Зимняя притча

Это было время, когда советская мерзлота еще не переплавилась в гной и казалась вечной. На тихой улочке против кирпичного, тюремной наружности комбината существовал маленький стадион. Его называли Синим за цвет забора. И даже Синеньким – за размер. Ранними зимними вечерами там играли в хоккей. Ярко горели белые фонари, в их свете кружила манна, и тяжелые коньки с шероховатым свистом взрезали лед. То и дело звучали щелчки, глухие удары, перемежавшиеся отрывистыми возгласами. Шагов за пятьдесят все это возбуждало щемящее ощущение непоправимого детства и навсегда оседало в злой памяти.

Среди любителей-хоккеистов выделялся один профессионал с незатейливым прозвищем Шайба. Мастер спорта, он выходил на дворовый лед якобы размяться, но все подозревали, что – пофорсить. Шайба это понимал и старался не давать повода к неудовольствию, тем более что думали правильно. Он умышленно играл ниже плинтуса, оставаясь при этом на голову выше всех. А по воротам вообще бил редко. Но если это случалось, то всегда – неожиданно, в самом финале, в последний миг. Среди овец вдруг объявлялся молодец. Шайба небрежно, без малейших затруднений и напряжения сил забивал гол и с напускным равнодушием уезжал с площадки совсем, домой, не дожидаясь оваций. Их и не бывало. Случалось, он становился на ворота сам, и тут уже спесь брала верх неизменно: не забивал никто.

Шайба не улавливал растущего раздражения игроков и достукался. В один пушистый зимний вечер, под кашель голодных ворон, ему сделали темную, благо было темно. Расправа состоялась у двери его дома, на обледенелом крыльце. Били молча, быстро, клюшками и коньками; у кого-то нашелся шлем, кто-то управился рукой и ногой. За полминуты Шайба заработал несколько сотрясений мозга и трещину черепа как завершающий аккорд. Она образовалась после удара о ступеньку. На закуску Шайбу пнули и оставили лежать. Шайба лежал, не слыша лая далеких собак и снежного скрипа. Немногочисленные прохожие принимали его за пьяного, пока кого-то не насторожило хоккейное облачение.

В больнице он оклемался, но развились головные боли, с которыми не было никакого сладу. Шайба сделался завсегдатаем нейрохирургии. Он появлялся в отделении едва ли не с тем же постоянством, что на Синеньком стадионе: ложился, как там выражались, на поддувку. В голове у него образовались какие-то спайки, которые приходилось разрывать воздушной струей. Шайбу кололи в спину и нагнетали воздух в позвоночный канал. Он привык и, по его признанию, почти не страдал. Поддувки стали делом обыденным, похожим на санацию рта. Шайба продолжал выходить на дворовый лед и держался так, будто не произошло ничего особенного. Любители тоже помалкивали. Поведение Шайбы нисколько не изменилось, он по-прежнему досаждал товарищам художественными бросками и покидал поле боя с гордо поднятой, хотя и дрожащей слегка головой. А когда начались смутные времена, ему припомнили спортивное прошлое – на сей раз в положительном смысле. Черт его знает, как вышло, но Шайба прошел в местный совет.

Первой и последней реформой, которую он протолкнул, была ликвидация Синенького стадиона.

— Району нужна баня, — заявил Шайба. – Помыться-то негде!

Инициативу одобрили. Для бани, разумеется, не нашлось площадки удобнее хоккейного пятачка. Синий забор исчез. Под бестолковый галдеж перелетных птиц из весенней собачьей грязи выросло трехэтажное здание навозного цвета с круглыми, как иллюминаторы, окнами. В скором времени к нему зачастили дорогие, не виданные при старой власти автомобили. На высоком крыльце появились надменные барышни в облезлых шубках, курившие длинные сигареты. Допускались и простолюдины. По ситуации. До поры.

С возведением бани общественно-политический потенциал Шайбы исчерпался, поддувки тоже не способствовали законотворчеству, и в следующий совет он не попал. Наступила очередная зима, без фонарей и победных возгласов. Дворы томились на нулевой температуре, а круглосуточно гудевший комбинат замолчал навсегда. Стало очень тихо. Временами что-то звенело в воздухе, но еле слышно, как медная паутинка под напряжением. Дома оплывали сырыми потеками, похожие на черствеющий хлеб. Черные клены топырились неподвижно.

Шайба уже нигде не играл. Однажды он решил сходить в баню.

Купил веник, упаковал белье, взял кошелек. Натянул вязаную шапочку.

На этаже сидели банщики, двое, не первой молодости. Мытьем они не занимались и были контролерами, да иногда еще оказывали мелкие услуги: продавали пиво, когда появлялось, да звонили блядям. Шайбе показалось, что они же его и били, но он не подал вида. Еще ему показалось, что его узнали.

Баня стоила рубль.

— А с тебя, батя, пятьдесят копеек, — снисходительно вздохнул банщик.

Шайба стал постоянным клиентом, и постепенно вышло так, что его начали впускать вообще бесплатно. Прошло года три. Огни погасли уже везде. Мамы и папы, чудовищные бесформенные призраки с каланчу ростом, дорассказали нетрезвым детям новогодние сказки. Паутинка истаяла, и еле слышное дрожание прекратилось. Навалился тяжелый, непрекращающийся сон. Шайба спал на тахте беспокойно и бессмысленно, временами хватаясь за голову.

Было дело, пришел он ранним вечером, когда сумерки загустевали в ночь. Как обычно, кивнул банщикам. Тут вышли два мускулистых клиента, бритых налысо, обернутых простынями на чреслах У одного по спине тянулись алые прочерки, оставленные ногтями.

— А чего это тут? – нахмурился первый и кивнул банщику номер два: — Звони блядям. – Переключился снова на другого: — Почему он здесь?

— Да это свой, — ответил банщик с добродушной небрежностью: мол, пустяк. Но голос его дрогнул.

— Я не понимаю, — протянул молодой человек. – Мы с друзьями пришли отдохнуть, расслабиться. А он…

— Наш это, — жалобно нахмурился банщик и вильнул ниже пояса. – Мастер спорта!

Молодой человек обернулся к товарищу.

— А мы не любим мастеров спорта, — сказал он веско. – За это вот все.

— Звони давай, — буркнул второй банщику, и тот нехотя взялся за трубку.

Прозвучал риторический вопрос:

— За что нам не нравятся мастера спорта? Да просто!

Шайба получил в глаз. Потом в соседний.  Дальше его начали бить.

Потом выволокли на выход и вытолкнули.

Там добавили. Шайба ударился головой о ступеньку.

 

(с) декабрь 2020

Внутренние резервы

 

За столом собрались мама, папа, Павлуша и Дядий Геннадий. До полуночи оставалось часа полтора. А дальше – радость: Новый год.

Павлуша ерзал и капризничал, желая немедленно, сей же час видеть Деда Мороза.

Дядий Геннадий, красный уже, нагнулся к папе:

— А что, он и правда придет?

— Прилетит, — загадочно улыбнулся папа.

— Как тебе удалось, карантин же? Они не ходят. Или кто из знакомых?

— Ну да, сейчас. Промышленный альпинист! Они мигом уцепились за эту халтуру. Еще и очередь к ним, представь?

Дядий взглянул на черное, в морозных узорах окно.

— И дорого встало?

— Да уж не дешево. Так встало, что у меня упало. Но сдуру пообещал – все-таки Новый год. Может, вообще последний…

Дядий Геннадий посерьезнел и молча чокнулся рюмкой. Оба выпили.

— Где же Дед Мороз, — заныл Павлуша, ковыряясь вилкой в горошке.

— Надоел канючить, — сказала ему мама. – Не придет!

Павлуша раззявил рот, но тут долгожданное чудо явилось. Что-то обрушилось за окном. Павлуша так и не закрыл рта, Дядий Геннадий застыл в недоверчивом и веселом удивлении, а папа с мамой ритмично захлопали в ладоши, скандируя:

— Дедушка Мороз! Дедушка Мороз!

Стекло изрядно замерзло, и бородатая рожа обозначилась фрагментарно. Она качалась, заключенная то ли в бороду, то ли в маску. Дед Мороз махал рукавицами и медленно вращался.

— Пустите его! – закричал Павлуша.

— Форточку открой, — приказала мама папе: — Маску надень.

Пошатнувшись, папа вышел из-за стола. Маску он нацепил не с первого попадания. Подошел к форточке. Дед Мороз проворачивался на тросе и все размахивал руками.

Папа обернулся.

— Мы так в советское время курей вывешивали на холод, — оскалился он под маской. – Холодильника-то не было.

Дохнуло холодом, запахло зимой и счастьем.

— У меня что-то с тросом! – донеслось снаружи. – Ни туда и ни сюда, блядь!

— С ума сошел, что ли! – возмутилась мама. – Вы к ребенку пришли!

— С тросом мы разберемся, — уверенно крикнул в форточку папа. – Давайте подарок, ребенок уже извелся.

— Упал ваш подарок, — провыл верхолаз. – Весь мешок!

Дядий Геннадий встал.

— Я спущусь, принесу…

— Поздно! Какая-то гнида уже сподобилась! Как ждали внизу, ей-богу!

— То есть подарка нет? – прищурился папа и полез в карман за квитанцией.

Мама поежилась и надела кофту.

— Доставим мы вам подарок, помогите с тросом!

— Повисите пока, — отозвался папа и притворил форточку. – Он лыка не вяжет, — сообщил остальным, повернувшись.

— Понаберут всякую пьянь! Налей мне, Гена, заморозили…

— Мешок украли? – ахнул Павлуша, до сей минуты не вполне веривший в реальность страшного чуда.

Дядий Геннадий похлопал его по плечу:

— Да, брат! Вот она, жизнь. Постигай, уже вырос. Любуйся, какой сволочной народ.

— Нет, погодите, — со значением произнес папа и сел. – Вот документ. Вот чек. Все оплачено. Сумма такая, что придется ответить.

— Думаешь не снимать его?

— А как я его сниму? На крышу полезу?

— Не сам, можно им позвонить…

— Да там уже все лежат в лежку. Ты посмотри на часы – куда звонить?

— В полицию! – выпалил Павлуша.

— Успеется, — зловеще возразил папа. – Пусть повисит. Это, Павлуша, не настоящий Дед Мороз. Это какое-то мурло.

— Что такое мурло?

— Вот это, — папа мотнул головой в сторону окна.

Мама подошла и снова распахнула форточку.

— Вы нам праздник испортили! – крикнула она. – Вам это понятно?

— Я все возмещу! – прохрипел Дед Мороз. – Снимите меня, тут дубак, я скоро околею!

— Ничего. Небось не околеете. Побудьте там, подумайте над своими поступками.

— Все правильно, — кивнул папа. – Закрой форточку. Давайте проводим старый год.

— Вы уже проводили! – взвизгнул Павлуша, который исправно, как ему посоветовали, постигал действительность. – Вы обещали подарок!

На этом его терпение истощилось, и началась истерика. Павлушу утешали четверть часа, суля ему несметные сокровища и засыпая другими невыполнимыми обещаниями.

Дядий Геннадий отдувался. Вдруг лицо у него сделалось хитрым.

— А прочитай Деду Морозу стишок…

— Он мурло!

— Ну и что? Ты, главное, не будь мурлом сам! А я тебе дам тысячу рублей. Устроит?

Глаза у Павлуши высохли.

— Тысячу?

— Вот! – Дядий Геннадий помахал бумажкой.

— А какой стишок?

— Какой-нибудь подлиннее, — зловеще улыбнулся папа.

Дядий Геннадий осклабился, подался к его уху и что-то зашептал.

— Он это знает, — заметил папа, послушав. – Ты научил?

Мама приставила к окну стул.

— Встань на стульчик, Павлуша. Погоди, я тебя потеплее одену. Стой, не вертись. Шапочка, масочка…

— Я не знаю длинного стишка…

— Ну, прочти два. Или три. Вас же учили в садике.

Холод ворвался в комнату вновь. Дед Мороз молча покачивался в ночи и только смотрел. Лицо у него побелело так, что не спасали румяна.

Павлушу установили на стул.

— Давай, Павлик!

Тот затараторил:

— Крокодильчик взял бутылку, бегемот туда насрал…

Дядий Геннадий оглушительно захохотал.

— Мудак, — бросила ему мама, снимая Павлушу и ставя его на пол.

Папа посмотрел на часы.

— Включаем, — хрюкнул он, берясь за бутылку. – Пора!

— Может, стакан ему налить? – предложил Дядий Геннадий.

— Обойдется.

— Нет, правда?

Папа наполнил рюмку, подошел к окну.

— Эй, Карлсон! Двигай сюда, получи гонорар… Суточные, праздничные плюс высокогорные.

Дед Мороз не отреагировал. Глаза у доброго волшебника сверкали.

Папа привалился к окну, высунул руку с рюмкой по самый плечевой сустав.

— Не достаю, — сообщил он через пару секунд. – Ну, не судьба.

Он вернулся за стол.

В телевизоре обозначились главные часы государства. Забили куранты. Циферблат сменился знакомым лицом.

— Тихо вы все, — цыкнула мама.

За столом воцарилась напряженная тишина, и только Павлуша сопел, сглатывая остаточные слезы. Дед Мороз маячил неподвижным призраком. Мама шепнула:

— Откройте ему, пусть послушает.

Дядий Геннадий в очередной раз отворил форточку. Поздравление полилось наружу.

— Наливайте, наливайте, — забормотала мама ближе к концу.

Хлопнула пробка.

— Не сомневаюсь, — заявил с экрана глава государства, — что вместе мы преодолеем все трудности, опираясь на наши внутренние резервы и многовековые традиции…

Раздался грохот. В окно влетели валенки.

Смертельным усилием оттолкнувшись от стенки, Дед Мороз раскачался и ударил ногами в раму. Она разломилась, посыпалось стекло. Что-то произошло и с тросом: неисправность не то исчезла, не то сменилась другой. Деда Мороза так или иначе отпустило, и он ворвался в помещение валенками вперед. Шапка съехала набекрень, шуба раскрылась. Он проехался по столу, сметая салаты и холодец. Руки были широко разведены, и по пути он скинул со стульев маму и Дядия Геннадия. Валенки врезались в сосредоточенное лицо главы государства. Телевизор опрокинулся и умер.

Дед Мороз проворно вскочил на ноги, сжимая в рукавице бутылку. Он хватил ею о край стола, и розочка ощерилась кривыми зубами.

— Какие могут быть сомнения, — прошелестел он из синтетической бороды.

 

(c) декабрь 2020

Лихоленд

Блогер Никита пожаловал в Лихоленд с намерением обесценивать духоподъемный почин и паясничать.

Лихоленд был построен с назидательной целью, в послушание и поучение. Его соорудили для мальчишек и девчонок, а также их родителей, предпослав ему огромный щит с указанием возрастного ограничения: Ноль Плюс. Воссоздавать лагеря перестало быть модным после того, как производство их компонентов поставили на поток. Эти аттракционы наглядно показывали, Как Было, Когда и Как Бывает, Если. Игрушечные Аушвицы постепенно вытеснили старорежимные детские площадки, и созидательный зуд потребовал большего. Поэтому реконструкторы воспроизвели в Лихоленде собственно Ад, дабы продемонстрировать, как Может Быть, Если Нет. Для показа приятной альтернативы — как Может Быть, Если Да — в отдалении возвели внушительный храм, где можно было не только огородиться от ужасов экспозиции, но и предотвратить оные в личной жизни.

Блогер Никита стоял у шахты, которая вела в интерактивный Теремок – Преисподнюю. Он кривлялся и вещал на палку с прицепленным телефоном:

— Привет, котаны, я только что приобрел билет – недешевый, кстати – в так называемую Геенну для детишек младшего возраста. Снаружи вид, конечно, устрашающий. Смахивает на ракетную шахту. Того и гляди, лепестки разойдутся и вжуххх! Общий пиздец. Короче, я пошел! Помашите мне лапками!

Подземный Теремок представлял собой опрокинутый конус, уходивший под землю на девять уровней по кругам хрестоматийного Ада. Обитателей пришлось добавить, в хрестоматийном Теремке их насчиталось недостаточно. Теремок доукомплектовали Лосем, Ежом и Гадюкой.

Никита уселся в тележку, разрисованную языками пламени, пристегнулся и с грохотом покатил. В Круге Первом взору его предстала Мышка-Норушка, которой пришлось легче других: ее всего-навсего не окрестили. Мышка пребывала в интерактивной тоске. С завязанным горлом сидела она у окна Лимба и скорбно таращилась на веселых крещеных деток, что лепили снеговиков и катались на санках.

Участь горшая выпала Лягушке-Квакушке на уровне под номером два. С чваканьем сочным швыряло ее на камни – томимую неутолимой похотью, в наказание за тягу к межвидовому скрещиванию. Невидимый диктор объяснил, что лягушку плющит за дружбу с нехорошими мальчиками, которые слушают ритмичную музыку.

— Не слушайте, деточки! – глумился под запись Никита. – Иначе вам жаба не даст!

Этажом ниже мучился Зайчик-Побегайчик. Этот согрешил чревоугодием, ел в постные дни фастфуд, и теперь его, гниющего в осенней грязи, лупили ливень и град. Зайчик лопался там и тут, из него лезли белые черви.

Лисичка-Сестричка согрешила скупостью, не купила к престольному празднику свечку. В Круге Четвертом ей привязали на шею жернов и заставили ходить.

— Какие-то убогие у них наказания, — кривился Никита. – Но дальше у нас Волчок-Серый Бочок. Экшен, котаны! Экшен!

Волчка упоенно мудохали на пятом уровне. Били палками, цепляли баграми, топтали, пинали, рвали пасть. Волчок при жизни не просто участвовал в акциях недовольства, но и держался там агрессивно: плевался, бросался песком, выкрикивал плохие слова. Он выпендривался и здесь, пока ему не проломили череп. Наступило многозначительное затемнение, и Никита поехал дальше.

Лось-Хорошо Жилось лежал в раскаленной могиле на крепостной стене города Дит, уровень шесть. Это был еретик. «Он плохо учился, ребята», — пояснил диктор. А в самом городе, на уровне семь, томилась Гадюка-Злюка, страдавшая за содомию.

— Заценим! — оживился Никита.

Но был разочарован. Диктор сухо сказал, что это слишком ужасно для разъяснений мирских и детям предстоит ознакомиться с этим грехом из уст духовных лиц.

Круг восьмой занял Ежик-Без Ножек. Их у него и правда не было: отсекли за сводничество, лесть, воровство, лицемерие и богохульство. Лишенный ног, Еж выглядывал из отверстия дачного нужника.

— Тут криповый дубак! – пожаловался Никита и показательно поежился.

Конус уже предельно сузился, и в Круге последнем, Девятом, тележке почти не осталось места. За обитателем этого скорбного этажа, ниже которого падать было некуда, пришлось наблюдать вплотную. То был медведь: настоящий, не нарисованный. Впрочем, чучело. Его затолкали в мощный холодильник и нацепили ледяную корону. Глаза медведя горели мертвым красным огнем. Он предал Родину и обрек себя на вечную мерзлоту одиночества.

Глубже не было ничего интересного, да туда и не пускали. Десятый, вспомогательный Круг, был служебным. Там находились операторы, администраторы, бухгалтеры, уборщики и создатели Теремка. Тележка винтом вознеслась на поверхность, к свету. Никита вышел, поморщился на яркое солнце, глянул на храм. Собрался закончить репортаж, но в голову не пришло ничего путного, и он отложил это дело на потом. Он ощутил легкий голод и огляделся в поисках съестного. В сотне шагов виднелось одноэтажное строение: ретро-столовая под вывеской «СССР». Чуть дальше – «Бургер Кинг» и «Кофе-Хаус». Никита еще ни разу не бывал в ретро-столовых и решил восполнить пробел.

Он толкнул стеклянную дверь, вошел, огляделся. Людей почти не было. Трещала и мигала лампа дневного света, пахло гречневой кашей и тушеной капустой. Никита присел за столик. Скатерть была стираная, клетчатая, но в мутных пятнах, похожая на несвежую простыню. В кухонном оконце что-то гремело, сокрытое клубами пара. Мерно шумел какой-то насос, где-то лилась вода.

Никита повертел пластмассовый стаканчик с резаной бумагой: салфетки. Включил телефон, но вайфая не оказалось. Никто к нему не спешил, не обращал на него внимания.

— Здесь надо самому, — подал голос лысеющий хрен из-за соседнего столика. Хрен сидел над граненым стаканом с чаем. Оскверненный поднос нависал над краем стола.

Никита встал, сходил за подносом себе. На том засох сладкий кружок от неизвестного десерта. Никита хотел взять салатик, но ничего подобного не нашел; тогда он прошел прямо к кассе, из-за которой выросла квадратная женщина в медицинском халате. Меню было написано от руки и пришпилено кнопкой. Выбор был небогат, и Никита взял биточки с макаронами плюс компот. Карту не приняли, пришлось наскрести мелочь. Все истребованное ему подала из окошечка мохнатая рука в закатанном рукаве.

Никита вернулся за столик. Выудил из стаканчика листок, протер алюминиевую вилку. На бумаге остались серые следы. «И как я догадался, что нужно так сделать?» — удивился Никита. Он ткнул вилкой в биточек, и тот рассыпался. Прохладные макароны напомнили о червях, которые лезли из Зайчика-Побегайчика. В компоте оседала неустановленная взвесь.

Никита был человеком общительным. Он повернулся к отобедавшему хрену:

— Это что, продолжение аттракциона?

— Нет, — отозвался тот после короткой паузы и промокнул губы. – Это современность, альтернатива тьме. Одна из альтернатив. Как вам понравился Теремок? Спускались туда?

— Неубедительно, — улыбнулся Никита, сверкая очками. – Никакой мистики! От слов совсем и вообще.

— И не должно быть, — кивнул едок. – Мы же материалисты. Вы пробовали здесь чайный гриб?

— Чайный гриб? Нет, пока не довелось.

— А вы спросите. Тут ретро. Правда, чайного гриба в столовой раньше не подавали, но здесь собрали все, так сказать, знаковое для недавнего прошлого. Спросите! Да я вам сам принесу, если позволите.

— Давайте, — согласился Никита. – А сколько стоит?

Хрен развел руками:

— Все вам за деньги! Это бесплатно. В каждом доме стоял на окне в трехлитровой банке, марлей прикрытый. У наших мам и пап, бабушек и дедушек… Разве они брали с нас деньги?

Не дожидаясь ответа, он встал и отошел к оконцу. Вернулся и правда с огромной банкой. Внутри, поверх мутной жижи, плавал толстый бахромчатый блин.

— Вот, пробуйте.

Никита доверчиво сунулся лицом в банку. Блин вдруг сжался и дернулся вверх, переломил очки, впился в щеки, лоб, глаза. Он присосался, сокращаясь и наливаясь краснотой. Никита вскочил, размахивая руками. Банка опрокинулась, скатилась со стола и разбилась вдребезги. Никита истошно завизжал. Гриб пульсировал, вбирая соки. Никита вцепился в его кромку, отодрал с мясом, отшвырнул. Брызнула кровь.

Дверь ретро-столовой распахнулась настежь. Никита, окровавленный, вывалился наружу и побежал.

— Ну, так примерно, — бросил ему вдогонку едок.

 

(с) ноябрь 2020

Ам

Мягкое мороженое легло в рожок луковкой, и это мгновенно засекла Варвара Хрипова. Ам! Прохладную луковку, возмутительно похожую на церковный купол, целиком упихал в бородатую пасть какой-то турист.

Варвара Хрипова немедленно на него донесла. Ее чувства сделались глубоко оскорбленными. Она была из тех неприметных тетенек, которых время от времени наблюдаешь в метро. Они сидят, обутые в боты; на них черные юбки до пят и дутые куртки, на головах – платки. Они серьезны, кротки; читают брошюрки без картинок с виньетками и пронумерованными параграфами.

Когда кощунника поволокли в участок, Варвара засеменила следом. И всюду мелькала в дальнейшем по мере того, как раскручивался маховик возмездия. Поджимая губы, она дежурила у ворот следственного изолятора и смотрела зоркой вороной на всех, кто выезжал и въезжал. Она явилась на суд, который был скор.

Безбожник получил два года колонии. То, что он оказался иностранцем по имени Робин Бобин, явилось отягчающим обстоятельством. Он не доехал до места. Непонятно, как это вышло, но череп ему проломили уже в автозаке, как только вывели из зала суда.

А Хрипова умерла прямо в зале. Радость ее была так велика, что сердце не выдержало.

И в скорбной юдоли за гранью суетной жизни Робин Бобин уже караулил Хрипову – он вырос перед нею, едва она пришла в чувство и огляделась.

Вокруг нее расстилалась унылая пустыня. Вдали голубели какие-то нехорошие горы. Лежали бурые и красные камни, кое-где пробивался чертополох, обнадеженный сменой среды обитания. В далекой дали слабо горел белый свет. Шныряли и порхали равнодушные уродливые создания – бесстрастные лица на кривых ножках, отдельные носы и крылья, многолапые хребты; рядами ползали дырявые плоские панцири.

А бородач был огромен. Исполин высился, расставив могучие ноги, и голова его достигала скучных неподвижных туч.

— Даже если пойду дорогой смертной тени, не убоюсь я зла, — прошелестела Хрипова.

Она выпрямилась, одернула юбку. Безбожник упер волосатые лапы в бока. Он оглушительно расхохотался, и смех его был удушлив, ибо не порождал эха. Звук словно пропитывал невидимую вату, в которую превратился воздух.

Слева и справа вдруг выросли великолепные строения – соборы о десяти, сорока, пятидесяти куполах, но не только они, а и другие милые Хриповой достопримечательности: здания государственной власти, правоохранной архитектуры и следственного зодчества. Возникла и главная крепость страны. Появились люди: многочисленные цари, включая действующего – столь почитаемые Хриповой, а также старцы, иерархи, маршалы и телеведущие.

Все они с улыбкой направились к ней.

«Тоже умерли?» — неприятно удивилась Хрипова.

Безбожник схватил за купол ближайший храм, выдрал с корнями, откусил.

— Ам!

Далекий свет был для Хриповой единственным маяком, и она укрепилась в вере.

— Не убоюсь я зла, — повторила она и решительно зашагала по пепельной почве.

— Ам!

Робин Бобин сцапал первого попавшегося царя.

— Ам!

Он обезглавливал все, что было дорого Хриповой. Громовой его хохот сотрясал безжизненное пространство.

— Не убоюсь я зла, — твердила Хрипова, шагая вперед.

Зло наседало. Гурман продолжал бесчинствовать, обкусывая славные символы. Самый свежий царь отделился от собратьев и двинулся к Хриповой. Он не замечал смертельной опасности, шагал вразвалочку с вытянутой рукой и приветливо улыбался.

— Осторожнее, не шевелитесь! – крикнула она, однако – беззвучно. Кто-то замкнул ей уста, а может быть, перекрыл кислород.

Волосатая лапа настигла государя в момент готовности к поздравительной речи.

— Ам!

Царь продолжил идти, но уже в усеченной, театральной версии.

Варвара, не будучи в силах наблюдать дальше, потупила взор.

— Не убоюсь, не убоюсь, не убоюсь, — бормотала она, спеша на свет, в горы.

Царь глухо шлепнулся где-то сзади. Стало слышно, как он пополз: зашуршали камешки.

Хрипова смотрела себе под ноги, а вокруг разносилось: Ам! Ам! Ам!

Тем временем свет разгорался, и Хрипова – не видя его, но чувствуя – все надежнее обретала уверенность. Хруст и чавканье множились, обещая заключить ее в пищеварительный кокон, но становились все менее страшными.

Свет же – магнетизировал. Чем дальше, тем сильнее влекло ее к свету.

— Ам! – крикнул Робин Бобин, стараясь вернуть себе внимание скромной аудитории.

— Не убоюсь я зла! – воскликнула Хрипова, ныряя в ослепительное сияние.

И неприступные горы вдруг чудесным образом остались позади, а с ними сгинули звуки нечестивой трапезы. Перед Варварой простерлось изумрудное поле под синим небом. Обжора, теперь нисколько не страшный и укрощенный, бродил себе в травах и упоенно угощался чем-то невидимым, бесплотным и приятным на вкус.

— Ам! Ам! Ам! – приговаривал он блаженно, уже не обращая ни малейшего внимания на Варвару.

— Все мы изменимся, — доброжелательно напомнил голос справа.

Хрипова увидела доброго старца с пухлым фолиантом в руках. Ей сразу стало понятно, что это апостол от райских врат. Варвара подалась к нему с надеждой:

— И я?

— И вы, — кивнул старец. – Но не сию секунду. Придется немного подождать.

— Ам! – ликовал в травах Робин Бобин.

Хрипова, уже взиравшая на него милостиво, уже простившая его, слегка нахмурилась.

— Чего же прикажете подождать, отче?

— Вам придется ненадолго вернуться, — ласково оскалился старец. – Вы так и не попробовали мороженого. Не видели нового, а оно как раз поступило в продажу. Очень вкусное. Называется «Монастырское». И красивое – разноцветное, всех цветов радуги. Конечно, мы удалим из вашей памяти последний неприятный опыт. Как попробуете – милости просим обратно. Не огорчайтесь, эта процедура не займет много времени.

(c) ноябрь 2020

Штормовое предупреждение

Солодкову пришло сообщение: ожидается шторм, порывы ветра до сорока метров, град и ливень, возможны смерчи, ожидается наводнение, будьте осторожны, оставайтесь дома.

«Ого! — решил Солодков. – Надо быть осторожнее».

Он распахнул шкаф, пощелкал вешалками. Выбрал прорезиненный плащ до пят, с капюшоном; вынул болотные сапоги. С полки взял телогрейку и шарф. Зонтов у Солодкова было четыре штуки, все разные, на каждый ветер свой – северный, южный, западный и восточный. Солодков глубоко уважал спасателей и всегда прислушивался к их предупреждениям. Он и взял все четыре зонта, потому что направление ветра не уточнялось. Раскрыл их сразу же, как только переступил порог; окружил себя ими, огородился, и стал похож на шар, а еще сильнее – на плавучую мину с четырьмя рожками.

В этом коконе Солодков сошел с крыльца.

Задувало и впрямь нешуточно. Понять, откуда, не удавалось. Померещилось – отовсюду. Держась поближе к парковой ограде, Солодков заколесил по проспекту.

Дождь хлестал по капюшону, град норовил расколошматить очки. Клены грозно размахивали лапами. Молнии неряшливо кроили мир.

Солодков одолел метров сто, когда его поманили пальцем. Ладный молодец в форме без опознавательных знаков стоял перед сиреневым домиком. Вывеска представляла собой сплошную аббревиатуру, в смысл которой Солодков ни разу не вдумался, хотя ежедневно проходил мимо.

Щетинясь зонтами, Солодков неуклюже шагнул на зов. Дежурный богатырь, не оборачиваясь, лягнул дверь. Одновременно он ухватил Солодкова за южный зонт и втянул в мрачную комнату, где были стол с кривой лампой, два стула и много всякого железа.

— Ну-ка сядьте, — приказал молодец. При свете оказалось, что ему не больше  шестидесяти, но выглядел он на все двадцать пять.

Солодков запутался в зонтах, и дежурный рубанул ладонью так, что все они отвалились, как лепестки престарелого тюльпана.

— Сядьте же, — повторил он.

Солодков сел.

— Капюшон уберите, руки на стол. Вы получили штормовое предупреждение?

— Разумеется, — с готовностью кивнул Солодков. – Я их всегда получаю и никогда не удаляю. У меня их очень много скопилось.

— Вам советовали не выходить на улицу? Написали, что будет сильный ветер, проливной дождь, не исключается наводнение?

— Советовали. Написали.

— Но вы все-таки пошли?

— Пошел. Мне понадобилось.

Детина опустился на стул, выгнул кривую лампу, направил свет в испуганное лицо Солодкова.

— Нет, — вздохнул он. – Вы пошли не поэтому. Не настолько же вам понадобилось, чтобы идти. Несоразмерный риск. Вы не поверили сообщению, вот в чем дело.

Взволнованный Солодков прижал руки к груди:

— Нет-нет, я поверил! Как же можно не верить!

— Выходит, что можно. Вот в этом-то вся и беда, — покачал головой дежурный. – Не верите, хоть ты тресни. Вам пишут, а вы не верите. Вы только что с улицы – что там?

— Дождь.

— Да, он самый. Ветер есть?

— Есть, кто же спорит…

— Значит, есть ветер. А град?

— Тоже есть.

— А наводнение будет?

— Обязательно будет.

— Но вы пошли.

— Пошел.

— А почему? Потому что не поверили. – Дежурный откинулся на спинку стула, с ненавистью щурясь на Солодкова.

Тот вцепился в сиденье.

— Вы думали, вам хаханьки, — сдержанно произнес дежурный. – Напрасно. Я хорошо знаю вашу породу, вы ничему не верите. Вам можно написать двести раз, триста – нет, не поверите. Ни сообщению. Ни собственным глазам. Ни собственным ушам.

Солодков молчал. Вода стекала с него, собираясь в лужу.

Дежурный продолжил, гадливо его изучая:

— Такие и губят страну. Не верят! Им говорят, а они ноль внимания. Себе же на погибель. Ведь сказано: шторм! Ураган! Все равно прутся.

Он резко поднялся и быстро обогнул стол. Схватил Солодкова за подбородок, запрокинул ему голову.

— Почему ты не веришь, блядь? Тебе же было русским языком сказано!

— Я не подумал, — прохрипел Солодков.

— Нет! Очень даже подумал! Все обдумал, опоясался зонтами, напялил плащик, натянул сапожки! Ах ты, сука…

Дежурный коротко замахнулся и ударил Солодкова в глаз. Очки свалились.

— Из-за таких, как ты, все разваливается. С ними стараешься по-хорошему, предупреждаешь… Сидит целый штаб для них, нащелкивает буковки… Веерная рассылка, мобильная связь, вышки для них построили, а просят о самой малости – поверьте, пожалуйста! Примите к сведению! Чего еще нужно? Может быть, на колени встать?

— Простите, это в последний раз…

— Ну, сука! Надо же, как запел! Дошло наконец! Блядина, рожа… Ну-ка на пол!

— Чего?

— На пол, мразь!

Дежурный столкнул Солодкова со стула и пнул под ребра. Затем вспрыгнул, начал плясать, и кровь пошла носом – но еще не у Солодкова, а у него самого.

— Чем бы тебя?…

Утираясь, дежурный огляделся в поисках чего-нибудь подходящего.

— Чем тебе больше нравится? Шваброй или бутылкой?

— Шваброй, — выбрал плачущий Солодков.

— Нет, уважаемый, так не пойдет. Ты у меня воспримешь. Ты мне поверишь. Тебе написали, а ты почесал… Вытягивай ногу, гнида мерзкая…

Дежурный вытянул из-под стола тяжелую цепь, которая крепилась к напольному кольцу. Он обмотал вокруг лодыжки Солодкова свободный конец и завязал узлом. Схватил Солодкова за капюшон и поволок к выходу. Ногой распахнул дверь.

— Пошел!

Солодкова швырнуло в воздух ужасным порывом ветром. Цепь глухо звякнула и натянулась. Он воспарил и забился над кленами, отчаянно суча руками и ногами. Издалека могло показаться, что запускают змея. Ураган мотал и трепал Солодкова, вода заливала уши и рот.

Окровавленный дежурный стоял на пороге, уперев руки в бока, и торжествующе хохотал. Потом ненадолго скрылся в помещении и вернулся с огромным топором.

— Убедился? Лети!

Он с одного удара перерубил цепь. Ветер взвыл и унес Солодкова под облака. Тот моментально затерялся в мохнатой туче, а молнии победно скрестились и сбросили электричество в какого-то беспечного прохожего – к ужасу и трепету остальных.

 

(c) ноябрь 2020

Длинные руки

Детвора души не чаяла в старике Галактионе.

Когда он шел (мог бы и не ходить) за молоком, окрестные малыши слетались к нему с восторженным визгом, висли на ветхом, тараканьего цвета пиджачке, лезли под косолапые артритные ножки.

— Расскажите! Расскажите, как у вас получается! Где вы научились!

Качели, барабаны и песочницы начисто забывались. Родители, привлеченные гамом, застывали в оконных проемах. Сидевшие на лавочках отрывались от газет и телефонов. На лицах проступали сдержанные улыбки – где-то опасливые, где-то строгие, а порой – утомленные.

Галактион уступал и осторожно опускался на скамью. Ребятня висела на нем гроздьями… скорее – пузырилась наростами. Мелкий и неказистый, он откашливался и начинал:

— Ну, так… Дело было давным-давно, в усобицу. Я совсем молодой был. Зашли погреться в храм, а он уж брошенный стоял, все повынесли, посбивали…

— А что из него вынесли?

— Вы сами-то в храмы ходите? Вот все, что там видели – ничего этого не стало. Даже роспись содрали, штукатурку отбили. Остался голый кирпич. И вот, помню, встал я под сводом, там арка такая была кирпичная – стою и любуюсь: как ровно клали, один к одному. Высота – метров десять или двадцать, теперь уже не скажу… Надо же, думаю, как все устроено в мире: такая красота, а не дотянешься, не потрогаешь. Хотя вот она! Зрение у меня тогда было преотличное, видел каждую трещинку, все щербинки. Казалось, достаточно протянуть руку – ан нет… Близко, а не укусишь. И я, помню, не то чтобы сильно загоревал от непреодолимости расстояний и суровости перспектив…

— Нам непонятно! Скажи, как достал!

— Не сказать, что расстроился, — продолжал Галактион, не обращая внимания на приставал. – Скорее, легонько вострепетал и задышал часто-часто. А потом поднял руку, и она сама собой достала до тех кирпичей. Стала тянуться и тянулась, пока не уперлась. Вот прямо так этим пальцем.

— Больно было?

— Не, — улыбнулся беззубым ртом Галактион. – Вообще никак.

— Там же кожа, кости и кровь!

— И мясо!

— Вот вам и пожалуйста. Она сделалась будто чужая. Конечно, я малость струсил. Хорошо, что остальные отошли и рядом никто не стоял. Я колупнул старый раствор и соображаю: дальше-то что? Так и останется? Куда я такой пойду? Уже прикидывал, как шашкой отхвачу – сам, пока ребята не опередили, у них это будет первая мысль. Но тут начала она уменьшаться…

— Втянулась?

— Куда ей втянуться? Просто сделалась как была.

— Покажите! Пожалуйста! Достаньте нам что-нибудь!

Старик Галактион уж знал, что этим кончился. Он крякнул, покачал головой, переставил хозяйственную сумку себе под ноги и простер десницу. Задрался рукав пиджака, отъехала застиранная манжета, и рука начала удлиняться. Она росла и росла, пока не дотянулась до форточки во втором этаже супротивного дома, которую и притворила. Детвора посыпалась с Галактиона, заплясала, запрыгала.

— Ура! Ура! Ура!

Галактион был в состоянии достать и до магазина, мог туда не ходить, но заставлял себя двигаться. Когда запросто дотянешься до чего угодно, недолго и утратить вкус к жизни. Он старался не озоровать и не пользоваться способностью без особой нужды. Например, он отращивал руку, случись ему что-нибудь уронить – чтобы не утруждать наклонами престарелую спину. Помогал всей округе снимать с деревьев осатаневших котов и кошек. Бывало, что и не только округе, его хорошо знали везде, в том числе различные спасательные службы, силовики. Всегда привлекали в сложных случаях. Не раз и не два он тушил пожары, однажды даже небольшой лесной, верховой. Участвовал в силовых задержаниях. Было дело, некто выпивший забаррикадировался в квартире, открыл из окна стрельбу. Старик Галактион сперва отнял у него ствол, затем дал в морду, третьим пунктом отпер дверь. Иногда его приглашали извлечь какой-нибудь важный для следствия или просто нужный предмет из реки. Хоть бы и утопленников. Сам он время от времени ловил там рыбу. Повешенных ему тоже выпадало снимать, но все это редко, благо за регулярностью дела приноровились, справлялись и без него. О руках Галактиона ходили легенды, пелись песни. Он был завсегдатаем народных забав, потех, викторин и конкурсов.

Рассказывать о себе старик Галактион не любил. За исключением того, самого первого эпизода сверхъестественной элонгации, он не делился ничем. Демонстрировать соглашался, а перечислять достижения избегал.

Однажды взялся за позолоченный герб на главной башне страны.

Гулял по площади в погожий день, среди обывателей приезжих и местных, и вдруг притормозил, прищурился из-под ладони, лукаво улыбнулся, подбоченился. Рука протянулась подобно стреле башенного крана. Казалось, сверкающий герб только и ждал этого мига. Он охотно улегся в ладонь.

— Как же так? – ахнул кто-то. – Герб-то большой, а ладошка маленькая!

Старик Галактион загадочно хмыкнул на это, а посвященные приняли к сведению, что дополнительно он либо способен нарушать перспективу и обманывать зрение, либо умеет наращивать пятерню до размеров несуразных. Ему козырнули, сравнительно вежливо куда-то свозили, а после вернули целым и невредимым. Уже пронесся слух, будто деда отправили на опыты – слава богу, но нет. Наоборот, в дальнейшем его вообще не трогали. Старик Галактион продолжал доживать свой век, время от времени отмачивая всякие штуки.

Как-то раз ему предложили достать до Луны.

— Достать я достану, — улыбнулся он. – Только времени уйдет много. Путь не близкий.

— Ладно тогда. Зачем разбрасываться на мелочи. До звезды сумеешь?

Старик ответил предсказуемой рифмой, и диалог сошел на нет.

Еще был случай, когда он помог посадить забарахливший самолет. Отковырял ему шасси. Но больше занимался всякими пустяками: ловил улетевшие воздушные шары и змеев, щекотал повизгивающих отдаленных девиц, художественно подстригал кроны кленов и тополей. А чаще и вовсе ничего не делал. Ходил заведенным маршрутом за молоком, да сидел у окна или на лавочке. Застенчиво оправдывался, что старый стал и хочет покоя. Тем более, что руки с годами сделались беспокойными, нуждаются в отдыхе; ночью не знаешь, куда положить, да уже и дрожат. Временами они жили самостоятельной жизнью, суетились, беспрестанно ощупывали все подряд, теребили давно омертвевшее интимное место.

Галактиона побаивались, но в целом любили, гордились им. Он был украшением если не города, то округа. А может, и города. Ушлые люди даже наладили производство памятных магнитов, на которых на фоне сбитых в кучу городских достопримечательностей фигурировал лубочный, отретушированный Галактион с простертой рукой.

А потом, как начались катаклизмы, вся эта общественная любовь растаяла, словно ложечка сахара в бочке отравы. Детей попрятали или вывезли. Власть рассыпалась в прах. По улицам загулял свирепый ветер, местами собиравшийся в смерчи. По улицам шлялись революционные дружины в нарукавных повязках и со звериными лицами. Горели костры, плавал пепел. Башню разрушили без всякой помощи Галактиона. К нему же нагрянули эмиссары нового порядка в камуфляже, перехваченном пулеметными лентами.

— А вот и ты, — сказали ему. – Ну-с, глянем…

И распахнули шкаф, в котором висел отутюженный мундир генерала КГБ. На полке лежал в тряпице подарочный наган от министра внутренних дел.

Галактиону зловеще сказали:

— Руки вытяни. Длинные, говоришь?

Он вытянул, и предводитель, сняв с пояса предусмотрительно захваченный топор, отхватил их по самые плечи. Из обрубков вяло брызнула бледная стариковская кровь. Почти такая же, как слезы, которые потекли из подслеповатых глаз. Галактион не издал ни звука.

Дружина с хохотом и гиканьем вышла, размахивая трофеем. Все были пьяные. Руки, когда глумиться наскучило, швырнули в канал. Потом, конечно, спохватились. Потом всех поставили к стенке. Был отдан истеричный приказ как можно скорее выудить эти руки, потому что они очень скоро понадобятся новой власти. Полезли в канал, но было поздно; рук выловили много, и даже сколько-то ног, но все не тех.

А руки старика Галактиона достигли речного устья. Отчасти силой течения, отчасти сами гребли. Там, выползши на берег, они упокоились. Шуйца вытянулась, разбухла, окаменела и превратилась в охранительный, неприступный горный хребет. А десница встала на попа пятернею вверх, пустила корни и преобразилась в могучее древо с яблоками и грушами. К нему повадилась ходить и подрывать его рылом одичалая свинья.

 

(c) октябрь 2020

Звездная мельница

— Итак, миссис Хук, позвольте рекомендовать вам мистера Джошуа Кобольда, нашего уважаемого магистра. Как и было обещано.

Инспектор шагнул в сторону, и мистер Кобольд, неподвижно маячивший позади, выплыл на сцену всей своей тушей. Ничто не выдавало в нем магистра, за исключением подозрительной бляхи на шее. Эта штуковина изобиловала непонятными символами. Сам мистер Кобольд был в просторном плаще до пят и широкополой шляпе. Мясистое лицо излучало торжественную озабоченность.

Миссис Хук лежала в кресле, завалившись на бок. Лицо она прикрывала рукой и на инспектора с магистром не смотрела. Пальцы были унизаны кольцами.

— Не скажу, что рада вашему появлению, мистер Кобольд, — глухо сказала она. – Но сами видите, что здесь творится. Я уже согласна на все и ко всему готова.

Под шляпой растянулась сочувственная улыбка, и Кобольд успешно объединил в себе черты гиппопотама и аллигатора.

— Да, — пропищал он канареечным голосом. – Вы женщина хрупкая. Не могу и представить, что вы сами устроили такой кавардак.

Миссис Хук не была хрупкой женщиной — наоборот, но кавардак предъявленного размаха и в самом деле не мог быть делом ее рук. Вся мебель помимо кресла, в котором она убивалась, была повалена и разломана. Всюду лежали осколки, во времена более отрадные составлявшие вазы, графины и блюда. Портреты — семейные, как можно было предположить по рваным фрагментам носов и ртов, были разодраны в клочья. По потолку змеилась трещина. Люстра пробила паркет. Чья-то осатаневшая ручища завязала узлами тяжелые шторы. На стене были начертаны сажей бранные слова. В разбитое окно задувал ветер.

Инспектор пригладил редкие волосы.

— Миссис Хук, — сказал он уверенно, — положитесь на мой многолетний полицейский опыт. Еще не было случая, чтобы мистер Кобольд не помог нам, будучи приглашен. Я скептик не меньше вашему, но поверьте – в нашей практике потусторонний след встречается куда чаще, чем можно предположить. И тут мистер Кобольд оказывается незаменимым подспорьем.

— Я магистр многих знаний, — подхватил Кобольд, расхаживая по гостиной и присматриваясь к мелким и крупным последствиям разгрома. – Я адепт хуралов и свидетель пролегомен. В астрологической криминалистике мне равных нет. Я опытный спирит и экзорцист.

— Очень вас прошу, миссис Хук, — проворковал инспектор. – Расскажите ему все, о чем поведали мне. Я бессилен, нахожусь в тупике и этого не скрываю. Если кто-нибудь и в силах помочь вашей беде, то это мистер Кобольд.

— Чем же тут поможешь? – горестно вопросила миссис Хук.

— Ладно, не помочь. Хотя бы прояснить ситуацию и наметить пути.

— Обрисовать горизонты, — кивнул магистр.

Хозяйка вздохнула. Она пошевелилась в кресле, отняла от лица руку, села прямо и уколола обоих испуганным взглядом поросячьих глазок.

— Вы же все уже записали в блокнот, — напомнила она. Тон ее был безнадежен.

— Записал.

— Дважды.

— Трижды, если вам будет угодно. И тем не менее.

— Хорошо, — сдалась миссис Хук. Она заговорила монотонно, как на экзамене: — Это началось сразу после кончины моего дорогого супруга.

— Как он умер? – немедленно перебил ее мистер Кобольд.

— Упал с лестницы и сломал шею.

— Когда произошло это несчастье?

— В ночь на двадцать четвертое октября.

— И вы при этом присутствовали?

— К сожалению, нет. Я отправилась на заседание дамского кружка обсудить празднование Дня Всех Святых. Мы расписывали сценарий, разучивали гимны и засиделись глубоко за полночь.

— Только гимны? Ведь это Хэллоуин, позволю себе заметить.

Миссис Хук посмотрела на магистра косо.

— Мы приличные женщины, порядочные христианки. Только гимны. И никаких дырявых тыкв, если вы намекаете на них.

Мистер Кобольд выставил ладони:

— Хорошо-хорошо! Когда же вы видели вашего бедного супруга в последний раз?

— А какое отношение это имеет к предмету нашего разбирательства?

— Возможно, что никакого, но мы имеем дело с вопиющим случаем полтергейста, а потому обязаны досконально разобраться в подробностях жизни и смерти.

— Что ж, я отвечу. В девять вечера, когда я уходила, он был еще жив.

— Почему же вы так уверены в том, что он погиб ночью, а не, допустим, через полчаса после вашего ухода?

Миссис Хук наградила магистра, а заодно и инспектора, уничтожающим взглядом.

— Потому что мистер Хук по своему обыкновению напился в стельку, как неописуемая свинья, и храпел на всю округу.

— Но вдруг ему что-нибудь понадобилось и он проснулся?

— Мистер Кобольд, я не первый год замужем. Я отлично изучила повадки мистера Хука. Все, что ему могло понадобиться – а это бутылка рома – стояло в изголовье. Доходя до подобного состояния, мистер Хук спал без просыпа шесть-семь часов кряду, и не было случая, чтобы это железное правило нарушалось. Он вырубился в восемь вечера и до полуночи пробудиться не мог.

— Все это довольно зыбко, — пробормотал инспектор.

— Вы имеете что-нибудь возразить?

Лицо миссис Хук пошло сырыми пятнами. Видно было, что нервы у нее на пределе и она сдерживается с великим трудом.

— Нет, что вы! – поспешно воскликнул инспектор. – Прошу, продолжайте. Я постараюсь не встревать.

— О чем же тут продолжать? Я вернулась в четыре утра, и он уже лежал мертвый.

Магистр, казалось, не слушал ее. Он внимательно прочел неприличное слово, которое было начертано на стене, потер его пальцем, понюхал. И резко развернулся:

— Миссис Хук, а что – такие поздние посиделки типичны для вашего кружка? И возвращаться наутро для вас обычное дело?

— В ваших словах, мистер Кобольд, скрывается намерение оскорбить. Но я отвечу. Да, такие посиделки типичны. Мы все там замужние женщины, и мужья других участниц – скоты и свиньи ничуть не меньшие, чем мой несчастный супруг. Мы собираемся раз в неделю, чтобы душевно отдохнуть за благочестивым бдением.

— Тоже небось выпиваете? – участливо подмигнул магистр.

— Немножко, — с вызовом ответила миссис Хук.

Мистер Кобольд помолчал. Затем заговорил совсем уж вкрадчиво:

— Миссис Хук, неведомая сила расколошматила здесь решительно все. Кроме одного предмета. Вот этого. – Он указал на пузатый сосуд. – Я не ошибусь, если скажу, что это урна?

— Да, это прах мистера Хука. Сочетаясь браком, мы поклялись не расставаться ни в радости, ни в горе.

Инспектор, не выдержав, подал голос:

— Расскажите ему, миссис Хук, расскажите. Мы наблюдаем последствия, а вы засвидетельствовали собственно действо.

Миссис Хук тяжело вздохнула.

— Я повторила уже раз двадцать. Неужели до вас не доходит, какое это мучение? Что ж, слушайте в двадцать первый, коли так нужно…

Сообщение миссис Хук оказалось многословным и глубоко прочувствованным. По ходу рассказа ее подавленное состояние усугублялось. В самом конце она начала запинаться, а дальше и вовсе залилась слезами. Речь ее сделалась невразумительной.

Беда пришла в ее дом на девятый день после трагической кончины мистера Хука, когда душе его по некоторым представлениям полагалось проститься с миром земным и отправиться в довольно неприятное странствие к райским или не очень райским кущам. Домашняя утварь взбесилась. Если и существуют классические взгляды на полтергейст, то все происходившее вполне их подтверждало. Предметы летали. Двери и дверцы хлопали. Стены и потолок содрогались. На закуску возникли те самые непристойные начертания, и был еще сон. В этом сне миссис Хук явился покойный супруг, который пообещал, что этим дело не ограничится. Мол, состоявшийся погром – только начало, и миссис Хук ожидают неописуемые страдания, каких она не сможет вообразить своими куриными мозгами.

На следующий день перегорели пробки и треснули зеркала. Затем взорвались маринады и соленья. Лопнула канализация. Загорелась проводка. В опочивальне образовалась дыра: провалился пол. В кухне самостоятельно повернулся газовый кран.

Миссис Хук наглоталась таблеток и худо-бедно забылась, однако проснулась без одеяла и подушки, на скомканной и влажной простыне. Кроме того, у нее создалось впечатление, что некто или нечто вступало с нею в интимную связь.

После этого она обратилась в полицию.

— Которая оказалась бессильна, — докончил за нее инспектор.

— Ну, не совсем, — добродушно улыбнулся мистер Кобольд. – Вам было по силам пригласить меня, и вы пригласили.

— Полагаю, напрасно! – горестно выкрикнула миссис Хук. – Зачем, зачем я согласилась?

— Сударыня, берусь утверждать, что вы поступили весьма разумно, поскольку мне, можно сказать, уже все понятно.

— Неужели? – всхлипнула она. – И что вы скажете?

— Я выскажусь в астрологическом ключе. Нет никаких сомнений в том, что здесь потрудился ваш неприкаянный супруг. Это почерк Весов. Да что там почерк – я буквально вижу Весы, я ощущаю их повсеместное разгневанное присутствие. Это чрезвычайно коварный знак, способный на любую подлость и пакость. Конечно, если его основательно разозлить.

— Вы шарлатан, — надменно ответила миссис Хук. – Мой муж был Овен.

— Разумеется, — прищурился Кобольд. – Был. А кем он стал?

— То есть? Что вы хотите сказать?

Магистр поднял перевернутое кресло и грузно сел. Он взял свою шляпу и принялся вертеть ее и рассматривать, как будто видел в первый раз.

— Одно из многих моих открытий, — заговорил он мягко, — заключается в том, что знак, под которым человек умирает, важен не меньше, чем тот, под которым он рождается. Знак рождения определяет земную участь. Знак кончины – загробную. И эта участь, судя по поведению новоиспеченных Весов, весьма не по вкусу бедному мистеру Хуку. А виной тому, по его разумению – вы.

— Вы еще больший мошенник, чем мне показалось поначалу, — хрюкнула миссис Хук. – Весы, говорите? Он умер в ночь на двадцать четвертое октября! Происходи все по-вашему, он был бы уже Скорпион, а никакие не Весы! Стыдитесь!

Мистер Кобольд равнодушно пожал плечами.

— Как вам будет угодно. Я не вижу никакого Скорпиона. Я воспринимаю Весы. Мне явственно видится фигура вашего дорогого супруга. Он безутешен и распростерт на темно-серых лопастях этой звездной мельницы. «О! – восклицает он. — О, серый мой силуэт – все, что осталось от упитанного мистера!» Я слышу, как проворачиваются беспощадные жернова. Скоро он в них угодит, но прежде, бесспорно, причинит вам бесчисленные горести, в сравнении с которыми померкнет все случившееся.

— А мистер Кобольд еще ни разу не ошибся, — заметил инспектор. – Однажды преступник растворил труп в серной кислоте. Мистер Кобольд обнаружил присутствие жертвы в остаточных парах и даже вступил с ней в беседу, которая позволила изобличить негодяя.

— Я вам не верю, — сказала миссис Хук.

— И все-таки я вынужден спросить. Вы абсолютно уверены, что мистер Хук упал с лестницы в ночь на двадцать четвертое октября? Не стряслось ли сие несчастье чуть раньше, числа двадцать третьего? Например, вечером?

— Уходите, — сдавленно проговорила хозяйка.

Магистр встал.

— Как пожелаете. Пойдемте, инспектор. Я сделал все, что мог. Миссис Хук, мое почтение. Не могу пожелать вам всего хорошего. Ничего хорошего с вами уже не произойдет. Мистер Хук пожалует к вам сегодня же ночью и устроит кромешный ад. Но это вы так сочтете. Настоящий ад будет еще впереди.

Оба направились к двери. Инспектор двигался нарочито неспешно.

— Подождите! – воскликнула миссис Хук.

Она обмякла. Ее жирное лицо перекосилось, и проступило нечто сокрытое, хищное и безжалостное. Ладонь прихлопнула по колену.

— Черт с вами. Я признаюсь. Ваша правда, это еще Весы. Да, это я столкнула мистера Хука с лестницы, и это было незадолго до полуночи двадцать третьего. Заклинаю вас, избавьте меня от него. Вы уверены, что он не проникнет в тюремную камеру?

— О, не волнуйтесь, сударыня, — улыбнулся инспектор. – Перед нашими запорами бессилен сам Господь Бог.

Он распахнул дверь и махнул рукой. Вошли два полицейских.

Когда миссис Хук увели, инспектор потрепал мистера Кобольда по плечу.

— Что и требовалось доказать, магистр. До чего упрямая баба! Уперлась, и хоть расшибись. А мы не могли установить время смерти мистера Хука с точностью до часа.

— Всегда пожалуйста, — поклонился мистер Кобольд. – Мне только в удовольствие услужить.

— Кстати, — оглянулся инспектор. Он указал на разгром: — Как быть с этим? Что это за чертовщина?

— Бог ее знает, — пожал плечами магистр. – Какая-та ерунда. Не будем заморачивать головы. Мы поспеем в оперу ко второму акту, если вы, господин инспектор, соизволите поторопиться.

 

© сентябрь 2020

Катюша

Нет, благодарю, я некурящий. Знаете, гражданин следователь, скажу вам начистоту. Вы ждете каких-то признаний, а мне не вполне понятно, за что меня скрутили. Но я наслышан о позорном свойстве интеллигентных людей доносить на себя и самостоятельно плести для себя паутину. Уж не знаю, подпадаю ли я под такую категорию и насколько интеллигентный, но книжки читаю. Потому я чистосердечно признаюсь в том, что меня гнетет. Опять же, может быть, станет полегче. Я не ведаю за собой других общественно значимых прегрешений и расскажу о единственном возможном.

Месяц назад ваш покорный слуга отмечал — как и вы, надеюсь – общенародный священный праздник День Победы. Отмечал в том смысле, что сознавал: вот он, собственно говоря, наступил. Во мне уже выработалось преступное, по всей вероятности, убеждение в полной деградации этого некогда светлого торжества. Я имею в виду соответствующие мероприятия – как общегосударственные, так и частные. Смотреть и слушать все это стало решительно невыносимо, но у меня есть дурная привычка держать телевизор включенным. Я не выношу тишины. Пусть бормочет и бредит. К вечеру мое подсознание уже обкушалось до кислого рефлюкса, и я собрался выключить, но там вдруг запели «Катюшу». Это было целое представление, и до того необычное, что я решил досмотреть.

Вы государственный человек и наверняка знаете эту программу. Ее ведут гладкие прохиндеи с бешеными глазами и змеиным запасом ядовитой слюны. Может быть, видели? Нет? Ну, я расскажу. Вся эта хищная свора сидела за прозрачным столом и улыбалась во всю пасть, а стены студии были сплошь увешаны экранами с поясными изображениями героев. Старцы и старицы запевали поочередно, а дальше студия остервенело била в ладоши и подхватывала припев. Или рефрен, черт его разберет. «Выходила на берег Катюша». Веселье нарастало волнами: соло – припев, соло – припев. На втором куплете ведущие принялись дирижировать и подмигивать друг другу. Старички старались, были предельно серьезны и выводили дребезжащими голосами: «Расцветали яблони и груши… На высокий берег на крутой». Они сдвигали мохнатые брови, моргали слезящимися глазами, напрягали шейные жилы. Представьте картину: штук пять или шесть развеселых гиен в полный рост – и сотня развалин, обрезанных под ордена. Тут-то во мне и совершилось непотребство. Ничего крамольного не желая, помимо сознательной воли, я мысленно дорисовал им ножки. Короткие. Торс неподвижный, лицо как поющая маска – сами понимаете, паркинсонизм, а самоварные ножки приплясывают как бы отдельно на радость студии и ее хозяевам. Хорошо! Матрешечный визг, шакалы рукоплещут и раскачиваются, а престарелая ассамблея послушно сучит конечностями и повинуется, как ее приучили за долгую непростую жизнь. Все они, за исключением дирижеров, пляшут вприсядку, несмотря на тотальный артрит. Я им, конечно, сочувствовал в меру личных душевных способностей. Да что стыдиться – сильно жалел. Рисовал себе похожее действо в будущем, где, по причине его государственной важности, запоют уже не старички, а их бессмертные эмалевые портреты. Думаю, современные технологии позволят им открывать рты.

Вы скажете, что ничего подобного не было и все это плод моей грязной фантазии. Согласен. Я же не снимаю с себя ответственность. Вам хочется каких-то объяснений – я и выворачиваю карманы. Чем богат. Беда в том, что эта воображаемая картина приклеилась и дальше я шагу не мог без нее ступить. Вы уж не обижайтесь, но даже сейчас представляю, как и вы пляшете ножками там, у себя под столом. Ведь вы ничего такого не делаете? Мне не видно. Да, я догадываюсь, что еще сам попляшу. Прошу извинить. Продолжу: стоило мне выйти на улицу, как все в моем умозрении пускались в пляс – пешеходы, водители, пассажиры, дворники, продавцы, ваши подручные. Плясали мои сослуживцы, родственники; плясали руководители страны и деятели науки. Чума не обошла стороной давно умерших классиков отечественной литературы; она распространилась на произведения скульптуры, живописи и даже архитектуры. Везде Кривые беспокойные ножки как несущая конструкция для серьезных и вдохновенных лиц мерещились мне везде. У меня нарушился сон, потому что они мне снились. Пропал аппетит, потому что я и сам ловил себя на том, что приплясываю за едой. Разговаривая с кем-нибудь по службе или просто так, я машинально чертил на первом попавшемся листке таких же уродцев. Начал принимать успокаивающие таблетки, но танцы никуда не исчезли и только замедлились. Они стали более плавными, приблизившись не то к балетным, не то к гимнастическим.

Вот так я и очутился в том тире. Пошел прогуляться по парку. Шел и смотрел себе под ноги, чтобы не видеть толпу, которая медленно и с улыбкой выписывала кренделя. Тир стоял на отшибе, и я, естественно, непроизвольно к нему подался. Купил десять пулек. И с первого попадания понял, что пропал: фигурки были в точности такими, какие мне представлялись. Кувыркаясь и опрокидываясь, они смешно сучили ножками. Говорят, что раньше там фигурировали разные империалисты и недруги нашего государства, всякие кулаки и буржуи, ковбои, Иосип Броз Тито и прочая сволота. Я перестал дышать. Не помню, как уложил первые десять – знаю только, что ни разу не промахнулся. Взял еще пулек. И еще. Заслужил призовую игру. Выиграл плюшевого медведя, он сучил ножками. Полез за бумажником, и тут меня взяли за плечо. То есть за локти. И за все остальное. Я по-прежнему не понимаю, гражданин следователь, за что еще конкретно меня схватили, но чувствую, что заслужил, и глубоко раскаиваюсь. Надеюсь, вы удовлетворены? Что, простите? Выделите в отдельное дело? А за какие же тогда грехи… Погодите минуточку… Хорошо, я все понял, я не буду буянить и чинить препятствия. Только верните шнурки, а то у меня обувь сваливается, когда я… ну, вы уже поняли.

 

(c) май 2020

Иосип и Иван Иванович

Они воспринимались как одно целое и на афишах значились под общим сценическим псевдонимом «Четыре И».

Иосип выступал в амплуа классического клоуна: рыжая грива, нездоровый румянец, накладной красный нос, безобразная багровая пасть, желтый жилет, полосатые брюки и огромные лакированные штиблеты.

Иван Иванович был мутант. В нем, собственно, не всегда признавали и человека. Он имел форму бородавчатого шара с тонкими ножками и ручками. На верхнем полюсе сферы бугрилась выпуклость, которая означала голову: расползшиеся щеки, две мохнатые ноздри, свиные глазки и условный лоб. Шеи не было.

Их первый выход оставался неизменным: Иосип тискал концертино, а Иван Иванович колесил вокруг и басом распевал какую-то дичь. Удивительные дела: никто впоследствии не мог пересказать содержания его песни, сохраняя притом впечатление о некой смысловой нагрузке.

Они были ветеранами сцены – арены, неизвестными широкому зрителю. Уж не один десяток лет эта пара выступала на закрытом увеселительном скотстве сперва для партийных начальников, потом для бандитов и наконец – для тех, что возникли после слияния первых и вторых. Почему так сложилось, никто толком не знал. Вернее, некоторые знали, благо сами все и устроили, но помалкивали. Афиши с цирковыми программами рассылались по секретным каналам в кабинеты, дачи, особняки и замки. В секретных маленьких шапито возникали аншлаги. Представления обычно давались между охотой и баней, иногда – после охоты и бани, а в редких случаях – и в бане, и на охоте.

Программа всегда заканчивалась свальным грехом с участием труппы и зрителей. А клоунада, хлеб Иосипа с Иваном Ивановичем, этот грех предваряла и разогревала публику всякими номерами, гнусность которых нарастала геометрически.

Все это знали, все именно за этим шли в шапито и в предвкушении пускали слюни, как только Иван Иванович затягивал под гармошку свою белиберду. Показав пару акробатических этюдов, партнеры переходили к сюжетным номерам. Сначала они отдавали дань традиции: Иосип выпивал огромную бутылку с надписью «сорок градусов» и орошал зал слезными струями, а Иван Иванович коварно колол его чудовищной булавкой. Затем, когда завершался вводный стриптиз в исполнении олимпийских чемпионов и чемпионок, дуэт его пародировал, и тут, конечно, Ивану Ивановичу не находилось равных. В конце же представления оба вступали в полноценные брачные отношения, смешно подражая мелким супружеским распрям.

А под утро Иосип и Иван Иванович возвращались в каморку, полученную за выслугу лет, купались в чугунной ванне и грустно проедали гонорар. Жили они скромно, так являлись государственными людьми – фигурами подневольными, преждевременно переведенными в бессрочный и безнадежный резерв до востребования.

Оба они, будучи кадровыми офицерами безопасности, пострадали при ликвидации чрезвычайного секретного происшествия. Суть последнего осталась для них тайной. Давным-давно обоих отправили в некий очаг. После этого Иосип сделался полным дураком, а Иван Иванович в придачу стал таким, как сказано выше.

Звали их, конечно, иначе.

Долго думали, как с ними быть. В итоге пристроили в культурно-развлекательный отдел, благо в анкетах поминались музыкальные и вокальные наклонности, после чего приспособили к цирковому обслуживанию чинов.

Но их геройское прошлое не забыли. О нем и размышлял полковник госбезопасности Бобров, когда поднимался по лестнице в их скромное казенное жилище. Шагая, Бобров обнимал два внушительных пакета. Из одного торчали горлышки бутылок и свисала связка сосисок. Из другого выглядывал ананас.

Родное ведомство редко баловало ветеранов продовольственными наборами. К приходу Боброва отнеслись со всей посильной комитетской выдержкой. Иосип принял дары, а слабосильный Иван Иванович с серьезным видом закатился в огромное кресло с умышленно продавленной под его форму ямой. Там он сцепил на экваторе пуза ручки и приоткрыл слюнявый рот.

— Грешен, каюсь, не проявлял по занятости подобающего участия, — повинился квадратный Бобров, снимая в прихожей шляпу и просторный плащ.

Он пригладил русые волосы и с бодрой улыбкой вошел в гостиную, где поначалу как бы растерялся, но быстро сообразил подсесть к столу. Яства выставили, вывалили, высыпали, так что замурзанной скатерти стало не видно. Иосип расставил чайные чашки с цветочками, Бобров без промедления разлил армянский коньяк.

Иван Иванович смотрел не мигая.

Выпили по первой и сразу же по второй. Порозовевший Иосип ударил в ладоши, сорвал целлофан со свекольного салата, погрузил в него ложку. Бобров одобрительно закивал.

— Ешьте, товарищи, — призвал он.

Иван Иванович поел. Пока он этим занимался, отвернулся даже Иосип, а Бобров подумал о полной беспомощности медицины катастроф. Он явился с деликатным поручением и счел правильным подготовить почву, навести мосты, укрепить контакт.

— Сколько же лет прошло? – воскликнул он с деланным недоумением. – Ведь кажется, будто было только вчера. Я бы с удовольствием еще раз послушал, товарищ Иосип, про тот проклятый очаг. Ведь вы наши герои, и слава тех дней никогда не смолкнет.

Но ответил ему не Иосип, а Иван Иванович: запел. Исполнял он все то же, что и всегда на арене. Бобров с удивлением обнаружил, что слышал эту песню неоднократно, однако ни разу не уловил, что речь в ней идет как раз о пресловутом подвиге. Вблизи, в интимной обстановке, он разобрал отдельные слова.

Иосип, сидевший с тупым лицом, дослушал до конца, а дальше заговорил сам.

Речь его была примитивна и отрывиста. Лес. Взрыв. Темная ночь, детская кроватка. Прожектор, который осторожно шарил по дымящимся пригоркам. Зеленые существа, запах хлорки, автоматные очереди. Огонь на себя. Разгерметизация. Молоко за вредность. Ящик водки. Подземный стационар и угрюмые медики в противочумных костюмах. Далекие крики: «Пидарасы, всех под суд!»

— Кошмар, кошмар, — сочувственно качал головой Бобров.

Они выпили по шестой, и он перешел к сути дела.

— Рад сообщить вам, товарищи, что ваше заточение, ваше прозябание кончилось, — объявил Бобров.

Иосип внимал ему по-прежнему невыразительно. Иван Иванович перестал жевать. Ломоть ананаса свисал у него изо рта, как плавленые часы на картине Дали.

— Вам предстоит зарубежная гастроль. В Англии. Выступать, как обычно, вы будете не для широких слоев. Это закрытое мероприятие для обеих палат – общин и лордов. Ну, то есть все как здесь, но только там. Согласитесь, что в Англии тоже живые люди. Будет присутствовать кабинет министров, пожалуют члены королевской семьи. Наши отношения желают лучшего, и требуется разрядка. Для которой не сыскать кандидатуры лучше вашей. Родина ждет, товарищи.

Иван Иванович икнул.

— Не исключается приезд самой королевы, — задушевно шепнул Бобров.

Иосип встал. Иван Иванович, глядя на него, попытался сделать то же самое, но после выпитого не справился с креслом.

— Служим Отечеству, — отчеканил Иосип.

— Вот и славно! – Бобров пристукнул кулаком по столу. Подпрыгнули апельсины, звякнули вилки. – Мы знали, что не ошибемся. Что ж, тогда не буду больше утомлять вас присутствием. Вы получите инструкции непосредственно перед отъездом…

Он встал и лучезарно улыбнулся. Аккуратно придвинул стул, щелкнул из почтения к инвалидам каблуками и направился к выходу, но вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Чуть не забыл! – Бобров сунул руку в карман пиджака и вынул металлическую коробочку. – Насколько я помню, у вас есть замечательный номер со слезами, которыми вы поливаете зрителей. Я сам смеялся до слез. Государство доверяет вам ответственное дело. Здесь пузырек. Перед выступлением добавьте его содержимое в вашу жидкость. Открывайте в перчатках и постарайтесь не вдохнуть. И еще постарайтесь обрызгать британское руководство, а если повезет – и ее величество.

Он замолчал и впился в обоих взглядом. Из Боброва улетучилось всякое добродушие. Рот улыбался, зато глаза сделались ледяными.

— Это особенный номер с сюрпризом, — объяснил Бобров, снова полез в карман и вынул сложенную вчетверо афишку. Расправил. – Вас называют «Четыре И», а тут специально для англичан сделали перевод: «For Y». Это каламбур. Искаженное «For you», что означает «Для вас, от всей души». «For» и «four», четверка, читаются одинаково. Улавливаете соль? – спросил он с жалостью, видя полное непонимание на лицах двух идиотов.

Иосип и Иван Иванович переглянулись, не зная, что сказать.

— Место проведения операции? – молодцевато осведомился Иосип.

— Заштатный городишко, Солсбери, — махнул рукой Бобров. – Там состоится какой-то фестиваль английской песни и пляски. А может быть, юбилей или богослужение – это неважно. Главное, они все туда съедутся. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в абсолютной секретности этого поручения.

Тут уж Иван Иванович таки выкатился из кресла, чтобы по-военному щелкнуть шлепанцами, а глаза Иосипа стали сперва просто оловянными, а потом пуговичными.

Бобров залихватски, с кривой усмешкой, подбросил на ладони и поймал коробочку. Со стуком поставил ее на стол.

— Не подведите, ветераны, — бросил он и на сей раз удалился уже совсем.

Притихшие Иосип и Иван Иванович уставились на коробочку. Иван Иванович подкатился к товарищу бочком, обнял за талию и тихо затянул привычную песню. Других он или не знал, или по нездоровью забыл. Иосип одернул вытянутую майку. Проведя рукой по лицу, он обнаружил, что шишковатый нос так и сидел, где его прицепили. Память все чаще подводила Иосипа.

— Это наш звездный час, — проговорил он хрипло. – Понимаешь, Иван, о чем я?

— А как же, — неожиданно внятно откликнулся Иван Иванович.

И они еще долго сидели за столом. Пили сначала чокаясь, потом не чокаясь, дальше просто из горла – пока не забылись горячечным сном, не меняя поз и застывшего выражения лиц.

 

***

 

— Суки! Сволочи! Гниды, сгною, достану из-под земли, зажарю и четвертую!

— Товарищ генерал…

— Молчать! Отвечать! Кто их допустил? Кто разрешил?

— Товарищ генерал, вы сами…

— Молчать!… Как упустили? Как вышло, что они сбежали? Как добрались до МИ-5?

— Товарищ…

— Молчать!..

— Они считались полными дебилами, проходили по расходной статье…

— Вот, значит, каковы ваши дебилы?

— Товарищ генерал, в иной ситуации даже дебил сбежит…

— На весь мир! На весь мир ославят теперь!

— Товарищ генерал, разрешите исправить и загладить…

— Найти! Связать! Сжечь в печке!

— Товарищ генерал, будет исполнено. Найдем. Достанем. Накажем показательно. У нас уже есть на примете…

— Такие же, да? Других вы не держите?

— Никак нет, товарищ генерал. Вот эти уже полные дегенераты. Им уже выписали командировку, они вылетают завтра…

— Смотри, полковник. По тебе плачет трибунал. Молись, чтобы вернулись. Если окажется, что не полные – не обессудь…

 

© май 2020

 

Концерт на карантине

Пищевая цепочка господина Лю

 

Евгении Дудник

Вводная: «Вот разные рыбы»

 

— Вот разные рыбы, — благожелательно отмечал господин Лю, шествуя через рынок. – Вот разные крабы. Вот разные гады, благоухание которых пленяет…

Мутноглазые рыбы подрагивали в корзинах, неуклюжие крабы норовили слинять. Их попытки были смехотворны! Господин Лю смеялся от души.

Гады уже никуда не спешили, они скворчали на гигантских жаровнях. Повара ловко подхватывали их шумовками, подбрасывали, жонглировали ими и выдыхали огонь, который ровно обжаривал гадов.

Рынок уже не просто гудел, а местами визжал – так вырываются из-под крышки струи раскаленного пара.

Господин Лю шел дальше.

— Воину, следующему Путем, нет дела до рыб, — провозглашал он негромко, но колебания воздуха достигали чутких ушей отдаленного Шаолиня, и тридцать тысяч мудрецов одобрительно кивали в ответ. – Нет ему дела и до жалких гадов.

Каждое слово господина Лю становилось загадкой.

— Вот жабы, мой господин! – воскликнул какой-то оборванец.

Лю коротко начертил в воздухе иероглиф, и глупец, устыдившись, умер на месте. Его немедленно уволокли в палатку, из которой доносились тяжелые удары вперемежку с хакающими и хекающими возгласами.

— Вот сколопендры, — приговаривал Лю, двигаясь дальше. – Вот панголины, тараканы, опарыши, аскариды, ежи и ехидны. Воин, сознание которого светло и чисто, пренебрежет ими.

Он достиг шатра, который стоял особняком. Шатер охранялся вооруженной народной милицией, но господина Лю пропустили беспрекословно как видного деятеля партии. Приказ о его аресте и расстреле за взяточничество надлежало исполнить через четыре дня.

Толстый торговец, владевший шатром, искренне умилился и обрадовался при виде Лю. Его хребет заходил ходуном. Цены на редкостные диковины, которыми он торговал для утонченных гурманов, были заоблачными.

— Ты знаешь, чего мне надобно, — кивнул господин Лю.

Тот угодливо осклабился и зашептал:

— Проследуйте внутрь, уважаемый товарищ. У меня свежие поступления из-за семи морей.

Он провел господина Лю в главное помещение, отделенное шторой. Там стояли клетки, из которых летели рычание, визг, шипение и нецензурная брань.

— Люди-Пауки, — шепнул торговец. – Женщины-Кошки…

Лю презрительно глянул на клетку с отвратительным молодым человеком в красно-синем костюме и маске. Из юноши тянулись клейкие сопли, а сам он застыл, готовый к прыжку.

— Специально для вас распоряжусь сварить его в поту Капитана Америки.

— Бэтмены, — коротко бросил господин Лю. – Мне нужны Бэтмены.

— Пожалуйте сюда. Их нынче целых двенадцать штук.

Коренастые, метрового роста Бэтмены мрачно глядели из высокой обезьяньей клетки. Некоторые висели на жердочке вниз головой.

Какое-то время Лю стоял, прикидывая и выбирая.

— Мне вон того, упитанного. Но…

Названный Бэтмен вдруг метнулся к прутьям, вцепился в них и яростно затряс, грязно сквернословя. Торговец просунул палку и ударил его по голове.

— Тихо сидеть! Но – что, уважаемый товарищ?

— Но только яйца. Отрежь и выстави на солнышко. Я вернусь за ними через два дня, когда подгниют.

— Он спаривался с Женщиной-Кошкой, товарищ.

— Вот как? Это меняет дело. Тогда через четыре.

— Вы пальчики оближете…

— Я их всегда облизываю…

И на душе господина Лю расцвели лотосы, венчавшие десять тысяч нефритовых столбов.

 

Стопудовое соглашение

 

Ане Пономаревой

Вводная: «Брачный контракт»

 

 

Гражданин был рослый и тучный, но едва виднелся за продуктовой тележкой.

— Карантин, соблюдайте дистанцию! – загремел репродуктор. – Не заходите за ограничительную черту!

Гражданин и его тележка заняли две разделительные черты.

И очередь не выдержала.

— С голодного острова!

— В могилу с собой унесет!

— Пихать в себя будет – и куда столько влезет?

— Тайга неогороженная! На всю деревню набрал!

Кто-то особенно въедливый наплевал на дистанцию, подскочил и ткнул пальцем в гору пакетов:

— Что это? Как это понимать, позвольте спросить?

Тучный гражданин побагровел и вытаращил глазки, похожие на перепелиные яйца.

— Это пуд соли! – пророкотал он, сунул руку за пазуху и потряс какой-то бумагой. – На, читай! Государственный, нотариально заверенный документ!

— Нет таких документов! – заартачился оппонент.

— Нет, есть! Надень очки и прочти! Брачный контракт! Я обязуюсь по нему съесть с моей дорогой супругой пуд соли!

Народ начал стягиваться.

— А это? – насмешливо осведомился кто-то. – Что же, гречневая каша у вас тоже в контракте прописана?

— Я же не буду есть пуд соли гольем! – воскликнул гражданин.

— Оно и видно, — подхватил третий. – Хороший контракт! Одних окорочков не счесть! Туалетную бумагу тоже солить изволите?

— Это соразмерно съеденному! – крикнул тот. – Из контракта следует…

— Что вы еще будете пить неупиваемую чашу, — продолжил четвертый. – Два ящика бухла!

Кольцо вокруг гражданина начало смыкаться.

— Галя! Галя! – заблажил гражданин, туго вращая головой на короткой шее.

К нему подъехала объемная женщина, тоже с тележкой, и всякие карантинные разграничения окончательно лишились смысла.

— И у нее пуд! – ахнул кто-то.

— Нас двое! – запальчиво огрызнулась она. – У нас брачный контракт!

Вперед шагнул не столько толстяк, сколько великан. Он быстро выдернул из пальцев гражданина брачный контракт и со змеиной улыбкой располовинил его.

— Развод, — объявил он сладким голосом.

И очередь дружно зааплодировала, а тут и репродуктор подоспел – он начал уведомлять, что в одни руки отпускается всего понемногу.

 

Наседка

 

Рае Сабуровой

Вводная: «И я по улице ходил»

 

— Дело вышло такое, — начал седой арестант лет двадцати четырех. – У меня во дворе есть клумба. Такая, знаете, самопальная, в автомобильной покрышке. Ну, сезон начался, пора высаживать незабудки, а я под замком. У нас на службе один баклан нарушил режим, сгонял на блядки в Рязанскую область. Всех под карантин. Что делать? Я маской прикрылся, захватил семена, выскочил. Дело уж за полночь было, стемнело давно. Только присел над клумбой – включили прожектор, подкатил матюгальник и давай на меня гавкать. Ну, зло взяло. По беспределу же полному! Я его сразу на Ютуб и залил. Попутал бес, не отрицаю, но сами понимаете…

— Понимаем, братское сердце, — закивали сокамерники. – Но ты парень резкий!

— С ментами иначе нельзя, — авторитетно заговорил второй, беззубый и матерый, годами не меньше тридцати. – Я уже четвертый раз чалюсь, а как бегал, так и буду бегать. Хер им в зубы, чтоб голова не качалась. Я их вообще на видео снимал минут десять, залез на крышу гаража. Они прямо осатанели. Ну а что? Мне воду отключили, толчок не работает. Вышел поссать. Тоже было темно, но луна и звезды. Как на ладони!

— Поссал бы так, — сказал кто-то.

— Зашквар это, — нахмурился урка. – Западло. Ты можешь ссать куда хочешь, если по жизни чушкарь, а я пацан правильный.

Третий рассказчик презрительно фыркнул. Это был иссохший полутруп лет девятнадцати, сплошь покрытый хипстерскими татуировками.

— Вы ночью шастали, а я ходил внаглую, средь бела дня! И не на сраном карантине, а с доказанным вирусом! Пять томов дела сшили, как анализ пришел! А я с детства люблю голубей. Вот и вышел степенно так – сперва в магазин, там все аж бледные стали, а после на лавочку, в скверик. Начал крошить батон…

— На кого?

— Не на кого, а кому. Голубям… Они и прилетели. Не, не голуби – вертолеты. Эпидемиологический спецназ ФСО. Накрыли меня сетью и понесли…

Повисло уважительное молчание.

— И я по улице ходил, — послышалось из угла.

Все разом повернулись и уставились на затюканного хмыря неопределенного возраста. Тот уже две недели помалкивал, ел у параши, вовсю пользовался всеобщим презрением. И вот неожиданно разинул вафельник.

— Ты? – прищурился авторитет.

— Ну да, я, — робко кивнул задрот.

— А по-моему, ты наседка. Что скажете, бродяги? Как по-вашему, может такой тихушник ходить по улице?

— Баклан он! – понеслись крики.

— Нет, олень!

— Под шконку его!

— Очень, очень подозрительный человек! Куму дует!

— Мочи его, бродяги! Всех уже по десять раз допросили, а этого не трогают!

Заскрежетала дверь камеры. На пороге нарисовался тюремщик в противочумном костюме.

— Гаврилов, на выход! – скомандовал он.

Заторканный хмырь, который уже сжался в своем кутке, медленно выпрямился и пошел на зов. Резиновая рука схватила его и поволокла прочь. Дверь лязгнула.

В камере снова примолкли.

— Вот увидите, он больше не вернется, — пообещал седой. – Мы его раскололи.

Но через два часа дверь снова распахнулась, и хмыря швырнули через порог. На нем не осталось живого места. Глаза заплыли, на голой груди багровели ожоги. Челюсть была свернута, зубы выбиты, руки и ноги сломаны. Гениталии раздулись и приобрели синюшный оттенок.

— Вот как оно повернулось, — тихо сказал кто-то.

Над хмырем склонились.

— Прости, брат, — повинился авторитет. – Твоя правда. Ошибка вышла. Прости нас, честных бродяг.

 

 

Исполнитель желаний

 

Елене Thegreat

Вводная: «Мой единорог»

 

— Вот так девочка и поправилась, — жизнерадостно сказала мама и захлопнула книжку. – Папа привел ей слона, потому что очень ее любил!

— А чем она болела? – прохрипела Любочка. – Тоже косоглазым говном?

— Тоже, — кивнула мама. – Так говорить нехорошо, больше не повторяй.

— А Николай Фомич говорит.

— Он взрослый, ему можно.

— У меня-то папы нет, — пригорюнилась Любочка.

— Есть, только он неизвестно где. Зато Николай Фомич с нами. Он, если нужно, приведет тебе и слона, и кого хочешь еще.

— Я не хочу слона, мне нужен единорог. Чтобы у меня был мой единорог.

— Что за фантазии? – озабоченно спросила мама и потрогала Любочке лоб. – Ты снова бредишь?

— Нет, я хочу! Хочу! Я читала, что он только по девочкам ходит!

— К девочкам, — машинально поправила мама. – Не надсаживай горлышко, тебе вредно. Поспи немного, а я подумаю, что тут можно поделать.

— Я его поцелую и стану принцессой, — сонно проговорила Любочка, и стало ясно, что это уже точно бред.

Она забылась тяжелым сном. Ей снились разные животные, большей частью неприятные. Среди них постоянно вертелся Николай Фомич. Потом животные растаяли, а он остался, и, когда Любочка проснулась, оказалось, что Николай Фомич и правда не снится, а стоит перед ней в резиновых перчатках и респираторе.

Рядом куталась в шаль раскрасневшаяся мама. Она вытирала губы.

— Вот! – прогудел из-под маски Николай Фомич. – Смотри, что я тебе принес! Это аппарат искусственного дыхания. Не каждый может себе позволить!

— Осталось доктора найти, — подсуетилась мама.

— Найдем, — уверенно сказал Николай Фомич. – В крайнем случае, попрошу Валеру.

— Он же шофер.

— Ну и что? Валера что угодно запустит, даже ракету. Между прочим, и доводилось…

— Мой единорог! – захрипела Любочка. – Где мой единорог?

— Вот же он, — осторожно улыбнулась мама.

— Это Николай Фомич!

— Он не просто Николай Фомич, а еще единорог. Ну, почти. Николай Фомич – единоросс. Так даже лучше. Хочешь стать принцессой – станешь! И целовать его не придется…

— Ну почему же, — протрубил Николай Фомич.

— Я сама его поцелую, — перебила мама. – Куда он захочет.

 

 

Опись имущества

 

Роману Мельникову

Вводная: «Сижу на диване, положив ноги на стул»

 

Пристав шагнул за порог и полной грудью вдохнул морозный осенний воздух. Он вышел налегке, чемодан с инструментами был у сержанта.

— Что там? – спросил сержант.

Пристав молча показал ему распечатку сообщений. Одно и то же значилось уже полтора месяца, изо дня в день, в ответ на все уведомления: «Сижу на диване, положив ноги на стул».

— Заело, — широко улыбнулся сержант.

— Все как обычно, — кивнул пристав. – Они такие умные на изоляции.

— Как вчерашний, да. «Считаю лично для себя недопустимым открывать дверь и подвергать судебных исполнителей опасности заражения».

Дальше оба шагали молча. Занятие успело им приесться, и обсуждать одно и то же по десять раз не хотелось.

Прибыв по адресу, для порядка позвонили. Из-за двери немедленно донесся далекий голос:

— Сижу на диване, положив ноги на стул!

— Понятно, — сказал пристав. – Значит, придется по-плохому.

Сержант распахнул чемодан, вынул болгарку и примерился. Металл завизжал, посыпались искры, закурился дымок. Дверь качнулась и стала заваливаться. Сержант и пристав подхватили ее, отставили в сторону и вошли в жилое помещение.

Внутри было шаром покати, то есть ровным счетом ничего. Ни в прихожей, ни в кухне – голые стены. В комнате оказалось побогаче, не без предметов роскоши: там стояли диван и стул, а на диване, положив на стул ноги, сидел гражданин с тупым лицом. Он держал в руках телефон и набивал очередное уведомление о своих действиях.

— Карантин, — пролепетал гражданин, не меняя выражения.

— Вы, уважаемый, изрядно задолжали государству и частным лицам, — объявил пристав. – Я вижу, что добра вы не цените. Что ж! Начинаем описывать имущество.

Сержант извлек бланк протокола. Пристав огляделся.

— Ну-с, из имущества мы имеем – что? Собственно диван и стул.

Он подступил к гражданину и нехорошо оскалился:

— Праздник кончился, Буратино! Папа Карло пришел…

Сержант в очередной раз сунулся в чемодан и вынул пилу. Провел по зубьям пальцем.

— Затупилась уже…

— Давай, а я его малость нагну.

Сержант завел пилу под седалище гражданина и чиркнул на пробу. Тот  вдруг истошно завизжал.

— Молчи, сволочь, — приказал пристав, а сержант принялся пилить.

Посыпались опилки, неплательщик продолжал визжать. Минут через пять его удалось отделить от дивана.

— Смотри, какие корни пустил, — восхитился пристав и погладил ровный пенек. – Давай теперь стул.

Они отпилили стул, а изолянта уложили на пол, на бок. Он остался лежать согнутый под прямым углом и уже тихо скулил. Пристав и сержант вынесли на улицу сначала диван, потом стул. Следом, немного подумав, и дверь. Вызвали эвакуатор и стали ждать.

 

Последний специалист

 

Сергею Сырову

Вводная: «Котик ожил»

 

Давным-давно. Год 2019

 

Ветеринар вышел из операционной пошатываясь, срывая перчатки и маску.

— Водки, — распорядился он коротко.

А по клинике уже полетели восторженные, отчасти недоверчивые вопли:

— Ожил! Котик ожил! Хозяева, не плачьте! Он ожил! Им занимался маг и волшебник! Воистину, кудесник, не имеющий равных!…

Ветеринар изнеможенно привалился к стене и сполз на пол. Ему уже принесли.

 

Наши дни. Год 202…

 

— Сейчас с вами будут говорить, — важно сказал телефон.

Ветеринар стоял у окна и мрачно смотрел на костры. Связь была паршивой, но в этом случае почему-то лучше обычной. Двор пересекли какие-то тени. Один оседлал другого и с гиканьем погонял. В далекой дали завывали сирены.

— Это вы оживили котика? – спросил телефон строже.

— Был такой случай…

— Не смейте никуда выходить. Ждите дома, за вами приедут. Это дело государственной важности. Нет, планетарной.

Ветеринар опустился на диван и стал ждать. Лампа мигала. По лестнице кто-то спускался; донеслись глухие удары, короткие крики. В дверь позвонили через десять минут.

Осунувшийся, небритый, в растянутых трениках он подошел и безнадежно отворил. На пороге сверкал орденами полковник.

— Следуйте за мной, — приказал он. – Машина ждет.

— Машина? – поразился ветеринар. – Откуда? И что случилось?

— Вы – последний медик в стране. Последний медик для Первого лица. Оно заболело. В бункер просочились фекально-оральные воды из инфекционного госпиталя.

— Но я ветеринар!

— Тем лучше! Раз вы последний, вас ждет головокружительная карьера. А еще сильнее ждет депутатский корпус, который уже месяц работает удаленно и не подает признаков жизни. Только сохраните лицо.

— Но почему?..

— Потому что котик ожил! – заорал военный, округляя глаза. – Мы в курсе! Хватит болтать, ступайте за мной!

Стоявший у подъезда лимузин аж трясся от нетерпения. Ветеринар заполз в салон, не веря глазам. Громыхали разрывы чего-то. По асфальту стелился дым, смешанный с туманом и чем-то еще. Шагах в пятидесяти прошествовала длинная фигура в балахоне и с косой на плече.

Лимузин сорвался с места и под воронье карканье вылетел на изрытый воронками проспект. Патрули расступались, потому что полковник без умолку орал в рацию:

— Код «Котик ожил»! Код «Котик ожил»!

— Не знаю, справлюсь ли я, — затравленно пролепетал ветеринар. – Такая ответственность…

Полковник развернулся к нему с переднего сиденья.

— Но котик-то ожил!

По прибытии на место ветеринара раздели, просветили лучами, провели комплексное полостное обследование. В него вонзилось двадцать игл, ему ввели полкило вакцин и сывороток. С него взяли пять подписок о молчании под страхом пулемета и отпечатки пальцев. В отдельной комнате заставили подрочить на случай непроизвольного благоговейного возбуждения. Потом отвели к пациенту и окружили в звании не ниже генерала-полковника.

Ветеринар пощупал пульс, поднял веки.

— Ну? – подались к нему строем.

Он профессионально вздохнул и отступил от стола.

— Что ж, на данный момент я могу сказать следующее. Котик-то ожил….

 

Термоизоляция

 

Льву Холоднокровному

Вводная: «Трудности сурдоперевода»

 

Миша и Слава были дружинниками, но моровое поветрие перевело их в волонтеров и обязало помогать престарелым. В опорном пункте им выдали адрес и наказали купить все нужное: крупу, консервы, какие-нибудь лекарства.

— Что конкретно купить-то?

— Вот навестите и выясните.

— А позвонить и спросить нельзя?

— Нельзя. Бабка глухонемая. И ведьма вдобавок, как поговаривают. Никто из соседей не желает с ней знаться.

Миша и Слава встали на моноколеса и покатили в адрес. Оба имели довольно зловещий вид на пустынном проспекте. Прибыв на место, они долго трезвонили в домофон. Им не хотели отпирать, но в итоге пришлось, когда Миша назвался дезинфектором и пригрозил очередному квартиросъемщику виселицей.

Они поднялись на третий этаж. Звонить не стали – бесполезно. Слава принялся бить ногой, и дверь, на Славу не рассчитанная, заходила ходуном. Это подействовало, бабка мгновенно откликнулась. На пороге и в самом деле нарисовалась ведьма, какую показывают в детских фильмах. Дряхлая, горбатая, нос крючком, на подбородке бородавка, платок завязан узлом на лбу. В руке был ухват, а об ноги терся жилистый черный кот.

— Добрый день! – крикнул Миша бессмысленно громко. – Что вам купить, бабуля?

Очевидно, старуха разобрала сказанное по губам. Она принялась жестикулировать. Волонтеры переглянулись.

— Трудности сурдоперевода, — вздохнул Слава. – Что это она изображает?

— Раз она ведьма, то похоже на летучую мышь. Вот это тебе надобно, бабуля? – Миша принялся хлопать руками, как крыльями.

— Вот откуда зараза пошла, — кивнул Слава. – А мы все валим на китайцев.

Бабка пришла в исступление и стала приседать.

— Жабу? – догадался Миша. Он присел на корточки и запрыгал по лестничной площадке. – Такую, правильно?

Старуха выпрямилась, сколько могла, и на миг застыла. Вдруг лицо ее стало масляным, беззубый рот растянулся в улыбке. Она усердно закивала, посторонилась и сделала приглашающий жест.

— Нет, нам нельзя, — покачал головой Слава и показал на свою маску.

Ведьма не унималась. Хуже того: вцепилась в его рукав и потащила в прихожую. Слава невольно шагнул и оцепенел. Внутри все было шоколадным: стены, пол, потолок.

Следом вошел и Миша. Дверь тут же захлопнулась сама собой. Ведьма стала пятиться, продолжая кивать и приманивая волонтеров согнутым пальцем.

— Да ведь это шоколадный домик, — поразился Миша. – Я в детстве мечтал о таком!

Все прояснилось в кухне. Там дышала жаром огромная печь, но не деревенская, а больше плита из тех, какие можно встретить в старых квартирах. Булькал котел. Под потолком висели гроздьями сушеные ящерицы, нетопыри, змеи, крысы и да, действительно – жабы. Ведьма торжествующе взвизгнула и взяла из угла большую лопату. Сдвигая мохнатые брови, она принялась тоненько выть и кивать на нее, приглашая сесть.

— Как же, мы сядем, а она нас зажарит, — усмехнулся Слава.

— Бабушка! – сказал Миша. – Ты покажи нам, как сесть-то!

Он произнес это настолько выразительно, что ведьма поняла. Досадливо махнув рукой, она уселась на лопату, обхватила колени и выжидающе, с терпеливым укором воззрилась на волонтеров. Слава схватил лопату и всадил ведьму в печь. Полетели искры, повалил черный дым, в печи затрещало. Заухал потайной филин. Кот заорал и принялся нарезать круги по кухне.

Миша вынул из кармана мобильник, набрал номер опорного пункта.

— Нам пришлось кремировать источник заразы, — доложил он. – Особо опасный вирусоноситель.

— Как, снова? – устало спросили на другом конце. – Вы, знаете ли, не первые. Послушайте, это хорошая инициатива, но она еще не санкционирована.

 

 

 

На посошок

 

Алексу Сальникову

Вводная: «Лихой конец»

 

Не первой молодости супружеская чета смотрела на администратора собачьим взглядом. Они прорвались правдами и неправдами, миновав санитарно-полицейское оцепление, полосатые ленты и грозные объявления.

— Мы же закрыты, — выгнул бровь администратор Бюро Ритуальных Увеселений. – У нас карантин.

— Мы знаем, — проскулила чета. – Но в виде исключения! Наши родители – заслуженные работники культуры. Это плоть от плоти ваши люди. Они несли радость. Они выступали на юбилеях и утренниках, их сценические псевдонимы – Пипа и Пуп. Возможно, вы даже их знаете…

— Не имею чести.

— Они даже пробовались в «Аншлаг» и «Кривое зеркало»! Но их не взяли…

— Даже туда? Это сомнительная рекомендация.

— Обычная человеческая неблагодарность. Они смотрели все передачи! Вот уже много лет садились бок о бок, брались за руки и от души смеялись. Помогите проводить их по заслугам! Они герои развлекательного труда…

Администратор поскреб переносицу.

— Мы больше по части застолий, а тут… Для детей у нас имеются Джейсон и Фредди, но для людей преклонных лет… Да нас туда и не пустят. Они, насколько я понял, тоже изолированы?

— Какое там, — махнул рукой супруг. – Палата, конечно, отдельная, но на искусственную вентиляцию – очередь. Им написали на ладошках номера. Они не дотянут. Пройти можно запросто, в эту больницу пускают всех! Им даже диагноз поставили «пневмония» — и все.

— А мы уж не поскупимся, — пообещала супруга.

Администратор крепко задумался.

— Пипа и Пуп, говорите? «Аншлаг»? Такие персоны, конечно, заслуживают бодрого прощания. Оно должно им запомниться на всю оставшуюся жизнь. Полагаю, тут лучше всего подойдет Лихой Конец.

— Это что?

— Это кто. Наш сотрудник. У него такой сценический псевдоним.

— И дорого берет?

— Недешево. Но у него почасовая оплата, а в вашем случае, как я понял, речь о часах не идет…

 

***

Пипа и Пуп лежали в постелях и тяжело дышали. В носы им были вставлены канюли. Оба из последних сил простерли морщинистые руки и сплели пальцы.

— Я всегда тебя любил, Пипа, — прохрипел Пуп.

— И я тебя любила, Пуп, — прошелестела Пипа.

— Нам уж с тобой недолго осталось…

— Мы прожили хорошую жизнь. Нам есть, что вспомнить.

— Есть, Пипа. Помнишь, как он упал на гвоздь?

— Помню. Не смеши меня, мне трудно дышать…

Дверь в палату распахнулась. В проеме возник дюжий громила в ковбойской шляпе и сапогах со шпорами. На поясе с обоих боков висели огромные револьверы. Из-за пояса торчала кривая сабля, за плечами расцветали воздушные шары. Лихой Конец выдул гигантский жвачный пузырь и смешно его лопнул. Из потайных пипеток брызнули слезы, и струи выгнулись дугой. Лихой Конец упер руки в боки и чуть прогнулся в талии назад.

— Ахха-ха-ха! – загремел он. – Ах-ха-ха-ха!

 

Печать Зверя

 

Алине Оськиной

Вводная: «Надоело мне готовить»

 

На двенадцатый день бессрочной изоляции Капитолина произнесла роковые слова:

— Надоело мне готовить!

Василий был не дурак и сразу понял, что катастрофа при дверях. Капитолина бунтовала редко, но если такое случалось, то полагалось беспрекословно ложиться ногами к вспышке. Сам Василий пользовался всеми преимуществами государственного человека и ежедневно патрулировал улицы. Всем, кто осмеливался высунуться из норы, он с удовольствием демонстрировал разные виды на зимовье раков – от удаленных, штрафных, до ракурсов с эффектом присутствия в форме пиздюлей.

Поспешно сожрав утреннюю яичницу, он выкатился вон.

К ночи явился во всеоружии.

— Пляши, Капитолина, — оскалился он. – Ликуй. Нынче у нас будет секс.

Та обомлела. Тяготы государственной службы давно исключили это блюдо из семейного меню. Ужин, который приготовила Капитолина, она опрометчиво сочла последним, но после такой новости заколебалась.

Приготовления растянулись минут на пять. Это время было израсходовано на душ, а последние четыре минуты Василий просидел на толчке.

Затем состоялся сам процесс.

— Ох! – потрясенно выдохнула Капитолина через секунду. – Как будто это и не ты! Что у тебя там такое?

— Получил электронный пропуск, — довольно улыбнулся Василий. – Мне не надобно, но ради тебя – пожалуйста.

Капитолина выкатилась из-под него.

— Как – пропуск?

— Шар. Капля. Загнал под шкуру для остроты ощущений. Это микрочип.

— А почему все так быстро? Почему уже все?

— Так пропуск только на два выхода, оба и отгулял. Раз-два. Но ты не горюй! Он еще пишет домашнее видео. Будем смотреть и пересматривать.

— А кто еще будет смотреть? – подозрительно спросила Капитолина.

Василий, застигнутый врасплох, наморщил лоб.

— Где примут сигнал, там и посмотрят. Кому положено.

— И что они там увидят?

Василий задумался уже крепко, но скоро его лоб разгладился, и он просиял.

– Достроят общую картину для лучшего понимания ситуации!

 

Параллельная реальность

 

Валико Половинкину

Вводная «Синяя вечность»

 

Вызов на «синюю вечность» поступил в пять утра, когда эпидбригада совсем измудохалась.

— Что-что? – переспросил фельдшер.

— Синяя вечность, — раздраженно повторил диспетчер. – Мне так сказали. Добавили, что очень плохо – и все. Отключились.

— А мы при чем? Мы в инфекционную возим.

— А при том, что только что вышел приказ любое заболевание считать инфекционным.

— Ну, принято, — вздохнул фельдшер и обратился к доктору: — Синяя вечность!

Тот повел себя непонятно: промолчал и нахмурился. Фельдшер принялся рассуждать вслух:

— Не иначе, галлюцинации, или напились до синевы. Хоть какое-то разнообразие!

— Не торопись, — буркнул доктор. – Возможно, это как раз по теме.

— Где же тут тема?

Тот снова помолчал. Потом заговорил:

— Ладно, расскажу. Ни с кем не хотел делиться, за психа примут. Но раз такое дело – слушай. Я ведь переболел, ты в курсе?

— Ну да, а как же.

— Лежал в реанимации. Умер там. Потом оживили. Тоже в курсе?

— Я же первым поздравил! Стакан поднес…

— А, точно. Память ни к черту. Правильно говорят, что эта зараза по мозгам бьет. Ну так вот. Я, как помер, вышел из тела. Не перебивай. Вдруг стало легко, приятно и совершенно ничего не жаль. Я парил под потолком, а труп лежал на столе. Мне до него не было ни малейшего дела, но я все видел и слышал. Как они бегали там, суетились, проводили мероприятия. Меня другое разволновало: вечность – она, оказывается, синяя! Как море или небо, но только намного лучше. Я прямо в дикое возбуждение пришел, захотелось всем рассказать, чтобы все поняли. Ору им с потолка: дебилы! вечность-то синяя! вы там не знаете ни хрена, а я вам скажу, потому что это очень важно! И хорошо мне сразу быть перестало, раз им не слышно. Я взбесился – думал, лопну. Только нечему было лопаться. Парю над ними и визжу: вечность – синяя! вечность – синяя! И чувствую, рядом кто-то. Слева и справа. Покосился туда-сюда, а это демон и ангел. Недоуменно так смотрят и хором говорят: ну да, она синяя, и что? Полетели отсюда, у нас впереди много важных дел. А у меня заело. Какие могут быть дела, если вечность синяя? Ангел и демон покружили немного вокруг, а потом махнули руками. Да иди ты, сказали. Залипай на свою вечность. Ну, я дыхание – или что там у меня было – перевел и давай снова орать. А коллеги уже подогнали дефибриллятор, уже нацелились в сердце колоть, уже намечают открытый массаж. К черту, кричу, ваш массаж! Вечность – синяя! Только они все равно меня оживили. И я, как пришел в себя, хотел рассказать им правду о вечности, а потом передумал. Сам понимаешь, какая будет реакция. Так что нечего скалиться – может быть, мы едем к родной душе…

— М-да, — только и сказал посерьезневший фельдшер.

Дальше ехали молча и мыслями пробовали унестись в сферы, соприкоснувшись с тайнами бытия.

Прибыли, позвонили. Открыла глупая баба. Позади нее виднелся гражданин в майке, который сидел за столом. Когда он медленно обернулся, выяснилось, что у него заплыли оба глаза.

— Сосед его треснул по голове, да по роже, — доложила хозяйка. – И веки сделались совсем синие. Такая сделалась синяя вечность, что я сразу звонить.

 

© апрель 2020