Катюша

Нет, благодарю, я некурящий. Знаете, гражданин следователь, скажу вам начистоту. Вы ждете каких-то признаний, а мне не вполне понятно, за что меня скрутили. Но я наслышан о позорном свойстве интеллигентных людей доносить на себя и самостоятельно плести для себя паутину. Уж не знаю, подпадаю ли я под такую категорию и насколько интеллигентный, но книжки читаю. Потому я чистосердечно признаюсь в том, что меня гнетет. Опять же, может быть, станет полегче. Я не ведаю за собой других общественно значимых прегрешений и расскажу о единственном возможном.

Месяц назад ваш покорный слуга отмечал — как и вы, надеюсь – общенародный священный праздник День Победы. Отмечал в том смысле, что сознавал: вот он, собственно говоря, наступил. Во мне уже выработалось преступное, по всей вероятности, убеждение в полной деградации этого некогда светлого торжества. Я имею в виду соответствующие мероприятия – как общегосударственные, так и частные. Смотреть и слушать все это стало решительно невыносимо, но у меня есть дурная привычка держать телевизор включенным. Я не выношу тишины. Пусть бормочет и бредит. К вечеру мое подсознание уже обкушалось до кислого рефлюкса, и я собрался выключить, но там вдруг запели «Катюшу». Это было целое представление, и до того необычное, что я решил досмотреть.

Вы государственный человек и наверняка знаете эту программу. Ее ведут гладкие прохиндеи с бешеными глазами и змеиным запасом ядовитой слюны. Может быть, видели? Нет? Ну, я расскажу. Вся эта хищная свора сидела за прозрачным столом и улыбалась во всю пасть, а стены студии были сплошь увешаны экранами с поясными изображениями героев. Старцы и старицы запевали поочередно, а дальше студия остервенело била в ладоши и подхватывала припев. Или рефрен, черт его разберет. «Выходила на берег Катюша». Веселье нарастало волнами: соло – припев, соло – припев. На втором куплете ведущие принялись дирижировать и подмигивать друг другу. Старички старались, были предельно серьезны и выводили дребезжащими голосами: «Расцветали яблони и груши… На высокий берег на крутой». Они сдвигали мохнатые брови, моргали слезящимися глазами, напрягали шейные жилы. Представьте картину: штук пять или шесть развеселых гиен в полный рост – и сотня развалин, обрезанных под ордена. Тут-то во мне и совершилось непотребство. Ничего крамольного не желая, помимо сознательной воли, я мысленно дорисовал им ножки. Короткие. Торс неподвижный, лицо как поющая маска – сами понимаете, паркинсонизм, а самоварные ножки приплясывают как бы отдельно на радость студии и ее хозяевам. Хорошо! Матрешечный визг, шакалы рукоплещут и раскачиваются, а престарелая ассамблея послушно сучит конечностями и повинуется, как ее приучили за долгую непростую жизнь. Все они, за исключением дирижеров, пляшут вприсядку, несмотря на тотальный артрит. Я им, конечно, сочувствовал в меру личных душевных способностей. Да что стыдиться – сильно жалел. Рисовал себе похожее действо в будущем, где, по причине его государственной важности, запоют уже не старички, а их бессмертные эмалевые портреты. Думаю, современные технологии позволят им открывать рты.

Вы скажете, что ничего подобного не было и все это плод моей грязной фантазии. Согласен. Я же не снимаю с себя ответственность. Вам хочется каких-то объяснений – я и выворачиваю карманы. Чем богат. Беда в том, что эта воображаемая картина приклеилась и дальше я шагу не мог без нее ступить. Вы уж не обижайтесь, но даже сейчас представляю, как и вы пляшете ножками там, у себя под столом. Ведь вы ничего такого не делаете? Мне не видно. Да, я догадываюсь, что еще сам попляшу. Прошу извинить. Продолжу: стоило мне выйти на улицу, как все в моем умозрении пускались в пляс – пешеходы, водители, пассажиры, дворники, продавцы, ваши подручные. Плясали мои сослуживцы, родственники; плясали руководители страны и деятели науки. Чума не обошла стороной давно умерших классиков отечественной литературы; она распространилась на произведения скульптуры, живописи и даже архитектуры. Везде Кривые беспокойные ножки как несущая конструкция для серьезных и вдохновенных лиц мерещились мне везде. У меня нарушился сон, потому что они мне снились. Пропал аппетит, потому что я и сам ловил себя на том, что приплясываю за едой. Разговаривая с кем-нибудь по службе или просто так, я машинально чертил на первом попавшемся листке таких же уродцев. Начал принимать успокаивающие таблетки, но танцы никуда не исчезли и только замедлились. Они стали более плавными, приблизившись не то к балетным, не то к гимнастическим.

Вот так я и очутился в том тире. Пошел прогуляться по парку. Шел и смотрел себе под ноги, чтобы не видеть толпу, которая медленно и с улыбкой выписывала кренделя. Тир стоял на отшибе, и я, естественно, непроизвольно к нему подался. Купил десять пулек. И с первого попадания понял, что пропал: фигурки были в точности такими, какие мне представлялись. Кувыркаясь и опрокидываясь, они смешно сучили ножками. Говорят, что раньше там фигурировали разные империалисты и недруги нашего государства, всякие кулаки и буржуи, ковбои, Иосип Броз Тито и прочая сволота. Я перестал дышать. Не помню, как уложил первые десять – знаю только, что ни разу не промахнулся. Взял еще пулек. И еще. Заслужил призовую игру. Выиграл плюшевого медведя, он сучил ножками. Полез за бумажником, и тут меня взяли за плечо. То есть за локти. И за все остальное. Я по-прежнему не понимаю, гражданин следователь, за что еще конкретно меня схватили, но чувствую, что заслужил, и глубоко раскаиваюсь. Надеюсь, вы удовлетворены? Что, простите? Выделите в отдельное дело? А за какие же тогда грехи… Погодите минуточку… Хорошо, я все понял, я не буду буянить и чинить препятствия. Только верните шнурки, а то у меня обувь сваливается, когда я… ну, вы уже поняли.

 

(c) май 2020

Иосип и Иван Иванович

Они воспринимались как одно целое и на афишах значились под общим сценическим псевдонимом «Четыре И».

Иосип выступал в амплуа классического клоуна: рыжая грива, нездоровый румянец, накладной красный нос, безобразная багровая пасть, желтый жилет, полосатые брюки и огромные лакированные штиблеты.

Иван Иванович был мутант. В нем, собственно, не всегда признавали и человека. Он имел форму бородавчатого шара с тонкими ножками и ручками. На верхнем полюсе сферы бугрилась выпуклость, которая означала голову: расползшиеся щеки, две мохнатые ноздри, свиные глазки и условный лоб. Шеи не было.

Их первый выход оставался неизменным: Иосип тискал концертино, а Иван Иванович колесил вокруг и басом распевал какую-то дичь. Удивительные дела: никто впоследствии не мог пересказать содержания его песни, сохраняя притом впечатление о некой смысловой нагрузке.

Они были ветеранами сцены – арены, неизвестными широкому зрителю. Уж не один десяток лет эта пара выступала на закрытом увеселительном скотстве сперва для партийных начальников, потом для бандитов и наконец – для тех, что возникли после слияния первых и вторых. Почему так сложилось, никто толком не знал. Вернее, некоторые знали, благо сами все и устроили, но помалкивали. Афиши с цирковыми программами рассылались по секретным каналам в кабинеты, дачи, особняки и замки. В секретных маленьких шапито возникали аншлаги. Представления обычно давались между охотой и баней, иногда – после охоты и бани, а в редких случаях – и в бане, и на охоте.

Программа всегда заканчивалась свальным грехом с участием труппы и зрителей. А клоунада, хлеб Иосипа с Иваном Ивановичем, этот грех предваряла и разогревала публику всякими номерами, гнусность которых нарастала геометрически.

Все это знали, все именно за этим шли в шапито и в предвкушении пускали слюни, как только Иван Иванович затягивал под гармошку свою белиберду. Показав пару акробатических этюдов, партнеры переходили к сюжетным номерам. Сначала они отдавали дань традиции: Иосип выпивал огромную бутылку с надписью «сорок градусов» и орошал зал слезными струями, а Иван Иванович коварно колол его чудовищной булавкой. Затем, когда завершался вводный стриптиз в исполнении олимпийских чемпионов и чемпионок, дуэт его пародировал, и тут, конечно, Ивану Ивановичу не находилось равных. В конце же представления оба вступали в полноценные брачные отношения, смешно подражая мелким супружеским распрям.

А под утро Иосип и Иван Иванович возвращались в каморку, полученную за выслугу лет, купались в чугунной ванне и грустно проедали гонорар. Жили они скромно, так являлись государственными людьми – фигурами подневольными, преждевременно переведенными в бессрочный и безнадежный резерв до востребования.

Оба они, будучи кадровыми офицерами безопасности, пострадали при ликвидации чрезвычайного секретного происшествия. Суть последнего осталась для них тайной. Давным-давно обоих отправили в некий очаг. После этого Иосип сделался полным дураком, а Иван Иванович в придачу стал таким, как сказано выше.

Звали их, конечно, иначе.

Долго думали, как с ними быть. В итоге пристроили в культурно-развлекательный отдел, благо в анкетах поминались музыкальные и вокальные наклонности, после чего приспособили к цирковому обслуживанию чинов.

Но их геройское прошлое не забыли. О нем и размышлял полковник госбезопасности Бобров, когда поднимался по лестнице в их скромное казенное жилище. Шагая, Бобров обнимал два внушительных пакета. Из одного торчали горлышки бутылок и свисала связка сосисок. Из другого выглядывал ананас.

Родное ведомство редко баловало ветеранов продовольственными наборами. К приходу Боброва отнеслись со всей посильной комитетской выдержкой. Иосип принял дары, а слабосильный Иван Иванович с серьезным видом закатился в огромное кресло с умышленно продавленной под его форму ямой. Там он сцепил на экваторе пуза ручки и приоткрыл слюнявый рот.

— Грешен, каюсь, не проявлял по занятости подобающего участия, — повинился квадратный Бобров, снимая в прихожей шляпу и просторный плащ.

Он пригладил русые волосы и с бодрой улыбкой вошел в гостиную, где поначалу как бы растерялся, но быстро сообразил подсесть к столу. Яства выставили, вывалили, высыпали, так что замурзанной скатерти стало не видно. Иосип расставил чайные чашки с цветочками, Бобров без промедления разлил армянский коньяк.

Иван Иванович смотрел не мигая.

Выпили по первой и сразу же по второй. Порозовевший Иосип ударил в ладоши, сорвал целлофан со свекольного салата, погрузил в него ложку. Бобров одобрительно закивал.

— Ешьте, товарищи, — призвал он.

Иван Иванович поел. Пока он этим занимался, отвернулся даже Иосип, а Бобров подумал о полной беспомощности медицины катастроф. Он явился с деликатным поручением и счел правильным подготовить почву, навести мосты, укрепить контакт.

— Сколько же лет прошло? – воскликнул он с деланным недоумением. – Ведь кажется, будто было только вчера. Я бы с удовольствием еще раз послушал, товарищ Иосип, про тот проклятый очаг. Ведь вы наши герои, и слава тех дней никогда не смолкнет.

Но ответил ему не Иосип, а Иван Иванович: запел. Исполнял он все то же, что и всегда на арене. Бобров с удивлением обнаружил, что слышал эту песню неоднократно, однако ни разу не уловил, что речь в ней идет как раз о пресловутом подвиге. Вблизи, в интимной обстановке, он разобрал отдельные слова.

Иосип, сидевший с тупым лицом, дослушал до конца, а дальше заговорил сам.

Речь его была примитивна и отрывиста. Лес. Взрыв. Темная ночь, детская кроватка. Прожектор, который осторожно шарил по дымящимся пригоркам. Зеленые существа, запах хлорки, автоматные очереди. Огонь на себя. Разгерметизация. Молоко за вредность. Ящик водки. Подземный стационар и угрюмые медики в противочумных костюмах. Далекие крики: «Пидарасы, всех под суд!»

— Кошмар, кошмар, — сочувственно качал головой Бобров.

Они выпили по шестой, и он перешел к сути дела.

— Рад сообщить вам, товарищи, что ваше заточение, ваше прозябание кончилось, — объявил Бобров.

Иосип внимал ему по-прежнему невыразительно. Иван Иванович перестал жевать. Ломоть ананаса свисал у него изо рта, как плавленые часы на картине Дали.

— Вам предстоит зарубежная гастроль. В Англии. Выступать, как обычно, вы будете не для широких слоев. Это закрытое мероприятие для обеих палат – общин и лордов. Ну, то есть все как здесь, но только там. Согласитесь, что в Англии тоже живые люди. Будет присутствовать кабинет министров, пожалуют члены королевской семьи. Наши отношения желают лучшего, и требуется разрядка. Для которой не сыскать кандидатуры лучше вашей. Родина ждет, товарищи.

Иван Иванович икнул.

— Не исключается приезд самой королевы, — задушевно шепнул Бобров.

Иосип встал. Иван Иванович, глядя на него, попытался сделать то же самое, но после выпитого не справился с креслом.

— Служим Отечеству, — отчеканил Иосип.

— Вот и славно! – Бобров пристукнул кулаком по столу. Подпрыгнули апельсины, звякнули вилки. – Мы знали, что не ошибемся. Что ж, тогда не буду больше утомлять вас присутствием. Вы получите инструкции непосредственно перед отъездом…

Он встал и лучезарно улыбнулся. Аккуратно придвинул стул, щелкнул из почтения к инвалидам каблуками и направился к выходу, но вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Чуть не забыл! – Бобров сунул руку в карман пиджака и вынул металлическую коробочку. – Насколько я помню, у вас есть замечательный номер со слезами, которыми вы поливаете зрителей. Я сам смеялся до слез. Государство доверяет вам ответственное дело. Здесь пузырек. Перед выступлением добавьте его содержимое в вашу жидкость. Открывайте в перчатках и постарайтесь не вдохнуть. И еще постарайтесь обрызгать британское руководство, а если повезет – и ее величество.

Он замолчал и впился в обоих взглядом. Из Боброва улетучилось всякое добродушие. Рот улыбался, зато глаза сделались ледяными.

— Это особенный номер с сюрпризом, — объяснил Бобров, снова полез в карман и вынул сложенную вчетверо афишку. Расправил. – Вас называют «Четыре И», а тут специально для англичан сделали перевод: «For Y». Это каламбур. Искаженное «For you», что означает «Для вас, от всей души». «For» и «four», четверка, читаются одинаково. Улавливаете соль? – спросил он с жалостью, видя полное непонимание на лицах двух идиотов.

Иосип и Иван Иванович переглянулись, не зная, что сказать.

— Место проведения операции? – молодцевато осведомился Иосип.

— Заштатный городишко, Солсбери, — махнул рукой Бобров. – Там состоится какой-то фестиваль английской песни и пляски. А может быть, юбилей или богослужение – это неважно. Главное, они все туда съедутся. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в абсолютной секретности этого поручения.

Тут уж Иван Иванович таки выкатился из кресла, чтобы по-военному щелкнуть шлепанцами, а глаза Иосипа стали сперва просто оловянными, а потом пуговичными.

Бобров залихватски, с кривой усмешкой, подбросил на ладони и поймал коробочку. Со стуком поставил ее на стол.

— Не подведите, ветераны, — бросил он и на сей раз удалился уже совсем.

Притихшие Иосип и Иван Иванович уставились на коробочку. Иван Иванович подкатился к товарищу бочком, обнял за талию и тихо затянул привычную песню. Других он или не знал, или по нездоровью забыл. Иосип одернул вытянутую майку. Проведя рукой по лицу, он обнаружил, что шишковатый нос так и сидел, где его прицепили. Память все чаще подводила Иосипа.

— Это наш звездный час, — проговорил он хрипло. – Понимаешь, Иван, о чем я?

— А как же, — неожиданно внятно откликнулся Иван Иванович.

И они еще долго сидели за столом. Пили сначала чокаясь, потом не чокаясь, дальше просто из горла – пока не забылись горячечным сном, не меняя поз и застывшего выражения лиц.

 

***

 

— Суки! Сволочи! Гниды, сгною, достану из-под земли, зажарю и четвертую!

— Товарищ генерал…

— Молчать! Отвечать! Кто их допустил? Кто разрешил?

— Товарищ генерал, вы сами…

— Молчать!… Как упустили? Как вышло, что они сбежали? Как добрались до МИ-5?

— Товарищ…

— Молчать!..

— Они считались полными дебилами, проходили по расходной статье…

— Вот, значит, каковы ваши дебилы?

— Товарищ генерал, в иной ситуации даже дебил сбежит…

— На весь мир! На весь мир ославят теперь!

— Товарищ генерал, разрешите исправить и загладить…

— Найти! Связать! Сжечь в печке!

— Товарищ генерал, будет исполнено. Найдем. Достанем. Накажем показательно. У нас уже есть на примете…

— Такие же, да? Других вы не держите?

— Никак нет, товарищ генерал. Вот эти уже полные дегенераты. Им уже выписали командировку, они вылетают завтра…

— Смотри, полковник. По тебе плачет трибунал. Молись, чтобы вернулись. Если окажется, что не полные – не обессудь…

 

© май 2020

 

Концерт на карантине

Пищевая цепочка господина Лю

 

Евгении Дудник

Вводная: «Вот разные рыбы»

 

— Вот разные рыбы, — благожелательно отмечал господин Лю, шествуя через рынок. – Вот разные крабы. Вот разные гады, благоухание которых пленяет…

Мутноглазые рыбы подрагивали в корзинах, неуклюжие крабы норовили слинять. Их попытки были смехотворны! Господин Лю смеялся от души.

Гады уже никуда не спешили, они скворчали на гигантских жаровнях. Повара ловко подхватывали их шумовками, подбрасывали, жонглировали ими и выдыхали огонь, который ровно обжаривал гадов.

Рынок уже не просто гудел, а местами визжал – так вырываются из-под крышки струи раскаленного пара.

Господин Лю шел дальше.

— Воину, следующему Путем, нет дела до рыб, — провозглашал он негромко, но колебания воздуха достигали чутких ушей отдаленного Шаолиня, и тридцать тысяч мудрецов одобрительно кивали в ответ. – Нет ему дела и до жалких гадов.

Каждое слово господина Лю становилось загадкой.

— Вот жабы, мой господин! – воскликнул какой-то оборванец.

Лю коротко начертил в воздухе иероглиф, и глупец, устыдившись, умер на месте. Его немедленно уволокли в палатку, из которой доносились тяжелые удары вперемежку с хакающими и хекающими возгласами.

— Вот сколопендры, — приговаривал Лю, двигаясь дальше. – Вот панголины, тараканы, опарыши, аскариды, ежи и ехидны. Воин, сознание которого светло и чисто, пренебрежет ими.

Он достиг шатра, который стоял особняком. Шатер охранялся вооруженной народной милицией, но господина Лю пропустили беспрекословно как видного деятеля партии. Приказ о его аресте и расстреле за взяточничество надлежало исполнить через четыре дня.

Толстый торговец, владевший шатром, искренне умилился и обрадовался при виде Лю. Его хребет заходил ходуном. Цены на редкостные диковины, которыми он торговал для утонченных гурманов, были заоблачными.

— Ты знаешь, чего мне надобно, — кивнул господин Лю.

Тот угодливо осклабился и зашептал:

— Проследуйте внутрь, уважаемый товарищ. У меня свежие поступления из-за семи морей.

Он провел господина Лю в главное помещение, отделенное шторой. Там стояли клетки, из которых летели рычание, визг, шипение и нецензурная брань.

— Люди-Пауки, — шепнул торговец. – Женщины-Кошки…

Лю презрительно глянул на клетку с отвратительным молодым человеком в красно-синем костюме и маске. Из юноши тянулись клейкие сопли, а сам он застыл, готовый к прыжку.

— Специально для вас распоряжусь сварить его в поту Капитана Америки.

— Бэтмены, — коротко бросил господин Лю. – Мне нужны Бэтмены.

— Пожалуйте сюда. Их нынче целых двенадцать штук.

Коренастые, метрового роста Бэтмены мрачно глядели из высокой обезьяньей клетки. Некоторые висели на жердочке вниз головой.

Какое-то время Лю стоял, прикидывая и выбирая.

— Мне вон того, упитанного. Но…

Названный Бэтмен вдруг метнулся к прутьям, вцепился в них и яростно затряс, грязно сквернословя. Торговец просунул палку и ударил его по голове.

— Тихо сидеть! Но – что, уважаемый товарищ?

— Но только яйца. Отрежь и выстави на солнышко. Я вернусь за ними через два дня, когда подгниют.

— Он спаривался с Женщиной-Кошкой, товарищ.

— Вот как? Это меняет дело. Тогда через четыре.

— Вы пальчики оближете…

— Я их всегда облизываю…

И на душе господина Лю расцвели лотосы, венчавшие десять тысяч нефритовых столбов.

 

Стопудовое соглашение

 

Ане Пономаревой

Вводная: «Брачный контракт»

 

 

Гражданин был рослый и тучный, но едва виднелся за продуктовой тележкой.

— Карантин, соблюдайте дистанцию! – загремел репродуктор. – Не заходите за ограничительную черту!

Гражданин и его тележка заняли две разделительные черты.

И очередь не выдержала.

— С голодного острова!

— В могилу с собой унесет!

— Пихать в себя будет – и куда столько влезет?

— Тайга неогороженная! На всю деревню набрал!

Кто-то особенно въедливый наплевал на дистанцию, подскочил и ткнул пальцем в гору пакетов:

— Что это? Как это понимать, позвольте спросить?

Тучный гражданин побагровел и вытаращил глазки, похожие на перепелиные яйца.

— Это пуд соли! – пророкотал он, сунул руку за пазуху и потряс какой-то бумагой. – На, читай! Государственный, нотариально заверенный документ!

— Нет таких документов! – заартачился оппонент.

— Нет, есть! Надень очки и прочти! Брачный контракт! Я обязуюсь по нему съесть с моей дорогой супругой пуд соли!

Народ начал стягиваться.

— А это? – насмешливо осведомился кто-то. – Что же, гречневая каша у вас тоже в контракте прописана?

— Я же не буду есть пуд соли гольем! – воскликнул гражданин.

— Оно и видно, — подхватил третий. – Хороший контракт! Одних окорочков не счесть! Туалетную бумагу тоже солить изволите?

— Это соразмерно съеденному! – крикнул тот. – Из контракта следует…

— Что вы еще будете пить неупиваемую чашу, — продолжил четвертый. – Два ящика бухла!

Кольцо вокруг гражданина начало смыкаться.

— Галя! Галя! – заблажил гражданин, туго вращая головой на короткой шее.

К нему подъехала объемная женщина, тоже с тележкой, и всякие карантинные разграничения окончательно лишились смысла.

— И у нее пуд! – ахнул кто-то.

— Нас двое! – запальчиво огрызнулась она. – У нас брачный контракт!

Вперед шагнул не столько толстяк, сколько великан. Он быстро выдернул из пальцев гражданина брачный контракт и со змеиной улыбкой располовинил его.

— Развод, — объявил он сладким голосом.

И очередь дружно зааплодировала, а тут и репродуктор подоспел – он начал уведомлять, что в одни руки отпускается всего понемногу.

 

Наседка

 

Рае Сабуровой

Вводная: «И я по улице ходил»

 

— Дело вышло такое, — начал седой арестант лет двадцати четырех. – У меня во дворе есть клумба. Такая, знаете, самопальная, в автомобильной покрышке. Ну, сезон начался, пора высаживать незабудки, а я под замком. У нас на службе один баклан нарушил режим, сгонял на блядки в Рязанскую область. Всех под карантин. Что делать? Я маской прикрылся, захватил семена, выскочил. Дело уж за полночь было, стемнело давно. Только присел над клумбой – включили прожектор, подкатил матюгальник и давай на меня гавкать. Ну, зло взяло. По беспределу же полному! Я его сразу на Ютуб и залил. Попутал бес, не отрицаю, но сами понимаете…

— Понимаем, братское сердце, — закивали сокамерники. – Но ты парень резкий!

— С ментами иначе нельзя, — авторитетно заговорил второй, беззубый и матерый, годами не меньше тридцати. – Я уже четвертый раз чалюсь, а как бегал, так и буду бегать. Хер им в зубы, чтоб голова не качалась. Я их вообще на видео снимал минут десять, залез на крышу гаража. Они прямо осатанели. Ну а что? Мне воду отключили, толчок не работает. Вышел поссать. Тоже было темно, но луна и звезды. Как на ладони!

— Поссал бы так, — сказал кто-то.

— Зашквар это, — нахмурился урка. – Западло. Ты можешь ссать куда хочешь, если по жизни чушкарь, а я пацан правильный.

Третий рассказчик презрительно фыркнул. Это был иссохший полутруп лет девятнадцати, сплошь покрытый хипстерскими татуировками.

— Вы ночью шастали, а я ходил внаглую, средь бела дня! И не на сраном карантине, а с доказанным вирусом! Пять томов дела сшили, как анализ пришел! А я с детства люблю голубей. Вот и вышел степенно так – сперва в магазин, там все аж бледные стали, а после на лавочку, в скверик. Начал крошить батон…

— На кого?

— Не на кого, а кому. Голубям… Они и прилетели. Не, не голуби – вертолеты. Эпидемиологический спецназ ФСО. Накрыли меня сетью и понесли…

Повисло уважительное молчание.

— И я по улице ходил, — послышалось из угла.

Все разом повернулись и уставились на затюканного хмыря неопределенного возраста. Тот уже две недели помалкивал, ел у параши, вовсю пользовался всеобщим презрением. И вот неожиданно разинул вафельник.

— Ты? – прищурился авторитет.

— Ну да, я, — робко кивнул задрот.

— А по-моему, ты наседка. Что скажете, бродяги? Как по-вашему, может такой тихушник ходить по улице?

— Баклан он! – понеслись крики.

— Нет, олень!

— Под шконку его!

— Очень, очень подозрительный человек! Куму дует!

— Мочи его, бродяги! Всех уже по десять раз допросили, а этого не трогают!

Заскрежетала дверь камеры. На пороге нарисовался тюремщик в противочумном костюме.

— Гаврилов, на выход! – скомандовал он.

Заторканный хмырь, который уже сжался в своем кутке, медленно выпрямился и пошел на зов. Резиновая рука схватила его и поволокла прочь. Дверь лязгнула.

В камере снова примолкли.

— Вот увидите, он больше не вернется, — пообещал седой. – Мы его раскололи.

Но через два часа дверь снова распахнулась, и хмыря швырнули через порог. На нем не осталось живого места. Глаза заплыли, на голой груди багровели ожоги. Челюсть была свернута, зубы выбиты, руки и ноги сломаны. Гениталии раздулись и приобрели синюшный оттенок.

— Вот как оно повернулось, — тихо сказал кто-то.

Над хмырем склонились.

— Прости, брат, — повинился авторитет. – Твоя правда. Ошибка вышла. Прости нас, честных бродяг.

 

 

Исполнитель желаний

 

Елене Thegreat

Вводная: «Мой единорог»

 

— Вот так девочка и поправилась, — жизнерадостно сказала мама и захлопнула книжку. – Папа привел ей слона, потому что очень ее любил!

— А чем она болела? – прохрипела Любочка. – Тоже косоглазым говном?

— Тоже, — кивнула мама. – Так говорить нехорошо, больше не повторяй.

— А Николай Фомич говорит.

— Он взрослый, ему можно.

— У меня-то папы нет, — пригорюнилась Любочка.

— Есть, только он неизвестно где. Зато Николай Фомич с нами. Он, если нужно, приведет тебе и слона, и кого хочешь еще.

— Я не хочу слона, мне нужен единорог. Чтобы у меня был мой единорог.

— Что за фантазии? – озабоченно спросила мама и потрогала Любочке лоб. – Ты снова бредишь?

— Нет, я хочу! Хочу! Я читала, что он только по девочкам ходит!

— К девочкам, — машинально поправила мама. – Не надсаживай горлышко, тебе вредно. Поспи немного, а я подумаю, что тут можно поделать.

— Я его поцелую и стану принцессой, — сонно проговорила Любочка, и стало ясно, что это уже точно бред.

Она забылась тяжелым сном. Ей снились разные животные, большей частью неприятные. Среди них постоянно вертелся Николай Фомич. Потом животные растаяли, а он остался, и, когда Любочка проснулась, оказалось, что Николай Фомич и правда не снится, а стоит перед ней в резиновых перчатках и респираторе.

Рядом куталась в шаль раскрасневшаяся мама. Она вытирала губы.

— Вот! – прогудел из-под маски Николай Фомич. – Смотри, что я тебе принес! Это аппарат искусственного дыхания. Не каждый может себе позволить!

— Осталось доктора найти, — подсуетилась мама.

— Найдем, — уверенно сказал Николай Фомич. – В крайнем случае, попрошу Валеру.

— Он же шофер.

— Ну и что? Валера что угодно запустит, даже ракету. Между прочим, и доводилось…

— Мой единорог! – захрипела Любочка. – Где мой единорог?

— Вот же он, — осторожно улыбнулась мама.

— Это Николай Фомич!

— Он не просто Николай Фомич, а еще единорог. Ну, почти. Николай Фомич – единоросс. Так даже лучше. Хочешь стать принцессой – станешь! И целовать его не придется…

— Ну почему же, — протрубил Николай Фомич.

— Я сама его поцелую, — перебила мама. – Куда он захочет.

 

 

Опись имущества

 

Роману Мельникову

Вводная: «Сижу на диване, положив ноги на стул»

 

Пристав шагнул за порог и полной грудью вдохнул морозный осенний воздух. Он вышел налегке, чемодан с инструментами был у сержанта.

— Что там? – спросил сержант.

Пристав молча показал ему распечатку сообщений. Одно и то же значилось уже полтора месяца, изо дня в день, в ответ на все уведомления: «Сижу на диване, положив ноги на стул».

— Заело, — широко улыбнулся сержант.

— Все как обычно, — кивнул пристав. – Они такие умные на изоляции.

— Как вчерашний, да. «Считаю лично для себя недопустимым открывать дверь и подвергать судебных исполнителей опасности заражения».

Дальше оба шагали молча. Занятие успело им приесться, и обсуждать одно и то же по десять раз не хотелось.

Прибыв по адресу, для порядка позвонили. Из-за двери немедленно донесся далекий голос:

— Сижу на диване, положив ноги на стул!

— Понятно, — сказал пристав. – Значит, придется по-плохому.

Сержант распахнул чемодан, вынул болгарку и примерился. Металл завизжал, посыпались искры, закурился дымок. Дверь качнулась и стала заваливаться. Сержант и пристав подхватили ее, отставили в сторону и вошли в жилое помещение.

Внутри было шаром покати, то есть ровным счетом ничего. Ни в прихожей, ни в кухне – голые стены. В комнате оказалось побогаче, не без предметов роскоши: там стояли диван и стул, а на диване, положив на стул ноги, сидел гражданин с тупым лицом. Он держал в руках телефон и набивал очередное уведомление о своих действиях.

— Карантин, — пролепетал гражданин, не меняя выражения.

— Вы, уважаемый, изрядно задолжали государству и частным лицам, — объявил пристав. – Я вижу, что добра вы не цените. Что ж! Начинаем описывать имущество.

Сержант извлек бланк протокола. Пристав огляделся.

— Ну-с, из имущества мы имеем – что? Собственно диван и стул.

Он подступил к гражданину и нехорошо оскалился:

— Праздник кончился, Буратино! Папа Карло пришел…

Сержант в очередной раз сунулся в чемодан и вынул пилу. Провел по зубьям пальцем.

— Затупилась уже…

— Давай, а я его малость нагну.

Сержант завел пилу под седалище гражданина и чиркнул на пробу. Тот  вдруг истошно завизжал.

— Молчи, сволочь, — приказал пристав, а сержант принялся пилить.

Посыпались опилки, неплательщик продолжал визжать. Минут через пять его удалось отделить от дивана.

— Смотри, какие корни пустил, — восхитился пристав и погладил ровный пенек. – Давай теперь стул.

Они отпилили стул, а изолянта уложили на пол, на бок. Он остался лежать согнутый под прямым углом и уже тихо скулил. Пристав и сержант вынесли на улицу сначала диван, потом стул. Следом, немного подумав, и дверь. Вызвали эвакуатор и стали ждать.

 

Последний специалист

 

Сергею Сырову

Вводная: «Котик ожил»

 

Давным-давно. Год 2019

 

Ветеринар вышел из операционной пошатываясь, срывая перчатки и маску.

— Водки, — распорядился он коротко.

А по клинике уже полетели восторженные, отчасти недоверчивые вопли:

— Ожил! Котик ожил! Хозяева, не плачьте! Он ожил! Им занимался маг и волшебник! Воистину, кудесник, не имеющий равных!…

Ветеринар изнеможенно привалился к стене и сполз на пол. Ему уже принесли.

 

Наши дни. Год 202…

 

— Сейчас с вами будут говорить, — важно сказал телефон.

Ветеринар стоял у окна и мрачно смотрел на костры. Связь была паршивой, но в этом случае почему-то лучше обычной. Двор пересекли какие-то тени. Один оседлал другого и с гиканьем погонял. В далекой дали завывали сирены.

— Это вы оживили котика? – спросил телефон строже.

— Был такой случай…

— Не смейте никуда выходить. Ждите дома, за вами приедут. Это дело государственной важности. Нет, планетарной.

Ветеринар опустился на диван и стал ждать. Лампа мигала. По лестнице кто-то спускался; донеслись глухие удары, короткие крики. В дверь позвонили через десять минут.

Осунувшийся, небритый, в растянутых трениках он подошел и безнадежно отворил. На пороге сверкал орденами полковник.

— Следуйте за мной, — приказал он. – Машина ждет.

— Машина? – поразился ветеринар. – Откуда? И что случилось?

— Вы – последний медик в стране. Последний медик для Первого лица. Оно заболело. В бункер просочились фекально-оральные воды из инфекционного госпиталя.

— Но я ветеринар!

— Тем лучше! Раз вы последний, вас ждет головокружительная карьера. А еще сильнее ждет депутатский корпус, который уже месяц работает удаленно и не подает признаков жизни. Только сохраните лицо.

— Но почему?..

— Потому что котик ожил! – заорал военный, округляя глаза. – Мы в курсе! Хватит болтать, ступайте за мной!

Стоявший у подъезда лимузин аж трясся от нетерпения. Ветеринар заполз в салон, не веря глазам. Громыхали разрывы чего-то. По асфальту стелился дым, смешанный с туманом и чем-то еще. Шагах в пятидесяти прошествовала длинная фигура в балахоне и с косой на плече.

Лимузин сорвался с места и под воронье карканье вылетел на изрытый воронками проспект. Патрули расступались, потому что полковник без умолку орал в рацию:

— Код «Котик ожил»! Код «Котик ожил»!

— Не знаю, справлюсь ли я, — затравленно пролепетал ветеринар. – Такая ответственность…

Полковник развернулся к нему с переднего сиденья.

— Но котик-то ожил!

По прибытии на место ветеринара раздели, просветили лучами, провели комплексное полостное обследование. В него вонзилось двадцать игл, ему ввели полкило вакцин и сывороток. С него взяли пять подписок о молчании под страхом пулемета и отпечатки пальцев. В отдельной комнате заставили подрочить на случай непроизвольного благоговейного возбуждения. Потом отвели к пациенту и окружили в звании не ниже генерала-полковника.

Ветеринар пощупал пульс, поднял веки.

— Ну? – подались к нему строем.

Он профессионально вздохнул и отступил от стола.

— Что ж, на данный момент я могу сказать следующее. Котик-то ожил….

 

Термоизоляция

 

Льву Холоднокровному

Вводная: «Трудности сурдоперевода»

 

Миша и Слава были дружинниками, но моровое поветрие перевело их в волонтеров и обязало помогать престарелым. В опорном пункте им выдали адрес и наказали купить все нужное: крупу, консервы, какие-нибудь лекарства.

— Что конкретно купить-то?

— Вот навестите и выясните.

— А позвонить и спросить нельзя?

— Нельзя. Бабка глухонемая. И ведьма вдобавок, как поговаривают. Никто из соседей не желает с ней знаться.

Миша и Слава встали на моноколеса и покатили в адрес. Оба имели довольно зловещий вид на пустынном проспекте. Прибыв на место, они долго трезвонили в домофон. Им не хотели отпирать, но в итоге пришлось, когда Миша назвался дезинфектором и пригрозил очередному квартиросъемщику виселицей.

Они поднялись на третий этаж. Звонить не стали – бесполезно. Слава принялся бить ногой, и дверь, на Славу не рассчитанная, заходила ходуном. Это подействовало, бабка мгновенно откликнулась. На пороге и в самом деле нарисовалась ведьма, какую показывают в детских фильмах. Дряхлая, горбатая, нос крючком, на подбородке бородавка, платок завязан узлом на лбу. В руке был ухват, а об ноги терся жилистый черный кот.

— Добрый день! – крикнул Миша бессмысленно громко. – Что вам купить, бабуля?

Очевидно, старуха разобрала сказанное по губам. Она принялась жестикулировать. Волонтеры переглянулись.

— Трудности сурдоперевода, — вздохнул Слава. – Что это она изображает?

— Раз она ведьма, то похоже на летучую мышь. Вот это тебе надобно, бабуля? – Миша принялся хлопать руками, как крыльями.

— Вот откуда зараза пошла, — кивнул Слава. – А мы все валим на китайцев.

Бабка пришла в исступление и стала приседать.

— Жабу? – догадался Миша. Он присел на корточки и запрыгал по лестничной площадке. – Такую, правильно?

Старуха выпрямилась, сколько могла, и на миг застыла. Вдруг лицо ее стало масляным, беззубый рот растянулся в улыбке. Она усердно закивала, посторонилась и сделала приглашающий жест.

— Нет, нам нельзя, — покачал головой Слава и показал на свою маску.

Ведьма не унималась. Хуже того: вцепилась в его рукав и потащила в прихожую. Слава невольно шагнул и оцепенел. Внутри все было шоколадным: стены, пол, потолок.

Следом вошел и Миша. Дверь тут же захлопнулась сама собой. Ведьма стала пятиться, продолжая кивать и приманивая волонтеров согнутым пальцем.

— Да ведь это шоколадный домик, — поразился Миша. – Я в детстве мечтал о таком!

Все прояснилось в кухне. Там дышала жаром огромная печь, но не деревенская, а больше плита из тех, какие можно встретить в старых квартирах. Булькал котел. Под потолком висели гроздьями сушеные ящерицы, нетопыри, змеи, крысы и да, действительно – жабы. Ведьма торжествующе взвизгнула и взяла из угла большую лопату. Сдвигая мохнатые брови, она принялась тоненько выть и кивать на нее, приглашая сесть.

— Как же, мы сядем, а она нас зажарит, — усмехнулся Слава.

— Бабушка! – сказал Миша. – Ты покажи нам, как сесть-то!

Он произнес это настолько выразительно, что ведьма поняла. Досадливо махнув рукой, она уселась на лопату, обхватила колени и выжидающе, с терпеливым укором воззрилась на волонтеров. Слава схватил лопату и всадил ведьму в печь. Полетели искры, повалил черный дым, в печи затрещало. Заухал потайной филин. Кот заорал и принялся нарезать круги по кухне.

Миша вынул из кармана мобильник, набрал номер опорного пункта.

— Нам пришлось кремировать источник заразы, — доложил он. – Особо опасный вирусоноситель.

— Как, снова? – устало спросили на другом конце. – Вы, знаете ли, не первые. Послушайте, это хорошая инициатива, но она еще не санкционирована.

 

 

 

На посошок

 

Алексу Сальникову

Вводная: «Лихой конец»

 

Не первой молодости супружеская чета смотрела на администратора собачьим взглядом. Они прорвались правдами и неправдами, миновав санитарно-полицейское оцепление, полосатые ленты и грозные объявления.

— Мы же закрыты, — выгнул бровь администратор Бюро Ритуальных Увеселений. – У нас карантин.

— Мы знаем, — проскулила чета. – Но в виде исключения! Наши родители – заслуженные работники культуры. Это плоть от плоти ваши люди. Они несли радость. Они выступали на юбилеях и утренниках, их сценические псевдонимы – Пипа и Пуп. Возможно, вы даже их знаете…

— Не имею чести.

— Они даже пробовались в «Аншлаг» и «Кривое зеркало»! Но их не взяли…

— Даже туда? Это сомнительная рекомендация.

— Обычная человеческая неблагодарность. Они смотрели все передачи! Вот уже много лет садились бок о бок, брались за руки и от души смеялись. Помогите проводить их по заслугам! Они герои развлекательного труда…

Администратор поскреб переносицу.

— Мы больше по части застолий, а тут… Для детей у нас имеются Джейсон и Фредди, но для людей преклонных лет… Да нас туда и не пустят. Они, насколько я понял, тоже изолированы?

— Какое там, — махнул рукой супруг. – Палата, конечно, отдельная, но на искусственную вентиляцию – очередь. Им написали на ладошках номера. Они не дотянут. Пройти можно запросто, в эту больницу пускают всех! Им даже диагноз поставили «пневмония» — и все.

— А мы уж не поскупимся, — пообещала супруга.

Администратор крепко задумался.

— Пипа и Пуп, говорите? «Аншлаг»? Такие персоны, конечно, заслуживают бодрого прощания. Оно должно им запомниться на всю оставшуюся жизнь. Полагаю, тут лучше всего подойдет Лихой Конец.

— Это что?

— Это кто. Наш сотрудник. У него такой сценический псевдоним.

— И дорого берет?

— Недешево. Но у него почасовая оплата, а в вашем случае, как я понял, речь о часах не идет…

 

***

Пипа и Пуп лежали в постелях и тяжело дышали. В носы им были вставлены канюли. Оба из последних сил простерли морщинистые руки и сплели пальцы.

— Я всегда тебя любил, Пипа, — прохрипел Пуп.

— И я тебя любила, Пуп, — прошелестела Пипа.

— Нам уж с тобой недолго осталось…

— Мы прожили хорошую жизнь. Нам есть, что вспомнить.

— Есть, Пипа. Помнишь, как он упал на гвоздь?

— Помню. Не смеши меня, мне трудно дышать…

Дверь в палату распахнулась. В проеме возник дюжий громила в ковбойской шляпе и сапогах со шпорами. На поясе с обоих боков висели огромные револьверы. Из-за пояса торчала кривая сабля, за плечами расцветали воздушные шары. Лихой Конец выдул гигантский жвачный пузырь и смешно его лопнул. Из потайных пипеток брызнули слезы, и струи выгнулись дугой. Лихой Конец упер руки в боки и чуть прогнулся в талии назад.

— Ахха-ха-ха! – загремел он. – Ах-ха-ха-ха!

 

Печать Зверя

 

Алине Оськиной

Вводная: «Надоело мне готовить»

 

На двенадцатый день бессрочной изоляции Капитолина произнесла роковые слова:

— Надоело мне готовить!

Василий был не дурак и сразу понял, что катастрофа при дверях. Капитолина бунтовала редко, но если такое случалось, то полагалось беспрекословно ложиться ногами к вспышке. Сам Василий пользовался всеми преимуществами государственного человека и ежедневно патрулировал улицы. Всем, кто осмеливался высунуться из норы, он с удовольствием демонстрировал разные виды на зимовье раков – от удаленных, штрафных, до ракурсов с эффектом присутствия в форме пиздюлей.

Поспешно сожрав утреннюю яичницу, он выкатился вон.

К ночи явился во всеоружии.

— Пляши, Капитолина, — оскалился он. – Ликуй. Нынче у нас будет секс.

Та обомлела. Тяготы государственной службы давно исключили это блюдо из семейного меню. Ужин, который приготовила Капитолина, она опрометчиво сочла последним, но после такой новости заколебалась.

Приготовления растянулись минут на пять. Это время было израсходовано на душ, а последние четыре минуты Василий просидел на толчке.

Затем состоялся сам процесс.

— Ох! – потрясенно выдохнула Капитолина через секунду. – Как будто это и не ты! Что у тебя там такое?

— Получил электронный пропуск, — довольно улыбнулся Василий. – Мне не надобно, но ради тебя – пожалуйста.

Капитолина выкатилась из-под него.

— Как – пропуск?

— Шар. Капля. Загнал под шкуру для остроты ощущений. Это микрочип.

— А почему все так быстро? Почему уже все?

— Так пропуск только на два выхода, оба и отгулял. Раз-два. Но ты не горюй! Он еще пишет домашнее видео. Будем смотреть и пересматривать.

— А кто еще будет смотреть? – подозрительно спросила Капитолина.

Василий, застигнутый врасплох, наморщил лоб.

— Где примут сигнал, там и посмотрят. Кому положено.

— И что они там увидят?

Василий задумался уже крепко, но скоро его лоб разгладился, и он просиял.

– Достроят общую картину для лучшего понимания ситуации!

 

Параллельная реальность

 

Валико Половинкину

Вводная «Синяя вечность»

 

Вызов на «синюю вечность» поступил в пять утра, когда эпидбригада совсем измудохалась.

— Что-что? – переспросил фельдшер.

— Синяя вечность, — раздраженно повторил диспетчер. – Мне так сказали. Добавили, что очень плохо – и все. Отключились.

— А мы при чем? Мы в инфекционную возим.

— А при том, что только что вышел приказ любое заболевание считать инфекционным.

— Ну, принято, — вздохнул фельдшер и обратился к доктору: — Синяя вечность!

Тот повел себя непонятно: промолчал и нахмурился. Фельдшер принялся рассуждать вслух:

— Не иначе, галлюцинации, или напились до синевы. Хоть какое-то разнообразие!

— Не торопись, — буркнул доктор. – Возможно, это как раз по теме.

— Где же тут тема?

Тот снова помолчал. Потом заговорил:

— Ладно, расскажу. Ни с кем не хотел делиться, за психа примут. Но раз такое дело – слушай. Я ведь переболел, ты в курсе?

— Ну да, а как же.

— Лежал в реанимации. Умер там. Потом оживили. Тоже в курсе?

— Я же первым поздравил! Стакан поднес…

— А, точно. Память ни к черту. Правильно говорят, что эта зараза по мозгам бьет. Ну так вот. Я, как помер, вышел из тела. Не перебивай. Вдруг стало легко, приятно и совершенно ничего не жаль. Я парил под потолком, а труп лежал на столе. Мне до него не было ни малейшего дела, но я все видел и слышал. Как они бегали там, суетились, проводили мероприятия. Меня другое разволновало: вечность – она, оказывается, синяя! Как море или небо, но только намного лучше. Я прямо в дикое возбуждение пришел, захотелось всем рассказать, чтобы все поняли. Ору им с потолка: дебилы! вечность-то синяя! вы там не знаете ни хрена, а я вам скажу, потому что это очень важно! И хорошо мне сразу быть перестало, раз им не слышно. Я взбесился – думал, лопну. Только нечему было лопаться. Парю над ними и визжу: вечность – синяя! вечность – синяя! И чувствую, рядом кто-то. Слева и справа. Покосился туда-сюда, а это демон и ангел. Недоуменно так смотрят и хором говорят: ну да, она синяя, и что? Полетели отсюда, у нас впереди много важных дел. А у меня заело. Какие могут быть дела, если вечность синяя? Ангел и демон покружили немного вокруг, а потом махнули руками. Да иди ты, сказали. Залипай на свою вечность. Ну, я дыхание – или что там у меня было – перевел и давай снова орать. А коллеги уже подогнали дефибриллятор, уже нацелились в сердце колоть, уже намечают открытый массаж. К черту, кричу, ваш массаж! Вечность – синяя! Только они все равно меня оживили. И я, как пришел в себя, хотел рассказать им правду о вечности, а потом передумал. Сам понимаешь, какая будет реакция. Так что нечего скалиться – может быть, мы едем к родной душе…

— М-да, — только и сказал посерьезневший фельдшер.

Дальше ехали молча и мыслями пробовали унестись в сферы, соприкоснувшись с тайнами бытия.

Прибыли, позвонили. Открыла глупая баба. Позади нее виднелся гражданин в майке, который сидел за столом. Когда он медленно обернулся, выяснилось, что у него заплыли оба глаза.

— Сосед его треснул по голове, да по роже, — доложила хозяйка. – И веки сделались совсем синие. Такая сделалась синяя вечность, что я сразу звонить.

 

© апрель 2020

 

Город Дит

Кто-то захаркал коврик, и Пищ, приложившись лбом к электрическому щитку, сосчитал до семидесяти восьми. Потом вставил ключ и так подержал его. Дверь не была заперта. Он потянул ее на себя, и она отворилась внутрь.

— Дима вернулся? – крикнул Пищ из прихожей.

Из спальни выпорхнула Амалия Хребтова.

— Маленький мальчик снова звонил, — сообщила она. – Не нам.

Пищ снял трубку древнего телефона. Поднес к уху.

— Вы скоро все сдохнете, — произнес далекий тоненький голос.

Пищ положил трубку на рычаг.

— Кому он звонил? Где?

— Передавали, что в Аргентине. Шесть человек уже умерло.

Пищ проследовал на кухню и сел за стол. На блюде лежала небольшая рыба с человеческим лицом. Она была нарезана ломтями с хвоста и до брюшного полюса. Пищ взял ее всю огромными руками и проглотил. Положил на место и повернул колесико радиоприемника.

— Ситуация с маленьким мальчиком продолжает ухудшаться, — прохрипел диктор. – Новые звонки получены в Мексике, Аргентине, Германии, Великобритании и по всему миру. Число умерших достигло трех тысяч пятидесяти шести…

— Дима где? – спросил Пищ.

Амалия Хребтова воздела руки, сложила их кольцом, закружилась на месте и запела. Нижняя юбка мела дощатый пол.

Пищ оделся вдвое против обычного и вышел.

Двор был подсвечен красным. Кривые деревья замерли в полупоклонах. Навстречу Пищу шел Дима с папкой под мышкой. Пищ, ненадолго остановившийся, снялся с места и прошел мимо. Он устремился по касательной ко двору, а Дима стал удаляться на запад. Вскоре Пищ скрылся из виду, и Дима увидел костер. Вокруг сидели четверо и жарили дедушку. Тот медленно поворачивался на вертеле и что-то беззвучно шептал.

— Эй, поди сюда, — окликнул один. Это было длинное лицо с короткими ножками, обутыми в галоши.

Дима ускорил шаг и оставил костер позади.

«Дедушка, дедушка», — стучало у него в голове.

За спиной ему что-то кричали. Кто-то встал и вырос до неба, но Дима свернул за угол и очутился на проспекте. Женщина, доходившая ему до колена, вынула из-под чепца  огромные ножницы и отстригла Диме голову. Женщину немедленно задержали.

Пищ наблюдал за ее допросом. Двое склонились над ней, и один был еще ниже, но тоже склонился. Вокруг высились остроконечные башни, звучала музыка без контрапунктов и обертонов. Свет был красный, и все было красное, где не черное, а мест иного цвета было не счесть, но тоже красные и черные. За башнями замер багровый солнечный полукруг. Пустыня давила мертвой тишиной и простиралась до горизонта во всех направлениях. Прогромыхала маленькая тележка, в которой хихикали и удовлетворенно вздыхали. Следом возник колесный репродуктор.

— Мальчик звонил, мальчик звонил, — повторял он на разные лады. – Да, представьте себе, он звонил! Он позвонит еще… Десять тысяч смертей по данным нашего источника, но все пока живы.

— Это ты, Дима? – спросил Пищ.

Тот из двоих, что задержали женщину, обернулся.

— Да, это я, — ответил он и ушел.

Второй вернул женщине ножницы и забрался к ней под чепец. Тот сразу раздулся, и конструкция заковыляла к городской ратуше.

Дима Пищ сунулся в первую открытую дверь. Внутри царила тьма, и он протянул папку. Тьма разошлась, явив огромное бесстрастное лицо.

— Ам, — сказало лицо, глотая Диму и Пища.

Включилось радио.

— Государственное собрание снижает налог и доход, всем явиться, — объявило оно. – Прием чешуи, а также слизи и книг повышенного спроса приостанавливается до особого распоряжения.

Весь район мерно сдувался и опадал. Красный свет оставался ровным.

— Я Дима, — равнодушно провозгласило лицо.

Зазвонил телефон, и оно тупо уставилось. Ему было нечем снять трубку, но оно ее сняло.

— Вы скоро все сдохнете, — пообещал далекий мальчик.

— Скорее бы, — ответило лицо. – Как здоровье твоего дедушки?

— Пищ, — пискнул мальчик.

— Как здоровье дедушки? – повторило лицо.

Но никто уже не слушал.

А оно все растекалось и растекалось, растекалось, а потом растекалось все шире, скрывая в себе молчаливое блеяние, хрюканье, щебетание, весенние шорохи и рык; играя красками черными, жонглируя красками красными посреди пустыни в остроконечном городском центре.

Пищ вышел с черного хода. Это был парадный ход, только красный.

Мимо протопало волосатое ухо на четырех ногах и с птичьим клювом.

«Прямо какой-то Босх, — подумал Пищ, заворачивая в контору, где ему вручили папку. – Не знаю такого, — подумал он в следующую секунду. – Известное дело – Босх. Это же Дима».

Он сразу позвонил Амалии Хребтовой.

— Я здесь, — ответила та, как только выслушала.

— Где ты был? – спросила она, когда Дима вошел.

Дима снял галоши, проковырял ухо и снял телефонную трубку.

— Вы скоро все сдохнете, — сказал он тоненьким голосом.

Амалия Хребтова закружилась и запела, но не там.

 

© апрель 2020

Квантовое кино деда Гордея

Случилось Мишутке нахулиганить, и на сей раз терпение лопнуло. Его немедля отослали на перековку к деду Гордею. А хулиганил Миша часто, если не сказать – постоянно. То напишет на стенке слово, оскорбительное для всех; то наложит кучу в углу, то важные книжки порвет; бывало, он и покуривал, и поворовывал, и попивал. От бани не отдерешь, когда там женщины моются – уж ловили его в лопухах, уж припирали рогатиной к пожарному щиту, с которого, к слову сказать, давно уже свел Миша весь положенный инвентарь. Сморкался Миша пальчиком детским еще и пока, зато с великим чувством, на кого бог пошлет и не разбирая розы ветров. Учился так себе, слабенько. Как многие. Да все, если правду сказать.

Наружности Миша был самой обыкновенной – плюнуть и растереть. Чумазый шкет с айфоном и на моноколесе; мышастые вихры, косуха, кривые зубы, весь от горшка два вершка. Зеркальные очки, не по чину огромные. Последней проделкой Миши стало обогащение соседского нужника пачкой дрожжей. Сосед был инвалид, одноногий и однорукий зоотехник, в придачу контуженный. Жизнь его неописуемо осложнилось. Родительское решение было мгновенным и непреклонным: к деду Гордею.

Старцу перевалило за сотню лет, и жил он на отшибе, где от поселка оставалось всего ничего. Дом деда Гордея напоминал, скорее, научно-производственную постройку советских времен, давно пришедшую в запустение и ни к какому научному производству не пригодную. А если смотреть с косогора, то он больше смахивал на дом культуры и творчества того же периода. Бетон и почерневшее стекло, колючие скатки, какая-то даже вышка, но никого забора. Если же описать еще полукруг, то взору открывалась собственно обитель деда Гордея: сочетание маленького терема, сарая и сеновала, все о двух этажах. И без единого гвоздя, как утверждал жилец.

Перековка Мишуток сводилась не к порке, а к попытке хоть как-то, пусть ненадолго отвлечь от убогих интересов и выходок. Дед Гордей славился умением найти с молодежью общий язык. «Ваши гаджеты, — кривился он.- Я их паял еще по распоряжению товарища Микояна». Где же они? – возникал законный вопрос. Старик безнадежно отмахивался и отбрехивался невнятицей про некую сущность, зловредно внедренную и давным-давно тиражируемую. Дед Гордей обрабатывал шалунов, шалопаев и просто дегенератов в помещении склада. После их вдумчивых бесед то одна, то другая шельма вдруг начинала обнаруживать в себе зачатки сознательности и призрачного сострадания к окружающим.

Дед Гордей не впервые принимал Мишу, и тот, желанию вопреки, признавал слабую притягательность этого места. Вот и нынче, когда мишино моноколесо вкатило в раздолбанные ворота, старик поджидал его на пороге. Встреча старого и малого выглядела не совсем так, как обычно рисуется в поучительной литературе: благообразный, убеленный сединами старец, готовый наставить робкого филиппка в лаптях, а повсюду вокруг – хомуты, онучи, кадушки, грибные связки и прочая дельная утварь. Нет. Дед Гордей походил на мумию Циолковского, причем его кинематографического образа. Долговязый Гордей стоял, привалившись к выщербленному бетонному столбу. Позади него белело обвисшее, некогда алое обещание чего-то добиться.

— Ну, ты достукался, я вижу, — определил дед Гордей. – Шестой раз за месяц.

Мишутка ожесточенно сплюнул.

— В музей? – предложил старец.

Миша взглянул исподлобья на эту жилистую, лысую образину, где в чем душа; на вылитого маньяка с удавкой и вазелином в потертом портфеле.

— Идем, но не туда, — кивнул дед Гордей. – Потолкуем о других возможностях. Ведь ты же, недоросль, понятия не имеешь, что можно сделать и кем можно стать.

— Как будто сами стали, — буркнул Миша.

Старик сделал вид, что не расслышал, повернулся и заковылял к центральному входу. Миша последовал за ним. Все окрест было пыльно, усыпано щебнем, зелень торчала чахлая и белая от бессильной ярости.

— Я уже видел ваш «Буран», — напомнил Миша. – В печенках сидит.

— Видел, ты видел «Буран», — напевно подхватил дед Гордей, не оборачиваясь. – Видел Спутник, видел танк Т-34, другие танки ты тоже видел… «Ангару» тебе показал, Гагарина, «Кинжал»…

Миша прикидывал, не засветить ли деду за ухо подходящим голышом.

Но дед вдруг резко остановился и развернулся. Черепашьи очки свернули гестаповским блеском.

— Может быть, оно и музей, — дрожащим голосом произнес дед Гордей. – Может, не все всмаделишное. Но! – Он рванул китель, и на тельняшке тускло звякнули ордена. Два, казалось, были пришпилены к рыжим соскам. – Это все я! Все мое! И не все еще хлам, сударик, далеко не все! – Он погрозил пальцем. – Думаешь, дедушка спятил и барахтается  в ржавом говне, чмокает былой славой через переломленную трубочку…Нет уж, радость моя, пора тебе посмотреть, как устроено!

Дед Гордей не в первый раз рвал на себе китель пошива царского еще, но еще никогда не водил Мишу к центральному крыльцу с пятеркой раскрошенных ступеней. С торца и тыла – бывало, водил; там и стояли макеты этих «Буранов», «Салютов», «Союзов» и первых паровозов; в обнимку сидели братья Черепановы, слушал радио Попов из папье-маше, а облупленный, из каких-то загашников выволоченный Вавилов сосредоточенно держал за хвост девятую в поколении мышь. Об отдельных методах внушения в таком антураже, которые дед Гордей практиковал, когда впадал в состояние редкой уже предрасположенности, дед Гордей запрещал рассказывать дома, но провинившиеся время от времени все равно кто жаловался, кто хвастался; деда Гордея не трогали, полагая, что лучше так, чем никак, хотя сам он трогал – авось, что-нибудь да отложится, а участковый в поселок не захаживал почти ни когда.

Миша хвастался как бы наоборот: выставлял героем себя и рассказывал, что сам, не оскользнись на лужице, отхватил бы стариковский писюн перочинным ножом.

Так или иначе, деда исправно посещали. Там было все-таки лучше, чем под родительским ремнем или чем посерьезнее.

Но и дед Гордей не особенно привирал, распространяясь о своем научно-техническом прошлом. Дом ему, ранее – филиал института, и вправду выделила власть. Старожилы помнили, как приезжали к нему высокие гости: упомянутый Микоян, да не один, а с Лаврентием; Нильс Бор и чета Чаушеску, Норберт Винер, Андропов, Калашников, слепая старуха Ванга, несколько начальников ФСО и патриарх; последним привозили в креслице увечного, полумертвого Хокинга – возможно, в чем-то провинившегося, потому что состоялся у них  с дедом Гордеем двухчасовой разговор.

— Айфон? – презрительно кивнул он на мишину игрушку. – Я такой еще в тридцать четвертом сладил…

— А почему же тогда, а где?

— А пидарасы потому что вокруг, — огрызнулся дед, поднявшись на последнюю ступень. – Иначе бы все было, на родниковых молекулах…

Насчет пидарасов Миша с готовностью согласился, Гордей и сам был такой по общему убеждению, а на молекулы Миша решил забить. И поступил опрометчиво.

Старый и малый вошли в пыльный вестибюль. В углу были свалены какие-то стяги, чуть подальше стоял гипсовый бюст Ленина с приклеенным к нижней губе окурком, а темноте, у эстрадного возвышения, маячило пузатое сооружение, похожее на доисторический батискаф с медными заклепками и несовременными иллюминаторами. От него тянулись провода, напротив, новенькие, с какими-то насадками и переходниками. Сбоку примостился вроде бы музыкальный клавишный инструмент вида жалкого, насколько смог оценить Миша по примеру электрооргана из поселкового клуба.

— Случалось ли тебе, Мишутка, ходить в кино? – мечтательно осведомился дед Гордей.

Тот пожал плечами. Дурацкий вопрос – конечно.

— А пленка видел, как загорается?

Тут уже Миша заколебался. Нет, кинотеатров, где посреди фильма вдруг загоралась пленка, он припомнить не мог.

Дед Гордей причмокнул и огляделся в поисках места, где бы присесть. Конечно, он давно его знал и нашел бы вслепую – зеленый сундук из тех, в которых перевозят всякие боеприпасы. Мише сесть было негде, и он остался стоять, ковыряя носком цементную крошку. Очки он имел наглость не снять и даже шарил в кармане, как бы катая нечто постороннее.

— Смотришь, бывало, — продолжил дед, — какую-нибудь дребедень, и нате! На экране расплывается огненное пятно. Дыра, а по краям плавится пленка. Медленно и неотвратимо, ничего тут не сделать. Народ, понятно, ругается, галдит, да без толку. Врубают свет – и все. Кино кончилось. Конечно, временно. Через пару минут все чинили, и оно как бы продолжалось.

— Что мне кино-то? – процедил Миша.

— Как бы продолжалось! – повторил дед Гордей, воздевая палец. – Пленку склеивали, и крутилось оно дальше. А кадр сгоревший не так уж бывал и важен, и без него все было понятно. Знаешь, сколько в секунду таких кадров прокручивают?

Миша не имел об этом ни малейшего представления.

— Двадцать четыре. Что ты успеешь за эту секунду? Ногу поднять. А получается, что эта самая нога заранее разрезана на двадцать четыре такие же ноги. И пленку пускают так быстро, что разных ног никто и не замечает. Всем кажется, что вот она, цельная, шагает себе, куда ей следует.

До Мишутки внезапно дошло, что кое-что из этой механики ему все же известно. Он и сам на минувшей неделе стащил у Маруси розовый блокнот с бабочками и розовыми девичьими секретами. В этом блокноте Миша на каждой страничке, в углу, нарисовал кривой половой орган, зажатый в мохнатой руке. И если быстро-быстро перелистывать розовые девичьи секреты, то орган активизировался, дрочимый этой – предположительно мишиной – пятерней. Теперь он представил, насколько серьезно пострадало бы аниме, лишись оно десятка страниц.

Дед Гордей понял, что угодил в самый цвет. Он закруглил лекцию с опорой на реминисценции и перешел к другой ее части, созвучной дню современному.

— Пора из тебя дурь-то повыбить, — рыкнул он без всякого перехода. – Ты сколько сюда уже шляешься? Сколько я тебе показал, про каких рассказал людей? Без толку. Я правильно говорю?

Мишутка шмыгнул носом и дерзко спросил:

— А какой нужен толк-то?

— Такой, чтоб человеком ты стал… Я ведь про каждого, кого помню… а помню именно каждого…. Фрунзе, Косиор, Сергей Лазо… Академик Вернадский. Бехтерев. Павлов, Эйнштейн, нарком Ежов, Кшесинская, Раневская, Орлова, Капица, Гэс Холл… Ты ведь слушал?

— Слушал.

— И как горох о стену. Товарищи Микоян, Ворошилов, Отто Скорцени, Лев Ландау, Юрий Никулин, Борис Николаевич Ельцин… Знакомые личности? Знакомые. И что? И ничего. Хоть тебе целый Тарковский!

Миша начал перетаптываться, ему захотелось в туалет.

— Ссы здесь! Хуже-то не испортишь! – Старик воздел руки. – Музей! Да, это макеты. Да, это куклы. Но в них сошлась, сосредоточилась, сконцентри… ты правда, что ли, ссышь? Ну, парень, это ты меня огорчил. Всерьез расстроил.

Схватив Мишу за руку, дед Гордей поволок его к допотопному батискафу. На ходу он сумрачно пришепетывал:

— Мне лично товарищи помещение выделили… Площадку для новейших эффектов. У меня в изголовье, в тряпице нога святого Амвросия преет, духом напитывается… Товарищи Подгорный, Кириленко, Андропов приезжали в черных манто… Пыжиковая шапка от Зайкова. Меня администрация курирует и помереть не дает… А ты здесь лапу задираешь…

Он толкнул Мишу в продавленное пластмассовое кресло, а сам уселся на одну из коротких латунных ступней, что торчали из-под агрегата. При близком рассмотрении тот, невзирая на полумрак, перестал быть похожим на батискаф – скорее, на огромную стиральную машину с квадратным застекленным люком. Стекло было расчерчено вертикальными полосами, которые в совокупности напоминали штриховой код.

Дед Гордей потянулся за айфоном.

— Дай сюда.

Помявшись, Миша дал. Старик презрительно повертел коробочку в пальцах.

— Квантовый, что ли?

— Не, пока еще нет. Но скоро будут.

— Будут, — передразнил его дед. – Все уже есть! Тут, своими руками… Еще в тридцать четвертом году… э, да что вспоминать. Гордею сказали – Гордей козырнул, и пошла работа. Привозили ко мне однажды вашего Джобса, так и разговора не вышло. А потому что не о чем говорить! Он и помер, а я повременю.

Мишутка огляделся. Какие еще технологии, откуда, где? Миша был не из робких, однако в печенках завязался страх. Он начал подозревать деда Гордея в опасном помешательстве не того безобидного рода, которое вменяли ему в вину иные негодники, а в остром сумасбродстве, помимо простительного старческого эротизма.

— Ты и есть квантовый, — задушевно шепнул между тем дед Гордей.

— Ага, — неуверенно поддакнул Миша. С него не убудет. Так он решил – и снова жестоко ошибся.

— Ты тоже кино, — беззубо улыбнулся дед. – И я кино. Да все вокруг, — взмахнул он рукой, — сплошная кинофильма. Впрочем, не такая уж и сплошная. Вот я тебе расскажу. Вызывают меня в середине тридцатых на Площадь и вопрошают: известно ли тебе, Гордей, о квантовой природе вселенной? Так точно, отвечаю, давно известно, да я помалкивал на случай чего. Тогда, говорят мне товарищи, изготовь нам, товарищ Гордей, квантовый резак! Мне-то куда деваться? Слушаю и повинуюсь, отвечал.

В заброшенном здании вдруг как бы что-то провернулось. Света стало меньше. Миша сунул руку в другой карман.

— Ты не за ножик хватайся, а стариковскую мудрость воспринимай, — назидательно молвил старец. – Представь, что и сам ты, и я, и все вокруг – длинная, быстро бегущая кинолента. Ты думаешь, Мишутка, что якобы цельный. А на самом деле ты куча мелких-премелких кадриков, которые показывают на экране. Это и есть кванты.

— Кто показывает? – машинально спросил Миша. Голос у него осип.

— Это, — строго ответил Гордей, — остается главным вопросом философии. Но наше дело не ждать милостей, а пользоваться тем, что под рукой. И вот спросил меня, помнится, товарищ Каганович: а что получится, Гордей, если какой-нибудь кадрик вырезать? Я ему отвечаю в том смысле, что до того они мельтешат, так и порскают, что изъятия кадрика никто не заметит. Ну, а если десять? – не унимается он. А сорок? А сто? Тут я серьезно призадумался. Вот взять хотя бы тебя. Зафиксировать в этой квантовой кинокамере и вырезать эпизод. Миллион, предположим, квантов! Уж такую недостачу непременно заметят! Но что получится? Ну-ка, отгадай!

Старик принялся возбужденно приплясывать, а до Мишутки дошло, что дело нынче не обойдется обычным внушением с развратными действиями.

— Не знаю, — тупо уронил он.

— А я тебе скажу! Получатся два Мишутки! До изъятия и после, а посередине – щель, зазор. И в клине том есть промежуток малый…Поскольку ты совершенно отбился от рук, настал и твой черед пройти небольшое усекновение.

Миша попятился. Дед Гордей уселся за пульт, уже не казавшийся клавишным инструментом. Вспыхнули разноцветные огни, а внутренность камеры неприятно осветилась. Стремясь заговорить деду зубы и оттянуть время, Миша быстро – не то, что в школе – задал вопрос.

— А что же тогда… в тридцатые…

— Какое там – сороковые! – засмеялся дед Гордей.

— Ну, пусть сороковые. Что-нибудь вышло с этими квантами?

— Еще как вышло! – взвизгнул дед. – Откуда, по-твоему, взялись все эти безымянные герои? Да что герои – вся наша мощь, все наши стройки! Прииски, рудники, зарубежные сети! Двое из ларца, мальчишечка! А то и трое! И четверо! Теперь-то просрали все начисто, поставили на воспитание…

Миша понял, что пора удирать, но дед Гордей настиг его тигриным прыжком и стукнул по голове. Оглушенного затащил в аппарат, защелкнул дверцу. Штриховой код ожил и пустился в чопорный вертикальный танец.

— Я тебе, Миша, еще важного не сказал, — пробормотал старец, подкручивая там и сям. – Бывает еще двадцать пятый кадр. Это кадр вредоносный, разрушительный, внедряемый насильно разнообразными недоброжелателями. Он летучий, стремительный, тебе его и не заметить, а он отпечатается! И сделает свое черное дело. Такие кадры бывают рекламные, пропагандистские… а иные исходят напрямую от нелюдей. Они подлежат изъятию… Всех за один раз не выстрижешь, но и Москву построили не сразу. Если бы не нелюди эти… Ну вот, полюбуйся, как склеились жабы! – Дед Гордей остановил картинку. — Целый кластер рептилоидных квантов.

Охая, Миша встал в камере. Он увидел себя самого, бесконечно размноженного. В середке зеленел отталкивающий блок, который по всем статьям выглядел Мишей,    но при этом имел в себе нечто от мерзкой и похотливой ящерицы.

— Не вина твоя, а беда, — вздохнул дед Гордей и опустил рубильник.

Посыпались искры. Дверца распахнулась, и выпали Мишутки – двое, совсем одинаковые, до и после, при всех положенных аксессуарах, включая зеркальные не по размеру очки.

— Я и родителев твоих почистил не раз, — сообщил дед Гордей, довольный славно справленным делом. – Другие тоже приходят, приводят. А как иначе? Где правду найти?

Мишутки лежали ничком на пыльном полу. Дед Гордей куда-то сходил и вернулся с лопатой. Ее штык был наточен до бритвенного качества.

— Спички-то есть? – спросил он. – Еще бы. Как не быть у таких. Тяните, которого в расход.

 

© февраль 2020

Опыты уплощения

Вы живете на широкую ногу, — заметил гость, прогуливаясь по кабинету. От него преизрядно воняло рыбой и приятно – устрицами. – Сплошной Айвазовский – между нами, преизрядный халтурщик. Врун. Секстанты, штурвалы, барометры, компасы. Вот это все натуральное, смею заметить, медь и латунь. Вон я вижу на под потолком – чучело нарвала. А шкура – белого медведя. Теперь мне ясно, что океанологам недурственно платят.

— Профессорам, — уточняя, разгладил слегка раздраженный академик махровый халат. – И тем, кто выше рангом. – Сказать по правде, я принял вас исключительно из-за вашей назойливости. В придачу, признаюсь, мне хотелось позабавиться тихим – ведь тихим же? – безумием. Человек, который утверждает, будто живет на дне Тихого океана…

В квартире было душно, пахло нафталином и еще какой-то мерзостью. Гость, дюжий молодец, сел и поморщился.

— Никак не привыкнуть, — пробормотал он. – Сказать по правде и только вам, иначе меня запрут в звуконепроницаемое помещение, ибо я первый терранавт, который проник в вашу почвенную гумозь. Мне тесно и объемно. Я до отвала наелся вашей трупной корюшки. Вы не заметили, сударь, как уплостилась ваша грудь? А где же ваши черные от ультрафиолета квадраты, профессор? Солярий потерял привлекательность? На вас уже не клюют маленькие пираньи?

— Член-корреспондент, — машинально поправил океанолог.

— Они уже точно не те, какими были когда-то. Мы долго общались в ваших масляных, водообволакивающих снах. Они омерзительны. И вы напрасно приняли меня за масляное пятно. Я ваш Гагарин в космосе, где, кстати, всем вам тоже ничего не светит. Вернее, светит, но так морозит и жарит, что даже нас пробирает озноб. Я ведь вообще это вы. Гляньте в зеркало. Вас всех заменят.

Профессор, много дет живший затворником,  вдруг опознал себя в загаженном кофейнике и взвыл:

— А меня куда же?

— Вы избыточно растопырились, господин мой хороший. Для  этого, — нравоучительно сообщил гость, любуясь жеманной жемчужиной внутри своего истонченного естества, — внизу и стоит полицейский наряд. С циркулярной пилой. Эти ребята снимут с вас лишний слой, омерзительные наросты и напластования: они переведут вас в плоскость невидимости – разумеется, постепенно, чтобы вы привыкли к океаническим перегрузкам: обернут дыхательной пленкой, пока за миллиард лет не сформируются жабры. Пленка потом снимается, и вы будете учиться, пока не будет жабр, с позволения сказать, всем телом. Жабой выползете на берег, превратитесь в рептилию, погибнете от холода и метеоров… Шучу, мы этого не допустим. Вас интересует дно океана? Вы знаете, какое там давление? Как там жарко? Вам известно, что мы нарастали слоями, источившись до микронов, ангстремов, нуклеотидных цепей? И при этом – учились? Но вот мы выбрались туда, где можно худо-бедно развиться из придонного ила. И даже развернуться. Поворотить всех жаб. как у вас выражаются. Вам-то сюда больше нельзя, вы плохо себя проявили.

— А дальше? – уронил слюну академик.

— Дальше? А я же сказал, полицейский наряд.

— Ваши камбалы?

— Пока еще нет… Вы, кстати, не подписывали никаких воззваний? Намек вам, для ума. Говорят, в рыбе много фосфора, способствует разумению…

По лестнице затопотал наряд.

— А я верую в Бога! – вдруг выпалил океанолог. – И никакой эволюции не было!

— Дя? А где же он, ваш Бог? Не Рыба ли он?

Рассвет был близко.

— С иконками этими, ребята, аккуратнее. Оклады дорогие, снимайте их осторожненько. Образа – вообще крутизна. Полгода пасли! Конечно, через перископы.

 

 

© апрель 2017, февраль 2020

 

 

Лечи красиво

Доктор М. приобрел роскошный медицинский халат.

Старый протерся, нового не выдали, и он решил ни в чем себе не отказывать. Поехал в большой магазин медицинской одежды и там очаровался. Стройные манекены с бесстрастно-бескорыстными лицами были сплошь при красных дипломах. Уверенные диагносты, ловкие хирурги, аккуратные прозекторы. Неприступные сестры. Халаты на всех были разные, и доктора М. буквально околдовал манекен с пояснительной табличкой: «Главврач». Халат был государственной расцветки – преобладало белое, но было и красное, представленное крестами на лацканах, и синяя окантовка. Поясок. Манжеты. Симпатичный кармашек.

Доктор слегка оробел, но поразмыслил и напыжился. Ничего страшного. Ни состава, ни события преступления. Не запрещено. Так что халат он купил и явился в нем на работу.

Сослуживцы встретили его со сдержанным, доброжелательным ядом. Сестра-хозяйка округлила глаза и похвалила искренне – машинально, вырвалось у нее. Сестры назвали доктора М. женихом и первым парнем на деревне, а коллеги чуть задержали взгляд на крестах, криво хмыкнули, но никакой откровенной зависти не выказали.

— Зря вы это, — сказал ему только забредший на огонек окулист.

И оказался прав. На исходе третьего дня демонстрации доктора М. пригласил к себе главврач.

— У нас есть общепринятая форма одежды, — заметил он, озабоченно сдвигая брови несколько переигрывая в радении о нормах.

— Впервые слышу…

— По умолчанию общепринятая, — надавил главврач. – Это негласное правило. Мы все делаем одно дело, и никто не должен выделяться.

— Даже вы? – Доктор М. покосился на дорогие предметы, расставленные на дубовом столе.

— Я – могу. Главврач – лицо учреждения, оно имеет право отличаться от остальных. А вы будьте любезны сменить спецодежду.

Доктор М. задумчиво окинул взглядом стены с развешенными дипломами и сертификатами. Задержался на медвежьем чучеле в колпаке. Колупнул ногтем иллюстрированную Библию.

— Не трогайте, — подал голос главврач.

Доктор М. вышел, расстегиваясь на ходу. Сестра-хозяйка подобрала ему подобающий халат – временный, с желтым пятном и кривыми черными цифрами на подоле.

— А где же ваша красота? – спросила она.

Доктор М. мысленно пообещал себе поквитаться. С ней тоже, но уже потом.

 

***

 

Пятидесятилетний юбилей главврача отпраздновали с размахом. Среди подарков оказался и халат с вышитой шелком должностью, чтобы уж никто не обознался. Впрочем, обознаться было нелегко. Помимо вышивки халат был украшен звездными эполетами и радужным аксельбантом. На одном рукаве красовалась медицинская эмблема – змея и рюмка, на другом – шеврон: скрещенные скальпель и шприц. Шитый золотом пояс был оснащен ножнами.

— Для секционного ножа, — пояснили юбиляру.

Доктор М., который все это и придумал, отсиживался в дальнем углу под начальственными дипломами и сертификатами. Он ухмылялся в кулак, зная, что начальник не найдет в себе мужества отказаться.

Так и вышло. Халат был поистине великолепен, настоящее произведение искусства. Главврач облачился в него уже на следующий день. Нет — раньше, конечно, накануне, то есть сразу после вручения, но рабочее время перетекло в торжество, а потому ношение не засчитывалось. Переодевшись, он немедленно отправился в инспекционный обход своей богадельни. Надо сказать, что большинство пациентов отнеслось к его появлению с пониманием и уважением повышенного градуса.

Дерзость позволил себе только завхоз. Его никто не трогал, потому что боялись – уйдет. Завхоз умел такое, чего не умел никто. Этот седой усатый мужчина в комбинезоне мрачно прищурился на главврача и почесал в затылке огрызком карандаша.

— Реконструируете что-нибудь? – осведомился он.

— Это как понимать?

— В историческом смысле. Что-то гусарское.

— Гусаров я в истории медицины не знаю, — надменно отрезал главврач. – Мой идеал – великие и самоотверженные врачи: Мудров, Пирогов, Павлов…

— Павлов не носил эполеты, — возразил завхоз, обнаруживая неприятную эрудицию. – У него был хирургический халат на завязочках сзади.

Главврач шмыгнул носом и пошел прочь. Настроение у него немного испортилось, однако часа через пол он снова разволновался. Судьба продолжала его баловать. Секретарша маялась на пороге.

— Приглашают на вручение почетной грамоты, — сообщила она.

— Это за что же? – встрепенулся главврач.

— Пишут, что за успешное прохождение санитарно-эпидемиологической проверки. Диплом европейского образца. Вот: «Уважаемый Козлыня Борисович, приглашаем вас на торжественный акт..»

— Ну-ка, ну-ка… Где это?

— Адрес внизу… Правда, это в психиатрической больнице.

— Ну и что? Там постоянно проводят разные мероприятия. Пожалуйста, читайте: конференц-зал. Это известное место. Встречи с избирателями, собрания фракций, государственные праздники, елки…

— Да разве я против, Козлыня Борисович? Обратите внимание: форма одежды – рабочая.

— Понятно. Значит, будет еще какой-нибудь семинар… Который час?

— Поспеете, это к двум.

— Скажите, чтобы машину придержали, пусть никуда не уезжает. Я позвоню и сразу спущусь…

 

***

 

Неделю спустя доктор М. сидел на ступеньках черной лестницы и курил в помойное ведро. На подоконнике устроился окулист.

— Значит, визжал?

— Ага. Как резаный. Он не дошел до конференц-зала. Приняли сразу. И давай он визжать поросенком. Уж увели его далеко и двери захлопнули, а визг еще снаружи было слышно.

Доктор М. загасил окурок, крякнул и встал.

— Идем?

Оба они, в отличие от начальника, до своего конференц-зала дошли. Там уже все расселись и приготовились встретить нового главврача.

Тот не заставил себя ждать и словно вырос из-под длинного стола: румяный, кудрявый, в толстых очках и переполненный жизнью.

— Говорят, его как раз выпустили, — шепнул окулист.

— Откуда?

— Да оттуда же. Так что место освободилось. Там. И тут.

— Дорогие друзья! – заговорил новый главврач. – Коллеги! Начну с основного, ибо театр начинается с вешалки. Да, речь пойдет об одежде. В этом разрезе произойдут неизбежные перемены. Равняясь на великого доктора Павлова, мы с этого момента переходим на хирургические халаты с завязками. Попрошу маркетологов разработать эмблему, чтобы вышить ее спереди, на груди. Что-нибудь цеховое. Может, змею с рюмкой? Нет, змея это слишком мрачно и не в струю. Лучше, наверно, изобразить министра здравоохранения. Да, пусть будет министр. С рюмкой. Пусть он с нею стоит. Надо будет подписать, чтобы поняли. И не забудьте про гимн, у нашего заведения обязательно должен быть гимн.

(c) декабрь 2019

 

Там ступа с Бабою-Ягой

«В лесу Иван».

«Взял даже Вялого».

«Иван продвигается. Не пощадил Крепышей. Там были маленькие».

«Рыжего Хлюпа выдернул с корнем. Деда-с-Бугра располовинил ножом».

Невидимая грибница дрожала под избыточным напряжением. Гневные сообщения разлетались на многие версты и претворялись в молитвы, воззвания к Лесовику. Их принимали всем миром, древесные корни вбирали их и рассылали по неподвижным паучьим сетям.

«Останови Ивана».

«Пошли ему отраву».

«Закружи его».

«Сделай, чтоб заплутал».

Подземный стон ширился и набирал силу, но оставался беззвучным для ограниченного неприятельского слуха. Мертвая тишина нарушалась лишь старческим скрипом иссохших сосен.

«Пошли ему лихих людей».

***

Иван немного разбирался в грибах и на отраву не повелся. Он раздавил одну поганку и наподдал другой. Но малость заблудился, это да. День выдался пасмурный, и, когда Иван все же выбрался из оврага на грунтовую дорогу, сокрытое солнце уже пошло на закат. Вокруг стало сумрачно, неприятно. Птицы молчали. Заросли папоротника, местами рыжего, не сулили ничего, кроме сырости и мокриц. Осенний лист спланировал на безветрии в корзину, где упокоились дряблый подосиновик, такой же дряхлый белый гриб и кучка моховиков мал мала меньше.

Иван присел на кочку, сунул руку в карман милицейского плаща. Спички намокли в болоте, куда он получасом раньше провалился по пояс. Чертыхнувшись, Иван беспомощно огляделся. Разбитая лесная магистраль изогнулась подковой: поворот слева, поворот справа. Куда идти, он понятия не имел и утешался одним – куда-нибудь, коли уж есть дорога, он выйдет. Ему здорово повезло, места были дикие, многих искали с собаками по прошествии дней. Многих не искали.

Порхнула сорока, Иван проводил ее взглядом. Корзина с убогим уловом стояла в ногах воплощенной укоризной. Иван легонько пнул ее, оттягивая минуту, когда придется встать и возобновить скитания, пускай и в облегченном режиме. Коротко выдохнув, он решительно поднялся, двумя пальцами подцепил корзину и уж собрался пойти направо, когда уловил шорох с другой стороны. Не шорох – затяжное шуршание, которое приближалось. Иван и сам не знал, что побудило его скатиться с обочины обратно в овраг. Корзина осталась стоять. Иван перевернулся на живот и осторожно пополз наверх. Там, на краю, он замер в папоротниках.

Слева, за поворотом что-то двигалось, вот мелькнуло. Малая скорость, не больше пятнадцати километров. Вот обозначилось снова, пропало, и появилось опять, уже ближе. Никак не автомобиль – скорее, нечто вроде дрезины. И вот оно выехало на Иваново обозрение, а Иван уже понял, что это Баба-Яга, но не сразу понял, что понял.

Вопреки представлениям ступа не летела – ползла по дороге, оставляя за собой широкий маслянистый след. Этим она смахивала на улитку. Ступа не выглядела изделием человеческих рук, она составляла единое целое с содержимым. По окружности, от краев, тянулась бурая пленка, которая врастала в Бабу-Ягу на уровне плеч, напоминая пелерину или грибной велюм. Возможно, это была кожа наподобие той, что натянута в перепончатых крыльях нетопырей. Монолитная ступа была сродни то ли панцирю, то ли раковине, но с виду мягче. В средней трети она мерно, чуть заметно пульсировала, будто дышала. Собственно Баба-Яга вырастала из ступы естественно и вид имела точно такой, как в детской книжке. Седые космы из-под платка, только это был не платок; крючковатый нос, длинный и острый подбородок, тонкая полоска синюшных губ. Рот – запавший и, вероятно, беззубый. Бурая кожа ступе в тон, глубокие морщины, насупленные брови. Глубоко посаженные глазки смотрели прямо перед собой. Иван пошевелился и хрустнул сучком, но ведьма не повернула головы. Казалось, что внешний мир ей абсолютно безразличен, а чувствует она себя в нем, как рыба в воде, и ее медленный выезд – событие, не выбивающееся из ряда прочих явлений окружающей жизни. Иван подумал, что в голове у нее, возможно, не найдется и капли разума.

Лес невозмутимо пропускал Бабу-Ягу. Так пробегает заяц, проходит лось.

Иван зачарованно смотрел, как она проезжает. Наряду с интересом острейшим он испытывал невыносимую гадливость, смешанную с ужасом.

Ведьма не двигалась и чинно смотрела вперед. Ивана обдало ленивой волной запаха, в котором он распознал унавоженную почву, грибы, кошачью мочу, старушечий сундук и тяжелые пожилые духи.

Ступа миновала невидимого – а может быть, просто не важного – Ивана и скрылась за поворотом. Иван остался лежать. Он вдруг усиленно задышал, к лицу прихлынул жар. Весь он принялся мелко дрожать, покрываясь испариной. Вставать не хотелось. Он и не встал бы еще долго, не громыхни по соседству выстрел. Затем – второй и третий, кто-то вдруг визгливо и неразборчиво запричитал. Лес наполнился пронзительным воем пьяной плакальщицы по свежему покойнику. Четвертый выстрел оборвал эту музыку.

Иван поднялся на четвереньки, затем выпрямился. Надо бы лесом, но он слегка ошалел, и ноги сами понесли его по дороге. Он чуть не забыл корзину. Под сапогами зачавкало: он двинулся по ведьминому следу, и от подошв потянулись клейкие, болотного цвета нити. Еще издалека потянуло горелым мясом и просто гарью. Иван обогнул последнюю ель. Ступа опрокинулась, Баба-Яга так и осталась торчать, щекою лежа в грязи. Из четырех пулевых отверстий струился дымок, но почему-то казалось, что разлетаются споры. Крови не было. Немного дальше стояли двое: раскосый толстяк с автоматической винтовкой, какую Иван видел только в кино, и долговязый, в почтенных годах субъект с испитым лицом. Оба были в камуфляже. Чуть поодаль в молодых елках виднелся чудовищный внедорожник, похожий на танк с отвинченным хоботом.

Иван остановился. Толстяк повернулся к верзиле и замяукал. Тот не ответил и деловито, неспешно направился к Ивану. Он шел уверенно, по-хозяйски. Когда приблизился, представился егерем и покосился на корзину.

— Ты не местный, — утвердительно прохрипел егерь. – Лишнего не болтай.

— Это кто? – спросил Иван, не уточняя.

Егерь не отнес его вопрос к Бабе-Яге.

— Это господин Лю из города Гуанчжоу. Прикупил здесь землицы, лесу, будет ставить завод сувенирной продукции, а сейчас у него сафари.

— Да я не про Лю. Вот это кто? – взволнованный Иван кивнул на ступу.

— Места у нас заповедные, — уклончиво ответил егерь. – Потому и сафари. Встречаются редчайшие экземпляры, воистину Красная книга. Только и в ней ничего подобного нет.

Ивану вспомнилась большая красная книга из детства. В ней были сказки.

Подошел господин Лю.

— Мяу-мяу, — произнес он полувопросительно.

— Все путем, — отозвался егерь и показал ему большой палец. Обратился к Ивану: — У них это лакомство и стоит бешеных денег. Они большие охотники до экзотики. – Он обнажил огромный зазубренный нож. – Вообще, деликатес пока внутри, но мы его оттудова сию секундочку вынем…

Егерь присел перед ступой на корточки, толкнул, и Баба-Яга улеглась навзничь. Глаза были открыты. Взгляд закоченел и стал строже, чем показалось Ивану при беглой оценке из укрытия. Егерь взмахнул ножом и рассек Бабу-Ягу от горла до середины ступы. Взлетело облако действительно спор, он отвернулся, сощурился, задержал дыхание, а господин Лю поспешил надеть респиратор. Егерь же, переждав, повернулся к ступе и погрузил в нее руки выше локтей. Он немного напрягся, дернул, осторожно потянул. Из нутра ведьмы поднялся неожиданно влажный подрагивающий ком величиной с человеческую голову.

— Думаешь, это мозги? – бросил егерь, угадавший мысли Ивана. – Нет, господин хороший, это гельминты. Волшебный клубочек ейных аскарид. Дороже жемчуга!

Он выпрямился и коротким броском отправил шар катиться по дороге. Тот начал разматываться.

Господин Лю согнул в колене ногу и на секунду застыл.

— Стойка «Журавль», — шепнул Ивану егерь.

Господин Лю раскинул руки и бросился за клубком.

— Поза «Дракон».

Иван смотрел, как чужестранец накрывает клубок своим корпусом, как совершает с подвывертом кувырок и обрывает нить.

— Говорят, так получается вкуснее, — пояснил егерь. – Господин Лю сварит глисты в медвежьей желчи и приправит утку по-пекински. У него намечено десять шагов к успеху, и это шестой. Поди сюда.

Иван не шелохнулся, и егерь подступил к нему сам. Приставил лезвие под нижнюю челюсть, слегка надавил.

— Не разевай пасть, олень обосранный, — повторил он.

Иван сдавленно каркнул. Егерь отвел нож, оглянулся. Господин Лю заталкивал ком в швейцарский рюкзак. Он успел снять респиратор и теперь широко улыбался. Егерь надвинулся на Ивана вплотную, шикнул для верности, повернулся и направился в елки. Господин Лю принялся кланяться Ивану. Тому показалось, что с издевкой, хотя улыбка выглядела искренней и доброжелательной. Внедорожник заурчал и выехал на дорогу. Не выключая двигатель, егерь вышел, вернулся к ним. Вдвоем с господином Лю они подняли ведьму, и та, судя по вздувшимся жилам на их лицах, оказалась неожиданно тяжела. Швырнули в багажник, утрамбовали, захлопнули дверь.

Егерь обернулся, погрозил пальцем. Сел за руль. Господин Лю уже сидел рядом.

Внедорожник плавно тронулся с места. Иван остался стоять. Ему не пришло в голову напроситься в компанию.

Дорога выпрямилась и протянулась далеко. Иван смотрел, как они удаляются. Он увидел, как пошатнулась приличная ель. Как медленно накренилась и рухнула, перегородив трассу. С обеих сторон из леса высунулись лихие люди, вооруженные кто чем – рогатиной, дубиной, колом, топором. В зипунах и ушанках, обутые в болотные сапоги они посыпались на дорогу.

Но внедорожник рассудил по-своему. Взревев, он без особых усилий перевалил через ствол и стал стремительно удаляться. Из окошка со стороны водителя выглянула рука. Можно было ждать пальца, но она обозначилась до плеча. Вторая рука протолкнулась следом и рубанула по локтевому сгибу. Взлетел кулак. Внедорожник вильнул, но не съехал с маршрута и вскоре превратился в далекое пятнышко.

Тогда лихие люди обратили внимание на Ивана и развернулись к нему.

 

© октябрь 2019

Козырная масть

Робкое подражание Юзу Алешковскому по случаю его юбилея

 

— Дорогие присутствующие! Называйте меня просто – Игнат. Для меня большая честь и сюрприз выступить перед вами на семинаре «Успех как залог успеха». Постараюсь не обмануть ваших ожиданий и показать на личном примере, как выдержка, настрой на результат и минимальная смекалка позволяют добиться, прямо скажем, невозможного – даже выиграть, казалось бы, безнадежную партию у самого государства. Заранее прошу извинить за неприличные слова, которые, может быть, вкрадутся в мое исповедальное выступление. Бывает, что специфика моего бизнеса и общая атмосфера отечественного предпринимательства понуждают к их непроизвольному употреблению.

Я состоялся как организатор и владелец магазина сексуальных утех для дома и для семьи. Коллектив у нас маленький, всего двое – ваш покорный слуга и продавщица Злата Куевна, которая, скажу вам откровенно и не в порицание, есть просто опытная старая блядь с весьма удачно раскрывшейся коммерческой жилкой. Она продаст что угодно и кому угодно. До недавнего времени мы ютились в подвальном помещении дома, уже лет двадцать приговоренного к сносу, но в скором времени рассчитываем переместиться в престижный многоквартирный дом с парковкой и внутренней детской площадкой. В этом нам поспособствовал многогранный талант Златы Куевны – он же, признаюсь, нас едва не погубил. Тут выручила уже моя способность предугадывать курс и предлагать востребованные неожиданные решения.

К нам заходят разные посетители. Иные теряются, их приходится ориентировать и направлять. Другие робеют еще сильнее, но маскируют свою малодушную неуверенность повышенной развязностью, которая порой переходит в гогот и прочее жеребячество. Особенно, если заявляются парами. Дама жмется, а кавалер отважно приплясывает и строгим голосом задает нелепые вопросы. Зачем, например, у нас продается плюшевая корова? Какой в ней сексуальный навар и профит? Злата Куевна пожимает плечами, ибо ответ очевидный. Это просто сувенир для пожилых людей, у которых сексуальные подвиги уже в прошлом. Они страдают от ностальгии, а это им игрушка-пердушка. Можно отправить дедушке в деревню, пусть вспоминает функциональную молодость. При достаточном здоровье можно эту корову даже употребить… А то еще спросят про фаллические галстуки, про вагинальные передники – куда и по каким случаям их полагается надевать. Это вам решать, господа! Абсолютный простор для личной инициативы. Но перейдем к конкретному делу.

Повадился к нам один гражданин эконом-класса. Образцовый реликт, персонаж советского эстрадного юмора – может быть, инженер, или мелкий бухгалтер, а то еще участковый геронтопевт, начальник автоколонны, кандидат экономических наук, физик-ядерщик. Не исключено было, что вагоновожатый (оказалось, что нет). Пальтишко, шапчонка облезлая, авоська с пельменями, мощные линзы, развальцованные боты – мы так и прозвали его: Чикатило. Злата Куевна мигом просчитала всю недотепистость этого черта. Призналась потом, что рука сама потянулась за мотком бечевки и анальным лубрикантом. Очень хороший, говорит, немецкие моряки не нарадуются. Чикатило топчется, очки у него съезжают, шапка взопрела. Молчит. Склонился над прилавком до прямого угла, рассматривает пробки со стразами. Стрельнул коротким взглядом по корове. Есть у нас розовые анальные шарики большого размера – солидная такая гирлянда, похожая на елочную (можно использовать, между прочим). На этот товар он не выдержал, разинул рот, губа отвисла, взор остановился. Злата Куевна гирлянду с крючка сняла и давай растягивать, как чулок. Тут она для первого раза переборщила, и Чикатило ушел, не проронив ни слова. Злата Куевна мне говорит: помяни мое мнение, Игнат, он вернется. Может статься, даже не однажды. Я особенно не переживал. Вернется, не вернется – свет клином на нем не сошелся, мы таких наблюдаем систематически, они нам делают статистику продаж своей предсказуемой бесполезностью.

Злата Куевна оказалась права, он вернулся. Прав был и я – пришел еще много раз. История повторялась. Чикатило мало-помалу осмелел. В пятый или четвертый заход попросил инструкцию к мини-мячу с фаллической насадкой коричневого цвета. Мы давно поняли, что он – человек одинокий. Злата Куевна предложила ему Черную Виниловую Простынь для эротических игр и Качели Любви, которые вешаются на дверь, но он не заинтересовался. А в ней развился простительный азарт, и в этом нет ничего предосудительного, ибо свидетельствует о любви к делу и неподдельной лояльности к бизнесу. Я, говорит, его дожму. Рано или поздно, никуда он не денется.

И не делся. В один прекрасный день этот замурзанный черт, это бюджетное мудило явилось к самому открытию и купило чуть ли не все. Взял мини-мяч, взял игрушку «Музыкальный Шалун в виде фаллоса». Приобрел Чёрную Подушку для фиксации мастурбаторов, Анальную Вибропробку с дистанционным управлением и Анальную втулку из змеевика в футляре-матрёшке. Сгоряча прихватил даже Менструальную Чашу. Купил пердячую корову для дедушки, хотя его дедушка, как сам он признался в ответ на подсказки Златы Куевны, давным-давно преставился без всяких разнузданных игр и затей.

Будь у нас план, мы бы его выполнили в секунду. Чикатило не хватило рук, и он подогнал фургон, которым, как оказалось, управлял не знаю уж, на каких правах. Синий фургон с рекламой ветеринарной службы на борту и трафаретным девизом «За Родину!» на заднем стекле. Загрузив приобретенное, Чикатило дал по газам. Нам это не свойственно и сервисом не предусмотрено, но мы вышли его проводить. Фургон умчался, а Злата Куевна со вздохом призналась мне в нехороших предчувствиях. А женская интуиция, как многим известно не понаслышке, страшная вещь.

Как выяснилось в дальнейшем, у Чикатило не заладилось с гирляндой повышенного диаметра. Оторвалось колечко. Помочь ему было некому, он играл сам с собой, и ни в коем разе не в поддавки. Даже заперся от старенькой мамы. Когда у него развился инфаркт, у старой суки он развился тоже. И сразу за первым – второй, когда службы, которые она все-таки пригласила, взломали дверь. Тем не менее оба – мама и сын – оклемались, чем создали для нас колоссальную проблему. Дорогие присутствующие! Я вижу в зале много молодых, открытых лиц. Я наталкиваюсь на лучистые взгляды, в которых прочитываю желание и готовность заниматься предпринимательством, выбирать нестандартные решения и повышать планку. Но в молодости заключена и проблема. Вы не нюхали старой закалки. Возможно, вы уже ездили на стрелки и даже прикопали пару конкурентов, но вам невдомек, кто написал, как выразился классик, четыре миллиона доносов. А настрочили их такие, как мой Чикатило. Язык не поворачивается назвать его гондоном, ибо гондон – почтенное, полезное изделие, на которым мы делаем кассу.

Короче говоря, прошло какое-то время, по истечении коего ваш покорный слуга был арестован за возмутительное оскорбление государственной символики. По чьей наводке – этого следователь не стал и скрывать.

Тут мне придется дать пояснение. В любой частной инициативе желательно какое-нибудь ноу-хау, оно же – воображаемый ларчик с вполне осязаемым секретом. Был такой ларчик и у меня. Речь идет о личных связях с некоторыми производителями. Давнее знакомство, единство целей и средств – все это позволило мне в ряде случаев принимать индивидуальные заказы на изделия невиданные, существующие только в разгоряченном воображении. Сам я тоже не лишен фантазии, а потому в ассортименте содержался предмет, которым больше не торговали нигде. То есть нечто подобное, конечно, давно существует, но модель моя собственная, плод моего индивидуального бессознательного. Это так называемая «вилка», фаллоимитатор двойного проникновения. Применяется он, как нетрудно сообразить, при гетеросексуальных контактах, но это – скажу, забегая вперед – необязательно. Чикатило не обошел вниманием этот предмет и усмотрел в нем сходство с государственным гербом, на которое и обратил внимание заинтересованных лиц. Так и написал прямым текстом, гнида: используем в сношениях символику, священную для политически грамотных граждан.

Чуете, каким веком запахло? Не чуете, откуда вам знать. Я вам отвечу: это даже не тридцатые годы минувшего столетия, это где-то на стыке нэпа и продразверстки.

Посуди сам, сукин ты сын, говорит мне следователь или кто у них там. Вот тебе головы разнонаправленные, вот основание, вот крыла!

Я бы его посудил, будь моя воля, да где судья, а где мы. Но вижу, что истинно – при достаточно извращенном восприятии мира в моем изделии легко заподозрить сходство с великой отечественной птицей. Два слегка искривленных дилдо с нижними боковыми наростами для дополнительной стимуляции. Совсем уже снизу – упор. Ограничитель, как у ножа. И короткая ручка, шишечка. Если правильно сориентировать эксперта в сексуально-идеологическом рассуждении, то вывод напрашивается однозначный – диверсия. Тут можно приплести что угодно – и экстремизм, и при желании шпионаж. После перерыва у нас будет практическая часть, деловые игры. Сможем поупражняться в применении разнообразных статей. А пока поднимите руки – какие прозвучат предложения насчет моей предельно паскудной ситуации? Что ответите? Чем возразите, как оправдаетесь перед страной в лице таких пидарасов?

Не вижу леса рук. Почему-то не удивлен. Осмелюсь предположить, что в лучшем случае вы уйдете в глухое отрицалово, а скорее – повалитесь на колени, да начнете блажить: черт попутал, умысла не имел, давайте как-нибудь договоримся на личном взаимовыгодном уровне. Кстати сказать, последнее – вариант, но только не в том смысле, о котором вы думаете, а в моем широком. И я не стану вас томить и растягивать латекс. Вы спросите, что сделал я? Выложил козырную масть. Моментально признался. Да, говорю, так и есть. В руках вы держите тот самый символ. Имею только добавить конкретности: изделие это из пробной партии, предназначенной для нашей молодой, но уже заслуженной жандармерии. Моя личная инициатива, с каковой я еще просто не управился предстать пред очи вашего высокого начальства. Сей, с позволения выразиться, условный крылатый хищник есть инструмент углубленного дознания и профилактического воздействия, который в грамотных руках ощутимо ускорит судопроизводство и повысит статистику раскрываемости. Пригласите, требую, кого-нибудь уровнем повыше вашего. С полномочиями решать государственно, а не в пределах милицейского обезьянника.

И вижу я, сказав так, что мой следователь поплыл. Попался. Деваться ему некуда. Глаза забегали, руки зашарили. Тут уже дело под сукно не положишь, но и ходу ему не дашь. Долго ли, коротко – доставил он мою персону к начальству. Ну, а там уже пошел вполне конкретный деловой разговор с бизнес-планом и сроками поставок. Я не буду углубляться в эту арифметику.

Это, дорогие мои вольноопределяющиеся, вам наглядный пример творческого подхода к беспощадной действительности. Без этой искры вы не бизнесмены, а лагерная пыль. В лучшем случае – слякоть. О, вижу руку. Внимательно слушаю, какой у вас вопрос? Так я и думал. Вам интересно знать, что было дальше. Вы, бедолага, ничем не лучше старой бабки перед экраном мыльной оперы. Какая разница? Хорошо, я отвечу. Да многие, уверен, уже и сами знают, благо сталкивались с последствиями лично.

Изделие поставили на поток, а пенки со сливками, естественно, потекли в единственном направлении вашего покорного слуги. Девайс прошел десяток экспертиз, включая санитарную. Отныне им оснащены все подразделения правоохранного воздействия. Я внес в конструкцию небольшие изменения. Коль скоро контакты приобрели, в основном, однополый характер, мне жаловались на некоторые неудобства собственно вилки, и я добавил объединяющую корону. Впрочем, многие говорили, что отлично обходятся и без нее. Еще я приладил державу и скипетр. Позолотил, обозначил солидность, плюс пара-тройка других мелочей. Я очень чутко прислушиваюсь к нареканиям. Достаточно одного. Как-то раз мне не то что пожаловались, а просто с досадой сообщили, что некий молодой сотрудник переусердствовал с изделием и повредил плечо. Нельзя ли, намекнули, как-нибудь автоматизировать процесс, дабы смирительные службы не прилагали физическую силу вообще? Ну, чтобы хлопали крылья или еще что-нибудь? Я пошел дальше. Я изготовил совершенно новый прибор с батарейкой на пятнадцать суток работы. Видели детские вертушки на палочке? Ветер дует, лопасти крутятся. У меня принцип тот же, только ветер не нужен. После полостного сокрытия в нарушителе лопасти приводятся в движение простым нажатием кнопки.

Меня похвалили, однако сделали замечание, и снова пришили символизм. Лопастей, мол, четыре штуки, и очень похоже на свастику. Я спорить не стал – наоборот, полностью согласился, и добавил еще столько же. Свастика, говорю, теперь будет сугубо славянская, допустимая — солнцеворот. Это устроило заказчиков. Правда, на поток пока не поставили, упрятали в закрома. Еще не время, сказали, обнажать наши корни, но ты, Игнат, соображай и дальше с прицелом на многолетний постмодерн.

Перерыв, господа. Потом, как и обещано – тренинг. Предвкушаю знакомство с вашими новейшими технологиями. Мы попытаемся оценить их практичность в сопоставлении с описанной.

 

© октябрь 2019

Грибница предков

Прилетела ворона. Села на ограду.

Пришли кладбищенские коты, они почуяли мясное.

Припорхнул мотылек.

Слепни пели, как высоковольтное электричество.

— Здрасьте, — сказала им всем Капитолина Проновна. Сказала ворчливо, но ласково.

Ворон Воронович нарубил колбасы.

— Иди сюда, кис-кис.

Звать было не обязательно. Коты уже зависли в прыжке.

Ворон Воронович вынул внушительный носовой платок и промокнул лысину. До погоста от автобусной остановки набиралась верста. Жара стояла такая, что пришли уже мокрые. В дрожащем небе мерещился жаворонок, а где-то рокотал невидимый трактор. Зыбкая знойная перспектива предлагала вечный покой.

На могиле разгулялся борщевик. Он вымахал до плеча Ворону Вороновичу. Отступили даже кусты.

Но за тем и приехали: Ворон Воронович сбросил рюкзак, вынул перчатки, лопату, грабельки. Капитолина Проновна повязала косынку. Они сноровисто взялись за дело, и общий кладбищенский паралич нарушился, вскипел локальным пузырем. Резиновые сапоги утвердились в раковинах, из-под подошв полезли черви. Осыпались улитки. Насекомая нечисть зародилась мгновенно, из пустоты – докучливой тучей.

Ворон Воронович сунулся в самую гущу. Борщевик захрустел. Вскоре открылось надгробие: «Мякотка Прон Амурович». Капитолина Проновна не отставала. Она, работая ножом, обнажила других – Увара Амуровича и Прасковью Проновну.

Расправили мусорные мешки.

Затолкали туда сорняки пополам с черноземом, прошлогодние цветы – искусственные, однако увядшие. Ворон Воронович вооружился маленькой     пилой и подпилил сирень.

Кто-то попискивал в ветвях.

Ворон Воронович еще орудовал грабельками, а Капитолина Проновна уже расстелила скатерку. Поставила беленькую, разложила огурчики, помидоры, лук. Чеснок. Вынула соль.

Ворон Воронович, отдуваясь, присел на лавочку и начал шинковать колбасное кольцо.

— Кис-кис.

— Кушайте, кушайте, — кудахтнула Капитолина Проновна.

— Они это, — уверенно заявил Ворон Воронович, присматриваясь к котам. – Увар Амурович и кто-то еще.

Ворона каркнула.

— На, Прасковьюшка!

Капитолина Проновна покрошила хлеб.

Ворон Воронович вздохнул облегченно и глубоко. Ему стало очень хорошо в тени густой, сумрачной зелени.

Он наполнил стопарики.

— Земля пухом, — выпил, и Капитолина Проновна тоже.

— А ты кто будешь? – спросил Ворон Воронович у зеленоватого жука, присевшего на помидор.

— Дядюшка это, дядюшка, — моментально определила Капитолина Проновна.

Ворон Воронович опрокинул второй стопарик.

— Ну что ж, пора и за дело!

Он снова взялся за лопату.

— Голову повяжи, напечет. Пекло такое.

Ворон Воронович прикрылся кепочкой камуфляжной раскраски. Штык лопаты вошел целиком и сразу, земля здесь была хорошая. Не прошло и четверти часа, как Ворон Воронович зарылся по пояс. Его движения выглядели привычными, наработанными. Время от времени он прихлопывал изъятую почву лопатой. Даже мошкара прониклась к нему уважением и временно отступила. Трактор урчал. На далеком шоссе шуршало летнее движение.

Ворон Воронович неуклюже выкарабкался из ямы. Капитолина Проновна смотрела на него, не мигая, и жевала лучок.

— Ну, что Капитолина, поебемся? – деловито спросил Ворон Воронович.

Она приставила козырьком ладонь и прищурилась на солнышко.

— Давай, Воронушка. Уж полдень.

Кряхтя, Капитолина Проновна спустилась в яму. Ворон Воронович молодцом спрыгнул следом.

Всеобщее движение замерло. Возможно, что-то и двигалось – даже наверняка, но незримо, с прежними звуками: далекий рокот, шорох, зуй. Почти неслышно шелестела листва. Минут через пять звуков стало чуть больше. Капитолина Проновна вздыхала, и эти вздохи шли как бы из сердцевины земного шара. Ворон Воронович коротко вскрикивал, как направляющий на марше.

Снаружи ничего не было видно. Только слышно, как ворочались в яме.

…В скором времени оба вылезли, вконец разгоряченные, красные, мокрые, с давлением под двести.

— Не докопал. Все бока охуячила.

— Там корни.

— Ты притопнул?

— Сразу, как вытекло. Доставай.

Капитолина Проновна полезла в рюкзак. Вынула и поставила на столик основное, из-за чего и взмок Ворон Воронович: пятилитровую банку с толстым чайным грибом.

— Надо, чтобы цельный скользнул, аккуратно… не как в прошлый раз.

— В прошлом году тоньше был.

— Перестань, нормальный. Сантиметра три.

— Подержи.

Подрагивая коленями, Ворон Воронович принял банку. Коты уж давно удалились, вороны не стало. Капитолина Проновна распустила бантик, сняла бумажку. Подцепила крышку, откупорила.

— Ну, с Богом! Льем!

Чайный гриб выскользнул и шлепнулся на черное, земляное дно ямы. Настой, его питательная среда, всосался немедленно. Стало, как прежде, только еле виднелось что-то бесформенное.

— Устал? – озабоченно спросила Капитолина Проновна. – Давай вместе.

Они взялись за лопату, поочередно. Быстро засыпали, утрамбовали, вернулись за стол. Ворон Воронович налил себе третий стопарь, и Капитолина Проновна не осадила его. Сама себе тоже налила.

Пожевали лук, помидор. Немного колбасы.

— Прошлый год все иначе было, — сказал Федор Воронович. – Сыро, и гриб развалился.

— Он сросся заново небось

— Небось.

— Но нынешний шлепнулся целый.

— То-то же.

— Как думаешь, до Москвы дорастет?

— Дорастет. Уже прошлый дорос. Сколько лет его льем?

— Уж двадцать, слава Богу, — с достоинством припомнила Капитолина Проновна.

Ее облетел шмель. Примерившись, передумал и ушел в молоко.

— До Саратова, значит. Нет, дальше. До Читы!

— До Саратова дотянулся позапрошлогодний. Когда мы ездили с Леонидом Павловичем. Нет?

— Пожалуй, да. Теперь до Москвы! Да куда там. До Архангельска.

— Тебе, Воронуша, хватит.

— Не лезь, блядь. До Варшавы!

Капитолина Проновна перестала лезть и выпила, но не до дна.

— Там еще город есть… До Европы, короче!

— Даст Бог, через пару лет… До Мадрида!

— До Вашингтона!

— До Мехико!

— До Австралии, мать ее!

— До пингвинов! Пизда им!

— До Марса, Капитолина! Дай-то Бог!

 

(c) июль 2019