Квантовое кино деда Гордея

Случилось Мишутке нахулиганить, и на сей раз терпение лопнуло. Его немедля отослали на перековку к деду Гордею. А хулиганил Миша часто, если не сказать – постоянно. То напишет на стенке слово, оскорбительное для всех; то наложит кучу в углу, то важные книжки порвет; бывало, он и покуривал, и поворовывал, и попивал. От бани не отдерешь, когда там женщины моются – уж ловили его в лопухах, уж припирали рогатиной к пожарному щиту, с которого, к слову сказать, давно уже свел Миша весь положенный инвентарь. Сморкался Миша пальчиком детским еще и пока, зато с великим чувством, на кого бог пошлет и не разбирая розы ветров. Учился так себе, слабенько. Как многие. Да все, если правду сказать.

Наружности Миша был самой обыкновенной – плюнуть и растереть. Чумазый шкет с айфоном и на моноколесе; мышастые вихры, косуха, кривые зубы, весь от горшка два вершка. Зеркальные очки, не по чину огромные. Последней проделкой Миши стало обогащение соседского нужника пачкой дрожжей. Сосед был инвалид, одноногий и однорукий зоотехник, в придачу контуженный. Жизнь его неописуемо осложнилось. Родительское решение было мгновенным и непреклонным: к деду Гордею.

Старцу перевалило за сотню лет, и жил он на отшибе, где от поселка оставалось всего ничего. Дом деда Гордея напоминал, скорее, научно-производственную постройку советских времен, давно пришедшую в запустение и ни к какому научному производству не пригодную. А если смотреть с косогора, то он больше смахивал на дом культуры и творчества того же периода. Бетон и почерневшее стекло, колючие скатки, какая-то даже вышка, но никого забора. Если же описать еще полукруг, то взору открывалась собственно обитель деда Гордея: сочетание маленького терема, сарая и сеновала, все о двух этажах. И без единого гвоздя, как утверждал жилец.

Перековка Мишуток сводилась не к порке, а к попытке хоть как-то, пусть ненадолго отвлечь от убогих интересов и выходок. Дед Гордей славился умением найти с молодежью общий язык. «Ваши гаджеты, — кривился он.- Я их паял еще по распоряжению товарища Микояна». Где же они? – возникал законный вопрос. Старик безнадежно отмахивался и отбрехивался невнятицей про некую сущность, зловредно внедренную и давным-давно тиражируемую. Дед Гордей обрабатывал шалунов, шалопаев и просто дегенератов в помещении склада. После их вдумчивых бесед то одна, то другая шельма вдруг начинала обнаруживать в себе зачатки сознательности и призрачного сострадания к окружающим.

Дед Гордей не впервые принимал Мишу, и тот, желанию вопреки, признавал слабую притягательность этого места. Вот и нынче, когда мишино моноколесо вкатило в раздолбанные ворота, старик поджидал его на пороге. Встреча старого и малого выглядела не совсем так, как обычно рисуется в поучительной литературе: благообразный, убеленный сединами старец, готовый наставить робкого филиппка в лаптях, а повсюду вокруг – хомуты, онучи, кадушки, грибные связки и прочая дельная утварь. Нет. Дед Гордей походил на мумию Циолковского, причем его кинематографического образа. Долговязый Гордей стоял, привалившись к выщербленному бетонному столбу. Позади него белело обвисшее, некогда алое обещание чего-то добиться.

— Ну, ты достукался, я вижу, — определил дед Гордей. – Шестой раз за месяц.

Мишутка ожесточенно сплюнул.

— В музей? – предложил старец.

Миша взглянул исподлобья на эту жилистую, лысую образину, где в чем душа; на вылитого маньяка с удавкой и вазелином в потертом портфеле.

— Идем, но не туда, — кивнул дед Гордей. – Потолкуем о других возможностях. Ведь ты же, недоросль, понятия не имеешь, что можно сделать и кем можно стать.

— Как будто сами стали, — буркнул Миша.

Старик сделал вид, что не расслышал, повернулся и заковылял к центральному входу. Миша последовал за ним. Все окрест было пыльно, усыпано щебнем, зелень торчала чахлая и белая от бессильной ярости.

— Я уже видел ваш «Буран», — напомнил Миша. – В печенках сидит.

— Видел, ты видел «Буран», — напевно подхватил дед Гордей, не оборачиваясь. – Видел Спутник, видел танк Т-34, другие танки ты тоже видел… «Ангару» тебе показал, Гагарина, «Кинжал»…

Миша прикидывал, не засветить ли деду за ухо подходящим голышом.

Но дед вдруг резко остановился и развернулся. Черепашьи очки свернули гестаповским блеском.

— Может быть, оно и музей, — дрожащим голосом произнес дед Гордей. – Может, не все всмаделишное. Но! – Он рванул китель, и на тельняшке тускло звякнули ордена. Два, казалось, были пришпилены к рыжим соскам. – Это все я! Все мое! И не все еще хлам, сударик, далеко не все! – Он погрозил пальцем. – Думаешь, дедушка спятил и барахтается  в ржавом говне, чмокает былой славой через переломленную трубочку…Нет уж, радость моя, пора тебе посмотреть, как устроено!

Дед Гордей не в первый раз рвал на себе китель пошива царского еще, но еще никогда не водил Мишу к центральному крыльцу с пятеркой раскрошенных ступеней. С торца и тыла – бывало, водил; там и стояли макеты этих «Буранов», «Салютов», «Союзов» и первых паровозов; в обнимку сидели братья Черепановы, слушал радио Попов из папье-маше, а облупленный, из каких-то загашников выволоченный Вавилов сосредоточенно держал за хвост девятую в поколении мышь. Об отдельных методах внушения в таком антураже, которые дед Гордей практиковал, когда впадал в состояние редкой уже предрасположенности, дед Гордей запрещал рассказывать дома, но провинившиеся время от времени все равно кто жаловался, кто хвастался; деда Гордея не трогали, полагая, что лучше так, чем никак, хотя сам он трогал – авось, что-нибудь да отложится, а участковый в поселок не захаживал почти ни когда.

Миша хвастался как бы наоборот: выставлял героем себя и рассказывал, что сам, не оскользнись на лужице, отхватил бы стариковский писюн перочинным ножом.

Так или иначе, деда исправно посещали. Там было все-таки лучше, чем под родительским ремнем или чем посерьезнее.

Но и дед Гордей не особенно привирал, распространяясь о своем научно-техническом прошлом. Дом ему, ранее – филиал института, и вправду выделила власть. Старожилы помнили, как приезжали к нему высокие гости: упомянутый Микоян, да не один, а с Лаврентием; Нильс Бор и чета Чаушеску, Норберт Винер, Андропов, Калашников, слепая старуха Ванга, несколько начальников ФСО и патриарх; последним привозили в креслице увечного, полумертвого Хокинга – возможно, в чем-то провинившегося, потому что состоялся у них  с дедом Гордеем двухчасовой разговор.

— Айфон? – презрительно кивнул он на мишину игрушку. – Я такой еще в тридцать четвертом сладил…

— А почему же тогда, а где?

— А пидарасы потому что вокруг, — огрызнулся дед, поднявшись на последнюю ступень. – Иначе бы все было, на родниковых молекулах…

Насчет пидарасов Миша с готовностью согласился, Гордей и сам был такой по общему убеждению, а на молекулы Миша решил забить. И поступил опрометчиво.

Старый и малый вошли в пыльный вестибюль. В углу были свалены какие-то стяги, чуть подальше стоял гипсовый бюст Ленина с приклеенным к нижней губе окурком, а темноте, у эстрадного возвышения, маячило пузатое сооружение, похожее на доисторический батискаф с медными заклепками и несовременными иллюминаторами. От него тянулись провода, напротив, новенькие, с какими-то насадками и переходниками. Сбоку примостился вроде бы музыкальный клавишный инструмент вида жалкого, насколько смог оценить Миша по примеру электрооргана из поселкового клуба.

— Случалось ли тебе, Мишутка, ходить в кино? – мечтательно осведомился дед Гордей.

Тот пожал плечами. Дурацкий вопрос – конечно.

— А пленка видел, как загорается?

Тут уже Миша заколебался. Нет, кинотеатров, где посреди фильма вдруг загоралась пленка, он припомнить не мог.

Дед Гордей причмокнул и огляделся в поисках места, где бы присесть. Конечно, он давно его знал и нашел бы вслепую – зеленый сундук из тех, в которых перевозят всякие боеприпасы. Мише сесть было негде, и он остался стоять, ковыряя носком цементную крошку. Очки он имел наглость не снять и даже шарил в кармане, как бы катая нечто постороннее.

— Смотришь, бывало, — продолжил дед, — какую-нибудь дребедень, и нате! На экране расплывается огненное пятно. Дыра, а по краям плавится пленка. Медленно и неотвратимо, ничего тут не сделать. Народ, понятно, ругается, галдит, да без толку. Врубают свет – и все. Кино кончилось. Конечно, временно. Через пару минут все чинили, и оно как бы продолжалось.

— Что мне кино-то? – процедил Миша.

— Как бы продолжалось! – повторил дед Гордей, воздевая палец. – Пленку склеивали, и крутилось оно дальше. А кадр сгоревший не так уж бывал и важен, и без него все было понятно. Знаешь, сколько в секунду таких кадров прокручивают?

Миша не имел об этом ни малейшего представления.

— Двадцать четыре. Что ты успеешь за эту секунду? Ногу поднять. А получается, что эта самая нога заранее разрезана на двадцать четыре такие же ноги. И пленку пускают так быстро, что разных ног никто и не замечает. Всем кажется, что вот она, цельная, шагает себе, куда ей следует.

До Мишутки внезапно дошло, что кое-что из этой механики ему все же известно. Он и сам на минувшей неделе стащил у Маруси розовый блокнот с бабочками и розовыми девичьими секретами. В этом блокноте Миша на каждой страничке, в углу, нарисовал кривой половой орган, зажатый в мохнатой руке. И если быстро-быстро перелистывать розовые девичьи секреты, то орган активизировался, дрочимый этой – предположительно мишиной – пятерней. Теперь он представил, насколько серьезно пострадало бы аниме, лишись оно десятка страниц.

Дед Гордей понял, что угодил в самый цвет. Он закруглил лекцию с опорой на реминисценции и перешел к другой ее части, созвучной дню современному.

— Пора из тебя дурь-то повыбить, — рыкнул он без всякого перехода. – Ты сколько сюда уже шляешься? Сколько я тебе показал, про каких рассказал людей? Без толку. Я правильно говорю?

Мишутка шмыгнул носом и дерзко спросил:

— А какой нужен толк-то?

— Такой, чтоб человеком ты стал… Я ведь про каждого, кого помню… а помню именно каждого…. Фрунзе, Косиор, Сергей Лазо… Академик Вернадский. Бехтерев. Павлов, Эйнштейн, нарком Ежов, Кшесинская, Раневская, Орлова, Капица, Гэс Холл… Ты ведь слушал?

— Слушал.

— И как горох о стену. Товарищи Микоян, Ворошилов, Отто Скорцени, Лев Ландау, Юрий Никулин, Борис Николаевич Ельцин… Знакомые личности? Знакомые. И что? И ничего. Хоть тебе целый Тарковский!

Миша начал перетаптываться, ему захотелось в туалет.

— Ссы здесь! Хуже-то не испортишь! – Старик воздел руки. – Музей! Да, это макеты. Да, это куклы. Но в них сошлась, сосредоточилась, сконцентри… ты правда, что ли, ссышь? Ну, парень, это ты меня огорчил. Всерьез расстроил.

Схватив Мишу за руку, дед Гордей поволок его к допотопному батискафу. На ходу он сумрачно пришепетывал:

— Мне лично товарищи помещение выделили… Площадку для новейших эффектов. У меня в изголовье, в тряпице нога святого Амвросия преет, духом напитывается… Товарищи Подгорный, Кириленко, Андропов приезжали в черных манто… Пыжиковая шапка от Зайкова. Меня администрация курирует и помереть не дает… А ты здесь лапу задираешь…

Он толкнул Мишу в продавленное пластмассовое кресло, а сам уселся на одну из коротких латунных ступней, что торчали из-под агрегата. При близком рассмотрении тот, невзирая на полумрак, перестал быть похожим на батискаф – скорее, на огромную стиральную машину с квадратным застекленным люком. Стекло было расчерчено вертикальными полосами, которые в совокупности напоминали штриховой код.

Дед Гордей потянулся за айфоном.

— Дай сюда.

Помявшись, Миша дал. Старик презрительно повертел коробочку в пальцах.

— Квантовый, что ли?

— Не, пока еще нет. Но скоро будут.

— Будут, — передразнил его дед. – Все уже есть! Тут, своими руками… Еще в тридцать четвертом году… э, да что вспоминать. Гордею сказали – Гордей козырнул, и пошла работа. Привозили ко мне однажды вашего Джобса, так и разговора не вышло. А потому что не о чем говорить! Он и помер, а я повременю.

Мишутка огляделся. Какие еще технологии, откуда, где? Миша был не из робких, однако в печенках завязался страх. Он начал подозревать деда Гордея в опасном помешательстве не того безобидного рода, которое вменяли ему в вину иные негодники, а в остром сумасбродстве, помимо простительного старческого эротизма.

— Ты и есть квантовый, — задушевно шепнул между тем дед Гордей.

— Ага, — неуверенно поддакнул Миша. С него не убудет. Так он решил – и снова жестоко ошибся.

— Ты тоже кино, — беззубо улыбнулся дед. – И я кино. Да все вокруг, — взмахнул он рукой, — сплошная кинофильма. Впрочем, не такая уж и сплошная. Вот я тебе расскажу. Вызывают меня в середине тридцатых на Площадь и вопрошают: известно ли тебе, Гордей, о квантовой природе вселенной? Так точно, отвечаю, давно известно, да я помалкивал на случай чего. Тогда, говорят мне товарищи, изготовь нам, товарищ Гордей, квантовый резак! Мне-то куда деваться? Слушаю и повинуюсь, отвечал.

В заброшенном здании вдруг как бы что-то провернулось. Света стало меньше. Миша сунул руку в другой карман.

— Ты не за ножик хватайся, а стариковскую мудрость воспринимай, — назидательно молвил старец. – Представь, что и сам ты, и я, и все вокруг – длинная, быстро бегущая кинолента. Ты думаешь, Мишутка, что якобы цельный. А на самом деле ты куча мелких-премелких кадриков, которые показывают на экране. Это и есть кванты.

— Кто показывает? – машинально спросил Миша. Голос у него осип.

— Это, — строго ответил Гордей, — остается главным вопросом философии. Но наше дело не ждать милостей, а пользоваться тем, что под рукой. И вот спросил меня, помнится, товарищ Каганович: а что получится, Гордей, если какой-нибудь кадрик вырезать? Я ему отвечаю в том смысле, что до того они мельтешат, так и порскают, что изъятия кадрика никто не заметит. Ну, а если десять? – не унимается он. А сорок? А сто? Тут я серьезно призадумался. Вот взять хотя бы тебя. Зафиксировать в этой квантовой кинокамере и вырезать эпизод. Миллион, предположим, квантов! Уж такую недостачу непременно заметят! Но что получится? Ну-ка, отгадай!

Старик принялся возбужденно приплясывать, а до Мишутки дошло, что дело нынче не обойдется обычным внушением с развратными действиями.

— Не знаю, — тупо уронил он.

— А я тебе скажу! Получатся два Мишутки! До изъятия и после, а посередине – щель, зазор. И в клине том есть промежуток малый…Поскольку ты совершенно отбился от рук, настал и твой черед пройти небольшое усекновение.

Миша попятился. Дед Гордей уселся за пульт, уже не казавшийся клавишным инструментом. Вспыхнули разноцветные огни, а внутренность камеры неприятно осветилась. Стремясь заговорить деду зубы и оттянуть время, Миша быстро – не то, что в школе – задал вопрос.

— А что же тогда… в тридцатые…

— Какое там – сороковые! – засмеялся дед Гордей.

— Ну, пусть сороковые. Что-нибудь вышло с этими квантами?

— Еще как вышло! – взвизгнул дед. – Откуда, по-твоему, взялись все эти безымянные герои? Да что герои – вся наша мощь, все наши стройки! Прииски, рудники, зарубежные сети! Двое из ларца, мальчишечка! А то и трое! И четверо! Теперь-то просрали все начисто, поставили на воспитание…

Миша понял, что пора удирать, но дед Гордей настиг его тигриным прыжком и стукнул по голове. Оглушенного затащил в аппарат, защелкнул дверцу. Штриховой код ожил и пустился в чопорный вертикальный танец.

— Я тебе, Миша, еще важного не сказал, — пробормотал старец, подкручивая там и сям. – Бывает еще двадцать пятый кадр. Это кадр вредоносный, разрушительный, внедряемый насильно разнообразными недоброжелателями. Он летучий, стремительный, тебе его и не заметить, а он отпечатается! И сделает свое черное дело. Такие кадры бывают рекламные, пропагандистские… а иные исходят напрямую от нелюдей. Они подлежат изъятию… Всех за один раз не выстрижешь, но и Москву построили не сразу. Если бы не нелюди эти… Ну вот, полюбуйся, как склеились жабы! – Дед Гордей остановил картинку. — Целый кластер рептилоидных квантов.

Охая, Миша встал в камере. Он увидел себя самого, бесконечно размноженного. В середке зеленел отталкивающий блок, который по всем статьям выглядел Мишей,    но при этом имел в себе нечто от мерзкой и похотливой ящерицы.

— Не вина твоя, а беда, — вздохнул дед Гордей и опустил рубильник.

Посыпались искры. Дверца распахнулась, и выпали Мишутки – двое, совсем одинаковые, до и после, при всех положенных аксессуарах, включая зеркальные не по размеру очки.

— Я и родителев твоих почистил не раз, — сообщил дед Гордей, довольный славно справленным делом. – Другие тоже приходят, приводят. А как иначе? Где правду найти?

Мишутки лежали ничком на пыльном полу. Дед Гордей куда-то сходил и вернулся с лопатой. Ее штык был наточен до бритвенного качества.

— Спички-то есть? – спросил он. – Еще бы. Как не быть у таких. Тяните, которого в расход.

 

© февраль 2020

Опыты уплощения

Вы живете на широкую ногу, — заметил гость, прогуливаясь по кабинету. От него преизрядно воняло рыбой и приятно – устрицами. – Сплошной Айвазовский – между нами, преизрядный халтурщик. Врун. Секстанты, штурвалы, барометры, компасы. Вот это все натуральное, смею заметить, медь и латунь. Вон я вижу на под потолком – чучело нарвала. А шкура – белого медведя. Теперь мне ясно, что океанологам недурственно платят.

— Профессорам, — уточняя, разгладил слегка раздраженный академик махровый халат. – И тем, кто выше рангом. – Сказать по правде, я принял вас исключительно из-за вашей назойливости. В придачу, признаюсь, мне хотелось позабавиться тихим – ведь тихим же? – безумием. Человек, который утверждает, будто живет на дне Тихого океана…

В квартире было душно, пахло нафталином и еще какой-то мерзостью. Гость, дюжий молодец, сел и поморщился.

— Никак не привыкнуть, — пробормотал он. – Сказать по правде и только вам, иначе меня запрут в звуконепроницаемое помещение, ибо я первый терранавт, который проник в вашу почвенную гумозь. Мне тесно и объемно. Я до отвала наелся вашей трупной корюшки. Вы не заметили, сударь, как уплостилась ваша грудь? А где же ваши черные от ультрафиолета квадраты, профессор? Солярий потерял привлекательность? На вас уже не клюют маленькие пираньи?

— Член-корреспондент, — машинально поправил океанолог.

— Они уже точно не те, какими были когда-то. Мы долго общались в ваших масляных, водообволакивающих снах. Они омерзительны. И вы напрасно приняли меня за масляное пятно. Я ваш Гагарин в космосе, где, кстати, всем вам тоже ничего не светит. Вернее, светит, но так морозит и жарит, что даже нас пробирает озноб. Я ведь вообще это вы. Гляньте в зеркало. Вас всех заменят.

Профессор, много дет живший затворником,  вдруг опознал себя в загаженном кофейнике и взвыл:

— А меня куда же?

— Вы избыточно растопырились, господин мой хороший. Для  этого, — нравоучительно сообщил гость, любуясь жеманной жемчужиной внутри своего истонченного естества, — внизу и стоит полицейский наряд. С циркулярной пилой. Эти ребята снимут с вас лишний слой, омерзительные наросты и напластования: они переведут вас в плоскость невидимости – разумеется, постепенно, чтобы вы привыкли к океаническим перегрузкам: обернут дыхательной пленкой, пока за миллиард лет не сформируются жабры. Пленка потом снимается, и вы будете учиться, пока не будет жабр, с позволения сказать, всем телом. Жабой выползете на берег, превратитесь в рептилию, погибнете от холода и метеоров… Шучу, мы этого не допустим. Вас интересует дно океана? Вы знаете, какое там давление? Как там жарко? Вам известно, что мы нарастали слоями, источившись до микронов, ангстремов, нуклеотидных цепей? И при этом – учились? Но вот мы выбрались туда, где можно худо-бедно развиться из придонного ила. И даже развернуться. Поворотить всех жаб. как у вас выражаются. Вам-то сюда больше нельзя, вы плохо себя проявили.

— А дальше? – уронил слюну академик.

— Дальше? А я же сказал, полицейский наряд.

— Ваши камбалы?

— Пока еще нет… Вы, кстати, не подписывали никаких воззваний? Намек вам, для ума. Говорят, в рыбе много фосфора, способствует разумению…

По лестнице затопотал наряд.

— А я верую в Бога! – вдруг выпалил океанолог. – И никакой эволюции не было!

— Дя? А где же он, ваш Бог? Не Рыба ли он?

Рассвет был близко.

— С иконками этими, ребята, аккуратнее. Оклады дорогие, снимайте их осторожненько. Образа – вообще крутизна. Полгода пасли! Конечно, через перископы.

 

 

© апрель 2017, февраль 2020

 

 

Лечи красиво

Доктор М. приобрел роскошный медицинский халат.

Старый протерся, нового не выдали, и он решил ни в чем себе не отказывать. Поехал в большой магазин медицинской одежды и там очаровался. Стройные манекены с бесстрастно-бескорыстными лицами были сплошь при красных дипломах. Уверенные диагносты, ловкие хирурги, аккуратные прозекторы. Неприступные сестры. Халаты на всех были разные, и доктора М. буквально околдовал манекен с пояснительной табличкой: «Главврач». Халат был государственной расцветки – преобладало белое, но было и красное, представленное крестами на лацканах, и синяя окантовка. Поясок. Манжеты. Симпатичный кармашек.

Доктор слегка оробел, но поразмыслил и напыжился. Ничего страшного. Ни состава, ни события преступления. Не запрещено. Так что халат он купил и явился в нем на работу.

Сослуживцы встретили его со сдержанным, доброжелательным ядом. Сестра-хозяйка округлила глаза и похвалила искренне – машинально, вырвалось у нее. Сестры назвали доктора М. женихом и первым парнем на деревне, а коллеги чуть задержали взгляд на крестах, криво хмыкнули, но никакой откровенной зависти не выказали.

— Зря вы это, — сказал ему только забредший на огонек окулист.

И оказался прав. На исходе третьего дня демонстрации доктора М. пригласил к себе главврач.

— У нас есть общепринятая форма одежды, — заметил он, озабоченно сдвигая брови несколько переигрывая в радении о нормах.

— Впервые слышу…

— По умолчанию общепринятая, — надавил главврач. – Это негласное правило. Мы все делаем одно дело, и никто не должен выделяться.

— Даже вы? – Доктор М. покосился на дорогие предметы, расставленные на дубовом столе.

— Я – могу. Главврач – лицо учреждения, оно имеет право отличаться от остальных. А вы будьте любезны сменить спецодежду.

Доктор М. задумчиво окинул взглядом стены с развешенными дипломами и сертификатами. Задержался на медвежьем чучеле в колпаке. Колупнул ногтем иллюстрированную Библию.

— Не трогайте, — подал голос главврач.

Доктор М. вышел, расстегиваясь на ходу. Сестра-хозяйка подобрала ему подобающий халат – временный, с желтым пятном и кривыми черными цифрами на подоле.

— А где же ваша красота? – спросила она.

Доктор М. мысленно пообещал себе поквитаться. С ней тоже, но уже потом.

 

***

 

Пятидесятилетний юбилей главврача отпраздновали с размахом. Среди подарков оказался и халат с вышитой шелком должностью, чтобы уж никто не обознался. Впрочем, обознаться было нелегко. Помимо вышивки халат был украшен звездными эполетами и радужным аксельбантом. На одном рукаве красовалась медицинская эмблема – змея и рюмка, на другом – шеврон: скрещенные скальпель и шприц. Шитый золотом пояс был оснащен ножнами.

— Для секционного ножа, — пояснили юбиляру.

Доктор М., который все это и придумал, отсиживался в дальнем углу под начальственными дипломами и сертификатами. Он ухмылялся в кулак, зная, что начальник не найдет в себе мужества отказаться.

Так и вышло. Халат был поистине великолепен, настоящее произведение искусства. Главврач облачился в него уже на следующий день. Нет — раньше, конечно, накануне, то есть сразу после вручения, но рабочее время перетекло в торжество, а потому ношение не засчитывалось. Переодевшись, он немедленно отправился в инспекционный обход своей богадельни. Надо сказать, что большинство пациентов отнеслось к его появлению с пониманием и уважением повышенного градуса.

Дерзость позволил себе только завхоз. Его никто не трогал, потому что боялись – уйдет. Завхоз умел такое, чего не умел никто. Этот седой усатый мужчина в комбинезоне мрачно прищурился на главврача и почесал в затылке огрызком карандаша.

— Реконструируете что-нибудь? – осведомился он.

— Это как понимать?

— В историческом смысле. Что-то гусарское.

— Гусаров я в истории медицины не знаю, — надменно отрезал главврач. – Мой идеал – великие и самоотверженные врачи: Мудров, Пирогов, Павлов…

— Павлов не носил эполеты, — возразил завхоз, обнаруживая неприятную эрудицию. – У него был хирургический халат на завязочках сзади.

Главврач шмыгнул носом и пошел прочь. Настроение у него немного испортилось, однако часа через пол он снова разволновался. Судьба продолжала его баловать. Секретарша маялась на пороге.

— Приглашают на вручение почетной грамоты, — сообщила она.

— Это за что же? – встрепенулся главврач.

— Пишут, что за успешное прохождение санитарно-эпидемиологической проверки. Диплом европейского образца. Вот: «Уважаемый Козлыня Борисович, приглашаем вас на торжественный акт..»

— Ну-ка, ну-ка… Где это?

— Адрес внизу… Правда, это в психиатрической больнице.

— Ну и что? Там постоянно проводят разные мероприятия. Пожалуйста, читайте: конференц-зал. Это известное место. Встречи с избирателями, собрания фракций, государственные праздники, елки…

— Да разве я против, Козлыня Борисович? Обратите внимание: форма одежды – рабочая.

— Понятно. Значит, будет еще какой-нибудь семинар… Который час?

— Поспеете, это к двум.

— Скажите, чтобы машину придержали, пусть никуда не уезжает. Я позвоню и сразу спущусь…

 

***

 

Неделю спустя доктор М. сидел на ступеньках черной лестницы и курил в помойное ведро. На подоконнике устроился окулист.

— Значит, визжал?

— Ага. Как резаный. Он не дошел до конференц-зала. Приняли сразу. И давай он визжать поросенком. Уж увели его далеко и двери захлопнули, а визг еще снаружи было слышно.

Доктор М. загасил окурок, крякнул и встал.

— Идем?

Оба они, в отличие от начальника, до своего конференц-зала дошли. Там уже все расселись и приготовились встретить нового главврача.

Тот не заставил себя ждать и словно вырос из-под длинного стола: румяный, кудрявый, в толстых очках и переполненный жизнью.

— Говорят, его как раз выпустили, — шепнул окулист.

— Откуда?

— Да оттуда же. Так что место освободилось. Там. И тут.

— Дорогие друзья! – заговорил новый главврач. – Коллеги! Начну с основного, ибо театр начинается с вешалки. Да, речь пойдет об одежде. В этом разрезе произойдут неизбежные перемены. Равняясь на великого доктора Павлова, мы с этого момента переходим на хирургические халаты с завязками. Попрошу маркетологов разработать эмблему, чтобы вышить ее спереди, на груди. Что-нибудь цеховое. Может, змею с рюмкой? Нет, змея это слишком мрачно и не в струю. Лучше, наверно, изобразить министра здравоохранения. Да, пусть будет министр. С рюмкой. Пусть он с нею стоит. Надо будет подписать, чтобы поняли. И не забудьте про гимн, у нашего заведения обязательно должен быть гимн.

(c) декабрь 2019

 

Там ступа с Бабою-Ягой

«В лесу Иван».

«Взял даже Вялого».

«Иван продвигается. Не пощадил Крепышей. Там были маленькие».

«Рыжего Хлюпа выдернул с корнем. Деда-с-Бугра располовинил ножом».

Невидимая грибница дрожала под избыточным напряжением. Гневные сообщения разлетались на многие версты и претворялись в молитвы, воззвания к Лесовику. Их принимали всем миром, древесные корни вбирали их и рассылали по неподвижным паучьим сетям.

«Останови Ивана».

«Пошли ему отраву».

«Закружи его».

«Сделай, чтоб заплутал».

Подземный стон ширился и набирал силу, но оставался беззвучным для ограниченного неприятельского слуха. Мертвая тишина нарушалась лишь старческим скрипом иссохших сосен.

«Пошли ему лихих людей».

***

Иван немного разбирался в грибах и на отраву не повелся. Он раздавил одну поганку и наподдал другой. Но малость заблудился, это да. День выдался пасмурный, и, когда Иван все же выбрался из оврага на грунтовую дорогу, сокрытое солнце уже пошло на закат. Вокруг стало сумрачно, неприятно. Птицы молчали. Заросли папоротника, местами рыжего, не сулили ничего, кроме сырости и мокриц. Осенний лист спланировал на безветрии в корзину, где упокоились дряблый подосиновик, такой же дряхлый белый гриб и кучка моховиков мал мала меньше.

Иван присел на кочку, сунул руку в карман милицейского плаща. Спички намокли в болоте, куда он получасом раньше провалился по пояс. Чертыхнувшись, Иван беспомощно огляделся. Разбитая лесная магистраль изогнулась подковой: поворот слева, поворот справа. Куда идти, он понятия не имел и утешался одним – куда-нибудь, коли уж есть дорога, он выйдет. Ему здорово повезло, места были дикие, многих искали с собаками по прошествии дней. Многих не искали.

Порхнула сорока, Иван проводил ее взглядом. Корзина с убогим уловом стояла в ногах воплощенной укоризной. Иван легонько пнул ее, оттягивая минуту, когда придется встать и возобновить скитания, пускай и в облегченном режиме. Коротко выдохнув, он решительно поднялся, двумя пальцами подцепил корзину и уж собрался пойти направо, когда уловил шорох с другой стороны. Не шорох – затяжное шуршание, которое приближалось. Иван и сам не знал, что побудило его скатиться с обочины обратно в овраг. Корзина осталась стоять. Иван перевернулся на живот и осторожно пополз наверх. Там, на краю, он замер в папоротниках.

Слева, за поворотом что-то двигалось, вот мелькнуло. Малая скорость, не больше пятнадцати километров. Вот обозначилось снова, пропало, и появилось опять, уже ближе. Никак не автомобиль – скорее, нечто вроде дрезины. И вот оно выехало на Иваново обозрение, а Иван уже понял, что это Баба-Яга, но не сразу понял, что понял.

Вопреки представлениям ступа не летела – ползла по дороге, оставляя за собой широкий маслянистый след. Этим она смахивала на улитку. Ступа не выглядела изделием человеческих рук, она составляла единое целое с содержимым. По окружности, от краев, тянулась бурая пленка, которая врастала в Бабу-Ягу на уровне плеч, напоминая пелерину или грибной велюм. Возможно, это была кожа наподобие той, что натянута в перепончатых крыльях нетопырей. Монолитная ступа была сродни то ли панцирю, то ли раковине, но с виду мягче. В средней трети она мерно, чуть заметно пульсировала, будто дышала. Собственно Баба-Яга вырастала из ступы естественно и вид имела точно такой, как в детской книжке. Седые космы из-под платка, только это был не платок; крючковатый нос, длинный и острый подбородок, тонкая полоска синюшных губ. Рот – запавший и, вероятно, беззубый. Бурая кожа ступе в тон, глубокие морщины, насупленные брови. Глубоко посаженные глазки смотрели прямо перед собой. Иван пошевелился и хрустнул сучком, но ведьма не повернула головы. Казалось, что внешний мир ей абсолютно безразличен, а чувствует она себя в нем, как рыба в воде, и ее медленный выезд – событие, не выбивающееся из ряда прочих явлений окружающей жизни. Иван подумал, что в голове у нее, возможно, не найдется и капли разума.

Лес невозмутимо пропускал Бабу-Ягу. Так пробегает заяц, проходит лось.

Иван зачарованно смотрел, как она проезжает. Наряду с интересом острейшим он испытывал невыносимую гадливость, смешанную с ужасом.

Ведьма не двигалась и чинно смотрела вперед. Ивана обдало ленивой волной запаха, в котором он распознал унавоженную почву, грибы, кошачью мочу, старушечий сундук и тяжелые пожилые духи.

Ступа миновала невидимого – а может быть, просто не важного – Ивана и скрылась за поворотом. Иван остался лежать. Он вдруг усиленно задышал, к лицу прихлынул жар. Весь он принялся мелко дрожать, покрываясь испариной. Вставать не хотелось. Он и не встал бы еще долго, не громыхни по соседству выстрел. Затем – второй и третий, кто-то вдруг визгливо и неразборчиво запричитал. Лес наполнился пронзительным воем пьяной плакальщицы по свежему покойнику. Четвертый выстрел оборвал эту музыку.

Иван поднялся на четвереньки, затем выпрямился. Надо бы лесом, но он слегка ошалел, и ноги сами понесли его по дороге. Он чуть не забыл корзину. Под сапогами зачавкало: он двинулся по ведьминому следу, и от подошв потянулись клейкие, болотного цвета нити. Еще издалека потянуло горелым мясом и просто гарью. Иван обогнул последнюю ель. Ступа опрокинулась, Баба-Яга так и осталась торчать, щекою лежа в грязи. Из четырех пулевых отверстий струился дымок, но почему-то казалось, что разлетаются споры. Крови не было. Немного дальше стояли двое: раскосый толстяк с автоматической винтовкой, какую Иван видел только в кино, и долговязый, в почтенных годах субъект с испитым лицом. Оба были в камуфляже. Чуть поодаль в молодых елках виднелся чудовищный внедорожник, похожий на танк с отвинченным хоботом.

Иван остановился. Толстяк повернулся к верзиле и замяукал. Тот не ответил и деловито, неспешно направился к Ивану. Он шел уверенно, по-хозяйски. Когда приблизился, представился егерем и покосился на корзину.

— Ты не местный, — утвердительно прохрипел егерь. – Лишнего не болтай.

— Это кто? – спросил Иван, не уточняя.

Егерь не отнес его вопрос к Бабе-Яге.

— Это господин Лю из города Гуанчжоу. Прикупил здесь землицы, лесу, будет ставить завод сувенирной продукции, а сейчас у него сафари.

— Да я не про Лю. Вот это кто? – взволнованный Иван кивнул на ступу.

— Места у нас заповедные, — уклончиво ответил егерь. – Потому и сафари. Встречаются редчайшие экземпляры, воистину Красная книга. Только и в ней ничего подобного нет.

Ивану вспомнилась большая красная книга из детства. В ней были сказки.

Подошел господин Лю.

— Мяу-мяу, — произнес он полувопросительно.

— Все путем, — отозвался егерь и показал ему большой палец. Обратился к Ивану: — У них это лакомство и стоит бешеных денег. Они большие охотники до экзотики. – Он обнажил огромный зазубренный нож. – Вообще, деликатес пока внутри, но мы его оттудова сию секундочку вынем…

Егерь присел перед ступой на корточки, толкнул, и Баба-Яга улеглась навзничь. Глаза были открыты. Взгляд закоченел и стал строже, чем показалось Ивану при беглой оценке из укрытия. Егерь взмахнул ножом и рассек Бабу-Ягу от горла до середины ступы. Взлетело облако действительно спор, он отвернулся, сощурился, задержал дыхание, а господин Лю поспешил надеть респиратор. Егерь же, переждав, повернулся к ступе и погрузил в нее руки выше локтей. Он немного напрягся, дернул, осторожно потянул. Из нутра ведьмы поднялся неожиданно влажный подрагивающий ком величиной с человеческую голову.

— Думаешь, это мозги? – бросил егерь, угадавший мысли Ивана. – Нет, господин хороший, это гельминты. Волшебный клубочек ейных аскарид. Дороже жемчуга!

Он выпрямился и коротким броском отправил шар катиться по дороге. Тот начал разматываться.

Господин Лю согнул в колене ногу и на секунду застыл.

— Стойка «Журавль», — шепнул Ивану егерь.

Господин Лю раскинул руки и бросился за клубком.

— Поза «Дракон».

Иван смотрел, как чужестранец накрывает клубок своим корпусом, как совершает с подвывертом кувырок и обрывает нить.

— Говорят, так получается вкуснее, — пояснил егерь. – Господин Лю сварит глисты в медвежьей желчи и приправит утку по-пекински. У него намечено десять шагов к успеху, и это шестой. Поди сюда.

Иван не шелохнулся, и егерь подступил к нему сам. Приставил лезвие под нижнюю челюсть, слегка надавил.

— Не разевай пасть, олень обосранный, — повторил он.

Иван сдавленно каркнул. Егерь отвел нож, оглянулся. Господин Лю заталкивал ком в швейцарский рюкзак. Он успел снять респиратор и теперь широко улыбался. Егерь надвинулся на Ивана вплотную, шикнул для верности, повернулся и направился в елки. Господин Лю принялся кланяться Ивану. Тому показалось, что с издевкой, хотя улыбка выглядела искренней и доброжелательной. Внедорожник заурчал и выехал на дорогу. Не выключая двигатель, егерь вышел, вернулся к ним. Вдвоем с господином Лю они подняли ведьму, и та, судя по вздувшимся жилам на их лицах, оказалась неожиданно тяжела. Швырнули в багажник, утрамбовали, захлопнули дверь.

Егерь обернулся, погрозил пальцем. Сел за руль. Господин Лю уже сидел рядом.

Внедорожник плавно тронулся с места. Иван остался стоять. Ему не пришло в голову напроситься в компанию.

Дорога выпрямилась и протянулась далеко. Иван смотрел, как они удаляются. Он увидел, как пошатнулась приличная ель. Как медленно накренилась и рухнула, перегородив трассу. С обеих сторон из леса высунулись лихие люди, вооруженные кто чем – рогатиной, дубиной, колом, топором. В зипунах и ушанках, обутые в болотные сапоги они посыпались на дорогу.

Но внедорожник рассудил по-своему. Взревев, он без особых усилий перевалил через ствол и стал стремительно удаляться. Из окошка со стороны водителя выглянула рука. Можно было ждать пальца, но она обозначилась до плеча. Вторая рука протолкнулась следом и рубанула по локтевому сгибу. Взлетел кулак. Внедорожник вильнул, но не съехал с маршрута и вскоре превратился в далекое пятнышко.

Тогда лихие люди обратили внимание на Ивана и развернулись к нему.

 

© октябрь 2019

Козырная масть

Робкое подражание Юзу Алешковскому по случаю его юбилея

 

— Дорогие присутствующие! Называйте меня просто – Игнат. Для меня большая честь и сюрприз выступить перед вами на семинаре «Успех как залог успеха». Постараюсь не обмануть ваших ожиданий и показать на личном примере, как выдержка, настрой на результат и минимальная смекалка позволяют добиться, прямо скажем, невозможного – даже выиграть, казалось бы, безнадежную партию у самого государства. Заранее прошу извинить за неприличные слова, которые, может быть, вкрадутся в мое исповедальное выступление. Бывает, что специфика моего бизнеса и общая атмосфера отечественного предпринимательства понуждают к их непроизвольному употреблению.

Я состоялся как организатор и владелец магазина сексуальных утех для дома и для семьи. Коллектив у нас маленький, всего двое – ваш покорный слуга и продавщица Злата Куевна, которая, скажу вам откровенно и не в порицание, есть просто опытная старая блядь с весьма удачно раскрывшейся коммерческой жилкой. Она продаст что угодно и кому угодно. До недавнего времени мы ютились в подвальном помещении дома, уже лет двадцать приговоренного к сносу, но в скором времени рассчитываем переместиться в престижный многоквартирный дом с парковкой и внутренней детской площадкой. В этом нам поспособствовал многогранный талант Златы Куевны – он же, признаюсь, нас едва не погубил. Тут выручила уже моя способность предугадывать курс и предлагать востребованные неожиданные решения.

К нам заходят разные посетители. Иные теряются, их приходится ориентировать и направлять. Другие робеют еще сильнее, но маскируют свою малодушную неуверенность повышенной развязностью, которая порой переходит в гогот и прочее жеребячество. Особенно, если заявляются парами. Дама жмется, а кавалер отважно приплясывает и строгим голосом задает нелепые вопросы. Зачем, например, у нас продается плюшевая корова? Какой в ней сексуальный навар и профит? Злата Куевна пожимает плечами, ибо ответ очевидный. Это просто сувенир для пожилых людей, у которых сексуальные подвиги уже в прошлом. Они страдают от ностальгии, а это им игрушка-пердушка. Можно отправить дедушке в деревню, пусть вспоминает функциональную молодость. При достаточном здоровье можно эту корову даже употребить… А то еще спросят про фаллические галстуки, про вагинальные передники – куда и по каким случаям их полагается надевать. Это вам решать, господа! Абсолютный простор для личной инициативы. Но перейдем к конкретному делу.

Повадился к нам один гражданин эконом-класса. Образцовый реликт, персонаж советского эстрадного юмора – может быть, инженер, или мелкий бухгалтер, а то еще участковый геронтопевт, начальник автоколонны, кандидат экономических наук, физик-ядерщик. Не исключено было, что вагоновожатый (оказалось, что нет). Пальтишко, шапчонка облезлая, авоська с пельменями, мощные линзы, развальцованные боты – мы так и прозвали его: Чикатило. Злата Куевна мигом просчитала всю недотепистость этого черта. Призналась потом, что рука сама потянулась за мотком бечевки и анальным лубрикантом. Очень хороший, говорит, немецкие моряки не нарадуются. Чикатило топчется, очки у него съезжают, шапка взопрела. Молчит. Склонился над прилавком до прямого угла, рассматривает пробки со стразами. Стрельнул коротким взглядом по корове. Есть у нас розовые анальные шарики большого размера – солидная такая гирлянда, похожая на елочную (можно использовать, между прочим). На этот товар он не выдержал, разинул рот, губа отвисла, взор остановился. Злата Куевна гирлянду с крючка сняла и давай растягивать, как чулок. Тут она для первого раза переборщила, и Чикатило ушел, не проронив ни слова. Злата Куевна мне говорит: помяни мое мнение, Игнат, он вернется. Может статься, даже не однажды. Я особенно не переживал. Вернется, не вернется – свет клином на нем не сошелся, мы таких наблюдаем систематически, они нам делают статистику продаж своей предсказуемой бесполезностью.

Злата Куевна оказалась права, он вернулся. Прав был и я – пришел еще много раз. История повторялась. Чикатило мало-помалу осмелел. В пятый или четвертый заход попросил инструкцию к мини-мячу с фаллической насадкой коричневого цвета. Мы давно поняли, что он – человек одинокий. Злата Куевна предложила ему Черную Виниловую Простынь для эротических игр и Качели Любви, которые вешаются на дверь, но он не заинтересовался. А в ней развился простительный азарт, и в этом нет ничего предосудительного, ибо свидетельствует о любви к делу и неподдельной лояльности к бизнесу. Я, говорит, его дожму. Рано или поздно, никуда он не денется.

И не делся. В один прекрасный день этот замурзанный черт, это бюджетное мудило явилось к самому открытию и купило чуть ли не все. Взял мини-мяч, взял игрушку «Музыкальный Шалун в виде фаллоса». Приобрел Чёрную Подушку для фиксации мастурбаторов, Анальную Вибропробку с дистанционным управлением и Анальную втулку из змеевика в футляре-матрёшке. Сгоряча прихватил даже Менструальную Чашу. Купил пердячую корову для дедушки, хотя его дедушка, как сам он признался в ответ на подсказки Златы Куевны, давным-давно преставился без всяких разнузданных игр и затей.

Будь у нас план, мы бы его выполнили в секунду. Чикатило не хватило рук, и он подогнал фургон, которым, как оказалось, управлял не знаю уж, на каких правах. Синий фургон с рекламой ветеринарной службы на борту и трафаретным девизом «За Родину!» на заднем стекле. Загрузив приобретенное, Чикатило дал по газам. Нам это не свойственно и сервисом не предусмотрено, но мы вышли его проводить. Фургон умчался, а Злата Куевна со вздохом призналась мне в нехороших предчувствиях. А женская интуиция, как многим известно не понаслышке, страшная вещь.

Как выяснилось в дальнейшем, у Чикатило не заладилось с гирляндой повышенного диаметра. Оторвалось колечко. Помочь ему было некому, он играл сам с собой, и ни в коем разе не в поддавки. Даже заперся от старенькой мамы. Когда у него развился инфаркт, у старой суки он развился тоже. И сразу за первым – второй, когда службы, которые она все-таки пригласила, взломали дверь. Тем не менее оба – мама и сын – оклемались, чем создали для нас колоссальную проблему. Дорогие присутствующие! Я вижу в зале много молодых, открытых лиц. Я наталкиваюсь на лучистые взгляды, в которых прочитываю желание и готовность заниматься предпринимательством, выбирать нестандартные решения и повышать планку. Но в молодости заключена и проблема. Вы не нюхали старой закалки. Возможно, вы уже ездили на стрелки и даже прикопали пару конкурентов, но вам невдомек, кто написал, как выразился классик, четыре миллиона доносов. А настрочили их такие, как мой Чикатило. Язык не поворачивается назвать его гондоном, ибо гондон – почтенное, полезное изделие, на которым мы делаем кассу.

Короче говоря, прошло какое-то время, по истечении коего ваш покорный слуга был арестован за возмутительное оскорбление государственной символики. По чьей наводке – этого следователь не стал и скрывать.

Тут мне придется дать пояснение. В любой частной инициативе желательно какое-нибудь ноу-хау, оно же – воображаемый ларчик с вполне осязаемым секретом. Был такой ларчик и у меня. Речь идет о личных связях с некоторыми производителями. Давнее знакомство, единство целей и средств – все это позволило мне в ряде случаев принимать индивидуальные заказы на изделия невиданные, существующие только в разгоряченном воображении. Сам я тоже не лишен фантазии, а потому в ассортименте содержался предмет, которым больше не торговали нигде. То есть нечто подобное, конечно, давно существует, но модель моя собственная, плод моего индивидуального бессознательного. Это так называемая «вилка», фаллоимитатор двойного проникновения. Применяется он, как нетрудно сообразить, при гетеросексуальных контактах, но это – скажу, забегая вперед – необязательно. Чикатило не обошел вниманием этот предмет и усмотрел в нем сходство с государственным гербом, на которое и обратил внимание заинтересованных лиц. Так и написал прямым текстом, гнида: используем в сношениях символику, священную для политически грамотных граждан.

Чуете, каким веком запахло? Не чуете, откуда вам знать. Я вам отвечу: это даже не тридцатые годы минувшего столетия, это где-то на стыке нэпа и продразверстки.

Посуди сам, сукин ты сын, говорит мне следователь или кто у них там. Вот тебе головы разнонаправленные, вот основание, вот крыла!

Я бы его посудил, будь моя воля, да где судья, а где мы. Но вижу, что истинно – при достаточно извращенном восприятии мира в моем изделии легко заподозрить сходство с великой отечественной птицей. Два слегка искривленных дилдо с нижними боковыми наростами для дополнительной стимуляции. Совсем уже снизу – упор. Ограничитель, как у ножа. И короткая ручка, шишечка. Если правильно сориентировать эксперта в сексуально-идеологическом рассуждении, то вывод напрашивается однозначный – диверсия. Тут можно приплести что угодно – и экстремизм, и при желании шпионаж. После перерыва у нас будет практическая часть, деловые игры. Сможем поупражняться в применении разнообразных статей. А пока поднимите руки – какие прозвучат предложения насчет моей предельно паскудной ситуации? Что ответите? Чем возразите, как оправдаетесь перед страной в лице таких пидарасов?

Не вижу леса рук. Почему-то не удивлен. Осмелюсь предположить, что в лучшем случае вы уйдете в глухое отрицалово, а скорее – повалитесь на колени, да начнете блажить: черт попутал, умысла не имел, давайте как-нибудь договоримся на личном взаимовыгодном уровне. Кстати сказать, последнее – вариант, но только не в том смысле, о котором вы думаете, а в моем широком. И я не стану вас томить и растягивать латекс. Вы спросите, что сделал я? Выложил козырную масть. Моментально признался. Да, говорю, так и есть. В руках вы держите тот самый символ. Имею только добавить конкретности: изделие это из пробной партии, предназначенной для нашей молодой, но уже заслуженной жандармерии. Моя личная инициатива, с каковой я еще просто не управился предстать пред очи вашего высокого начальства. Сей, с позволения выразиться, условный крылатый хищник есть инструмент углубленного дознания и профилактического воздействия, который в грамотных руках ощутимо ускорит судопроизводство и повысит статистику раскрываемости. Пригласите, требую, кого-нибудь уровнем повыше вашего. С полномочиями решать государственно, а не в пределах милицейского обезьянника.

И вижу я, сказав так, что мой следователь поплыл. Попался. Деваться ему некуда. Глаза забегали, руки зашарили. Тут уже дело под сукно не положишь, но и ходу ему не дашь. Долго ли, коротко – доставил он мою персону к начальству. Ну, а там уже пошел вполне конкретный деловой разговор с бизнес-планом и сроками поставок. Я не буду углубляться в эту арифметику.

Это, дорогие мои вольноопределяющиеся, вам наглядный пример творческого подхода к беспощадной действительности. Без этой искры вы не бизнесмены, а лагерная пыль. В лучшем случае – слякоть. О, вижу руку. Внимательно слушаю, какой у вас вопрос? Так я и думал. Вам интересно знать, что было дальше. Вы, бедолага, ничем не лучше старой бабки перед экраном мыльной оперы. Какая разница? Хорошо, я отвечу. Да многие, уверен, уже и сами знают, благо сталкивались с последствиями лично.

Изделие поставили на поток, а пенки со сливками, естественно, потекли в единственном направлении вашего покорного слуги. Девайс прошел десяток экспертиз, включая санитарную. Отныне им оснащены все подразделения правоохранного воздействия. Я внес в конструкцию небольшие изменения. Коль скоро контакты приобрели, в основном, однополый характер, мне жаловались на некоторые неудобства собственно вилки, и я добавил объединяющую корону. Впрочем, многие говорили, что отлично обходятся и без нее. Еще я приладил державу и скипетр. Позолотил, обозначил солидность, плюс пара-тройка других мелочей. Я очень чутко прислушиваюсь к нареканиям. Достаточно одного. Как-то раз мне не то что пожаловались, а просто с досадой сообщили, что некий молодой сотрудник переусердствовал с изделием и повредил плечо. Нельзя ли, намекнули, как-нибудь автоматизировать процесс, дабы смирительные службы не прилагали физическую силу вообще? Ну, чтобы хлопали крылья или еще что-нибудь? Я пошел дальше. Я изготовил совершенно новый прибор с батарейкой на пятнадцать суток работы. Видели детские вертушки на палочке? Ветер дует, лопасти крутятся. У меня принцип тот же, только ветер не нужен. После полостного сокрытия в нарушителе лопасти приводятся в движение простым нажатием кнопки.

Меня похвалили, однако сделали замечание, и снова пришили символизм. Лопастей, мол, четыре штуки, и очень похоже на свастику. Я спорить не стал – наоборот, полностью согласился, и добавил еще столько же. Свастика, говорю, теперь будет сугубо славянская, допустимая — солнцеворот. Это устроило заказчиков. Правда, на поток пока не поставили, упрятали в закрома. Еще не время, сказали, обнажать наши корни, но ты, Игнат, соображай и дальше с прицелом на многолетний постмодерн.

Перерыв, господа. Потом, как и обещано – тренинг. Предвкушаю знакомство с вашими новейшими технологиями. Мы попытаемся оценить их практичность в сопоставлении с описанной.

 

© октябрь 2019

Грибница предков

Прилетела ворона. Села на ограду.

Пришли кладбищенские коты, они почуяли мясное.

Припорхнул мотылек.

Слепни пели, как высоковольтное электричество.

— Здрасьте, — сказала им всем Капитолина Проновна. Сказала ворчливо, но ласково.

Ворон Воронович нарубил колбасы.

— Иди сюда, кис-кис.

Звать было не обязательно. Коты уже зависли в прыжке.

Ворон Воронович вынул внушительный носовой платок и промокнул лысину. До погоста от автобусной остановки набиралась верста. Жара стояла такая, что пришли уже мокрые. В дрожащем небе мерещился жаворонок, а где-то рокотал невидимый трактор. Зыбкая знойная перспектива предлагала вечный покой.

На могиле разгулялся борщевик. Он вымахал до плеча Ворону Вороновичу. Отступили даже кусты.

Но за тем и приехали: Ворон Воронович сбросил рюкзак, вынул перчатки, лопату, грабельки. Капитолина Проновна повязала косынку. Они сноровисто взялись за дело, и общий кладбищенский паралич нарушился, вскипел локальным пузырем. Резиновые сапоги утвердились в раковинах, из-под подошв полезли черви. Осыпались улитки. Насекомая нечисть зародилась мгновенно, из пустоты – докучливой тучей.

Ворон Воронович сунулся в самую гущу. Борщевик захрустел. Вскоре открылось надгробие: «Мякотка Прон Амурович». Капитолина Проновна не отставала. Она, работая ножом, обнажила других – Увара Амуровича и Прасковью Проновну.

Расправили мусорные мешки.

Затолкали туда сорняки пополам с черноземом, прошлогодние цветы – искусственные, однако увядшие. Ворон Воронович вооружился маленькой     пилой и подпилил сирень.

Кто-то попискивал в ветвях.

Ворон Воронович еще орудовал грабельками, а Капитолина Проновна уже расстелила скатерку. Поставила беленькую, разложила огурчики, помидоры, лук. Чеснок. Вынула соль.

Ворон Воронович, отдуваясь, присел на лавочку и начал шинковать колбасное кольцо.

— Кис-кис.

— Кушайте, кушайте, — кудахтнула Капитолина Проновна.

— Они это, — уверенно заявил Ворон Воронович, присматриваясь к котам. – Увар Амурович и кто-то еще.

Ворона каркнула.

— На, Прасковьюшка!

Капитолина Проновна покрошила хлеб.

Ворон Воронович вздохнул облегченно и глубоко. Ему стало очень хорошо в тени густой, сумрачной зелени.

Он наполнил стопарики.

— Земля пухом, — выпил, и Капитолина Проновна тоже.

— А ты кто будешь? – спросил Ворон Воронович у зеленоватого жука, присевшего на помидор.

— Дядюшка это, дядюшка, — моментально определила Капитолина Проновна.

Ворон Воронович опрокинул второй стопарик.

— Ну что ж, пора и за дело!

Он снова взялся за лопату.

— Голову повяжи, напечет. Пекло такое.

Ворон Воронович прикрылся кепочкой камуфляжной раскраски. Штык лопаты вошел целиком и сразу, земля здесь была хорошая. Не прошло и четверти часа, как Ворон Воронович зарылся по пояс. Его движения выглядели привычными, наработанными. Время от времени он прихлопывал изъятую почву лопатой. Даже мошкара прониклась к нему уважением и временно отступила. Трактор урчал. На далеком шоссе шуршало летнее движение.

Ворон Воронович неуклюже выкарабкался из ямы. Капитолина Проновна смотрела на него, не мигая, и жевала лучок.

— Ну, что Капитолина, поебемся? – деловито спросил Ворон Воронович.

Она приставила козырьком ладонь и прищурилась на солнышко.

— Давай, Воронушка. Уж полдень.

Кряхтя, Капитолина Проновна спустилась в яму. Ворон Воронович молодцом спрыгнул следом.

Всеобщее движение замерло. Возможно, что-то и двигалось – даже наверняка, но незримо, с прежними звуками: далекий рокот, шорох, зуй. Почти неслышно шелестела листва. Минут через пять звуков стало чуть больше. Капитолина Проновна вздыхала, и эти вздохи шли как бы из сердцевины земного шара. Ворон Воронович коротко вскрикивал, как направляющий на марше.

Снаружи ничего не было видно. Только слышно, как ворочались в яме.

…В скором времени оба вылезли, вконец разгоряченные, красные, мокрые, с давлением под двести.

— Не докопал. Все бока охуячила.

— Там корни.

— Ты притопнул?

— Сразу, как вытекло. Доставай.

Капитолина Проновна полезла в рюкзак. Вынула и поставила на столик основное, из-за чего и взмок Ворон Воронович: пятилитровую банку с толстым чайным грибом.

— Надо, чтобы цельный скользнул, аккуратно… не как в прошлый раз.

— В прошлом году тоньше был.

— Перестань, нормальный. Сантиметра три.

— Подержи.

Подрагивая коленями, Ворон Воронович принял банку. Коты уж давно удалились, вороны не стало. Капитолина Проновна распустила бантик, сняла бумажку. Подцепила крышку, откупорила.

— Ну, с Богом! Льем!

Чайный гриб выскользнул и шлепнулся на черное, земляное дно ямы. Настой, его питательная среда, всосался немедленно. Стало, как прежде, только еле виднелось что-то бесформенное.

— Устал? – озабоченно спросила Капитолина Проновна. – Давай вместе.

Они взялись за лопату, поочередно. Быстро засыпали, утрамбовали, вернулись за стол. Ворон Воронович налил себе третий стопарь, и Капитолина Проновна не осадила его. Сама себе тоже налила.

Пожевали лук, помидор. Немного колбасы.

— Прошлый год все иначе было, — сказал Федор Воронович. – Сыро, и гриб развалился.

— Он сросся заново небось

— Небось.

— Но нынешний шлепнулся целый.

— То-то же.

— Как думаешь, до Москвы дорастет?

— Дорастет. Уже прошлый дорос. Сколько лет его льем?

— Уж двадцать, слава Богу, — с достоинством припомнила Капитолина Проновна.

Ее облетел шмель. Примерившись, передумал и ушел в молоко.

— До Саратова, значит. Нет, дальше. До Читы!

— До Саратова дотянулся позапрошлогодний. Когда мы ездили с Леонидом Павловичем. Нет?

— Пожалуй, да. Теперь до Москвы! Да куда там. До Архангельска.

— Тебе, Воронуша, хватит.

— Не лезь, блядь. До Варшавы!

Капитолина Проновна перестала лезть и выпила, но не до дна.

— Там еще город есть… До Европы, короче!

— Даст Бог, через пару лет… До Мадрида!

— До Вашингтона!

— До Мехико!

— До Австралии, мать ее!

— До пингвинов! Пизда им!

— До Марса, Капитолина! Дай-то Бог!

 

(c) июль 2019

Жираф

Никто не сомневался, что Жак Бюжо примкнул к санкюлотам по случаю достаточной общности убеждений и настроений. Дело, однако, было не только в них. Довольно скоро выяснилось, что основной интерес в этой каше Бюжо проявляет к замечательному изобретению доктора Гильотена. И ладно бы, пусть его, не один такой, но увлечение Бюжо оказалось еще специфичное. Спокойно соглашаясь с общим желанием отсечь побольше аристократических голов, он отбирал для себя исключительно тех, кто отличался необычно длинной шеей.

Заметили это не сразу.

Однажды глубокой ночью, когда смерть расправила над Парижем огромные, черные, кострами подсвеченные крыла, Гастон Кавелье обратил внимание на очередь, которая выстроилась к одной из многих гильотин.

— Это что за жирафы? – нахмурился он.

Его товарищ Луи Пикард остановился, всмотрелся и озадаченно сдвинул на затылок колпак.

— Да это Бюжо!

Подошли поближе, гонимые любопытством. Аристократы обоих полов покорно ждали, когда место освободится. Жак Бюжо – низкорослый, румяный, улыбчивый, приятно упитанный – приплясывал за устройством, стараясь не слишком утомлять роялистов длительным ожиданием. Корзина уже была наполовину наполнена.

Пикард покосился на голову, лежавшую сверху. Возможно, дело было в игре теней, но и она загадочно улыбалась.

Революционный гражданин Бюжо перестал танцевать и со скромным лицом отступил в сторонку.

— Кто они? – осведомился Кавелье, хотя и так было видно.

— Враги революции, — сладко пропел Бюжо.

Немного постояв и полюбовавшись на строгое правосудие, граждане Кавелье и Пикард удалились. В скором времени поползли слухи. Бюжо призвали к ответу. Выразив общее удовлетворение его деятельностью, от него потребовали разъяснений насчет некоторой предвзятости в отборе казнимых.

Бюжо прорвало. Очевидно, он долго копил пылкие чувства и обрадовался возможности воодушевить остальных. Ответ не полился – хлынул.

По его словам выходило, что шея – особенная, ни с чем не сравнимая часть тела в эстетическом смысле, в медицинском, характерологическом, техническом и правовом. Перерубать ее – тоже особое удовольствие, доступное избранным. Но он, Бюжо, всей душой разделяет идеи равенства, избранным быть не желает, а потому готов поделиться чувствами. Усекновение голов – дело полезное и нужное, но это побочный плюс, а главное это волшебный миг рассечения длинной шеи. Тонкий стебель, способный в любую минуту сломаться, чудодейственно сохраняется в целости и сохранности, несмотря на множество бытовых опасностей, которые подстерегают носителя на каждом шагу. Переломить его вопреки изощренному провидению – миг высочайшего торжества разума над изобретательной, но бесконечно глупой природой.

Дальше Бюжо обстоятельно расписал хруст, чавкающие звуки, опасность чрезмерного проседания этого стебля в самый ответственный миг и прочие радости. Собрание сочло его сумасшедшим и довольно быстро утомилось. Деятельность Бюжо назвали в общем и целом целесообразной, а что касалось его небольшой причуды, то она этому делу ничуть не препятствовала – наоборот. Да и в среде аристократической длинная шея встречалась чаще, чем у простолюдинов, которые скорее рисковали сломать ее в пору сурового возмужания.

О Бюжо быстро разошлась молва. Работал он споро, и нашлось много желающих сделать ему приятное. Тех врагов революции, чья шея более или менее удовлетворяла его запросам, перенаправляли к нему. Таких, к сожалению, становилось все меньше, и вот они перевелись почти начисто.

Жак Бюжо захандрил. Получая материал второсортный, он обходился с ним абы как. Порой и вовсе не смотрел на линию разреза, так что она пролегала через уши, плечи, виски, а то и совсем в стороне. У Бюжо испортился аппетит, на щеке выступил фурункул. Он больше не приплясывал и с растущей тоской таращился в небеса. Однажды там, соблазняя его пропорциями, пролетел недоступный журавлиный клин. Перехватив его изголодавшийся взгляд, товарищи поняли, что пора принять меры.

Им пришла в голову мысль опустошить королевский зверинец. В конце концов, тамошние обитатели раскрашивали возмутительное безделье ненавистных аристократов, а потому были достойны разделить их участь.

Бюжо ожил.

В его распоряжение поступили фламинго, страусы и жираф. Доставили еще змей, у которых расплывчатость анатомии в смысле шеи компенсировалась сонной и прожорливой контрреволюционностью. Какое-то время Бюжо блаженствовал, заставляя себя не думать о вынужденном спуске на одну, а то и на три-четыре эволюционные ступеньки.

— А где же у него шея? – коварно спросил у него ехидный гражданин Лафар, кивнув на удава.

— Шея там, куда опустится меч революционного правосудия, — ответил Бюжо, и Лафар прикусил язык.

Но опять не сдержался, насмешник.

— Что будешь делать, когда и эти закончатся? Может, пора обратиться к другим частям тела? В человеке бывает много чего длинного…

Бюжо наградил его взглядом острым, оценивающим взглядом.

— Не исключено.

Лафар отступил, но в конечном счете оказался прав. Животные закончились. Больше других Бюжо порадовался жирафу. Заручившись помощью нескольких дюжих ребят, он потратил на эту каланчу не один час, ибо рассудил, что такой экземпляр заслуживает многократной казни. Но и это удовольствие кануло в прошлое. Вскоре Бюжо стал чернее тучи. Тоска грозила перерасти в нервную горячку, когда случился сюрприз. Не то в подвале, не то в мансарде был отловлен доселе скрывавшийся отпетый аристократ  с шеей настолько длинной, что сочувствующие Бюжо даже вздрогнули от восторга.

Его приволокли в час унылый и поздний, когда расстроенный Бюжо заканчивал шинковать последнего удава. Он мыкался с рептилией довольно долго, но и к ней успел охладеть.

— Ты только полюбуйся, Бюжо! – крикнул все тот же Лафар.

Нож завис в положении «к бою», удав был брошен и забыт. Околдованный Бюжо закружил вокруг аристократа. Тот и вообще был долговяз, продолговат не только удивительной шеей, и Бюжо восхищался им с запрокинутой головой. Враг революции держался тихо, заранее смирившись с участью. Он потому и прятался черт-те где, что много слышал о Бюжо и в этой своей участи не сомневался.

— А принесите-ка краски, — задумчиво проговорил Жак, вспоминая жирафа. Жираф оставил в его памяти неизгладимый след. – Найдите. Коричневой, а лучше охры.

После недолгих пререканий Кавелье, ругаясь, ушел на поиски краски. Через час он вернулся под лай недобитых собак и карканье недосягаемых ворон. Принес он полное ведро какой-то мастики, которая зловеще сверкнула на полыхавшем в бочке огне. Предусмотрительный Кавелье не забыл прихватить и малярную кисть.

— Вот, разденьте его, — приказал Бюжо.

Товарищи подчинились и сорвали с аристократа камзол, давно потерявший блеск, а также те самые кюлоты, без которых обходились сами. Парик полетел в кровавую лужу. Аристократ остался стоять в чем мать родила. Он был парализован страхом и не заботился прикрывать причинное место.

Тени плясали на нем. Бюжо взял кисть. Он обмакнул ее в мастику и нанес несколько смелых мазков. Больное воображение вполне могло соотнести результат с пятнистой шкурой жирафа.

— На колени, — скомандовал Бюжо.

Воображаемый жираф начал приобретать зримые очертания.

— Так, так, славно.

Кисть запорхала.

Не прошло и пяти минут, как аристократ покрылся ржавыми кляксами. Бюжо отошел и критически прищурился. По его мнению, получилось очень недурно. Тут его отвлек шум. Волокли кого-то еще.

— Брось своего жердяя, Бюжо! – крикнул из темноты гражданин Фурнье. – Вот тебе задачка позаковыристее!

Отряд выступил на свет. Он захватил нечто невиданное. Аристократа, конечно, но совершенно иного – полную противоположность тому, что имелся. Этот был круглый, как шар, и шеи у него не было вовсе. Он сильно смахивал на жабу. Мясистые мочки ушей переходили в щеки, а щеки – в плечи. На шею не было ни малейшего намека. Подталкиваемый мушкетом, враг народа выкатился на сортировочный пятачок. Он отдувался, потел, с жилета отлетела пуговица, а грязноватый бант сбился.

— Что скажешь, Бюжо? – осведомился Пикард. – Этот тебе, полагаю, не по зубам! Попробуй, найди у него шею.

Переход на новые рельсы свершился мгновенно. Прибывшие, сами того не зная, успешно применили к Бюжо врачебные техники будущего. Он приблизился к диковинному пленнику на цыпочках. Да и все удивились, рассмотрев аристократа получше. Его принялись поворачивать так и сяк, отступать, прицокивать языками и приговаривать «о-ла-ла». Тараща глаза, аристократ вертелся волчком.

Бюжо, захваченный неизведанными возможностями, разрумянился на глазах. К нему вернулся аппетит, и в животе у него заурчало.

Неприкаянный жираф кротко маялся в стороне. Он перетаптывался и ждал.

— С этим-то что? – спросил Кавелье.

От него отмахнулись.

Тогда Кавелье поворотился к жирафу, заложил в рот два пальца и свистнул.

— Пошел!

Жираф сорвался с места и поскакал. Шарахаясь от собственной тени, петляя, он быстро растворился во мраке.

 

© июнь 2019

Памятные деньки

С надрывом:

— Могу я к вам, мужчина, обратиться? Могу спросить?

Сирота с ударением на «о» – такая была у него фамилия — покосился.

— Спросите, что ж.

— Вы здешний? Откуда вы?

Сирота огляделся, замявшись. Сквер был чужой, а район – родной. Подбирая правильный стиль, он присмотрелся к вопрошавшему.

— Типа, — ответил.

Можно было и не присматриваться. Тот опустился перед скамейкой на корточки.

— Ну, то есть, наш? А разрешите присесть?

— Да пожалуйста, — недовольно буркнул Сирота.

Вопрошавший угодливо осклабился и быстро устроился рядышком. На вид ему было лет тридцать-шестьдесят. Кепочка, плоское лицо цвета серой муки – неподвижное всем, кроме губ. Такие же пасмурные, но цвета уже асфальта, они змеились, кривились, без надобности размыкались и схлопывались.

Над сидящими зашелестел клен. Смеркалось.

У немецких писателей было бы сказано: «К нему подсел незнакомец с глазами, полными темными огня; на впалых щеках играл нездоровый румянец; волосы были аккуратно зачесаны на висках, а лоб возвышался матово-бледный, с одинокой морщиной». «Позвольте к вам обратиться», — сказал бы этот незнакомец не без пыла и с затаенной тревогой.

Плоский длинно сплюнул и спросил закурить.

— Сигареты где-то оставил, — повинился он и гулко охлопал себя по бокам.

Сирота дал.

— Я тоже здешний, — сообщил сосед. – Здесь народился, здесь вырос. Отсюда призвался, здесь присягал, сюда вернулся, отсюда сел…

Сирота ответил неопределенным мычанием. Он сразу начал побаиваться незнакомца и решил ему ни в чем не перечить. Припомнил разные словечки и понятия – вынуть лопатник, поставить на перо, пацан ровный и пацан резкий. Сирота плохо разбирался во всех этих вещах и не хотел, что называется, упороть косяк. Одно неосторожное слово – и учинят ему спрос.

— А тебя вижу впервые.

Сирота глянул в сторону: нет ли кого на подходе. Нет, они были одни. В дальнем конце аллеи молодая мамаша катила к выходу коляску. Промелькнул гражданин в бесформенной куртке, выгуливавший хорька.

— Говорю же, что местный, — вдруг уперся Сирота.

— Да я и сам вижу, брат, ты чего, я ничего, — залопотал плоский. – Просто раньше не пересекались – делов-то! Теперь познакомились, теперь уже родные души. Буду тебя знать. И ты меня. И помнить будем друг друга. А как иначе, скажи? Как, если не помнить?

— Это само собой, — кивнул Сирота.

«Зачем я сижу? – пришло ему в голову. – Пора уходить отсюда».

Сосед, словно – а может быть, и точно – что-то почувствовав, его опередил.

— Вот что это за место, скажи, если местный?

— Сквер, — пожал плечами Сирота. – Парк. Столетия комсомола.

— Так, а раньше?

— Раньше – когда?

— Ну, сорок лет. Полвека. Или подальше.

— Не знаю, — сказал Сирота.

— Не помнишь, — поправил плоский. – Если местный, то не можешь не знать. Просто не помнишь.

Он помолчал и вдруг быстро спросил:

— Ебнуть хочешь?

— А у тебя есть? – с несвойственной ему дерзостью парировал Сирота. Он не хотел, но слова прилетели сами.

— Нету. Давай продолжим: так что тут было? Ты не срывайся, посиди и подумай.

— Говорю же – не знаю! Не помню.

Плоский пожевал губами, каким-то бесом ухитряясь кривиться при этом в улыбке.

— Все вы такие, — произнес он.

— Какие? Кто это — все? О чем вообще разговор?

— О том, что кладбище здесь. На косточках отдыхаем, курим, разговариваем. Часовенку видишь?

Сирота молчал.

— А памятный камень видишь? Вон он. А вон там полевая кухня. А справа фонтан. Видишь, он пентаграммой? Вон еще памятник Убою. Помнишь, кто такой Убой?

— Помню.

— Скажи! Закоротило? Потому что не помнишь. Потому что память не дорога ни хера.

Плоский уже давно перестал курить. Его зрачки, до этого бирюзовые, стали черными и огромными, в половину белков.

— Ладно, — сказал Сирота. – Это Виктор Талалихин. Почему Убой?

— Потому!

Плоский немного придвинулся.

— Вот здесь, — произнес он с шепелявым нажимом, — похоронен мой батя. Отец, понимаешь? Знаешь его? Помнишь о нем? Батю моего, маленького совсем, пяти еще годков, схоронили здесь, свезли на саночках в вечную мерзлоту. Спеленали, перехватили шпагатом и повезли по снегу, по льду, мимо прорубей и троллейбусов. Ты это помнишь?

Сирота, уже твердо решивший сию секунду уйти, решил задержаться и уточнить.

— Постойте, как это – пяти годков? Вашему отцу было пять годков, когда его схоронили? Как же тогда?…

— А так! – дохнул на Сироту сосед. – Почему не носишь опознавательный знак? Где твоя лента? Батю зарыли, мама откопала, зубами грызла мерзлоту, ломала ногти и пальцы… Выкопала, а ягодицы съеденные! Квадратами вырезаны! Она у него из яиц отсосала, и я родился… Они были твердые, как орехи, яица его…

— Но даже если так, то как же вы… погодите. Сколько же было вашей родительнице? Отцу, если я правильно понял, пять…

— Родина – моя родительница! Мать она мне! Спрашиваешь, как? Очень просто, без вывертов! Отогрела во рту! Уселась под Убоем и отогрела! Пред ликом Всепитая Мученика – вон она, часовня! Как отогрела, так повстречала его в аллее…

— Кого?

— Да Всепитая! – с издевкой ответил плоский, придвигаясь уже вплотную. – Батиным семенем благословил ее Всепитай… Наполнил ейное чрево во утешение скорбей, во исполнение и послушание…

Сирота встал.

— Счастливо оставаться, — бросил он и зашагал прочь.

Успело порядком стемнеть, и черные липы неодобрительно дрогнули кронами, когда Сирота заспешил по аллее к выходу. Вскоре он различил шаги позади.

— Сука, — послышалось.

На ветру качнулся фонарь.

— Блядь, — донеслось.

В спину ударил камень. Сирота оглянулся. Плоский шуршал по гравию, не поднимая ног. Сирота втянул голову в плечи. Он успел увидеть, как плоский сгреб с обочины собачье дерьмо.

— Сука безродная!

Сирота остановился, развернулся, о щеку шлепнулось.

— Отстаньте от меня! – крикнул он. – Проваливайте к черту!

Недавний сосед увеличился в размерах. Его лицо уподобилось изрытой метеоритами луне.

— Саночки! – просвистел он. – Вон они стоят! Седлай их, паскуда!

Сирота различил в траве изуродованные временем, еще по зиме выброшенные санки. Необычно большие. Они вросли в землю и стали похожи на детскую горку. Он побежал, но выход начал отдаляться в окружении столпившихся фонарей. Звучавшие сзади шаги ускорились, переросли в тяжелый топот, и больше Сирота уже не оглядывался до самого дома, у двери которого ему поневоле пришлось задержаться, чтобы достать ключи. Тут его сбило с ног что-то мягкое и чрезвычайно увесистое, а он уж себе рисовал, как захлопнет дверь и в прихожей отдышится, прислушиваясь к царапающим звукам.

 

© май 2019

Немая сцена

У театрального подъезда ревизор притормозил и неодобрительно покосился на выставленный репертуар, где тоже значился ревизор, а он не жаловал кривляния и насмешек над мундиром. Тротуар был усеян окурками и пивными банками. Мела поземка, посвистывал ветер. Было шестое января, и город смахивал на вяло, нехотя оживающий труп.

Ревизор толкнул стеклянную дверь и вошел. Никто его не встретил. Он заглянул в фойе, и там царил кавардак. Растрепанные, чумазые дети пялились в девайсы. Их подвыпившие родители – главным образом, отцы, отряженные на утренник в наказание за новогоднее свинство – бродили полупьяные, курили, некоторые дремали на банкетках. Ревизор посмотрел на них не без зависти. Потом отвернулся и направился к двери с табличкой «Администрация». Требовательно постучал. Из-за нее развязно откликнулись:

— Открыто.

Ревизор вошел. Он коротко представился:

— Роскомнадзор.

Несвежего вида мужчина с дежурной угодливостью перегнулся через стол:

— Директор театра, он же главный администратор и художественный руководитель. Лауреат. Я вас внимательно слушаю.

— Позволите присесть?

— Кто же вам запрещает?

Ревизор опустился в кресло и сцепил кисти на выпуклом животе. Покончив с предисловиями, он перешел к сути, и голос у него стал зловещим.

— Нам пишут жалобы. Уже вторые сутки, и количество растет. Это настоящий шквал. Звонков тоже много. Волнуются, переживают – что случилось с их отцами, мужьями, женами, детьми и внуками? Их нет уже пять суток. Чем вы тут занимаетесь?

— Ожидаемый вопрос, — кивнул администратор. – У нас договоренность с министерством передовых технологий, и все вопросы – к нему. Мы испытываем новое устройство. Как сейчас принято выражаться – девайс. Это сюрприз. Мобильное приложение. В дни школьных каникул.

— Доберемся и до министерства, — пообещал ревизор. – Что за устройство?

— Это своего рода пульт дистанционного управления. Позволяет ставить спектакль на паузу.

— Зачем?

— Ну, мало ли. Кто-то устал, захотел в туалет или проголодался. Кому-то нужно позвонить. Перекурить. Перекусить в буфете, осмотреть экспозицию.

Ревизор неопределенно махнул рукой:

— Это они там экспозицию осматривают? Пьяные, как свиньи! Дети шляются без присмотра, тыкают в свои кнопки…

— Так антракт, — улыбнулся лауреат. – Сейчас дадут звонок, и они с грехом пополам потянутся обратно.

Действительно, раздался звонок.

— Ну, не все, — уточнил администратор. – Но спектакль худо-бедно продолжится. И будет идти, пока кто-нибудь снова не остановит.

— Пять суток, помилуйте!

— Ну и что? У нас отличный буфет. Канализация в исправности, недавно ремонтировали. Да посмотрите сами, сейчас начнется!

Звонок повторился.

Ревизор мрачно встал, расстегнул пальто, снял шапку.

— Что у вас идет?

— «Доктор Айболит», — улыбнулся администратор. – Его новогодние приключения. Вы сами увидите, актеры трудятся на износ! В буквальном смысле.

— С чего бы вдруг? Такая сложная пиеса?

— Не очень сложная, но им никуда не выйти. Постоянно замирают. Вот кому впору жаловаться! Но они верны театральной стезе, и это настоящий трудовой подвиг.

Они вышли из кабинета и проследовали в фойе.

— Не бегай так, ушибешься, — заботливо бросил администратор какому-то малышу, который тупо сидел и икал, таращась на гору конфетных фантиков. На пухлых щеках расцветали красные аллергические пятна.

Ревизор посмотрел налево, направо. Из-за угла торчали ноги, кто-то лежал. Пол был усыпан серпантином и конфетти, валялся чей-то дурацкий колпак. На стопке театральных программок стояла полупустая бутылка с нахлобученным пластиковым стаканчиком. В другом углу было наблевано, плавал табачный дым.

— Это да, — не замедлил сознаться администратор. – Это у нас вопиющее нарушение, но с нарушителей и взыщем. Все их мерзости записываются на камеру.

Двери в зал были распахнуты. Внутри царил полумрак.

— Возьмите бинокль, — шепнул администратор.

На сцене стоял в полусогбенной позе Доктор Айболит. Очередная пауза застала его в таком положении, и теперь ему было не распрямиться. В зал струился сложносоставный, тяжелый запах немытых тел и выделений.

— Это Африка, деточки, — прохрипел, держась за поясницу, Айболит. – Здесь живет Бармалей!

— Ой, ой! – запищала Обезьяна Чичи. Ревизор рассмотрел в бинокль, что у нее мокрые штаны. – Давайте позовем Деда Мороза и Снегурочку!

— Это идея! – обрадовался изможденный Айболит. – Ну-ка, дружно: Сне-гу-роч…

Он снова замер. И Обезьяна окаменела. Еще замерли Витя и Маша, испуганно обнявшиеся; завис выглядывающий из кулис Бармалей. Парализовало Бабу Ягу. Бегемот, почему-то наряженный приблатненной шпаной, так и не поднялся с корточек. Крокодил вытаращил глаза. Он как раз собрался проглотить солнце в исполнении огромного фрукта под названием «помело», но не успел. Его зеленое рыло начало медленно наливаться синевой. Из неуклюжих лап со стоном вывалилась гармошка.

— Опять! – послышался чей-то недовольный глосс. – Хорош тормозить!

— Я поссать схожу, ладно? – агрессивно ответил другой.

Дети взялись за планшеты. Глухо звякнули стаканы, кто-то чиркнул спичкой. Зазвучали приглушенные разговоры. В Бармалея бросили пластиковую пивную бутылку. Тот не шелохнулся, бельэтаж лениво заржал.

— Видите, все довольны, — заметил администратор. – Можете поговорить и убедиться, если вам этого мало.

Ревизор молча взирал на происходящее. Его кулаки медленно сжимались и разжимались.

— Вы заплатите миллиардный штраф, — выдавил он.

Действие возобновилось.

— Разбойники, ко мне! – заблажил Бармалей.

Крокодил выплюнул плод и прерывисто задышал. Бегемот сел, у него отнялись ноги. Витя и Маша собрались расцепиться, но у них свело руки.

— Снегурочка! Снегурочка! Снегуроч…

Очередная немая сцена застигла труппу в новых, не менее нелепых позах, с выпученными глазами.

— Вы слышали? – повернулся к администратору ревизор. – Один звонок – и вас навсегда закроют. Не затрудняйтесь поисками места, вас еще сразу и посадят…

— Да полно вам! – испугался администратор. – Сейчас все исправим. Тут до конца осталось всего ничего. Постойте здесь, я поставлю на паузу зал…

Он поспешил на сцену, никто не обратил на него внимания. Очевидно, его приняли за зрителя, который решил поучаствовать в пьесе и покривляться среди беспомощных актеров. Должно быть, такое уже случалось и даже приелось.

Администратор вложил в руку Айболита смартфон. Пощекотал экран, и ситуация волшебным образом изменилась. Все сделалось наоборот: зал оцепенел, а сцена пришла в движение.

Айболит с усилием разогнулся.

— Уфф, — блаженно выдохнул он.

Витя и Маша разомкнули объятия. Им было обоим под сорок, и Витя страдальчески взвыл от затянувшейся эрекции.

Обезьяна спрыгнула в зал и подступила к какому-то папе. Тот остекленело смотрел перед собой, держа в руках блюдечко с бутербродом. Туда Обезьяна и харкнула.

Айболит расстегнул чемоданчик, вынул шприц и хирургические инструменты. Тоже начал спускаться в зал.

Из кулис потянулись осатаневшие разбойники во главе с Бармалеем.

— Это у меня настоящая сабля! – заверил безмолвных зрителей Бармалей.

Он прыгнул и очутился сразу в четвертом ряду. Свистнул и чавкнул клинок.

— Не трогайте Роскомнадзор! – спохватился администратор, но никто его не услышал и слушать не стал.

(c) апрель 2019

Противостояние

Иван Иванович, эйджист и лукист, прославился скандальными статьями в адрес всевозможных уродов. Статьи эти были разоблачительными, клеветническими и высокомерными.

Как-то раз Иван Иванович вышел из дома. За порогом его караулил карлик, пожилой и горбатый.

— Я давно за вами слежу! – запищал он без предисловий. – Как вам не стыдно!

— Кто вы такой? – прищурился Иван Иванович.

— Я горбист, — ответил карлик. – Теперь вам плохо придется!

Не говоря ни слова больше, Иван Иванович пошел своей дорогой. Он завернул в кафе, где снял пальто и заказал кофе с булочкой. Позавтракав, он снова оделся и отметил, что пальто у него какое-то необычно тяжелое. Иван Иванович был занят абстрактными человеконенавистническими мыслями и не стал вникать. Но через пять минут он повстречал на бульваре знакомого лукиста и эйджиста.

— Что это с вами? – неприятно поразился тот. – У вас, простите за выражение, горб!

Переполошившись, Иван Иванович сорвал с себя пальто и вытряхнул горбиста. Тот успел пригреться и задремать, да и самому Ивану Ивановичу, что греха таить, стало с ним как-то тепло и уютно.

Отвесив горбисту пинка, Иван Иванович быстро зашагал на рынок.

Там он спросил картошки. Торговка сунулась под прилавок и принялась насыпать. Через пару минут она вручила ему увесистый мешок. Приняв его, Иван Иванович подумал, что получилось как-то тяжеловато. Он заглянул внутрь и обнаружил горбиста, который хитро смотрел на него из гущи корнеплодов.

Иван Иванович не поленился дойти до ближайшей помойки. Там он вытряхнул содержимое мешка в мусорный бак.

Слушая проклятья в свою спину, Иван Иванович помчался домой. Нецензурная брань сменилась мелким топотом, и он припустил во весь опор. Еле успел. Захлопнув дверь, Иван Иванович привалился к ней ухом. Горбист скребся под дверью и угрожающе попискивал.

Остаток дня Иван Иванович провел в расстроенных чувствах. Он выходил в прихожую, прислушивался. Наконец наступила тишина. Он осторожно высунулся: пусто. Тогда, облегченно вздохнув, Иван Иванович решил пойти в кино. Он снова оделся и вышел.

Перед крыльцом высился подозрительный бугор, которого раньше не было. Хлебнувши лиха, Иван Иванович предпочел его обойти, но кочка проворно сдвинулась прямо под ноги. Иван Иванович упал и непоправимо, неизлечимо разбил лицо.

Кочка глянула на него острыми глазками.

— Ну и рожа, — обличающе пропищала она. – Нет такой партии!

 

© март 2019