственными и прощальными словами.

— Здравствуй, Нестор, — он кланялся надгробью, где за черточкой обозначился текущий год.

Всходило солнце, и Нестор, озирая нагромождение могил, не переставал удивляться тому, как низко пал Утренняя Заря вчерашним вечером.

— До свидания, Нестор, — кланялся он на закате, потрясенный неизбежностью нового утра.

— Что ты, что ты, Нестор! – причитал и сучил ногами ночью, разбуженный призраками.

Днями он пропадал у словорубов, с которыми крепко сдружился.

— Слово не воробей, — похвалялись словорубы и в доказательство показывали зубило и молоток. – Вырубишь – не воротишь.

— Меня отменно вырубили, — соглашался Нестор.

Иногда он поправлял новых товарищей:

— Вы путаете. «Что написано пером, не вырубишь топором» — вот как правильно.

— Это неправильно, — негодовали те. – Как это не вырубишь?

И обводили окрестности царственными жестами.

Нестор, боясь немилости, не перечил.

— Верно, — говорил он. – В начале было Слово. И ничего не начало быть без этого слова, — добавлял он, мысленно возвращаясь к надгробной надписи, унесшей непрочную толику его бытия.

© май – июль 2005

 

 

ФЕРМЕНТАЦИЯ НЕСТОРА

По Малой Конюшенной улице приветливо плавали разноцветные воздушные лучи; вечереющее небо полнилось гроздьями шаров. Отовсюду – из кофеен, бутиков и всякого свойства салонов – наигрывала музыка, утопавшая в ретро. Далеко-далеко заливался аккордеон, совсем по-парижски, обещая речной трамвайчик под вылинявшим андреевским флагом. Прохожим чудилось, будто снимают кино: и в самом деле – достали откуда-то настоящего постового пятидесятых годов, который весь в белом стоял, свистал и регулировал, хотя регулировать ему было нечего: улица давным-давно закрылась для проезда транспорта, освободившись для безнадежного, на века, восседания скорбно-брезгливого Гоголя. Сияли рекламы, и все их заморское содержание терялось в исконно советских росчерках и буквенных завитках. Двери добротного здания были распахнуты, и в проемы не только дверей, но даже ворот устремлялся говорливый поток, оживленная публика. Иной мог решить, будто кино, которое тут, конечно же, снимают, посвящено какой-нибудь важной советской дате – 7 ноября или Новому Году; и не задержатся хлопнуть шампанские бутыли, и серпантин, и конфетти, и ватный снег повалит с небес под вальсы Штрауса… Однако не все в окружающем виделось праздничным, иные нахмуренные и озлобленные рожи с печатью вечного недовольства и вечного недоверия отравляли эфир, а именно эти и шли себе, и шагали в распахнутые двери гостеприимного здания, старательно вчитываясь в какие-то прихваченные с собой бумажечки. Не помогали ни юные гимнастки в цилиндрах, ловко перебиравшие ногами на полированных шарах; ни подчеркнуто русский герасим-мужик с медведем на цепи, снабженным табличкой «МуМу», ни протестантски корректные клоуны из семейства Макдональдса, не без опаски время от времени прохаживавшиеся на руках. Все это шоу было шито белыми нитками и грозило разъехаться в любую секунду, тем более что к Гоголю уже подкрадывалась стайка нацболов с черно-красными флагами и зеленым лозунгом, по-арабски призывавшим освободить Кавказ и вернуть его человеку с непечатной фамилией. Милиция кучковалась по двое и трое, курила, похохатывала, а в рациях у них, тесных и жарких, уже кто-то хрипел, кого-то пытали и он сознавался: я первый… я четвертый, седьмой… Устроители мероприятия нервничали, ибо ждать можно было чего угодно; они активно заталкивали людскую массу в вестибюль, не забывая раскланиваться и рассыпаться в славословиях: здесь уже начиналась их территория, на которой пришельцев не так-то просто было побить. Искусственный и – в старых ритмах исполненных – особенно жалкий праздник, оплаченный снаружи, внутри здания выпускал-таки пар. Кастрюльная крышка взвивалась под потолок, и лезли наружу вчерашние щи; густые, болотистые, удушливые, из которых не выдерешься.

Ферментация Нестора

Мрачных и унылых приглашенных усаживали в партер, позволяя не раздеваться. Те и сидели: насупленные, в расстегнутых шинелях и пальто, да в нестерпимо душных шубах; дамы обмахивались смрадными платками, мужчины протирали лысины шарфами. Гремела музыка – хип-хоп, что большую часть времени бубнил на заднем плане, заранее исключая любые вальсы, но по заказу, по мановению руки ведущего – эпилептически взрывался. Тогда стоявшие на сцене солидные дамы и господа брались за руки и хороводом скакали-выплясывали вокруг исполинских парфюмерных тюбиков. Эти колоссы, картонные макеты, символизировали разнообразные кремы и масла, способные защитить от солнечной радиации, кровососущих паразитов и нескромных взглядов.

-Да-да-да-да! – пели дамы и господа, раскачиваясь в хороводах, словно на детском утреннике.

И далее – в стихах и песнях – они рассказывали истории своего головокружительного успеха. Они – не имея за грошой ни души… ох, извините, любезные гости – ни гроша за душой – явились сюда, как и вы, и тоже пришли в абсолютное недоумение, не поверив, что можно так быстро и сказочно разбогатеть. И это при том, что первый взнос составляет всего-навсего тридцать три и три десятых цента в день – для вашего же удобства мы собираем сумму сразу за месяц, чтобы вам стало комфортнее…

— Вам раздадут анкеты, их обработают, и те счастливцы, которые пройдут отбор и удостоятся чести работать в нашей компании под руководством самого… да вот же и он! глядите, он прибыл!

Где-то над крышей пророкотал вертолет.

Глава компании, румяный и белозубый Дик Саккер, спустился по боковой лестнице, приветственно помахивая пухлой рукой.

-… Встречайте Дика Саккера! Тем, кого отберут сегодня, готовится особенный бонус…

— Да херня это все! – раздался гневный голос из середины партера. – Голову морочите! Взносы заплатишь – а кому потом впаривать ваше барахло? Какой, на хер, отбор! Вы же гребете всех подряд! Ваша анкета – фуфло, вам наши адреса нужны и телефоны, чтобы доставать и дергать на свои шабаши! Дожимать чтобы под музыку! Чтобы взносы качать! Вы всех возьмете, не брезгливые…

Нестор, сидевший в предпоследнем ряду партера, обеспокоенно заворочался. Зал был изрядно набит, но места по соседству с Нестором пустовали. Всему виной, наверное, были глаза Нестора, отрешенные на его буряцком лице, высушенном степными ветрами – во всяком случае, это была только одна из версий случившегося с лицом. Возможно, что лицо его было не буряцкое, а просто отечное и сразу же высушенное-отравленное бытовой химией, которую Нестор принимал, как бифидобактерин, кефир или полезный молочный продукт «Актимель». Вдобавок от Нестора попахивало чем-то неопределенным настолько же, насколько и нестерпимым; испарения восходили из валенок, мешались с аурой ватника и укрывались миазмами, расползавшимися из-под вязаной шапочки, вечной спутницы Нестора, намертво приросшей к его голове, хотя иногда он умел почесаться под нею. И вот еще важное: Нестор почесывался и тем подселял в сознание окружающих энтомологические сомнения, тесно переплетавшиеся с инфекционными.

Нестор работал подсадной уткой.

На мероприятиях такого рода обязательно находился проныра, который, распираемый собственной правотой и желанием послужить для набившихся в зал полуобезьян новоявленным Данко, возжигал факел истины и с места разоблачал очередную фирму. Фирмы действительно интересовались вступительными взносами приглашенных, но замыслы их были еще чернее: они брали всех, без разбора, только записывайся, только плати; более того – они доподлинно знали, что при хорошем сочетании ловкости, артистизма, бессердечия, наглости, расторопности и алчности продукцию их продать не так уж и трудно. Однако эти важные качества имелись далеко не у всех, о чем вербовщики умалчивали. Им был известен закон: один к десяти. Из десяти записавшихся в коммивояжеры лишь один находил в себе силы вертеться, крутиться и пробираться к верхушке. Остальные девять шли в отбросы, это был шлак, неизбежный побочный продукт делового предприятия. Но они, эти девять, были отчаянно нужны – чтобы нашелся десятый. Их всех до единого полагалось околдовать, заворожить, соблазнить, свести с ума, обобрать, и только после этого начинала работать статистика, оставлявшая большинство за бортом.

Как раз на случай подобных выходок и нанимался Нестор. Он нанимался за доллар.

«Мы не всех принимаем! — возмущалась компания в лице пританцовывающего ведущего. – Нам не каждый подходит! Эй, гражданин! Вот вы, например, нам совершенно не подходите, извольте покинуть помещение, где разговаривают о серьезных вещах и серьезных деньгах»!

Этот трюк неизменно производил впечатление.

А потому Нестор, когда партерный выскочка покусился на святое, оглушительно захрюкал, встал с места и принялся бродить по проходу, создавая на лице искательный вид. Как бы не выгнали этого крикуна вместо Нестора, как бы не оставили Нестора сосать лапу! Пора отрабатывать жалование!

— Вовсе не всех! – закричал ведущий. – Эй, господин в неподходящей одежде! Да-да, я к вам обращаюсь!…

Нестор, умело изображая предельно пьяное существо, остановился, вопросительно поднял глаза и постучал себя по груди.

— Вы, вы! Выйдите вон! Вас мы не примем, даже если вы нас очень попросите…

Иногда бывало, что партер безмолвствовал, и Нестору приходилось самому выкинуть коленце: рыгнуть, выпустить газы, выкрикнуть что-нибудь пьяненьким голосом – да хоть бы и усомниться все в том же конкурсе и надобности анкет, которые никто не анализирует, не тестирует по Кеттеллу, не высчитывает IQ, не носит к графологу… Тогда очередной ведущий с дьявольским хохотом отвечал Нестору, разбивал все его возражения в пух и перья:

— Вот именно вы-то как раз нам и не подходите! Извольте удалиться и не мешайте вести собрание. Попросим на сцену нашего заокеанского гостя, друга всех парфюмеров, мультимиллионера доктора Дика Саккера!…

…Расчеты производились после бала. Тот же ведущий, когда публика уже рассаживалась вокруг столиков и поступала в распоряжение охмурял низшего звена, заруливал в туалет и обнаруживал Нестора бодрствующим в самой дальней кабинке. Под голову-шапочку бывала подложена швабра. Ведущий утирал со лба пот, извлекал неожиданно тощий бумажник и с сожалением передавал Нестору долларовую купюру, какая похуже; Царь Эдип, один из товарищей Нестора и приемщик вторсырья, человек с технической жилкой, однажды попытался пририсовать к единице пару нолей, но ему повезло: в ближайшем обменном пункте ему дали целых сорок секунд на то, чтобы убраться оттуда навсегда и желательно – гусиным шагом.

Нестор был доволен работой, ибо доллар вполне обеспечивал его бытовой химией; иной раз ему случалось побывать на двух презентациях, и тогда он даже что-то съедал или выпивал благородное. Парфюмерные фирмы оккупировали город, просеивая его сквозь коммерческое сито, и дело находилось для всех: нанимался Нестор, нанимались его друзья – Натоптыш, Гагарин, бывшая женщина-медсестра – а ныне Олег: тоже, возможно, все еще женщина; не брезговал долларом и Царь Эдип, высшая каста – с паспортом и трудовой книжкой. Они покидали либо парк, где у них было обустроено лежбище, либо богатую, волею случая народившуюся могилку Нестора, хоть и был он покамест среди живых, но так уж распорядилась судьба, и могила существовала в природе, а кто в ней лежал – о том повествует другая история. Покидали могилку и парк и разбредались, кто куда – в дома культуры, в белокаменные дворцы, отданные на откуп Дику Саккеру. И жили, мнилось им, гораздо лучше, чем в прежние времена.

Человек, к сожалению, создан так, что ему постоянно хочется чего-то большего.

Сегодня наниматель Нестора допустил неосторожность и заплатил при свидетеле, который журчал себе струйкой в соседней кабине. Самой передачи денег этот свидетель видеть, конечно, не мог, зато ему удалось уловить отдельные слова, из которых сущность сделки явствовала со всей очевидностью. Уже все приглашенные разошлись – одни окрыленные, другие озлобленные, но этот один задержался в буфете, который лениво работал при свете интимных ламп. Размышляя над только что состоявшимся представлением, этот гость задумчиво наливался дорогим пивом, пока оно не попросилось на выход. Гостю было понятно, что он посетил жульническое мероприятие, которое, к сожалению, по недосмотру юного законодательства не наказуется в уголовном порядке, и он вознамерился забрать у жизни все, что ему оставалось тем вечером перед выполнением собственной службы – утешиться пивом, фисташками и сравнительно свежей форелью на подсохших ломтиках булки. Его по причине, которую мы позже поймем, прямо-таки перекашивало от этих бутербродов. Беседа в соседней кабинке чрезвычайно его заинтересовала. Проницательный гость догадывался, что все местное действо было отрежиссировано до последнего вздоха, но не додумался, что и этот урод, это рожденное канализацией чудовище тоже, оказывается, состояло в сговоре с мошенниками-парфюмерами.

Фамилия мочившегося была Плечевой, и он был весьма состоятельным, но жадным человеком, любителем пожинать, где не сеял. Поэтому он и шлялся по разным сомнительным сборищам, надеясь срубить деньжат, втереться, вскочить на подножку убегающего трамвая; был завсегдатаем казино, да и простецкими игровыми залами для привокзальной шпаны тоже не брезговал. Он твердо уверился, что парфюмерия – не его дело, и при удачном раскладе вложения окупятся лет через пять, да и то с условием рабского, непосильного, а главное – самостоятельного труда при параллельном обогащении вышестоящих. Это обстоятельство его особенно раздражало. Он не любил приносить дивиденды неизвестным людям, хотя жизнь устроена так, что этим все-таки приходится заниматься в той или иной форме.

Кассир вышел из кабинки, и Плечевой застегнул штаны. Он не торопился сливать воду и ждал, когда следом выползет Нестор. И вот Нестор вышел – неспешно, вдумчиво, пересчитывая бумажный доллар. Тогда объявился и Плечевой. Он направился к раковине, нисколько не удивляясь тому, что Нестор даже не посмотрел в ее сторону. Буян притих и даже протрезвел, лицо застыло, глаза подернулись туманом, сошедшим с далеких тибетских гор. Он, Нестор, и не был буяном, он был созерцателем и философом – по мере способности, а в прошлой, уже почти вымышленной жизни, даже слыл образованным и начитанным человеком. Но в том-то и состоял парадокс, что человеком он был в позабытой жизни, и человеком он оставался в теперешнем состоянии – пускай непохожим, но не слоном же, и не тигром, и не простейшим микроорганизмом, как бы ни сомневались в этом иные высокомерные личности?

Это была загадка, и Нестор без устали трудился над ее решением.

— Мужик, задержись ненадолго, — велел ему Плечевой.

Нестор остановился, смекнув, что сейчас он лишится доллара. Его отберут.

Мужчина, его окликнувший, смотрел на Нестора искоса и энергично мыл руки под мощной струей рыжеватой воды.

— Ты что, на ставке у них? – строго спросил Плечевой. Он был высок, вальяжен, породист и недосягаем ни при каких обстоятельствах.

— Содействую рекрутингу, — не без достоинства молвил Нестор, всем своим видом выказывая желание немедленно уйти по важному делу.

Его собеседник изумился, хотя Нестору были знакомы и не такие словечки.

— Ну, жулье! – восторженно вскричал здоровяк. – Рекрутинг – кто бы мог подумать! Значит, тебя приглашают, чтобы выставить вон – чтобы и я боялся, что и меня выставят? Как тебя? Меня и тебя – и никакой разницы?

Нестор, пользуясь многоречивостью незнакомства, упрятал доллар так глубоко, что и сам не понял, куда тот попал – то ли еще остался в одежде, то ли незаметно вошел в телесные лабиринты: врос, втянулся под кожу, осумковался и приготовился воспалиться.

Плечевой подтянул штаны, подбоченился.

— Из-за такого отродья порядочные люди выкладывают, между прочим, солидные деньги! Покупают липовые контракты и патенты! Носятся, очертя голову, по городу, не зная, кому бы впарить ваш сраный одеколон от Дика Саккера!

Ворча и негодуя, он пошел к выходу, но там, вне туалета, уже перешагнув спасительную черту, неожиданно замер: ему пришла в голову какая-то мысль.

— Послушай, — он вновь повернулся к Нестору, и теперь его полное, веснушчатое лицо выражала заинтересованность нового типа: полупрезрительную, и в то же время потенциально выгодную для Нестора. – Ты зарабатываешь здесь какие-то крохи, чтобы не загнуться с голодухи. А хочешь заработать прилично? К сожалению, только один раз, но при твоем житье хватит надолго.

Нестор не раз и не два удостаивался подобных предложений. Как правило, его приглашали на гоп-стоп – стоять на стреме, или еще на какое-то весьма похожее дело; случалось, что какие-то безнадежно больные люди – в том числе наркоманы — хотели его уестествить, а то и сами стремились подвергнуться уестествлению посредством Нестора; на последнее он давно уже не был способен, а к первому варианту испытывал недоверие: что, за возможность пообладать Нестором ему еще и заплатят какие-то деньги? Жизнь, которую он вел в обществе Натоптыша, Гагарина и Олега, давно смела перед ним немногочисленные нравственные барьеры, остались лишь барьеры практического, разумного свойства. Нестор был гадок настолько, что после уестествления с ним сделать могли только одно – сейчас же убить его, расчленить, закопать, а после и над собой проделать все то же самое по случаю нестерпимого стыда.

Ему бы уйти, но существование Нестора полнилось парадоксами. Любое предложение, потенциально способное принести тебе пользу, приходится выслушать даже при шансах один на миллион.

— И что надо делать? – Сколько раз, сколько бесчисленных раз произносил он эту нехитрую фразу!

— Для начала пойти со мной. Тут недалеко. Я там работаю, и тебе лучше увидеть все на месте, самому.

Дело прояснялось. Его умертвят и продадут на органы, а то и целиком, но живым – на Кавказ, восстанавливать цветущую республику и населять собою какую-нибудь яму. Плечевой в полной мере прочувствовал все опасения Нестора. Прежде чем тот отказался, тот уточнил:

— Пойдем по разным сторонам улицы. А ты как думал – не вместе же нам прогуливаться, под ручку? Сейчас восемь вечера, народу достаточно, бояться нечего. Когда дойдем до места, я войду внутрь, а ты постой, походи, погляди, но только за мной не суйся – выкинут и отобьют печенки. Когда успокоишься, я вынесу тебе кое-какую одежонку, тогда тебе можно будет пройти. Посидишь, послушаешь… я даже намекну: поешь! Может быть. У тебя же есть целый доллар! – расхохотался Плечевой.

Нестор соображал недолго: действительно, опасность была минимальная. Не больше, чем в обычные дни, чем всегда. В конце концов, он и так ежедневно рисковал быть пойманным, проданным, съеденным, расчлененным.

— Добро, — согласился Нестор, и Плечевой приказал ему переждать три минуты и после этого покинуть здание. Он, Плечевой, будет неторопливо двигаться по направлению к Гоголю. У Нестора не было часов, и ему пришлось приложить известные усилия, чтобы не сбиться, считая до ста восьмидесяти – хотя у него был навык, ибо случалось ему вываливать на прилавок и по сто восемнадцать, и по сто девятнадцать пятикопеечных монет.

На ста четырнадцати он уже стоял при стеклянных дверях и пялился на улицу. Плечевой был виден отчетливо: его широкая спина в дорогом сером плаще медленно удалялась к Невскому.

— Сто пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, — протараторил Нестор и шагнул за порог. Очевидно, Плечевой тоже считал или украдкой взглянул на часы, потому что немедленно перешел на другую сторону.

«На Невском легко затеряться», — тревожно подумал Нестор. Но Плечевой вдруг остановился, задумчиво помахал зонтом с резной ручкой и повернул назад; Нестор дождался, когда он прошествует мимо, после чего засеменил вдогонку; теперь они держали курс на Инженерный замок – или на Спас-на-крови, а может быть, на Летний Сад – в общем, куда-то туда, на Марсово поле.

Они шли переулками и проходными дворами, однако ни разу не удалились от центра; кружили и петляли, переходили мостики, пока вдруг не свернули в очень темную улочку, совсем короткую, и Нестор ее вовсе не помнил, а должен был; она была кривенькая, совсем не питерская, а скорее, московская, и уходила вниз, выложенная булыжником. Это была пешеходная зона, машин не было, а все дома стояли тоже какие-то не совсем питерские – во всяком случае, не из эпохи Невского проспекта и прилегающих окрестностей, а что-то посовременнее, из позднего сталинизма, с признаками ампира. Их не коснулись ни реставрация, ни реконструкция, и освещение было скудное, а липы и тополя казались какими-то нетерпеливыми, наспех подсаженными и готовыми при первой возможности воспарить и улететь куда подальше. По опыту Нестор знал, что в любых городах, особенно крупных, существуют такие вот закутки, которые даже нанесены на карту, но странным образом не задерживаются в народной памяти; они подобны дырам или щелям, ведущим в иные пространства, и Нестор, который сам во многом напоминал собой такие диковины, любил пофилософствовать и подумать: а что, если и он персонально в развитии личном постепенно приближается к превращению в такую дыру, способную лопнуть в любую секунду и что-нибудь втягивать в себя или выплевывать из себя? Недаром ведь бомжи вроде него систематически исчезают бесследно, как будто их не было. Молва указывает естественные, обыденные причины, но правды в итоге не знает никто, а если кого-то и укокошили при свидетелях, то это еще не объясняет исчезновения остальных…

Задумавшись и замечтавшись, Нестор едва не упустил из вида Плечевого. Тот – и даже на расстоянии было видно, что он раздражен – постоял возле приземистого трехэтажного дома, как будто вдавленного поглубже между двумя соседними, повыше, пока не дождался внимания Нестора; тогда он быстро нырнул под арку, в кромешную темноту. Дело принимало опасный оборот, и Нестору не хотелось неприятностей, но любопытство и вечная, неистребимая человеческая надежда на лучшую долю погнали его туда же, во мрак, и там его никто не ударил палкой по голове, не повалил и не избил ногами.

Под аркой было безлюдно, если не считать мусорного бака. Когда глаза Нестора привыкли к темноте и он обследовал гнилостный дворик, куда выходила арка, ему открылось, что прямо под аркой, в стене, имеется черная железная дверь с глазком. Он понял, что Плечевой скрылся именно сюда, и приготовился ждать. И поступил совершенно правильно, так как минут через десять дверь приотворилась, из-за нее вырвался сноп ослепительного малинового света. Чья-то рука швырнула Нестору рабочий комбинезон, очень и очень приличные ботинки, фирменную кепку с длинным козырьком, темную рубашку – заношенную, но выстиранную. Дверь захлопнулась, медлить не было смысла. Нестор быстро переоделся; особенно тяжело ему было расстаться с шапочкой, и он затолкал ее в карман ватника; всю старую одежду он скатал в пахучий рулон и положил в бак, который, оказывается, подвернулся очень кстати. Оставалось лицо. Ну что же – лицо… с лицом ничего не поделаешь. Когда бы нельзя было с лицом, дали бы маску или платок какой… на всякий случай Нестор поглубже натянул кепку и примял козырек, нагибая его как можно ниже, и вот уже тень пала на несторовы черты.

За ним, вероятно, следили в глазок: едва он принарядился, как дверь отворилась вторично, уже настежь. В проеме стоял Плечевой, который тоже переоделся во фрак и бабочку, добавив еще и монокль. Он был ослепителен, и Нестор отступил.

Плечевой, против ожидания, сконфузился.

— Да вот, — сокрушенно проговорил он, — и нашего брата соблазняют черти, и нас затягивает в лохотроны… Казалось бы – ну мне, мне-то на что ваш Дик Саккер с его дешевым дерьмом? я, слава Богу, не нищенствую – а вот, попутал бес. Ну, проходи… между прочим, как тебя звать-величать?

Нестор назвался, Плечевой пожал плечами. Удерживая Нестора в предбаннике, он приступил к инструктажу:

— Наверно, ты догадываешься, что это место для избранных посетителей, что пускают сюда не всех, и что нам нет надобности светиться где-нибудь на виду у широкой общественности… Ты подозреваешь, что здесь нарушаются или не соблюдаются некоторые законы и правила, и это не афишируют… Нет, ничего уж такого явного-уголовного, никакого кокса и никакого экстази, пусть травятся гопники… Немного стриптиза, но главное – кухня… У нас исключительная, экзотическая кухня, у нас бывают лишь отъявленные, прожженные гурманы, члены клуба, простую прохожую скотину сюда не пускают. Смотри и мотай на ус, оценивай и примеривай на себя, не высовывайся, держись в сторонке. Ты – разнорабочий на подхвате, работник склада, временно без занятия. Приткнешься в уголке, чтобы не бросаться в глаза, и сиди себе тихо. Персонал предупрежден, тебя не тронут, главное – чтобы ты не оскорбил своей рожей уважаемых посетителей. Их сразу стошнит… И смотри у меня, — Плечевой насмешливо погрозил ему пальцем, — не вздумай тут что-нибудь стянуть. Плохи будут твои дела, если стянешь…

Все эти распоряжения и советы были отлично понятны и близки Нестору, он и сам не намеревался высовываться и привлекать к себе внимание. Заняв наблюдательную позицию в указанном месте, он моментально уразумел, насколько оно выгодно для слежения за маленьким полутемным залом, который периодически озарялся вспышками то малинового, то ультрамаринового света. В зале была полукруглая эстрада с двумя шестами, вокруг которых обращались две юные, почти начисто обнаженные особы – как и ожидалось. Они вздыхали, приседали, как будто просились на горшок; выходили на удаленные от столба орбиты, удерживаясь вытянутой рукой и не имея силы преодолеть гравитационное поле столба; они лизали столб, обхватывали свои неправдоподобные груди, приподнимали их и натирали ими все тот же столб; иногда им удавалось-таки оторваться от полюбившегося столба и медленно, с поминутными паузами, спуститься в зал. Там они вели себя по-разному: виляя бедрами, обходили столики, или ползали на четвереньках в проходах, или садились на чьи-то слоновьи колени и принимали подношения: купюры, иной раз – несколько купюр, и ухитрялись их спрятать так ловко, что это было удивительно для Нестора: куда же, куда? полостное сокрытие? Съедали они, что ли, эти деньги?

Нестору никогда не приходилось бывать на стриптиз-шоу, и он смотрел на девиц с полуразинутым ртом. Но вскорости он смекнул, что вряд ли его будущее каким-то боком соприкоснется с этими нимфами – ведь не поставят же его к шесту. Тогда Нестор начал приглядываться к публике: в зале стояло десять круглых столов, застланных скатертями вишневого бархата; горели свечи, сверкали приборы и разнокалиберные фужеры. Люди, сидевшие за столами, принадлежали другому миру – тут нечего было расписывать, ибо кто такой был Нестор, чтобы пускаться в рассуждениях о небожителях? Он и не определил их в небожители, а просто отметил про себя, что это «очень, очень богатые люди, да в придачу хорошо друг с другом знакомые – свой круг, надо понимать, куда не берут посторонних». Но вот девицы уползли за кулисы, развратная музыка приутихла, и на эстраде высветилось солнечное пятно. Плечевой, проворно вскарабкавшийся на сцену, устроился в самой середке этого пятна и зычным голосом, не прибегая к микрофону – которого там, кстати сказать, и не было – объявил:

— Кофе, дамы и господа! Пробил час кофе, время пить кофе!

Зал разразился аплодисментами.

Казалось, что Плечевой и в самом деле был видной фигурой в этом полуподпольном ресторанчике, держал здесь масть. «Метрдотель! – осенило Нестора, который вдруг вспомнил слово, не имевшее хождения в его обыденной жизни. – Метрдотель! Или вообще хозяин всего… Нет, заправилы отсиживаются по норам – может быть, даже не здесь…» Плечевой зажмурился от удовольствия.

— Как всегда… мы, уважаемые дамы и господа… приглашаем на сцену источник! И сегодня я могу поручиться в том, что никто из вас не останется равнодушным. Это… — Он понизил голос до шепота и вдруг загремел наново: — Вам нет нужды слышать эту фамилию! К чему тавтология, зачем ненужные повторы? Встречайте!…

Он даже не стал бить в ладоши, ибо такое битье оказалось бы слишком ничтожным, неприличным знаком уважения к тому, кто появился на эстраде. Нестор выпучил глаза: не может быть, он обознался. Он не смотрел телевизор, зато газеты время от времени попадали ему в руки и он их почитывал; на сцене стоял и улыбался человек, который… Да нет, это очередной лохотрон – такой человек не сможет явиться под арку, где мусорный бак, его просто не отпустит охрана, ему запретят. Значит, двойник? Чума на этот дом, двойник или не двойник, коли тут принято вышвыривать такие козыри!

Знаменитость церемонно раскланялась, провернулась на каблуках, совершивши законченный оборот против часовой стрелки, потом воздела руки, сцепила кисти в замок и потрясла ими в высоком приветствии. На правом запястье сверкнули часы.

В зале царила мертвая тишина. Судя по всему, собравшиеся были ошеломлены не меньше Нестора, и даже музыка незаметно умолкла совсем.

— Приятного аппетита, — пожелал едокам голос, отлично знакомый в стране и кое-где за ее пределами.

Вымолвив это, мужчина сделал ручкой, повернулся и быстрыми шагами ушел; Плечевой оставался стоять, как стоял, переживая сам и предлагая другим пережить потрясение. Но вдруг он повернулся к залу лицом, раскинул руки и посветлел лицом; грянула музыка, и прежние девицы – только теперь их было не две, а десять – направились в зал с подносами. На подносах стояли изящнейшие кофейники ручной работы, микроскопические чашки, лежали салфетки, ложечки.

Никто из сидевших за столиками не набросился на кофе, который, как понимал Нестор, был каким-то особенным и чем-то связанным с недавно явленной фигурой; они сидели, чуть подавшись вперед, прикрыв глаза, раздувая ноздри и впитывая аромат. Последний был и вправду силен – настолько крепок, что воспарил и до Нестора, благодаря чему соглядатай смог оценить и признать, что да: он не является – не являлся прежде и уж подавно не является сейчас – знатоком и ценителем кофе, но это был настоящий кофе, с совершенно неповторимым запахом; «квинтэссенция кофе» (Нестор, который в мусорном сообществе считался умником, не только знал многие удивительные слова, но и мог, питаясь ошметками прошлой просвещенной жизни, возвести этот кофе к платоновской идее, к прообразу любого кофе вообще).

Внезапно каждый столик оказался окруженным лепестковыми панелями, которые бесшумно выдвинулись из пола – внизу, очевидно, скрывался какой-то сложный механизм. Вогнутые панели сомкнулись, при том одна панель была снабжена изящной ручкой, и вышло, что столики и сами посетители заключены в кофейные чашки. Под музыку скрипок и флейт карусельные чашки начали элегантно вращаться, как будто на детском аттракционе, а посетители радостно галдели и вообще пребывали в великолепном настроении.

— Знаешь, сколько стоит одна такая чашечка? – шепнули над плечом.

Нестор вздрогнул и увидел Плечевого. Непонятно, о которой чашечке тот говорил – о большой, которая вращалась, или о маленькой, из которой пили.

— Завтра здесь же, у мусорного бака, но только днем – допустим, в два часа пополудни. Понимаешь, темнота, что такое два часа пополудни? Хорошо. И трезвым – во всяком случае, не в лежку приползай, иначе прибью. И чтобы один пришел. Кого увижу с тобой – ноги выдерну.

— А пожрать обещали? – напомнил Нестор.

— Завтра пожрешь. А теперь выметайся, и тихо, чтобы тебя не видели и не слышали.

Пригнувшись, Нестор помчался к выходу, у самой двери, во мраке, его схватили и обнажили, отобрали кепку, комбинезон, ботинки; потом его вышвырнули на свежий воздух. Метнувшись к бачку, Нестор обнаружил, что его прежнее одеяние цело и невредимо, и даже доллар сохранился, откуда-то выскользнув. Он быстро оделся и, благо час был поздний, поспешил на кладбище, чтобы обговорить свое новое приключение с друзьями и партнерами по горестям и радостям.

*****

На могиле Нестора, о которой пытливому читателю известно из рассказа о несторовой коммерции, уже собралась обычная компания. За могилой ухаживали по мере сил, здоровья и развитости эстетического чувства; надпись «Ты всегда с нами» систематически обновлялась, но после прочерка, которым заканчивалась дата рождения Нестора, в минуты раздоров неоднократно выцарапывались разные числа; потом, по наступлении перемирия, они затирались, а после возникали новые – соответствовавшие календарному дню, в который происходила ссора. Но вообще могила, заключенная в оградку, выглядела довольно аккуратно, и даже украденный Царем Эдипом траурный венок со словами «Дорогому отцу и сыну от Академии тыла и транспорта» каким-то чудом сохранился, хотя позолоченные буквы и выцвели под действием зноя, стужи и сырости.

Гагарин лежал на урне, которую словорубы подарили еще на новоселье; лежал ногами к надгробью. Олег протирала ему какой-то дрянью широкую рану на лбу, и делала это сноровисто, используя впитавшиеся в плоть и кровь навыки сестринского мастерства. Царя Эдипа нынче не было, он был занят своим утилем, а Натоптыш сидел под крыльцом, перебирал аптечные пузырьки и рассматривал их на свет, которого становилось все меньше: солнце почти зашло, и выручали только кладбищенские фонари. Натоптыш видел все хуже и сильно подозревал, что умирающее солнце высасывает со стенок пузырьков алкогольную испарину.

Судя по выражению лиц и общему расположению духа, сегодня не повезло никому – разве только Олегу. Время стояло такое, что все они воспользовались возможностью и занимались одним промыслом – тем же, что и Нестор: работали подсадными на презентациях и выгонялись. Заработок был довольно стабильный, потому что презентации гремели по всему городу: на стадионах, в исторических дворцах, в сомнительных, неизвестно кем нанятых офисах и просто на частных квартирах. Народ валил на них валом, и многие завербованные уже рыскали по улицам, отлавливая будущих рекрутов уже в свои собственные команды и всучивая парфюмерию Дика Саккера, не обращая внимания ни на возраст, ни на пол уворачивающихся прохожих. Гагарин сдурил: напился пьян на какие-то шальные гроши, явился на собрание и там совершенно забыл, что его, собственно говоря, и должны оттуда выставить, что он затем и пришел. Поэтому, когда сей пункт соглашения возник на повестке дня, он оказал физическое сопротивление, уперся, начал орать и в результате не только не получил доллара, но был побит и выброшен за дверь. Натоптыша кинули, ведущий забыл про него, а сам он спохватился слишком поздно, когда представление подошло к концу. Он начал было скандалить, но и его выставили – правда, без серьезных увечий.

Что до Олега, то она отработала честно и как могла напоила всю честную компанию. Нестор, явившийся не с пустыми руками, вызвал всеобщий восторг и приветственный хрип.

Сели ужинать.

Нестор, когда вдумчиво и сосредоточенно выпил свой стеклоочиститель, завел разговор о событиях минувшего вечера. Он начал неторопливо, будто бы не о чем – подобным образом закипает, набирая силу, чайник, и если не убрать его с огня, он так и будет монотонно шипеть, гудеть и свистеть, пока не выкипит, не выгорит и не накроется навсегда. К его манере повествования привыкли и начинали слушать где-то со второй трети, когда ровный голос Нестора набирал силу, а речь автоматически приобретала достаточную членораздельность. Этот момент пришелся как раз на сошествие Нестора в преисподнюю, под арку с мусорным баком. Слушатели поежились.

— Тебя там почикать могли, мудака, зачем пошел, — укоризненно простонал Гагарин, которого собственное приключение на время сделало донельзя осмотрительным.

Реплика была из тех, что остаются без ответа. Нестор рассказал все, не забыв ни единой мелочи – так ему, во всяком случае, показалось, ибо образ жизни его и ему подобных сокращает память на события последних часов, дней и недель, зато укрепляет ее на дела давно минувшие, жестоко напоминает о заре жизни с иными возможностями и соблазнительными альтернативами.

— Это извращенцы, — резюмировала Олег. – Богатые с жиру бесятся и жрут дерьмо. Ясно, что там никое не кофе они пили, а деятель им насрал, они и накинулись.

— Пахло кофием, — настаивал Нестор. – Говна не учуял.

— Ну, еще бы, — ухмыльнулся Натоптыш. – Ты сам в нем по уши, вот и не замечаешь.

— Я вот гадаю: идти мне завтра или воздержаться, — важно изрек Нестор.

— Воздержаться, — издевательским эхом отозвалась Олег. Лицо у нее, как и у всех, было неподвижное; слова вываливались изо рта с ненатуральными интонациями. Она то забирала вверх, то ни с того, ни с сего уводила изреченное вниз, обозначая и укрепляя границу с чуждым миром инфразвука.

— Весь вопрос в том, — Гагарин заинтересовался и сел, — что стало с деятелем. Куда он делся там, за кулисами?

Нестор пожал плечами.

— Ушел проходными дворами, сел в машину с мигалкой. И его увезли. Ты слышал о Гаруне Аль-Рашиде? Тот тоже любил бродить по городу один, без охраны. Загримированный.

— Чех какой-нибудь? Черножопый?

— Ну да, — закивал Нестор, — только он был царь.

— Принц Флоризель! – не к месту захохотала Олег. – Мне там Дмитриев нравится.

Она видела этот фильм в далекой юности и помнила его отменно по причине вышеуказанных особенностей памяти.

— У нас бы он походил, хотя бы и царь, — заворчал Натоптыш. – И метра бы не прошел, сразу бы в ментовку отволокли без документов, да пиздюлей бы дали палками таких, что мама не горюй.

— Я бы пошел, — вдруг признался Гагарин и обвел товарищей победоносным взглядом. – Что с меня взять? Насрать? Да пожалуйста – если пожрать дадут.

— А если тебя самого сожрут, на сладкое? – прищурилась Олег. – У хозяина знаешь, сколько двойников?

— Ну, сколько?

— Да ты задолбишься считать! Сожрут хозяина – посадят подставного. Потом выгонят…

— Как у нас на презентации, — подхватил Натоптыш.

— Двойника и сожрали, — уверенно сказала Олег.

— Ну ладно, — уступил Нестор, но это была видимость компромисса. – Такой двойник – он все-таки деликатес. А кто будет есть меня?

Воцарилось молчание. Действительно: подобные извращенцы не могли безвозбранно разгуливать по улицам, а должны были сидеть в специальных лечебных тюрьмах за десятью запорами.

— А если не есть? – предположил Натоптыш. – Про гладиаторские бои слышали? Они наедятся все, и будут смотреть, как насмерть бьются…

— Хлеба и зрелищ, — задумчиво молвил начитанный Нестор. – Но какой из меня гладиатор? В меня ткни пальцем… — Он красноречиво замолчал.

— Ну, просто забьют, — не сдавался собеседник. – Многим тоже нравится!

— А зачем его приглашать-выпускать? – вмешался Гагарин.- Дали бы сразу по башке, да посадили до поры в клетку.

Это было логично.

Уже перевалило за полночь, а споры не утихали. Наконец, постановили, что Нестору нужно идти. Натоптыш вызвался сопровождать Нестора, идти за ним по пятам, но было решено, что это совершенно бессмысленно. Заметят Натоптыша – выдернут ноги, не заметят – ему и подавно ничем не удастся помочь товарищу.

— А сколько заплатят-то? – спросила, зевая, Олег.

Этого Нестор не знал.

— Много, — отрезал он возбужденно и с раздражением.

*****

Вещи, которые Плечевой рассказал в два часа пополудни, чрезвычайно изумили Нестора и вызвали в нем чувство растерянности. Олег как существо некогда близкое к медицине, довольно близко подобралась к истине, ибо чутьем улавливала физические потребности других живых существ и была готова столкнуться с самыми дикими и причудливыми из них, заранее и уверенно предполагая худшее. В кофе не то чтобы срали, но сам этот кофе проходил сложную обработку, в которой пищеварение играло ключевую роль.

В ресторан, где командовал Плечевой, действительно допускались только избранные фигуры, сливки общества, магнаты и олигархи, теневые министры, крестные отцы.

— Они не пересекаются с подонками общества, — многозначительно заметил Плечевой.

Эти люди, записные гурманы, попробовали на свете все – и ядовитую японскую рыбу, ядовитость которой зависит от правильной ее разделки, и кофе, зерна которого ферментировались в кишечнике заморского зверька – виверры, и кушанья из собак, которых на корейский манер забивали палками в присутствии посетителей, и многое такое, о чем Нестору нет смысла слушать.

— Мы ограничимся кофе, — объявил Плечевой.

Одна из стадий приготовления такого кофе заключается в том, что зерна очищаются от скорлупок («Такая рыженькая кожица – ты понимаешь, урод?»). При обычном приготовлении кофейные зерна высушивают и кожицу отшелушивают. Но вот незадача: по ходу высушивания улетучивается некоторое количество эфирных веществ, которые в кофе — самое главное.

— Я нюхал эфир, — сообщил Нестор, чтобы поддержать разговор, и Плечевой вздохнул. Он продолжил, рассказав, что в Индонезии проживают зверьки семейства виверровых, которые называются люваками. Люваки питаются кофейными зернами, но их кишечник устроен так, что переваривают они только кожицы, а зерна выходят целиком и не теряют летучие эфирные вещества. Это очень дорогой кофе, потому что люваки физически не в состоянии насрать кофе в количествах, достаточных для удовлетворения всех желающих.

-…Это кофе Органик, Эксклюзив, Галапагос, Сан Кристобаль, Индонезия, Йемен Мока Матари – да что я перед тобой разоряюсь…

— Наши специалисты, учитывая ситуацию на рынке, где нынче приходится не удовлетворять старые потребности, а постоянно выдумывать новые, изобрели оригинальный способ обработки зерен, — продолжал метрдотель. – Я и сам не знаю тонкостей этого дела, да мне и не к чему, ибо важен результат. А результат таков, что кофейная кожура приобретает способность перевариваться в каком угодно кишечнике. Голые зерна поступают уже в прямую кишку, где ничего не переваривается, а летучие вещества не только не теряются, но и некоторым образом умножаются. Поэтому нам не нужны эти чертовы виверры-люваки, нам достаточно пригласить любого желающего, засыпать в него зерна и получить высококачественный продукт.

Все, что рассказывал Плечевой, Нестор понимал хорошо – не понимал он одного: к чему же в этой истории он сам?

Метрдотель поднял палец:

— Гурманы не хотят пить кофе из зерен, которые высрал заурядный обыватель. Какой им в этом интерес? Они и сами могли бы навыделять его сколько угодно… Им подавай знаменитость, им интересна диковина. Ты, бедолага, хоть понял, кто у нас давеча побывал? Кто ферментировал зерна? То-то же, брат. Знал бы ты, какие люди нам помогают из чистой филантропии, за так – не будем же мы им платить, это унизит и оскорбит их. Они работают за идею… У нас каждый вечер ферментирует новая звезда: представители высокого духовенства, видные политики, знаменитые артисты, нобелевские лауреаты… Мы выписывали из тюрем серийных убийц, приглашаем сиамских близнецов, лилипутов, гермафродитов… кого угодно. Клиенту важнее всего сознавать, что он напился того, чего не напьется никто другой вне стен нашего ресторана.

— Это понятно, — Нестор позволил себе перебить Плечевого. – Так почему же я?

— Да потому что ты урод, — сказал Плечевой. – Такого урода, подонка, бомжа, у нас еще не было. Это неожиданно и оригинально. Сам понимаешь, что это разовая акция.

— Теперь понятно, — ответил Нестор.

Ему действительно было понятно: его уродство уже успело послужить предметом коммерции, когда их честную компанию преобразовали в платный аттракцион и стали показывать за деньги.

— О чем задумался? – Плечевой несильно толкнул Нестора в бок.

— Я одного не понимаю, — признался тот не без некоторой гнусавости в голосе. – Когда он успел навалить вам кофию, ваш важный гость? – Он не решился напрямую назвать должность поставщика кофия. – Показался, сделал ручкой – и тут же принесли чашки.

— Дурная голова, — сочувственно молвил метрдотель. – Кофию он, как ты изволил выразиться, навалил заранее. Мы и тебя пригласили не на вечер, а на день. Тебя же надобно этими зернами набить, напхать… а потом сидеть и ждать, когда ты соизволишь… когда тебя проберет. Довольно трепать языком! Пора загружаться, а после получишь свою десятку – и ступай с миром, да место это обходи стороной…

— Как — десятку? – Нестор осмелел и воспротивился. – Мне доллар…

— Американскую десятку, — зашипел Плечевой, схватил Нестора за шиворот и поволок в ресторан.

Там, внутри, уже собралась веселая компания: изучать Нестора. Повара, охранники, стриптизерши и даже вылезший по случаю из богатой гримерной Спайдермен, единственный стриптизер, предмет ночных бесплодных метаний и поваров, и стриптизерш, и охранников, и самого метрдотеля – все они сгрудились вокруг невиданного поставщика сырья, издевательски называя его оптовиком, произнося это слово с элементом надежды, делового расчета. Ему дивились, перед его задубелым лицом проводили ладонями с растопыренными пальцами, как будто он был еще и слеп; его брали за плечи и закручивали волчком, к нему принюхивались и отходили, таращась и выдыхая, как будто хватили спирта. Его раздели и обследовали на предмет насекомых, которых сразу же и нашли. Нестор решил, что выйдет, как в больничке – отправят на обработку: уложат в ванну или польют из шланга, но его лишь поставили возле окна, а Плечевой очертил вокруг Нестора магический белый круг – противотараканьим мелком. Пересекать эту границу Нестору запретили. Ему было зябко, но он терпел, памятуя об американской десятке. В голове у Нестора тяжелыми рыбами плыли печальные мысли о товарищах, которых никак не получится подключить к такому доходному делу. Разовая акция! так сказал Плечевой. Сегодня бомжара в диковину, а завтра он уж не интересен, подавай космонавта…

Нестору вручили глубокую миску, полную кофейных зерен.

Он подозрительно принюхался.

— Это что же – их так и сожрать, голью? – шарахнулся он. – Да мне не сглотнуть…

— Запьешь, — успокоил его Плечевой, выставляя на столик, стоявший в непосредственной от него близости, одеколон девяти сортов, откровенно паленую водяру и разную бытовую химию в богатом ассортименте. Не забыл он и кулинарную пропитку для выпечки – метрдотель! – Только меру знай, — предупредил Плечевой. – Иначе скормим тебя медведям, а уж их – на котлеты… Это завтрашнее меню.

— Не подведу, — Нестор запустил лапу в миску, набрал себе пригоршню зерен, высыпал в широкую пасть и запил, орошая бороду.

Плечевой настороженно прислушался: ему померещился дробный стук, и он не ошибся – то зерна стучали о слизистую желудка, давно превратившуюся в каучук.

Отставив мизинец, весьма церемонно, Нестор отпил из двух флаконов поочередно, а еще из двух – сразу, одновременно.

К Плечевому подошел какой-то тип с уоки-токи в руке. Он тихо спросил:

— Ты уверен, что получится кофе?

Метрдотель ответил ему долгим испепеляющим взглядом.

— Много тебе еще?

— На донышке, — прохрипел Нестор, и Плечевой одобрительно кивнул. Когда ферментатор доел все до последней крошки, его отвели в железную, неуютную комнату, похожую на камеру в ИВС – небось, знаменитостей пристраивали получше! – и выдали судно, очень напоминавшее обычный горшок, но несравненно богаче, из редкого и дорогого фарфора.

— Сюда соберешь результат, — наказал ему метрдотель. – Изволь вести себя аккуратно, не разбрызгивай и не вздумай становиться на это ногами. Сейчас три часа дня – надеюсь, что ты лопнешь к восьми или девяти.

— На все воля Божья, — смиренно ответил Нестор.

Он словно предугадал неприятность своим проклятым смирением, накаркал ее, допустив саму возможность накладок и сбоев. К вечеру, когда публика уже собралась и любовалась стриптизом, Плечевой еще не добился от Нестора ни грамма продукта, ни единого зернышка. Сведущий в биохимии люваков и прочих гадких, непозволительных и оскорбительных для высшего существа тварей, он ничего не понимал в особенностях пищеварения своего гостя. А это пищеварение за долгие годы лишений и возмужания преобразовалось настолько, что умело переваривать не только кофейные зерна, но и любые предметы, если только последние не успевали вытащить клещами тюремные врачи. Метрдотель падал на колени, заглядывал в судно, укладывал Нестора навзничь, отплясывал джигу на его животе. Определенный результат был налицо, но он не имел ничего общего с кофе. Плечевой заломил руки и запрокинул голову, обращаясь к небесам:

— Господи! Чем я тебя прогневил, что мне делать? Помоги мне выпутаться из этой беды!

Тем временем настала пора выводить Нестора и ужасать публику намеченным на сегодня блюдом. Метрдотель сумел взять себя в руки и обратился к Нестору:

— Сейчас тебя, проклятого гада, представят гостям. Не вздумай разинуть рот! Пройдись туда-сюда, как горилла, отрыгни, харкни на пол или еще чего, но в меру, в меру! Почешись… Покажи татуировки… И после – вон, кубарем, пулей, иначе я порубаю тебя в мотыль, набью из тебя чучело в вестибюль…

Бледный, насмерть перепуганный Нестор тряс головой и вжимался в стальную дверь. Засов впивался ему в поясницу, и было больно. В животе что-то происходило: очевидно, там переваривались остатки фирменных зерен со сверхпрочной кожурой. Плечевой в ярости топнул ногой, рванул на себе «бабочку», оттолкнул Нестора и опрометью выбежал из камеры-подсобки. По обе стороны от Нестора немедленно встали жестокие, непрошибаемые люди с неподвижными лицами.

Ему позволили одеться в старое; до ушей Нестора доносился гул из обеденного зала.

…источник! – долетело почетное, ко многому обязывающее слово. – Попросим источник!…

Чьи-то руки приподняли Нестора и понесли так, что его причудливая обувь скребла пол. На этот раз Плечевой позволил себе аплодировать: ритмично, с притоптыванием, да под коленом, да позади себя, и то же делали привставшие гости, а стриптизерши непристойно приседали в такт. Нестор очутился на сцене, и по залу пролетела волна – вернее, две противонаправленные волны. Первая исходила от Нестора и несла на себе и в себе все несторово, замешанное на животном страхе; вторая соударялась с ней, имея внутри сложный состав – там было и тяготение, и отторжение, и неприятие, и дикий соблазн. Дамы изнемогали, обмахиваясь веерами; а мужчины тушили сигары, чтобы не упустить ни грана из аромата Нестора.

Стриптизерши понесли кофе.

— Сволочь! – шептал Плечевой, когда Нестор старательно протопал по сцене мимо него. – Пришлось выносить президентский, который остался – приберегал для себя! Ну, скотина!..

Гости внюхивались в напиток.

Слышался шепот: эксклюзив! Эксклюзив!…

Кто-то уже закатывал глаза, а лепестки поднимались, и чашечки начинали кружиться на блюдцах.

— Без президентского кофе меня оставил, сука, — шипел Плечевой, нагоняя Нестора уже в коридоре.

Он наподдал ферментатору, и Нестор споткнулся.

— Несите его отсюда, к дьяволу, роняйте по пути, волохайте – делайте что хотите! – Метрдотель махнул рукой и пошел обратно, препоручив Нестора охране. С Нестором проделали все, что он перечислил, и даже хватили лишку, но не убили. Позади гремел живой оркестр, отлакированный томным стоном особых людей, которым повезло отведать кофе из несторовых глубин.

…Нестор приплелся на погост к полуночи, прилег там – на том же месте и в той же позе, как давеча изнемогал Гагарин.

Сонные товарищи ворочались вокруг него, порыкивали, порывались гладить. Он не уворачивался, но был равнодушен и всматривался в ночное небо.

Его, как могли, расспросили, и он, как умел, коротко рассказал. Его рассказу посочувствовали, но не слишком, ибо не ждали другого – разве что худшего. Опрокинутый навзничь и согретый настойками, Нестор долго молчал, а после начал говорить, и говорил долго, не заботясь о слушателях, это был монолог без тени эмоций – ровный, размеренный, монотонный.

Его начало затерялось; Нестор и сам уцепился за мысль, когда обнаружил, что уже давно говорит.

…говно отличается от говна лишь степенью оформленности… они выпили президентское, а подумали на меня… потому что ничего не бывает, кроме говна… говно для ближнего твое святое… не имей святого… знал я мальчонку – давно, давно это было. Мы за городом жили, я уже взрослый был, должность имел, он дядей меня называл… Ему лет девятнадцать исполнилось, когда я… ну, понятно… и вот он убил, тоже мальчонку какого-то, малолетку… из-за дури, долги выбивал, они анашу курили, на черное присаживались… Убил, значит, зарезал ножом. Адвокат говорит: ничего не могу, и светит ему от двадцати до пожизненного… И мне, вообразите, жалко, я постоянно думаю, да не о том, кого он убил, тот уже мертвый, чего ему… Об этом думаю, который убивал: надо же, куда он попал! ведь он не увидит больше здесь ничего, где мы с ним ходили… ни леса, ни речки… он ведь когда убил, убил в городе, а вернулся домой, в поселок, и ягоды пошел собирать… а потом лег спать, дома… за ним пришли, а он и не отрицает… Мать на свиданку пришла, а ему вроде и нравится там, на киче! Все у меня нормалек, говорит… и не вспоминает, и не жалко ему ягод… потому что говно это все, что во мне, что в царе, и вокруг оно тоже – нечего жалеть… он мудрый оказался… а мне вот до сих пор кое-что снится. А этот?…

Он бормотал и бормотал, перебираясь с пятого на десятое, как бродят в лесу, увлеченные поисками красноголовика, переступают через канавы, углубляются в бурелом, проваливаются во мшистые, недостоверные ямы; а все вокруг спали, и кладбище спало, и все это был один у них сон, одинаковый, и метрдотель тоже спал.

© август-сентябрь 2006

 

 

Илоты, или Презентация Нестора

1

Миграция – сокровенное дело.

С ней не всегда понятно. Мигрирует вирус, мигрирует угорь; побудительные мотивы бывают темны. Добро, когда получается объяснить их соображениями нереста или южного согревания, в иных же случаях исход и прибытие окутаны тайной.

Люди, установившие во дворе четыре скамейки, направлялись благими намерениями. Скамейки хороши по определению, в них теплится добро, они суть благо как вещи в себе. Так говорил и Нестор, который сел на них первым.

Но миграция не всегда предсказуема, и коммунальную службу нельзя винить в слепоте. Откуда ей было знать, что придет Нестор. Откуда ей было знать, что придут еще Гагарин, Олег и Натоптыш – то есть можно было это предположить, тогда как другого — того, что кроме них там вообще никого не окажется – вообразить по бедной коммунальной фантазии не получилось.

Это, конечно, не вся картина, на скамейках сидели многие. Но Нестор, не прошло и суток, начал именовать себя Ortgeist’ом – Духом Места, хотя Гагарин, в минуты пафоса и насосавшись понятий от Нестора, предлагал ему называться еще и Zeitgeist’ом, Духом Времени.

Дух Места и Времени, сам того не заметив и не осмыслив, мигрировал из другого Места, где царило безвременье; он пришел с кладбища, где с некоторых пор сосуществовал с товарищами; там у него была личная могила, обустроенная лукавым меценатом во времена Коммерции Нестора, и все четверо считали ее своим домом. Однажды Нестор, странствуя по городу, забрел во двор со свежими скамейками, после чего мигрировал. Он там уснул, и ночью состоялась мистика: двор, если взять его как вещь в себе, раскрылся Нестору, а Нестор раскрылся ему. Проснувшись, Нестор сел и ничуть не удивился при виде шедшего к нему Гагарина. Гагарин остался ночевать при могиле, а могила была в пяти верстах от двора, где он, как и Нестор, прежде никогда не бывал. Но Гагарин тоже не удивился, когда увидел, что нашел Нестора. Кошка – и, может быть, собака, и даже угорь и вирус – умеет отыскивать родное посредством врожденной радиолокации в усах. Возможно, не в усах; Гагарин об этом не задумывался, он признался, что, покуда он шел по сумеречному утру, во всех его клетках и даже межклеточном пространстве шел активный прием сигналов от Места и Времени. Это была тихая музыка – влекущая, но не обязывающая вникать.

— Должно быть, Сибелиус, — кивнул Нестор.

Гагарин решил, что это какой-то диагноз, и с мужественной беспечностью пожал плечами.

И они с Нестором начали появляться и пропадать, поочередно, от чего казалось, что двор замерцал. На скамейке сидели и ждали то Нестор, то Гагарин; иногда они оказывались вместе. Пивная бутылка растянулась в пролегшую между ними невидимую дугу, ведя себя на манер элементарной частицы, умеющей быть сразу в двух местах. Когда частица аннигилировала, подсаживался кто-то еще: Время и Место, образуя Малую Родину, стягивали к себе окрестный и прохожий люд. Дуга восстанавливалась через пожертвования и вклады. Нестор благодушно взирал на проплешину в центре двора, где сходились четыре дорожки, пересекавшие двор крест-накрест и делавшие его похожим на конверт. Проплешина была мала для песочницы и качелей, но там хватило бы места памятнику. И Нестор неторопливо его проектировал, выбирая между стаканом и кружкой: и то, и другое хорошо бы смотрелось на гранитном постаменте без надписи.

…Натоптыш пришел с юго-запада, Олег пришла с северо-востока. Олег была женщина.

У всех четверых было по бездне в голове, и только бездна Нестора плодоносила, тогда как три прочие бездны лишь впитывали, не насыщаясь и не осознавая затянувшегося пищевого акта.

Иногда Натоптыш, Нестор, Олег и Гагарин рассаживались по четырем скамейкам в согласии со сторонами света и задавали розу ветров; они менялись, перемещаясь в зависимости от солнцестояния и вообще вели себя осмысленно, как солнечные часы. Их взгляды скрещивались в центральной плеши, где возникала аномалия, и даже собаки обходили ее стороной. Про могилу Нестора забыли, она зарастала бурьяном, и Нестор говорил, что смерти, пожалуй, нет, потому что и жизнь как таковая – под вопросом. Спали они теперь где-то поблизости, не задавая себе лишних вопросов. Они допускали, что худо-бедно просыпаются – иногда, скорее всего, — так что не о чем спрашивать.

Питались они, как обычно, небесной манной, которую Создатель, дабы оставаться неузнанным, разливал по стеклянным и пластиковым бутылям. Наивные люди считали их творением человеческих рук.

Как крупные небесные тела притягивают малые, так и они постепенно затянули на орбиту своих интересов местного дворника, который не слился с ними, как выражались, по утверждению Нестора, некоторые психологи, а пока только контактировал. Он присаживался к ним, ходил в магазин; опорожняя прискамеечные урны, делал это выборочно и не трогал пластиковых стаканов, так что урны сделались подобием буфетов. Долговязый, с гривой седых волос и в очках, совсем не похожий на дворника, дворник был жизнерадостным человеком, на скамейках не спал и в общении живо жестикулировал, вздымая брови, тогда как Нестор с товарищами внимали ему спокойно, отдаваясь сущему в его единстве и дворника не выделяя.

Урны стояли специально тяжелые, изготовленные так, чтобы не унесли. Но одну все-таки унесли. Нестор стоял над местом, где она была накануне, и качал головой в шапочке, приросшей к черепу:

— Что за люди…

2

Уранов пришел с северо-запада.

Этот радиус был не хуже и не лучше других, и сам Уранов не показался особенным. Он мог бы возбудить интерес, когда бы кто-то заметил, что он приехал в маленьком автобусе с синей полосой побоку, со шторками на окнах. Но общество слушало Нестора, который рассказывал о Нирване и ее отличии от Небесного Царства.

Когда Нестор еще не был Нестором и только содержал в себе зерно, впоследствии распустившееся кактусом в шапочке и со стаканом в руке, он много прочел об этих вещах и теперь возводил на руинах незамысловатые небоскребы.

— Нирвану не ухватишь, — объяснял он, и на лицах слушателей, Натоптыша в частности, писалось огорчение. – Когда ты сознаешь, что в Нирване, это еще не Нирвана. Это суетный обман. И ты еще живой. А когда ты сознаешь себя в Небесном Царстве, ты есть в Небесном Царстве. Но ты уже мертвый.

— А в граммах это как? – спросил Гагарин.

— По-разному, — ответствовал Нестор.

Уранов прошел мимо них, лишь ненамного замедлив шаг и ловя обрывки беседы. Он был целеустремленный юноша, в куртке с капюшоном, аккуратный и свежий. В нем сразу угадывался человек, готовый построить завод, проложить железную дорогу, вычистить конюшню, пожать руку президенту. У него было дело, а дело есть дело, его нужно делать, и он вел поиск. Он числился активистом конструктивной молодежной организации «Красные Перцы». Организация занималась всем подряд и порождала много починов: открывала спортивные секции для делинкветных детей, прокладывала аллеи Славы, высаживала вдоль железных дорог приветствия из полевых цветов, пикетировала провинившиеся посольства, издавала газету, устраивала Марши Объединения, выезжала в места боев и массовых захоронений.

Сегодня учредительный комитет, желая чем-нибудь занять Уранова, поставил перед ним новую задачу. Снабдил партийным автобусом, куда Уранов посадил своих товарищей, из которых время от времени, по требованию момента, сооружал агитбригаду. И Уранов, привычно воодушевленный, отправился развивать инициативу.

Вид Нестора, держащего речь, а также отдельные слова, донесшиеся до слуха Уранова, разочаровывали. Эти люди беседовали о сложных вещах, а потому не годились. Уранов пошел вкруг двора, намереваясь вернуться в автобус и ехать дальше, но тут Гагарин упал, и он придержал шаг.

Натоптыш суетился над лежащим Гагариным, печально всплескивая руками и разводя их. Олег продолжала сидеть, закинув ногу на ногу. Она не вполне понимала, что происходит. Нестор замолчал и терпеливо ждал, когда Гагарин встанет.

Видя, что история затягивается, Нестор нравоучительно напомнил:

— Грех не падать, грех – не подниматься.

Сегодня его почему-то тянуло в религиозные сумерки. Но ничего обязательного в этом не было, он с легкостью мог перейти к экономике и финансам.

Гагарин медленно ворочался, от чего интерес Уранова устойчиво возобновился. Пропорции свинства его устраивали, так что он решил посмотреть, что будет дальше.

Дальше было то, что Олег, не обращая внимания на ситуацию с Гагариным, встала и озабоченно пошла туда, где стоял Уранов. Приблизившись вплотную, она предложила:

— Дай шесть рублей, а?

— Шесть? – Юноша не удержался от снисходительно-саркастической улыбки. Он вынул десятирублевую бумажку. Олег, увидев, что у него в кошельке есть еще две, задохнулась от изумления и зависти.

Больше попросить было нельзя, но и оторваться не получалось. Уранов улыбнулся. Молодая смекалка, одевшись в слова, превратила потертое утро в Рождество.

— Возьмите две, — сказал юноша, вручая Олегу остальные бумажки.

Находчивость такого сорта не куется в кабинетах, она скрывается в генах. Олег, у которой отнялась речь, молча повернулась и быстро пошла к насторожившемуся магазину. Уранов с удовольствием смотрел ей вслед и думал, не оплошал ли, обратившись на «вы». Решил, что нет. Надуманное братание хуже барской причуды.

Он перевел взгляд на скамейку: там замолчали. На Уранова не смотрели и даже не напряглись, но уже и не отвлекались. Так замирает зверь, догадавшийся о приближении подземных толчков. В равнодушии сидящих Уранов уловил трогательную нарочитость. Засунув руки в карманы, он пошел к ним.

— Ваш человек за горючим пошел, — сообщил он, остановившись в двух шагах. – Можно с вами за компанию?

— Так присаживайтесь, — серьезно прохрипел Натоптыш, придерживая за плечи полубессознательного Гагарина.

— Он скоро придет, — успокаивающе продолжил Уранов.

— Это она, — радостно заулыбался Натоптыш.

Уранов не сумел удержаться от быстрой судороги. Стрельнул глазами в сторону автобуса, проверяя, на месте ли тот. Спохватившись, повел разговор дальше, пожаловался:

— Трубы горят.

Гены генами, но пласт подобающей лексики подавался с трудом.

— Так конечно, — согласился Натоптыш.

Он произнес это так, что Уранов успокоился и неожиданно понял, что все будет хорошо. Зачем вообще о чем-то говорить? Ни о чем говорить не нужно.

Пришла Олег, ее возвращение восприняли сдержанно. Нестор, не глядя, сунул руку в помойку, вынул стаканчик. Тот за ночь немножко треснул с краю. Гагарин вдруг сел правильно. Роза ветров сложилась, втянула шипы, перенаправляя силовые векторы внутрь себя; векторы перечеркнули четырехугольник крест-накрест, повторяя геометрию двора.

— Микрокосмос, — объяснил Нестор, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Что вверху, то и внизу.

Натоптыш подался к центру и выдернул пробку стальными деснами. В зубах он давно не нуждался.

Уранов сидел и чувствовал себя пятым элементом. Ключевым, но топологически непостижимым. Нестор собственноручно подал ему стаканчик, и Уранов осушил этот пластмассовый кубок до дна, сопоставляя себя с ассенизаторами и водовозами первых пятилеток.

3

Подозревая, что поступательное шествие пятилеток скоро нарушится по причине какой-нибудь войны, Уранов решил не откладывать дела в долгий ящик.

— Хотите заработать?… – Вопрос получился куцым, ибо Уранов так и не выбрал подходящего обращения. Он не знал, как называются его новые знакомые.

Дворник вырос как из-под земли. Он нигде не существовал, и вот образовался. Он деликатно застыл в стороне, опершись на метлу и прислушиваясь. Густые брови вдумчиво сдвинулись, стремясь породниться с седыми усами. Губы чуть вытянулись в трубочку.

— Как же мы будем работать, — усмехнулась Олег.

Уранов приветливо улыбнулся:

— Это моя забота. Нужно только, чтобы вы согласились.

— Нас только на органы разобрать! На органы! – сладко и лихо воскликнул Гагарин.

— Да погодите вы, — с досадой вмешался дворник. – Человек с делом пришел. Дайте ему сказать.

И он посмотрел на скамейку с доброжелательной строгостью. В глубине души дворник смутно подозревал, что его двор приходится дальним родственником Гайд-парку; родство обязывало, и каждый, по мнению дворника, мог здесь свободно высказываться. Что и происходило.

Нестор откашлялся.

— Нам бы частичную занятость, — попросил он.

— Да вообще никакой, — небрежно отозвался Уранов, но не сдержался и просиял, распираемый сюрпризом. – Будете заниматься, чем обычно.

— А обычно мы вот этим занимаемся, — Олег недоуменно развела руками, намекая на двор.

— Совершенно верно. Никто вас не заставит делать то, чего вы не умеете.

— От каждого по способностям, — Нестор ощерился в добродушной улыбке. – Это социалистическое правило. Но социализм проиграл.

— Напротив, — возразил Уранов, — он скоро снова выиграет. А у нас с вами вообще начнется коммунизм, потому что вам за это будет по потребностям.

— У нас потребности скромные, — заверил Натоптыш, который уже сильно хотел поверить Уранову.

— Я вижу, — кивнул тот. – Все получится очень просто: никаких бумаг, никакой волокиты.

— Это обнадеживает! – Гагарин в порыве встал, но не устоял и сел обратно. – У нас и нет никаких бумаг.

— Мы это учли. Вы слышали об илотах?

— Это из древней истории, — степенно ответил Нестор и взялся за бутыль. – Илоты жили в Спарте. Они были не то рабы, не то крепостные. Их подвергали криптиям: по округе начинали бродить молодые люди с мечами. Отыскивали самых крепких илотов и убивали, для устрашения. Такой был террор.

Рассказывая, он внимательно следил за вином, послушным его руке.

— А вы ведь еще совсем молодой человек, — Олег прищурилась на Уранова.

Тот покраснел:

— Тонкая аналогия. Не в бровь, а в глаз. Но у меня совсем другая задача…

— Еще илотов заставляли пить крепкие напитки и сквернословить, — перебил его Нестор. – Это делалось в назидание окружающим…

Гагарин засмеялся:

— Икота, икота, сойди на илота… с илота на якова, с якова на всякого…

— От вас потребуются сущие пустяки, — небрежно сообщил Уранов. – В каком-то смысле вы станете агитационной бригадой. Только агитировать придется не за, а против.

— Мы не против, — отозвался Нестор.

— Мы только за, — подхватил Гагарин. – А сколько заплатите?

— Мы не заплатим, мы вам нальем, — пообещал «красный перец». – Сколько попросите.

— Это одно и то же, — оскалилась Олег, тщетно пытаясь говорить беспечно. У нее перехватило дыхание.

Уранов пустился в объяснения:

— Вы будете образцами, так сказать, неправильного поведения. То есть будете заниматься, чем обычно. От вас только требуется быть естественными и везде чувствовать себя как дома.

— Да мы везде себя так чувствуем, — радостно признался Гагарин. Он хорошо держал нить беседы, и только некоторая невнятность артикуляции выдавала истинное положение дел.

— Это славно. От вас требуется дурной пример. Был такой рассказ, про одного человека… его держали в городе как пример скверного поведения. Был полицейский, были доктор и почтальон, и был он – такая специальная должность. Чтобы все смотрели на него и никогда так не поступали.

— Это известная история, — закивал Нестор. – Приятно, что вы читали.

— А? – Уранов на миг смешался.

— Я говорю, что рассказ был очень хороший.

— Ну да, — молодой человек смотрел на Нестора недоуменно. – Бог с ним, с рассказом. Короче, вы будете работать илотами. Будем ездить по городу, вы увидите много интересных мест, познакомитесь с достопримечательностями. Побываете в центре.

— А зачем это все?

Вместо ответа Уранов поднял пустую бутылку, покачал ее.

— Знаете, что это?

— Вино, — мгновенно и снисходительно к урановой тупости ответила Олег – как в детском саду, где просят называть буквы и приятно удивляются, когда дети их знают.

— Нет, — покачал головой тот. – Это яд. Вино не такое. Это вообще нельзя пить живым существам. Сколько оно стоит? Задумайтесь.

— Дорогое, — вздохнул Натоптыш. – Тридцать четыре рубля.

— Вина за тридцать четыре рубля не бывает. Существование этого напитка напрямую противоречит Президентской Программе Здоровья. Вы будете его прилюдно пить, постепенно приходя в безобразное состояние, а окружающие будут испытывать ужас и никогда не поступят, как вы.

— Жизнь научит, поступят, — с сомнением сказал Нестор.

— Вот вы, как я понимаю, человек с образованием. Вы же не всегда были таким? Увидь вы весь этот ужас в самом начале – разве не сохранили бы человеческого достоинства?

— Мне достоинства не занимать, — махнул рукой Нестор. – Но да, я бы подумал. Правда, это все равно бесполезно. Потому что все вино от мыслей. Так оно и вышло на деле.

— Просто не надо думать о вине, — веско заметил Уранов.

— Поэтому вина должно быть много, чтобы о нем не думать, — развел руками Нестор. – Так что ваше предложение очень заманчивое.

— Мы без пяти минут партия и собираемся выражать интересы широких масс, — буднично ответил тот. – Это наша работа. Надо просто хорошо ее выполнять – и все.

Вмешался дворник и почтительно осведомился:

— А это у вас полная занятость или частичная?

Уранов, на которого яд оказал действие не гибельное, но все-таки калечащее, откинулся на спинку скамьи, смерил дворника взглядом.

— К сожалению, вам незачем интересоваться. Мы вас не возьмем. Нам нужны люди, дошедшие до последней черты, а вам еще остался целый шаг.

4

Троллейбус на перекрестке стал тормозить и глупо дергаться, как кролик в оргазме. Наперерез ему медленно вырулил микроавтобус, из окон которого глазели на улицу ужасные хари.

Улица не возражала, полагая, что это какая-то служебная развозка.

В салоне автобуса сгущалось любопытство. Отряду Нестора, по случаю уверенности хотя бы в завтрашнем дне, было интересно абстрактно: то есть все. Интерес был сдержанный, без ажиотажа. «Красные перцы» обнаруживали интерес более узкий, сродни тому, что испытывает естествоиспытатель, гадая, побежит ли таракан, если оторвать ему лапы. Кроме того, сложное благоухание Нестора и его друзей понуждало к поиску первопричины. Это занятие было заведомо обречено на провал, и каждый по-своему понимал, что такое счастье ароматизации.

Словно уловив это, полудремотный Нестор прочел отрывок из стихотворения. Не обращаясь ни к кому, он всем напомнил, что на свете счастья нет, а есть покой и воля.

«Перцы» переглянулись. Воли им было не занимать, но покой по молодости не привлекал и даже не снился, тогда как счастье виделось возможным и неизбежным.

— Можно аванс? – спросила Олег.

Натоптыш сладостно улыбнулся:

— Командировочные…

— Суточные, — Гагарин тоже внес лепту.

— Суточные вы получите в опорном пункте, — сообщил Уранов. – Они же реквизит.

Нестор поднял на него глаза цвета желудевого кофе:

— Какой опорный пункт? Вы что, нас в ментовку везете?

Ему пришло в голову, что их обманули. Что город собираются навестить президенты держав, и поэтому вышел указ: выдворить Нестора за городскую черту.

— Нет, — улыбнулся Уранов. – За кого вы нас принимаете? Опорный пункт это наш штаб.

Тем временем автобусу надоело лавировать среди себе подобных и он завыл, размахивая лучами проблескового маячка. Уранов подмигнул пассажирам:

— Подарок от губернатора. По итогам года.

— Мы скоро приедем, командир? – тревожно спросил Гагарин.

— Скоро. Только я вас предупреждаю… коллеги, — обращение, найденное Урановым, содержало в себе иронию и никого не обижало. – Если вы сразу напьетесь и уснете, так это нас не устраивает. Вы должны подавать признаки жизни. Поэтому дозы будут умеренные.

— Ритмичная поступательность важнее объемов, — отозвался Нестор.

— Я догадываюсь. Меня беспокоят интервалы между поступлениями.

— Они пропорциональны объемам.

«Как излагает! – веселился Уранов. – Где он этого нахватался? Забавный экземпляр». Вслух он сказал:

— Зависимость будет прямая.

В ответ на это Олег продемонстрировала похвальные алгебраические знания:

— Это что же – чем меньше нальют, там реже выпьем?

«Перец» смешался. В этот момент автобус остановился, и Уранов не додумал мысль.

— Приехали, — уронил он деловито.

— Надо отметить, — встрепенулся Натоптыш.

Уранов, уже вставший и подавшийся к выходу, задержался.

— Одну минуточку, — попросил он, усаживаясь обратно. – Мне все-таки интересно. Вот вы хотите отметить – что именно? То, что мы доехали? Почему? Это, конечно, хорошо, что мы добрались до места, не перевернулись, не врезались ни во что, не умерли от сердечного приступа – но почему это нужно отмечать?

— Потому что праздник, — объяснил за Натоптыша Нестор.

— Какой же нынче праздник? – недоуменно спросил Уранов. И оглянулся, призывая в подмогу своих безмолвных товарищей, которые повставали с мест и приготовились слушать забавные глупости.

— Праздник есть всегда, — лучезарно улыбнулся Нестор. – Вот, например, Пасха. Почему ее празднуют?

— Мы не празднуем, — заметил кто-то из «перцев».

— Вы не празднуете, а люди празднуют. Почему?

— Христос воскрес, — предположил Уранов, сцепляя кисти и вращая большими пальцами.

— Ну да. Но он не когда-то воскрес, а прямо сейчас. Потому что прошлое всегда продолжает существовать. Это мы едем по времени, как в автобусе, а с неба видно всю дорогу целиком. Откуда приехали, где едем и куда приедем – все сразу. Христос постоянно воскресает, и мы празднуем. И день милиции так же. Когда-то же его решили праздновать? И продолжают решать. Мы соучаствуем и поддерживаем.

— Интересно, — Уранов с трудом сдерживал ядовитую ухмылку. – Но ведь тогда получается, что день милиции есть все время, не только десятого ноября. Раз прошлое не исчезает, то он есть каждую секунду.

— Правильно! – просиял Нестор, и сияние его тоже было сдержанным. – Все время есть все. Поэтому мы все и празднуем.

Уранов покрутил головой:

— Так-таки и все?

— Все без исключения. Вот минуту назад что было?

— Мы ехали.

— Верно, ехали. И мне хотелось пить. И еще был день милиции. И воскрес Христос. И наши войска заняли город Прагу. Это все вместе всегда.

— Значит, можно выбирать по вкусу? Пить в честь желания выпить?

— Желание выпить, конечно, ничтожно, — строго ответил Нестор. – Но оно облагораживается ежесекундным соседством с великими историческими событиями. Нет, не так сказал. Оно и есть великое историческое событие, потому что сливается.

— В пасть, — захохотала Олег.

— А то нет. Потому что обратное тоже верно. Великие события суть мелкое частное утоление жажды.

«Красные перцы» смеялись громким здоровым смехом, поощряемые легкими улыбками Уранова. Натоптыш стоял с полуоткрытым ртом и медленно поводил головой, словно только что сам все это придумал, и весь мир сотворил, и еще может, а паузу делает, что пригласить окружающих к соучастию, а если откажутся, то он продолжит один и бесплатно покажет, как надо. Было утро, но его товарищи тоже оставались на манеже весь вечер.

Когда все замолчали, Уранов неожиданно расхохотался. Громче всех, как будто тоже показывал, как надо смеяться на такого рода творческими актами. Автобус почтительно ждал, пока он отгремит. Уранов прервался резко, водитель зашипел дверью.

— Пойдемте, — посуровел «перец». – Надо пробу сделать.

— Да мы привычные, выпьем, что нальете, — Гагарин попытался освободить его от лишних трудов. Уранов пояснил:

— Это я понимаю. Надо увидеть, как вы будете смотреться в функциональном режиме.

— У вас кастинг? – забеспокоилась Олег.

— Считайте, что нет. Кастинг уже закончился, я его проводил негласно. Вы нам подходите, но посмотреть все равно нужно.

Пассажиры вышли; духам Времени и Места никто не подал руки, чтобы помочь – напротив: все радостно смотрели, как те сами выпутываются из положения. Потом утомленных духов заключили в кольцо и отвели в подворотню, а оттуда – во двор, при виде которого в духовых душах что-то дрогнуло. Двор был как две капли воды похож на их собственный, но нуждался в благоустройстве. Это был сплошной ухоженный газон, и глаз отдыхал лишь на уродливой фуре, присосавшейся к пейзажу. Не совсем фура – грузовик с прицепленной длинной платформой.

— Прошу на подиум, — весело произнес Уранов.

5

Платформа казалась специально созданной для того, чтобы с нее подавали примеры неправильного существования. Соискатели должности, едва они одолели подъем, сразу легли, и кто-то из «перцев» устремился в штаб. Он вернулся оттуда с агитационной бутылью, и с платформы зачмокали. Уранов отошел подальше, любуясь.

— По-моему, то, что надо, — заметил он.

— Да, — согласились его товарищи, а один даже восхищенно пожаловался, что его сейчас вырвет.

На платформе ворочались, немножко ссорились. По непротивлению сторон трудовой договор перешел в стадию реализации. Место сменилось, а время оставалось прежним, образуя дружное семейство с остальными временами – в точности по рассуждению Нестора. Нестор думал про атомы и предполагал, что место эманирует во все стороны, выбрасывая протуберанцы тончайшей материи, а потому платформа не может быть чем-то обособленным и является продлением двора – как и любое место, куда нагрянут духи времени.

Кто-то принес мегафон и вручил Уранову.

— Ну, теперь все готово, — удовлетворенно объявил тот.

Он ловко заскочил на платформу, и рядовые «перцы» молча полезли следом. Уже наверху он проверил инвентарь: флаеры и файеры. Водитель запер микроавтобус и перебрался в кабину грузовика. Громкоговоритель, установленный на крыше, зашипел огорченной змеей, а потом наружу потекла зловещая музыка. «Перцы» быстро переоделись в черные трико с белыми косточками. Скелеты, явленные в простительном приближении, намекали на тайную анатомию всех, кто пьет и живет по обычаю илотов. И на то, что если так будет продолжаться и дальше, то эта анатомия очень скоро станет явной.

— Смерть, Смерть, Смерть… – глухо выл громкоговоритель. Музыка соглашалась с текстом. Этот речитатив не оставлял никакой надежды на свое прекращение. Рок-коллектив, сочувствовавший «перцам», изготовил эту композицию по специальному заказу и в дальнейшем надеялся петь ее со сцены, после должной обкатки на грузовике.

Нестор, Натоптыш, Олег и Гагарин, развалившиеся посередке вроде охотников на привале, одобрительно поглядывали на кривлявшиеся скелеты. Гагарин показывал большой палец, Нестор крякал, поощряя танцоров. Внимание илотов, однако, быстро истощалось и они снова начинали интересоваться друг другом. Они открывали в себе все новые грани; Нестор догадывался, что нового мало, оно есть забытое старое, то есть вчерашнее, но помалкивал. К чему лишний раз без надобности напоминать, что все мы смертью умрем? Расширения – от лукавого. Жизнь коротка, и надо прожить ее так.

Фура осторожно высунулась из подворотни, изогнулась. Казалось, что от усердия из-под капота вывалится язык. Улочка была очень узкая. Как только фура с облегчением вытянулась во всю агитационную длину, навстречу ей вырулил свадебный лимузин, неприлично продолговатый.

— Смерть, смерть, — закричала ему фура.

— Горько! – заорала с платформы Олег, разглядевшая, кто приехал.

Фура и лимузин пялились друг на дружку и постепенно приходили в бешенство. Водитель грузовика поддал газу, мотор агрессивно взревел. Тонированное стекло лимузина поехало вниз, и из него вылетела шампанская пробка.

— Это плохая примета, встретить свадьбу, — заметил Натоптыш. – Денег не будет.

— Им тоже не повезло, — отозвался Нестор. – Встретить похороны тоже плохо, особенно для невесты.

— Мы разве кого-то хороним? – удивился тот.

Стоявший рядом Уранов усмехнулся:

— Конечно. Мы хороним уродство, недостойное человеческого лица.

— А где же тут лица? – негромко, словно к себе обращаясь, спросил один скелет, на секунду прекративший приплясывать. Ему хотелось язвить и глумиться. Роль подтанцовки, статиста его не вполне устраивала.

— Собственно, можно начинать прямо сейчас, — сообразил Уранов. – Сама жизнь нам подсказывает. Эта свадьба к вечеру перепьется. Пусть полюбуются, как это происходит, и никогда так не делают.

Илотов дозаправили, а Уранов взял мегафон.

— Вот вы, граждане, надеетесь, что все обойдется, а зря, — загремело в улочке. – Посмотрите на этих существ. Это обитатели дна. Содрогнитесь, граждане, и не зарекайтесь.

Свадебный лимузин, матерясь на разные голоса, попятился. Фура тут же, не сводя с него фар, тронулась с места, выдавливая лимузин на просторную магистраль. Свадьба, осыпая Уранова с его илотами и скелетами жестокой бранью, посторонилась, и грузовик вырвался на простор.

— Это обитатели дна, — мегафон взялся за старое. — Вы напрасно такие беспечные, граждане. Вы надеетесь, что вас это не коснется. Как бы не так.

Прохожие останавливались, смотрели. Смертельная музыка бухтела, ритмом своим непостижимым образом соответствуя броуновским движениям Нестора и его товарищей.

Уранов объяснял:

— Посмотрите, как омерзительно их поведение. Присмотритесь к их этикетке. Послушайте, о чем они говорят…

Он поменял мегафон на микрофон, засунул его в самое пиршество. Над проспектом, вторя музыке, поплыло взрыкивающее бормотание. Партию вел Гагарин, а Нестор ему отрывисто поддакивал.

— Скажите что-нибудь гражданам, — попросил Уранов.

— Все будет нормально! – крикнул Натоптыш, немного подумав. Он сцепил руки, потряс ими над головой, обнадеживая прохожих.

— Вы сами видите, что бывает, — Уранов драматически хмурился и обводил мостовую тяжелым взором. – Не зарекайтесь от сумы и тюрьмы.

Дальше последовало неожиданное: скелеты-перцы, действуя слаженно и с огоньком, развернули длинный транспарант с названием известного банка.

— Эти люди когда-то продали квартиры и вложили деньги неизвестно куда. Что с ними стало, вы видите сами. Напоминаю вам, что банк «Капитал-Грант» надежно защищает ваши интересы…

Уранов выглядел немного смущенным. Он убрал мегафон ото рта подальше и наклонился к илотам:

— Я тут немножко присочинил – вы не обидитесь? «Капитал-Грант» — наш спонсор, без него невозможно пропагандировать здоровую жизнь.

Олег вскинула на него мутные глаза:

— Чего?

Уранов пристально посмотрел на нее и выпрямился. Разговор был закончен.

6

Первый выезд не принес результатов, но Уранов был настроен оптимистично.

— Нам нужно примелькаться, — внушал он илотам и перцам. – Мы должны сделаться городской достопримечательностью, неотъемлемой деталью пейзажа. Любая реклама работает на подсознательном уровне. Уродство запомнится, отложится и напомнит о себе в минуту сомнения. В тяжелую годину. Ужас и омерзение воспрепятствуют падению в пропасть. Поставят перед ним барьер.

С Урановым никто не спорил, дело было яснее ясного. Фура каталась по городу два часа, пока илоты не перестали подавать признаки жизни. Неподвижные бесформенные тела уже и вовсе не вызывали задуманного содрогания.

Несмотря на творческое воодушевление, Уранова точила какая-то мелочь. Он подозревал, что упустил что-то важное. Он рассматривал илотов и признавал, что сам никакого ужаса не испытывает. Он объяснял это тем, что уже успел к ним притерпеться – но разве не то же готовил он зрителям? Сам же сказал: примелькаемся.

Слишком страшно, додумался он в итоге. Слишком неправдоподобно. Непоправимо далеко от среднего гражданина. Прохожие просто не в состоянии представить себя в предложенном качестве. Они не могут примерить на себя эти одежды тлена и скорби. Надо сделать так, чтобы всем было знакомо и понятно.

— Слушайте, — спросил он у илотов, когда те проснулись. – А вот то, чем вы питаетесь… вам обязательно пить именно это?

Гагарин, откликнувшийся первым, не понял вопроса и удивился:

— Почему? Что нальют, то и выпьем.

— То есть против качественных напитков ничего не имеете?

Тот, удивляясь все сильнее, сказал:

— Мы вообще не против напитков. У вас очень хорошее вино.

— Хочется еще и еще, — подключился Натоптыш. Он зевнул, поморгал и приобрел деловой вид.

— А виски будете? – осторожно продолжил Уранов.

— Виски?… – Илоты смотрели на него озадаченно. – Наверное… а вина, что ли, больше нет?

— Вино ваше есть… Только люди не верят, что его можно пить.

— Как же не верят, — добродушно усмехнулся Нестор. – Мы же пьем!

— Нет, этому они верят… Но не боятся. Им кажется, что им самим это не грозит. Они не понимают, как можно это выпить. Надо приблизить сценарий к жизни. Нам нужно инсценировать что-то такое, от чего всех точно потянет блевать. Что-то в перспективе возможное.

— Да куда же ближе? – Нестор даже разволновался. – И там один блевал, я видел.

— Да это наш дворник, — сказал Натоптыш. – Он по другой причине.

— Если вы будете пить то же, что они, — продолжал Уранов, — то им придется задуматься.

— Люди не пьют виски, — пробасила Олег. – Виски пьют только министры.

— Согласен, — кивнул Уранов. – Только не министры, а менеджеры. Но в глубине души все мечтают стать менеджерами и пить виски. Я, например, с детства хочу быть менеджером или министром. И буду.

— Виски собираетесь пить? – завистливо спросил Гагарин.

— Нет, не для этого. Виски я и сейчас могу купить…

Не медля нисколько, Уранов так и поступил: пошел и купил виски. Но илотам не отдал, показал издали. Повертел бутылкой в воздухе, имея при этом интригующее лицо. Олег потянулась было, как делает это младенец при виде груди, но не загукала, в отличие от ребенка, наоборот – поджала губы с видом: сам напросился, и теперь я свое возьму. Но в побуждении своем простерлась излишне далеко и не рассчитала сил, все так же молча повалилась на платформу и больше уже не восстала.

— Это на завтра, — объяснил Уранов. – Сегодня все. Рабочий день кончился. Вы…

Он замолчал: его никто не слушал. Нахмуренные илоты спали, приоткрыв небритые рты. Олег не нуждалась в бритве, но ее тоже хотелось побрить. Уранов махнул «перцам», и те надели рукавицы. Тела снесли в штаб, сложили на пол. Уранов задержался на выходе, с сомнением покрутил в пальцах ключ. Он вдруг подумал, что нарушит уголовный кодекс, если запрет илотов. Ведь этим он лишит их свободы и, воспользовавшись беспомощным состоянием, насильно удержит.

Уранов сердито обвинил законодательство в несовершенстве и дал себе слово внести кое-какие поправки – потом, когда доберется до этого законодательства. У него были смелые планы. В мечтах он метил не только в менеджеры, но и в господствующую депутатскую фракцию. И к нему присматривались, отдавая должное его разнонаправленному энтузиазму.

Он зря беспокоился: илоты, когда проснулись, не ощутили себя ни плененными, ни насильно удерживаемыми. Нестор согласовался с внутренним пониманием себя как Духа Места и Времени. Он не нашел никаких изъянов. Дух дышит, где заблагорассудится, и настоящее место было не хуже других. Даже гораздо лучше. Здесь можно было дышать. А время вообще меняется очень медленно, эпоха стояла прежняя: семь часов утра. Когда в замке закопошился ключ, Нестору стало немного не по себе, потому что отрывочные воспоминания тоже зашевелились. Но на пороге вместо милиционера стоял вежливый «перец», и Нестор приветствовал его скупым жестом.

— Приведите себя в беспорядок, — попросил активист. – Рабочий день начинается.

Снаружи накрапывал дождик. Платформа стояла мокрая, по ней нетерпеливо прохаживался Уранов, одетый в яркую куртку с капюшоном.

— Ну-ка, где твоя виска, начальник? – Гагарин потер ладони, полез на фуру.

— Все сразу не пить, — предупредил Уранов и поставил себе под ноги красивую бутылку, цветом и формой повторявшую кирпич.

Натоптыш схватил Олега между ног, за прохудившиеся штаны.

— Даже ваша киска сожрала бы виску, — прорычал он, выпустил Олега и вскарабкался на платформу; он не стал выпрямляться и пополз на четвереньках, абстрактно урча.

Уранов помог Нестору как старшему: протянул обе руки, и тот вознесся единым движением, издав молодцеватый крик. Олег вскарабкалась последней, но почему-то ближе всех оказалась к бутылке.

— Мы никогда не пьем все сразу, — заметил Нестор. – Но лучше пусть нам наливают, чтобы не вышло беды.

— Мне не с руки, — возразил Уранов. – Я ведь вам оппонирую.

Сошлись на том, что наливать илотам будут ассистенты Уранова.

— Вообще-то, — продолжал размышлять Нестор, гадавший, как лучше, — вообще-то нужна разухабистость. Нам ведь хочется ошеломить народ? Чтобы его передернуло? Тогда полагается из горла.

— Да, это правильно, — закивал Натоптыш.

Уранов ответил им понимающей улыбкой:

— Хорошо. Я согласен. Но я не дам вам сорвать мероприятие. Вы будете пить из горлышка, но только учтите: если выпьете сразу все, то и дальше будете пить, но только подкрашенную воду. Слыхали про чай «Нестле»? То-то.

7

Что-то изменилось, а Уранов никак не мог сообразить, что именно.

Новые реквизиты повысили интерес к презентации – по крайней мере, в это хотелось верить. Прохожие останавливались чаще, но на их лицах читалось не отвращение и не содрогание – скорее, недоумение. Этого не было накануне, ибо публике было ясно: идет беспардонная противоалкогольная агитация. А она уже прочно засела в генетической памяти, против нее давно выработался иммунитет. Люди и не такое видели. Скользнув по илотам взглядом, они вроде как говорили «ну-ну» и шли себе дальше. Почтенное имя банка «Капитал-Грант» положения не спасало.

Сегодня же многие шли, куда шли, то есть своей дорогой, но некоторые задерживались и напряженно пытались осмыслить увиденное. Добросовестные илоты орудовали красивой бутылкой и даже подошли к делу творчески: нарочно поворачивали ее так, чтобы всем была видна этикетка. В конце концов, Уранов догадался: загвоздка в контрасте. Дорогой напиток сверкал, как алмаз в навозной куче. Что под этим следовало понимать, оставалось совершенно непонятным.

— Надо вас приодеть, — это Уранов сказал, когда рабочий день подошел к концу.

Илоты ему ничего на это не сказали. Шапито погрузилось в сон. Уранов связался с «Капиталом-Грантом», и банк легко, хотя и не без некоторого раздражения, дал ему денег. Следующий день пришлось сделать выходным.

-Что вверху, то и внизу, — согласился Нестор, когда уразумел намерения патрона. – Что снаружи, то и внутри. Приходится соответствовать. Мы не против обновы.

В магазин, где продавались костюмы, соответствующие бутылочной этикетке, илотов не пустили. Охранник заступил Уранову путь, взялся за рацию.

— А ну быстро отсюда, — скомандовал он вкрадчиво.

Пришлось покупать на глазок. Четыре «перца» вынесли четыре вешалки с упрятанными в целлофан штанами и пиджаками; там же соблазнительно алели галстуки, подобные кровавым ранам на белых крахмальных сорочках.

— А мне платье? – вскинулась Олег.

— Разве вы не мужчина? – опешил «перец».

— Мне что, какая разница, — миролюбиво заметила Олег. – Сейчас все ходят в чем попало.

В новеньких с иголочки нарядах илоты немного смахивали на ливерпульскую четверку. Это сходство усилилось, когда они полезли на фуру, как на эстраду. Платформу предварительно вымыли, чтобы костюмы хотя бы сутки не проигрывали на фоне бутылки.

— Будет репетиция? – с надеждой спросил Гагарин.

Уранов обошел фуру, любуясь труппой.

— Удивительно, но появилось что-то по-настоящему отталкивающее, — таким был его вывод. – Казалось бы – куда больше? Но вот поди ж ты. Нет, репетицию я вам не разрешу. У вас ваши роли и так от зубов отскакивают.

…Новая презентация показала, что Уранов не обманулся в своих ощущениях. Он так и сказал об этом Нестору, уже после, и тот серьезно ответил:

— Действительность, данная нам в ощущениях, обязательна для всех. Сознавая то и так, как нам предписано, мы сами купаемся в сознании более высоком. Оно сознает, как и что нам следует сознавать. Если высокое задумало отвращаться, то и все должны отвращаться. В этом истина, потому что больше все равно ничего нет.

Они катались по городу целый день и больше не жаловались на нехватку внимания. Народ останавливался, мрачно смотрел на модно одетых илотов, а те самозабвенно накачивались виски. Их поглощенность самими собой теперь воспринималась как вызывающее пренебрежение пешим людом. Отмечая все это, Уранов решил усугубить тягостное впечатление, снять с автобуса проблесковый маячок и переставить на фуру.

Кто-то из «перцев» робко посоветовал ему поберечься, но тот упрямо твердил:

— Без маячка — недостаточно возмутительно.

Наверное, он был прав. Градус общественного мнения – величина, уследить за которой не так-то просто. Иначе никто не стал бы питаться рябчиками, когда в Смольном уже вовсю горели костры. Со стороны могло показаться, что маячок не добавил масла в огонь, но он отложился в коллективном бессознательном. Вернее, он там кружился давным-давно; сейчас маячок напомнил о себе и мигом высветил соседствующие памятные пласты, в том числе генетические. Прохожие останавливались, смотрели. Кое-кто качал головой. Уранов считал, что этого недостаточно.

— Я не вижу обратной связи, — огорчался он.

Уранов распорядился снимать акцию на видео. Он предупредил «перцев»:

— Будем анализировать. К тому же банк попросил предоставить отчет. Ему хочется знать, как осваиваются средства.

Отснятый материал смотрели всем отрядом. Илотов эти киносеансы не интересовали.

— Мы сюда не кино смотреть пришли, — говорил Гагарин. Хотя риторику эту он явно вынес из какого-то фильма, где деловые герои признавались суровыми голосами в готовности потерпеть лишения ради государственного дела.

Уранов то и дело останавливал кадры, присматривался к нарядным илотам, прислушивался к себе. Отвращение возникало, и содрогание пробегало, но были они какими-то мимолетными.

— Модель не доработана, — заключил Уранов. – Ей по-прежнему не хватает достоверности. Виски, дорогие костюмы, гнусные рожи – это все хорошо. Но должно быть что-то еще, знаковое и культовое. – Он почесал в затылке. – Можно пристегнуть им депутатские значки… Это будет правдоподобно.

Так и поступили. Правда, настоящих значков они не нашли, поэтому купили очень похожие. Издалека заметить разницу было невозможно. Безусловно, значки оказались удачным штрихом, но слишком мелким. Они сделали кое-какую погоду, но не решили проблему. Обратная связь отсутствовала. Не наблюдалось никаких признаков того, что кто-то взглянул и задумался.

— Они не закусывают, — осенило кого-то из коллектива.

— Отлично! – воскликнул Уранов. – Ты молодец! Ну конечно! Откуда же быть достоверности?

Олег не согласилась с ними:

— У нас орешки, — она полезла в карман пиджака.

— Это никуда не годится, — возразил Уранов. – Мы сделаем вам бутерброды с икрой. Будете?

— А чего ж, — Натоптыш не видел в этом беды.

8

Двумя днями позже Уранов ломал голову, не понимая, по какой статье расходов провести кокаин.

Он не отважился поговорить с банком начистоту. Что-то подсказывало ему, что тот будет против. Между тем кокаин показался необходимым. Уранов кстати прочитал в желтой прессе злой фельетон про думских заседателей, которые делают себе бутерброды не просто с икрой, а еще с кокаином.

— Можно стиральный порошок, — подал голос какой-то активист. – Никто же не проверит.

— Вы как, не против? – Уранов обернулся к илотам.

Натоптыш развел руками:

— Разве мы не понимаем? Надо – значит, надо. Мы воспримем, ничего. Его при советской власти в пиво сыпали. И все пили.

Активист не унимался:

— Одного кокаина мало. В статье пишут про чудовищный разврат.

Уранов категорично помотал головой:

— Нам не позволят его показать. Впрочем, какие-то элементы… — Он вновь вопросительно посмотрел на илотов.

Олег покраснела.

— Дело житейское, — отозвалась она. – Только я мужчиной одета.

— Так даже лучше! – заверил ее Уранов. – Вот тут про думцев пишут как раз… ну, неважно.

— Я все сниму, — пообещала Олег. – В костюмчике жарко.

Тот ее остановил:

— Не надо. В костюме – нагляднее, иначе аллегория пропадет…

Илотам устроили не репетицию – короткий смотр. Спектакль сильно усложнился, и следовало пропитаться хотя бы поверхностным впечатлением. Фура стояла во дворе; костюмированная четверка, откусывая от бутербродов, которые илоты держали наотлет – несколько напряженно, ибо боялись уронить, — бродила по платформе и, как умела, изображала разгул. Через каждые два шага Олег тормозила; к ней сзади с глупой улыбкой, отрывисто всхохатывая, пристраивались Гагарин и Натоптыш, поочередно. Как-то там двигались, намекая на разврат; Олег отвечала на это односложными залихватскими возгласами, притоптывала ногой. На лице ее застыла улыбка. Нестор держался в стороне, разыгрывая лидера фракции в обеденный перерыв.

— Ужасно, — Уранов подвел черту. – То, что нужно.

Сверкая маячком, грузовик пополз в люди.

На сей раз «Красные Перцы» не жаловались на недостаток внимания. Сразу же собралась толпа. Натоптыш сделал особенно ловкое движение тазом, и кого-то вырвало. Уранов немножко подправил текст. Чуть-чуть его сократил.

— Смерть! Смерть! – предупреждал репродуктор.

Файеры вспыхнули, флаеры полетели.

— Вот вы, граждане, надеетесь, что все обойдется, а зря! Посмотрите на этих существ. Содрогнитесь, граждане. Посмотрите, как омерзительно их поведение. Присмотритесь к их этикетке. Послушайте, о чем они говорят…

— Знаем, как же! – крикнули из толпы. – Каждый день наблюдаем!

Уранов кивнул, обнадеженный:

— Не зарекайтесь от сумы и тюрьмы… Но банк «Капитал-Грант» надежно защитит ваши интересы…

От толпы решительно отделились двое, ненадолго скрылись в магазине. Когда вернулись, один держал в руках тот самый напиток, который Уранов недавно использовал для найма агитаторов. Третий зевака, взглянув на это, последовал их примеру.

Не сводя с фуры глаз, мужчина, стоявший ближе, начал грызть горлышко. Плюнул колпачком, протянул бутылку соседу. И, пока тот глотал, выругался:

— Твою мать!… Так и сблевать недолго, на них глядючи. Давай скорее.

Уранов неожиданно замолчал и смотрел на них, а над улицей разносилось:

— Смерть! Смерть!…

© октябрь – декабрь 2008

 

 

 

ЗЛОДЕЯНИЕ НЕСТОРА

 

1

 

Шли годы, и площадка стала представлять научный интерес.

Ее обитатели ничего не ели, нигде особенно не бывали замечены, а только перемещались в согласии с солнцеворотом и пили. Обыкновенный организм так работать не в состоянии.

Между тем они не валялись в безобразии, вели сравнительно степенные разговоры, располагали некими средствами.

Однако наука, к несчастью, интересуется не всем, что имеет для нее интерес. Площадка жила своей жизнью; зимой – утепленная снегом, летом – согретая солнцем. Обитатели двора ощущали себя в полной безопасности, зная, что будет день, будет и пища.

Ученые тоже о том догадывались.

И правда: некоторые наблюдательные люди докладывали, что вот, Нестор, только что вынул что-то у себя из кармана и положил в рот, а Утиль, бывший Царь Эдип, насыпал в горсть из мешочка и пересыпал в глотку.

Однако молодые гораздо страшнее ученых, энтузиастов и коммерсантов, недалеко ушедших от компании Нестора. Площадка приглянулась молодняку, и он туда повадился, с девками и песнями. Отпора им не дали – напротив, моментально угостили, и вскоре гости разбрелись, теряя гитары и человеческий облик, а дамы остались спать; Нестор, Гагарин, Утиль, Натоптыш и Олег заботливо охраняли их священный сон.

Молодняк, привычный к слабоалкогольным энергетиками и пиву, отвадили быстро. Что ни ночь – на площадке валялся в беспамятстве кто-то юный. После четверти пластиковой бутыли за шестьдесят рублей, что в два литра да в портвейн крепостью, наглые бритые захватчики переставали стоять на ногах. Их шатало, их мутило, они нелепыми скачками перемещались по двору, помечая вялыми струями безответные кусты, а Нестор и компания оставались сидеть, как влитые, и продолжали разговаривать. В основном, о звездном небе, странным образом совмещая это с выпитыми сорок лет назад градусами и нынешними соседями. При этом они уже путали, кто им сосед: либо живые в доме, где они время от времени получали ночлег, не будучи при силах идти, либо покойники на выгодной для всех Нестеровой могиле, которую копал ему сноровистый коммерсант, но выкопал себе.

И молодежь разбредалась. Выдерживали немногие, держались не дольше месяца, переселялись в соседний двор  Приходили новые, пели непонятные и неприятные песни, горланили за полночь, оскверняли игрушечный домик на запретной площадке молодняка.

— Ничего святого, — горячилась Олег.

— Ничего и нет, — соглашался Нестор. – Но в отдельности. А так – оно все вокруг свято.

Утром неизменно приходил необъяснимо бодрый дворник, устраивал спрос насчет вчерашнего да ночного, уходил за пивом. Дни текли ровной катью, без единой рытвины.

Стесненная, однако, в средствах, коммуна попрошайничала. Нестор соколиным зрением, с сотни шагов, разбирал, к кому следует подходить, а к кому нет. Доходы Олега, все больше напоминавшей многоярусную женщину, естественным образом сокращались. Царь Эдип, сделавшисьУтилем, утратил источник могущества и выглядел без пяти минут доходягой. У Гагарина с Натоптышем, людей отталкивающих, дела шли тоже неважно. И тогда Нестор, беседуя со звездами, вспомнил древние сказки с их королем Гаруном-аль-Рашидом, а заодно кое-что из культуры более близкой нашему времени. Он отважился на Клуб, готовый занять в нем пост Председателя. Пожалуй, не отважился – так, предположил развлечение, из чистых и немудреных. Но семена могли дать всходы, и Нестор обещал себе присматривать за урожаем. И, разумеется, в любую секунду ждать появления Флоризеля.

 

2

 

Гурам Гурьянович Нурбурьянов был сошкой не мелкой, а, если так выразиться, муниципального масштаба.

Он контролировал дворы, уполномоченный на это занятие ближайшим восточным рестораном. Южан по инерции недолюбливали, и руководству хотелось, чтобы вокруг было тихо – тем более, что случалось громко.

Он размеренно прохаживался по ночным дорожкам, неизменно – в белой сорочке и черном пиджаке нараспашку. Документы у Гурама Гурьяновича были ненастоящие, так что он, как и пресловутый принц, вполне мог надеяться быть неузнанным. Королем Гаруном-Рашидом он тоже оставался инкогнито, ибо денег в его карманах никто не считал, и он сам – тоже. Знал одно: хватит.

Прихватывал и урезонивал распоясавшуюся шпану, сталкивал пьяных в подвалы и люковые отверстия, носил пистолет «Оса», вел толковища, разборки и терки.

Все это казалось ему, азартному воину и монарху в душе, неизмеримо скучным. Душа его жаждала приключений; иногда он забирал к себе в рейд племянника, Гурама Маленького – отличить их друг от друга не всегда удавалось.

Новый Радиус Нестора ночами пустел, однако случалось, что не вполне. Завсегдатаи задерживались. Сверх того: они вели некую деятельность, отличную от обычной. То и дело мелькали карточные колоды – вернее, одна, старая и засаленная; то есть речь уже могла идти и о подпольном игорном бизнесе: подпольном, потому что не учтенном Гурамом Гурьяновичем и остававшимся вне зоны его контроля.

— Дядя, темно, им и карт-то не видно, — напомнил Маленький Гурам. – Посмотри, они лыка не вяжут.

— Ты молодой еще, — строго оборвал его Нурбурьянов. – Твой прадед совсем слепой был, а как… как…

Он хотел рассказать о пращуре, который – и вправду начисто незрячий – безошибочно крутил хвосты козам, выбирая излюбленных, но прикусил язык. Пусть мальчик нагуляется в столицах, а козы – они, стариковское дело, никуда не сбегут, разве лишь, старчески болтая сосцами, разбредутся в поисках возбуждающих трав.

И он испытал желание усилить восточную сказочность, облачившись в халат, чалму с полумесяцем, прикрывши лицо и спрятать под одеждой совсем кривой кинжал.

— Идем, разговаривать будем, — сказал он племяннику.

 

3

 

Принцип, на котором зиждился Клуб Самоубийц, основанный Нестором, был проще разменной монеты. Он не тянул и на жетон в метро.

Любому пьющему известно, что питие есть медленное самоубийство. Об этом ему постоянно напоминает его бессмысленный и бесполезный нарколог. Но иногда хочется побыстрее, и чтобы кто-то присутствовал рядом, помогал.

Государство, идя навстречу коллективным и бессознательным пожеланиям своих граждан, выпустило в продажу химическое оружие. О нем уже говорилось выше: пластиковая бутыль. На этикетке – то ли три семерки, то ли две; короче говоря, волшебные и счастливые числа.

Самоубийца тянул карту лично из пальцев Нестора. Если вытягивал туза пик, пил сам, из рук держателя бубнового туза, до донышка. Если туза бубнового – поил другого самоубийцу.

Обитатели скамейки внакладе не оставались: до донышка мало кто допивал, и тогда Нестор со вздохом извлекал из урны дежурный стаканчик, и заседание заканчивалось.

Какое-то время Гурамы следили за действием.

— Тут какая-то тайна, — взволнованно шепнул Маленький Гурам.

— И мы ее разгадаем – уверенно ответил Гурам Гурьянович.

Когда-то он служил в милиции, пока не выгнали, и вот направился к членам клуба узнаваемой гаёвой походочкой.

— Чем занимаемся, граждане? – спросил он с акцентом столь легким, что даже гордился оным.

— Мы отдыхаем, — смиренно ответил Нестор.

Наладившееся общение внезапно нарушил юный самоубийца, которому кровь, перемешанная с химическим оружием, бросилась в голову.

— Мы умираем! Да! – выкрикнул он. – Мы все здесь умрем! Нам незачем жить!

— А на миру и смерть красна, — не стала спорить Олег. Утиль, вытянувший десятку бубен, лениво посапывал. Гагарин багровел, Натоптыш врастал в скамейку.

Гурам Гурьянович пошевелил пальцами:

— Конечно, не за красивые глаза?

— Вытекли бы наши глаза! Выкатись они пропадом!

— Ну да, — не стал спорить Нестор. – Члены Клуба доставляют орудие смертоубийства. Самоходом, вплоть до Председателя. Иногда они еще платят нам по чуть-чуть – за квартиру, телефон, знаете ли…

— Вам что, кто-то звонит?

— Кто-то звонит, – ответил тот неуверенно.

— Но кто же с этим покончит? А вам известно, что мы как здешние контролеры обязаны быть в курсе подобных мероприятий?

— Так не желаете ли вступить в наш Клуб? – загорелся Нестор. – Высокая честь! Вы окажетесь в курсе всего.

Гарун-ибн-Флоризель не ожидал такого поворота событий. Он не хотел вступать в Клуб Самоубийц и попадать под начало к неизвестному Председателю. С другой стороны, воины не боятся смерти, опять же – как говорилось выше, они азартны, и вдобавок – с ним юный родственник, Маленький Гурам.

— Мы вступим в ваш Клуб, — холодно сказал Нурбурьянов.

— Тогда беги в магазин! – восхитился Нестор.

Гурам Гурьянович отправился в магазин, сжимая в кармане «Осу»; повсюду пахло сиренью и выхлопными газами.

Он приобрел две емкости – для себя и для Маленького Гурама, которому впору было мужать и пить из рога, а рог – он далеко не маленький. Двойное подношение вызвало на скамейке ажиотаж, и придремавшие члены Клуба затеяли пробуждаться.

— Дядя Гурам, — осторожно сказал Маленький Гурам. – Не пил бы ты этого. Мало ли что у них там что.

— Там у них не хуже, чем у вас, — развязно подмигнул Натоптыш, намекая на узбекский ресторан, который курировался Гурамом Гурьяновичем. – Мне правда, отведать не дали, сразу вытолкали, но я видел, как ваши калмыки-японцы рубят суши…

— Это смежники, у них свой навар, нам до них дела нет, — холодно отозвался Гурам Старший. – Ну? Тянем карту?

— Тянем, тянем, — добродушно заулыбался Нестор, вынимая колоду.

 

4

 

Бубновый туз достался Маленькому Гураму, а Пиковый – Гураму Гурьяновичу.

— Это развод! – завопил маленький. – Ты передернул! Выворачивай рукава!

Рукава у Нестора вывернулись мгновенно, сами, из всех четырех ватников, без всякого содействия с его стороны. Обнажились бледные плети рук без единого мясного пласта. Вены сплелись в любовной задумчивости, как жабы в талой воде.

Высыпалось много чего необычного, но карт не оказалось.

Перешерстили колоду: вроде крапленая, но как тут докажешь?

— Ты же мужчина, — серьезно напомнил Гагарин. – Вызвался – так поедем! Пять промилле – смертельная доза.

Тот был автолюбителем.

— Три же промилле!

— Но пять – вернее..

Гурам Гурьянович сел на скамейку. Белосорочечное брюхо свесилось чуть ниже края, ноги расставились на ширину плеч.

— Как она тут у вас открывается? – хрипло спросил он.

Олег наполовину заглотила бутыль и вернула откупоренной.

Гурам Гурьянович вскинул маслянистые глаза:

— А если я вовсе не хочу умирать? Зачем мне это пить?

Он нерешительно обхватил бутыль обеими руками. В ней слабо поплескивало.

— Но тогда почему ты пришел к нам? Какие у тебя к нам претензии, какие предъявы? – Гагарин, предчувствуя близкий космос, набирал обороты. – Вот сейчас все и выясним, за дружеской вечерей!

Нестор, сохраняя на лице беспощадное выражение притихшего хамелеона, следил за всей компанией. За молодняк он бывал спокоен, а вот за этих, из жарких широт…

— Закрой глаза и спокойно глотай, — посоветовал он.

Жидкость, обозначенная не то двузначным, не то трехзначным числом, с ужасом полилась в горло Гурама. Ноги его все раздвигались, брюки лопнули чуть ниже ширинки. С сорочки слетела пуговица.

— А ты держи, твой туз бубновый, — не отставал от маленького Гурама Натоптыш.

Маленький Гурам испуганно держал бутылку над дядей, словно воронку, хотя воронкой был дядин рот. Когда она опустела на две трети, Гурам Гурьянович захрипел, схватился за сердце и повалился на землю, разбивая себе на лице все, что повреждается попутно при самых мягких падениях такого сорта.

— Врача… врача… — стонал он.

— Убил ты дядю, маленький Гамлет, — похвалил племянника Нестор.

И быстро исчез со второю бутылью, предназначенной для бубнового туза. Маленького Гурама вырвало кровью.

— Не выношу крови, — мрачно пробормотал Нестор, на бегу оглянувшись и оценив возобновившееся общее оцепенение.

 

5

 

Маленький Гурам, горевавший о дяде, осмелился пойти в милицию и все там рассказать.

Со скамейки доставили всех, включая дворника и почтальона, начали составлять фоторобот.

С первой же картинки Натоптыша забило в истерике:

— Это он! Это он, Председатель!…

Хотя на рисунке не было ничего, помимо бровей.

Та же история повторилась с Гагариным и Олегом. Они разбегались по углам при виде самых причудливых абстракций, ибо в проекторе что-то заело: во всех треугольниках и шарах они угадывали Нестора.

Молодой Гурам, успевший переговорить с родственниками, обратился к Нестору, который сидел среди прочих и тоже активно помогал составлять собственный фоторобот.

— Я знаю, ты настоящий волк Помоги мне похоронить моего дядю по нашим обычаям. До захода солнца. Я знаю, у тебя есть знакомство на кладбище.

Нестор не возражал, но объяснил, где и в каком окружении это произойдет. Молодой Гурам, качая головой и не веря ни слову, отошел. Нестор посмотрел на остальных и развел руками:

— Ну что с ними делать?

Молчание – золото, ибо оно – ответ.

Всех обмишулив, дядю все равно похоронили, куда хотели, в специально выгороженный живой уголок, к сенбернарам и бультерьерам с фотографиями и медалями, с венками и клятвами в вечной любви и памяти. Многие, многие мелкие и крупные животинки, рыбки и хомяки. Не животинки. Настоящие друзья. Они теперь все понимают, но сказать уже ничего не могут, и так было и будет всегда среди настоящих друзей.

 

© июль 2009

  

 

Сновидение Нестора

Ростиславу Клубкову

Нестор, по причине намертво въевшейся и зудящей шапочки, редко видел сны. Но когда наступили ощутимые холода, он покинул скамейку и вернулся на кладбище, дарованное ему некогда ушлым предпринимателем. Там со временем соорудился целый склеп, и никто ничего против этого не имел.

И вот в одну тревожную ночь Нестор забылся очень сложным сном. Попади этот сон в Музей Сновидений имени доктора Фрейда, под сон отвели бы целый зал и после долго бы гадали, что же он означает. Фигур из обычного окружения Нестора узнали бы легко – Натоптыша, Олега, Гагарина, Утиля и даже недавних скаутов, которые сломались на голом месте, на энтузиазме.

Это была шекспировская пьеса, где все трагедии выдуваются из мыльного пузыря. Как сотворение мира.

Однако Нестор успел приметить и нечто не свойственное дням текучим и вялым. Натоптыш – он был и не только Натоптыш, а еще и Наскребыш, и Выстригатель шерсти с мохнатого тела, и Поскребыш. Олег вдруг сделалась совсем себе собой женщина, и даже позволяла называть себя таковой. Утиль походил на оскорбленного мастера чайной церемонии. Да и сам Нестор преобразился: стал какой и был, но во сто крат лучше.

— Утро, мужики? – спросил он встревоженно? – Идем за банками?

Жестяные банки они собирали, плющили и сдавали в места, специально отведенные для этого государственным законодательстом.

— Нет, Нестор, — покачала головой Олег. – Она даже не обиделось на «мужиков», хотя нацепила подобие платья.

— Еще раннее утро, Нестор, — ей вторил Гагарин. – Ты слышишь, как тихо поют птицы? Все спит. Солнце, луна, звезды – все уснуло.

— Ну, это ты мне байки не заливай, — усмехнулся Нестор, обуваясь во что-то похожее на ролики, но без ходовой части.

Он сунул руку под надгробье, достал початый пузырек боярышника.

— Не поможет, — напомнил Натоптыш. – Мы же все выпиваем во сне. И какой в этом толк?

Уже сомневаясь, Нестор выпил. Нет, он определенно бодрствовал, но и спал, ибо боярышник произвел свое обычное действие: подействовал. Отчасти снотворным эффектом, но дареным коням в зубы не смотрят.

— А который сейчас час? – осведомился Нестор.

С граем взметнулось воронье.

— К четырем идет, — предположила Олег.

Вокруг царила беспросветная ночь. Дрожащим голосом Гагарин произнес:

— Все мы смертию умрем, но все мы изменимся…

— Апостол Павел всегда благоволил к тебе, — изрек Нестор, копошась в яме и не в силах оттуда выбраться.

— Ты бедный Йорик, — Олег перехватывала инициативу.

— Но я-то жив! — Нестор смахивал с себя комья земли. — Сон про Уроборос.

— Ты сам не понимаешь, — печально улыбнулись Утиль и Натоптыш, хором. – Ты, вероятно, и жив, но мы-то все умерли. Что такое Уроборос?

Нестор старательно чистил себя.

— Уроборос, — терпеливо пояснил он. — Большая змея, которая заглатывает свой хвост. Она спит у меня на груди, и в этом мир.

— Спала у тебя на груди? – ужаснулся Гагарин?

— Спала, и тоже видела сны. А что?

— Да я башку ей снес, — повинился товарищ. – Боялся, ужалит еще тебя.

— Теперь всему конец, — беспечно заметил Нестор, через сонм ватников только теперь заметивший кровоточащую лопатную прореху. Штык вошел довольно глубоко, Гагарин бил от души. – Чему я учил вас? Увидитесь. Уроборос – большая удача. Символ Самости, Бога, я обретал его. Так учил доктор Юнг. Это круговой символ, наподобие мандалы…

— Мандала, — повторил Натоптыш. – Это все залетные уродуют язык.

— А что она? – взвилась Натоптыш. – Ты еле дышал. О я, — важно сказала Натоптыш, — увидела мелкие и быстрые движения глаз. Это ты нас научил, они означают значат сон глубокий и не очень.

— То его черви жрали, — высказался Утиль, униженный мастер коктейлей.

Они подрагивали, изменялись и были настроены дружественно. Нестора бил легкий озноб: они уже и выстроили карикатуру на склеп, но она не спасала. Со свежеразрытой могилы на Нестора смотрело его собственное лицо, молодое и нисколько не озабоченное близостью Уробороса.

Дворник, тоже подоспевший, уже вытряхнул мусор и всю панихиду молчал, сожалея о пластиковом стаканчике многоразового использования. Сожалел о нем и Нестор, начавший впитывать сокровенное; он дал стаканчику имя погибшего американского космического корабля.

— Гробик так себе, — извинился Гагарин. – Все заладили: вообще в яму. А я говорю: это новый Гоголь родился! Нельзя с ним, как с живым.

— Все великие опились, — сказал Утиль.

— И правы были, — одобрил Нестор, который все-таки с превеликим трудом выкарабкался из могилы.

— У тебя кровь течет, — сказала Олег. – Скоро ляжешь обратно. Ты сядешь, — злобно напомнила она Гагарину.

— Змея…

— Привиделась тебе твоя змея.

Нестор мелко подрагивал, стоя грязный, в шапочке и ватниках.

— Мы не видим тебя, — печально сообщила Олег.

— Как так? Я живой, вижу вас, а вы меня – что же? И почему вы вдруг все умерли? Вчера же так хорошо отдыхали на скамейке. Кто-то, не помню, принес большую бутылку с номером…

— Ты видишь, а мы – нет! Утиль напоил нас какой-то дрянью. Ему сдали на склад под видом редкоземельного спиртосодержащего металла.

— А вдруг мне вас тоже видать! Поднимите мне веки, а то что-то не разлепить!

Вием Нестор не спал, просто комья грязи глубоко въелись ему в глазницы, да сон приложил сою нечистую руку, скопившись прозеленью в уголках глаз. Друзья вдумчиво и бережно очищали его от скверны, так что в скором времени Нестор прозрел и ощупал шапочку.

— Не вскрывали, — пробормотал он, довольный.

— И камень отвалили, но тебя все же признали! – хохотнул Натоптыш.

Нестор воскликнул:

— Теперь я вижу! Но я не вижу никого, кроме вас!..

— И хорошо. Ты, как и прежде, будешь нам поводырем.

— Я, слепой и малознающий, вновь поведу слепых? Там еще остался боярышник?

— Целый пузырек, — улыбка Натоптыша была воистину ликующий, ибо он, мучаемый соблазнами, все же сберег пузырек до тризны, и как же его измучил дьявол, бедняга постановил: отойди от меня.

Нестор принял дар трясущимися руками.

— Все мы изменимся, — повторил он. – Мы меняемся день ото дня, но этого не замечают. К этому привыкли, жаждут Большого Чуда, а чудеса – они же мааленькие, — и он сложил пальцы в щепоть. Потом одним движением свернул пузырьку голову и заклокотал. Сердца адептов ударяли в унисон.

Нестор отер губы.

— Так почему же? – не унимался он. – Почему я вижу только вас и не замечаю даже чахлой рябины?

— Поводырь, — нежно сказала Олег. – Заглотил хвост змее. Теперь ничего не попишешь. Ты уловил вселенную, разматывай.

— Дело в том, Нестор, — осторожно подал голос Гагарин, — что ты-то сам жив, вот мы все умерли.

— Да, это так, — кивнул Натоптыш.

— Утиль отравил нас нашатырем. Или метиловым спиртом.

— Но я же не со зла! – возмутился Утиль, больше похожий на труп, чем прочие.

Тот искал оправданий:

— Но змея заглотила хвост! И лежит, обезглавленная.

— Ничего не поделаешь, — возразил ему Нестор. – Это был иносказательный Уроборос, его явление в мире смертных. Живые вы или нет – мне нет большой разницы. Только что будет дальше?

Душный обильный холод окутывал их, но зябко становилось лишь Нестору.

— Дальше сказывают, помыкаемся мы тут денька три, кто-то с поминками, иной и присоединится. А потом полетим. Вроде как вознесемся, и с нас осыплется шелуха. Медная мелочь. Сорок дней пути. Ближе Марса. Там нас определят – в воры или в роги…

— В кого? – не разобрал Гагарин

— Ну, в ангелов или демонов.

— В демонов? За что меня в демона?- взвился Гагарин.

— За гадюку. Она лежала и занималась возле сосцов хвостососанием. Хвостососанием, но можешь понимать как высокий восторг.

Нестор же уже истекал кровью от раны, нанесенной гагаринским топором.

— Сон в руку! – изумилась Олег.

— Какая там рука, — подозрительно отозвался тот.

— Его в травматологию надо, — подхватил Натоптыш.

— В токсикологию, — уперся Утиль. – Боярышника вышло много.

Нестор слабо ответил:

— Но я и не должен видеть, и не хочу. Вас мне хватает. Бог запускает наши бессмертные души в стакан с вареньем, а после вынимает и облизывает. Ему нравится. Душ мало, а пальцев и банок – много.

— Мы покормим за тебя твой тополь, — пообещала Олег, утирая глаза. Она уже не разбирала, идет куда-нибудь или нет.

— Чем это?

— Чем всегда.

Они пребывали одни в пустом Чистилище.

— Так больше нас никого и нет Это с нами одними не знают, что делать.

Нестор нашарил клюку, воздел ее, словно посох: все умерли от Утиля, но он — жив и частично зряч. Посох взметнулся вверх.

— В Рай! – объявил Нестор. – Великому Данту не хватило таланта расписать его убедительно. Но мы все сделаем правильно. Скамейка и карандаш – вот все, что нам понадобится.

…Он и нашел себя на скамейке, даже с карандашом. Карандашом поделился улыбчивый дворник. Не откладывая дела в долгий ящик, Нестор высунул язык и стал выводить буквы.

— Детская площадка с той стороны, — оправдался он. И заглянул в урну: вчерашний стаканчик лежал на месте.

— Будет день, — рассудительно молвил Нестор. Дворник ушел, и он погрузился в требовательное выжидание. Кто-нибудь да придет.

© июль 2009

Наставления Нестора

Меня зовут Нестор, и мне девяносто лет. Ну, это фантазия. Но мы предположим.

Я сижу весь такой на лавочке, во дворе, греюсь на летнем солнце. Я одет в плотный пиджак – вероятно, твидовый или полушерстяной, мне в этом трудно смыслить. На маковке у меня солнцезащитная панама. Глаза прикрыты темными очками в роговой оправе. В ухе – бородавка размером с перепелиное яйцо. У меня очень доброе выражение лица, я румян. В руках я сжимаю трость с позолоченным набалдашником. И еще я ношу итальянские туфли в мелкую дырочку.

На самом деле у меня нет ни жилета, ни панамы, ни часов-луковицы на цепочке. Я сижу в драных трениках и футболке, в тапочках а босу ногу. И трость мне только мерещится в самых смелых фаллических снах.

Вокруг меня резвятся правнуки. Откровенно говоря, это уже далекие потомки, и я не различаю их имен. Путаю. Поэтому пусть они все будут просто называться внучатами.

Пристают ко мне постоянно: дедушка то, дедушка се.

— Дедушка, а что ты такое пьешь?

— Тебе этого нельзя пить, Петя. Бабушка моет этим стекла.

— Но оно же рыжее!

— Ты все правильно понимаешь. Там немного фанты, для запаха.

И откуда их столько взялось?

Я словно заново родился. Но это иллюзия, заново не рождаются. Заново только умирают, и то я в этом не убежден.

Все куда-то деваются. Раскопаешь могилку, а там – никого.

Мальчик расстроен. Я обещаю его угостить, если доживу.

С радостным воплем трудится его сестренка. Да какая – две. Они что-то лепят.

— Деда! Ты давно хотел себе памятник посреди двора! Мы тебе построим!

— Граненый стакан?

— Бери выше! Бюст в полный рост, по пояс… И медали повесим. Ты же сам хотел себе стакан, посреди двора. Прекрасное место для памятника.

Они переворачивают пластмассовое ведерко с дыркой в днище, и я вижу вполне приличный кулич. И даже почти стакан. Только бородавка не на месте – шишечкой на макушке.

— Разбуди дядь и теть, пусть они полюбуются!

— Их нельзя будить, внучеки. Сон – самое святое, что ниспослано человеку.

— А дядя Гагарин проснулся и написал на твой памятник! – злорадно сообщает Настя.

— И пусть. Человеку же нужно писать. Верно, он принял твой бюст за стакан.

— А тетя Олег садится рядышком! Вот она слава, дедушка, а ты говорил. Скоро проснутся Утиль и Натоптыш.

На это я отвечаю:

— Ребята. Внучата мои Зайчата мои. Вы еще слишком малы. В годы мои молодости я часто слушал песню про Три Окна. Я забыл, кто ее написал и пел. Окна – это прошлое, настоящее и будущее. В первом окне все светло и радостно, как у вас. Это детство. В третьем окне – безбрежный океан, состоящий из жидкости, которой бабушка моет стекла. Это будущее. В третьем окне – океан, куда выносит тех, кто уже наигрался в первом.

— А во втором?…

— Во втором – настоящее. Темный лес до небес. Ни лучика солнца, и каждый шорох пугает. Ну, словно там милиция или дружина. У меня вот всего-навсего два окна, первое и третье. Первое – за домом. Там горка, качели, и это все ждет вас, не дождется. Бегите и поиграйте.

— А если нам хорошо с тобой, в третьем?

— Тога это никуда не годится, если вам уже очень хорошо в третьем окне. Третье окно – ваше будущее. А в первом играет ваше прошлое.

— А где твое второе окно, дедушка? – не унимается Петя.

— Да я его наглухо забил. Там виден двор… вот этот самый двор. Зачем мне глядеть на него по два раза? Я и так знаю, кто с кем сидит и кто с кем угощается. Ты же видел доски, на кухне? Это и есть второе окно.

— Бабушка ругалась?

— И мама, и бабушка, и все подряд. Но что мне с того? Мужик сказал – мужик сделал.

— А ты когда-нибудь выглядывал в первое окно, дедушка?

— Приходилось… особенно сейчас. Когда вы там на голове стоите. Но редко. Знать и видеть будущее – безотрадно.

— Мы сделаем новую статую, — решительно заявляет Петя. – Никаких стаканов. Ты будешь на коне. И с медалями. Наберем жестянок из мусорки.

— Только стакан мой не трожьте! Там я держу стакан. Пластиковый.

— …Скоро дождик пойдет, — озадаченно напоминает Натоптыш, почесываясь.

— Ну и пусть! Хоть сто дождей!

— Черт! Черт, старый козел, ты во что детей втравливаешь? – доносится из третьего окна. Это кричит детская бабушка. – Тебе своей сволочи не хватает? Марш домой, мутант!

— А ты не умрешь, дедушка Нестор? — озабоченно спрашивает Петя. – Ты так долго живешь – поживи еще…

— Не, внучек, — успокаивает его дед. — Думаю я так, что никогда не помру.

Едва не сверзившись в густую траву, он начинает ковылять к дому. Вместо трости с набалдашником он опирается на простую корягу, сооруженную из трухлявого тополя.

— Здорово как! – радуется Петя.

…Тем временем женщина Олег угостила Наташу стеклоочистителем. И Настю тоже.

Обе потеряли сознание.

— Говорил же вам: ступайте на площадку для молодняка! – сердито молвил дед Нестор. – Сейчас начнется.

— Ай, ай, — теперь заголосила вся лестница. Кто-то бежал, кто-то звонил, кто-то порывался выдрать Нестору бороду.

— Да ведь не я это! Не я! – отбивался тот.

Петя испуганно смотрел расширенными глазами на размоченный памятник. Это был дедушка и не дедушка.

— Ты пил? –приступила к нему мать.

— Нет, — тот испуганно замотал головой.

— Смотри у меня! В сумасшедший дом отвезут, как этих!

И действительно: в скором времени прибыла красно-белая карета и увезла Настю и Наташу в сумасшедший дом. Ну, не в такой уж и сумасшедший – время третьего окна еще не наступило, но решетки на окнах имелись, это само собой.

© июль 2009