Эхстрим

— Эх, Степан Иванович! – проскрежетала плазменная панель. – Оганесов. Полюбуйтесь, чем занимается Степан Иванович.

Солодов сидел к ней спиной и перечеркивал крестиком революционные ячейки. Пока отчитались восемь. Девятнадцать помалкивали. Ячейки были соединены стрелочками, и в целом получалась хитроумная паутина. Представление о всей структуре имел только Солодов. Он прикрывался локтем от дрона, который подрагивал под потолком.

На панели вспыхнули титры: «Эхстрим. Утренний выпуск». Затем появился обещанный Степан Иванович Оганесов. Он занимался онанизмом на вокзале, в комнате матери и ребенка.

— Эх, Степан Иванович, — повторила панель, на сей раз угрожающе. – Этот стрим выйдет вам боком. Даем ориентировку по Степану Ивановичу…

Замелькали личные данные.

Солодов порвал схему на мелкие кусочки и съел.

— Люба! – крикнул он, услышав, как отворилась входная дверь. – Кто там пришел?

Но вместо Любы в комнату ворвались громилы в касках и масках, закованные в бронежилеты. Они схватили Солодова и поволокли к выходу. В коридоре они больно толкнули Любу, которая жалась к стене.

— Шевелись, гад! – выдохнули из-под каски.

Как обычно, Солодова затолкали в смертельно бледный фургон с зарешеченным окошком. Процедура была знакомая, и Солодов криво улыбался. Успела собраться небольшая толпа, неведомо как узнавшая о захвате. В ней виднелись и низовые революционеры. Эхстримистские дроны сосредоточенно жужжали, снимая и транслируя происходящее.

— Так победим! – выкрикнул Солодов из фургона.

Он приготовился отсидеть очередные пятнадцать суток за недонесение о личном намерении организовать шествие. Судя по всему, домашних дронов он прихлопнул не всех, и сколько-то наногадости уцелело.

Бойцы взялись за дверную створку.

— Боритесь! – крикнул Солодов. – Дроны копаются в белье ваших сыновей и матерей! Нет государственному шантажу! Долой телеканал «Эхстрим»!

— Это тебе дорого обойдется, — пообещал старший, и дверца захлопнулась.

Солодова доставили в участок – опять же давно знакомый. Следователь тоже встретил его, как родного.

— Эх, Солодов, — многозначительно промолвил он, качая головой. – На этот раз ты влип.

— Попрошу адвоката и прессу, — сказал Солодов.

— Будет тебе пресса, — закивал следователь, откидываясь в кресле. – Знаешь, где у тебя дрон? В тамбуре между входными дверями, над пятачком. Он снимает в инфракрасном режиме, очень маленький и прячется в правом верхнем углу.

— Адвоката, — повторил Солодов.

Довольный следователь сплел пальцы на животе.

— Это кино разошлют по всем твоим адресам, Солодов. Друзьям и знакомым на почту, всей родне. «Эхстрим» уже готовит специальный выпуск. Эх, Солодов! – причмокнул он.

Солодов уже молча смотрел на него.

— А не надо протестовать, — назидательно продолжил следователь. – Ты и сам видишь, какая это удобная и полезная для страны штука – стрим. Зачем же шуметь? Неужели ты хочешь Родине зла?

Он взялся за пульт.

— Сырая версия уже у меня, — подмигнул. – Давай посмотрим!

Панель зажглась, но вместо Солодова показала почему-то следователя. Тот был в семейных трусах по колено. Стоя дома посреди комнаты, он самозабвенно пил помои из ведра. Напившись, поставил ведро и заплясал вокруг него вприсядку.

Тот следователь, что был во плоти, побледнел и покрылся испариной. Тотчас же в кабинет вошли те самые сатрапы, что брали Солодова. Они обратились к следователю со словами:

— Допрыгался, гад? Руки на стол! Говори, куда положил миллион!

— Эх, товарищ следователь! – проговорили с экрана. – Эхстрим еще не закончен, дорогие телезрители. Смотрите, что он в частном порядке и в нерабочее время делает дальше…

Экранный следователь взялся за трусы, и даже бывалая группа захвата отвернулась. Солодов машинально встал.

— Пошел отсюда, — бросил ему старший. – Тоже тварь…

Не дожидаясь нового приглашения, Солодов выскочил в коридор. Туда уже налетело видимо-невидимо дронов.

Телефон у него отобрать не успели.

— Люба, — бросил он, быстро шагая к выходу. – У нас между входными дверями дрон. Под потолком. Там, где мы… И я, когда один, и ты… Не помню, был ли Григорий Николаевич…

Далекая Люба охнула.

— Дрон там недавно, иначе уже пошел бы эхстрим. Возьми швабру и прибей его сейчас же, — распорядился Солодов. – И остальных, кто приходил, предупреди. Проветрить не забудь на всякий случай. А все, что у нас… ну, ты знаешь. Сложи в мешок и снеси на помойку.

 

© август 2018

 

Куриная слепота

Тартакова села в метро. Она была рыхлая, белая и напуганная общим течением жизни. Над нею тотчас нависли.

— А что это вы сели? Почему?

Тартакова панически заозиралась. Вагон был полупустой, сидеть – естественно.

— А что такое?

— Да вот уселись вы. С какой стати? Что это у вас в сумке?

Из сумки торчали мертвые курьи ноги.

— Вам разрешается есть кур? Обследование прошли?

Тартакова уже давно покрылась испариной. В телесных складках взорвалась жизнь, там залпом размножились микроскопические организмы.

— Ладно.

Ей спустили незаполненную справку.

— Сейчас выходите и ступайте обследоваться. Можно ли вам есть кур. Продолжим беседу, когда предъявите результат.

Тартакова выскочила из вагона, как ошпаренная. Сумка с курами билась о крахмальные голени. Из руки в руку перелетала она.

До поликлиники доехала на троллейбусе. Написала на ладошке номер очереди и дома заснула, а на рассвете поспешила обратно, прихватив из холодильника кур. На ногах Тартаковой красовались свежие синяки.

Пропустив вперед себя разбитную компанию инвалидов, она взяла талончики ко всем.

И побежала, выставив справку перед собой.

Тартакова обошла всех, кто был обозначен в справке: терапевта, хирурга, отоларинголога, окулиста, невролога, гинеколога, кабинеты медицинской статистики и АХЧ.

К обеду спустилась, отдуваясь, в метро.

В вагоне к ней немедленно подкрались.

— Все в порядке?

Тартакова не читала справку. Она испуганно кивнула и протянула ее.

— Так. Можно… можно… Окулист не разрешает есть кур. Он написал, что нельзя.

Тартакова обмерла. Трясущейся рукой взяла она справку, прочла фиолетовый оттиск: «Нельзя». И второй, в виде круглой печати, с надписью по окружности: «Есть кур».

— Как?.. Почему?..

— Это я у вас спрашиваю. Почему вы опять сидите?

Мест было меньше, но все равно еще оставались.

Пунцовая от смешанных чувств Тартакова выбежала из метро и вернулась в поликлинику. Окулист еще принимал.

Что-то в ней надломилось, и она ворвалась к нему, опередив остальных – похожих, но не таких расторопных.

— Почему мне нельзя есть кур? – выкрикнула Тартакова.

Окулист откинулся в кресле и сатанински расхохотался.

— Да потому! Я подозреваю у вас куриную слепоту. Дайте мне кур, я буду их есть.

Получив кур, он поел их, но не всех и не до конца.

— Мне можно есть кур, — назидательно молвил он. – А значит, можно и вам.

Он поставил большую квадратную печать со словом «Можно».

Тартакова вернулась в метро, и после этого все наладилось.

 

© июль 2018

Каин

Превыше зверей и птиц, и человеков разных люблю я дедулю.

Папулю тоже люблю, и мамулю, и брательника моего любил, но дедуля на первом месте.

Хотя дедуля батю и маменьку с дачки попер.

Яблоки они у него там ели без спроса.

Папуля сказывал, что дачка была ничего себе – и фрукты, и овощи, и всякая животина. Клубника, смородина, крыжовник. Свинья и корова, барбос в конуре. Канализация, освещение, высокий забор – ходи нагишом, сколько хочешь. А главное – сам дедуля там обитает. С ним интересно. Знает всякое. Когда мы с брательником пешком под стол ходили – играл с нами, нянчился. Но вот на дачку чтобы пустить – прощенья просим. Выгнал оттуда батю с маменькой пинками. И охрану поставил, здоровенного такого жлоба. А лично мне ужасно хочется на ту дачку попасть. К дедуле. Потому что он для меня – все. Мы с ним и на лицо похожи, только я ростом пониже. Говорят, что я в него пошел даже больше, чем в папеньку.

Чтоб им пропасть, этим яблокам. Маменьке примстилось, будто в них витамины, от которых лучше соображаешь. Вот и сообразили. Обожрались до колик и начали уже подбираться к другим, молодильным, которые дедуля для себя бережет, потому что ему же нужнее, он же в немалых уже годах.

Дедуля сильно рассвирепел и выставил их за ворота, в чем были.

Потом, конечно, смягчился, потому что хороший же он, дедуля, лучше всех, но на участок к себе больше не пустил.

Сам навещал, конечно. Являлся к нам. Или нам. Так и не знаю, как правильно.

Посадит нас, бывало, с брательником на колени – и поехали по кочкам!

Вот о брательнике. Он дедулю тоже сильно любил. Собственно, все. Это главное.

Теперь о себе: я человек мирный и сознательно добродетельный. Возделываю землю. Есть у меня огород, где, понятно, победнее, чем у дедули, но есть и картопля, и свекла, и морква, и теплица стоит с огурцами и помидорами, и всякий прочий овощ и корнеплод тоже имеется в достаточном количестве. За огородом – маленькое поле, которое я тоже возделываю, и там колосятся разнообразные злаки. Скотину я не держу, потому что сочувствую ей и мясо вкушать избегаю. Брательник же мой, наоборот, мясоед. Пасет он и коров, и овец; есть козы и куры, в пруду даже карпы.

Дело мое получилось так: позвали нас папа с маменькой и объявили, что дедуля собирается в гости. Надо его встретить со всем почетом и приготовить угощение.

У меня, как я это услышал, в зобу слепился какой-то душераспирающий восторг. Гляжу, что и брательник задыхается. Когда? – спросили хором. Скоро ли ждать?

Про то, сказали отец наш и мать, никто не знает. Но бодрствуйте, сказали они еще, ибо не ведомо никому, когда придет час.

Ну, и мы бодрствовали. День, третий, девятый, жарили и пекли, гнали и процеживали. Дедуля свалился, как снег на голову. Это такое выражение. Не знаю, что оно означает и что такое снег. К нам он пожаловал первым, и это вышла такая радость, что у семейство моего и в глазах потемнело, и головы пошли кругом, и все мироздание как будто перед нами раскрылось в самом приятном ракурсе. Сел дедуля за стол. Мы – ну его потчевать! И соленья, и варенья, салаты разные, грибки, пирожки с картоплей, капустой и рисом, лепешки, пряники, всяческие конфекты. Но тут дедуля вдруг повел носом, потому что с брательникова двора потянуло шашлыком.

И встал дедуля, и сделал кислое лицо. Отвесил шлепка малышам и поплыл за ворота. А через пять минут глядим – он уже за братовым столом уплетает этот самый шашлык, да нахваливает, да поглаживает бороду, да расточает хозяевам всякие милости. Восемь шампуров приговорил. Как наелся – встал, погладил живот и к нам воротился. Жертва! – сказал. И поднял многозначительно палец. То есть я понял так, что он решил, мы пожадничали. Брат ему и волов заколол, и коров, и ягнят пожертвовал, а мы, выходит, предпочли ограничиться углеводами. Грубо говоря – травой.

От этого у меня в глазах опять потемнело, но иначе. Я за дедулю матку выдерну кому хочешь и сам костьми лягу. Мне для него и живота своего не жаль, просто мы скотину не держим. Но сострадание состраданием, а если дедуле вкусно, то и о ней печалиться незачем. Что до брательника, то каюсь, да! Зависть я к нему испытал. Но только секундную, ибо черное это чувство. Мигом позже я за него уж радовался, потому что дедуля неописуемо его обласкал, а чего же еще желать? А зависть во мне преобразовалась в желание конструктивное: угодить дедуле еще больше, да промолчать и не назваться, чтобы даже не знал он, кто угодил. Если дедуле приятнее жертвы мясные – что ж! Кто я такой, чтобы ему возразить? Даже не червь и не прах, а меньше червя и праха.

Дедуля моих мыслей не прочел. Мог, но не стал. Только спросил: чего, мол, рожу кривишь? И сделал он мне еще такое внушение: должно быть, молвил, не доброе думал ты, когда меня потчевал, а грех на тебе лежал – и кто же тогда виноват?

Ловкий дедуля повернул все так, будто я сам и повинен в том, что ему милее шашлык. Намекнул, что угощал я его с корыстными мыслями, с прицелом на последующие благодеяния. Тут уж я, как ни любил дедулю, возмутился в душе. И еще тверже, чем поначалу, решил умаслить его, что называется, анонимно. Было ясно, что козами и коровами в этом деле не обойтись. Жертва должна была стать всем жертвам жертвой. И трупом будет всем трупам труп, коль скоро дедуле угодны трупы. Поэтому, прикинув так и сяк, остановился я на самом брательнике. Честно вам говорю – мы друг в друге души не чаяли. Брат не корова и не баран. Я за брата горло перегрызу. Но для дедули, как было сказано, мне было и брата не жалко.

Так что пошли мы в поле. Понимаешь, сказал я брательнику, вот такие дела. И все ему выложил. Потому что иначе как же? Заметил я, что теперь и у него промелькнула во взгляде та самая зависть – понял он, что окажусь я у дедули в фаворе, какой ему самому и не снился. И вроде как захотелось ему возразить, но он прикусил язык. Ибо не меньше моего обожал дедулю. И ответил: дельное дело ты выдумал, брат! Действуй, коли решил, ничего не попишешь. Кто я такой? – говорит. Даже не червь. И даже не прах.

Ну, убил я его.

Прикопал.

И пошел себе. Старался насвистывать даже, и вроде бы получалось. Пока шагал, размышлял: не маленькая ли вышла жертва? Уже начал я подумывать, как бы и папеньку — того. Для надежности.

Только дедуля уже стоял от плетня. Каин! – спрашивает. – Где брат твой, Авель?

Я строю индифферентное лицо и отвечаю: дескать, кто его знает. Разве я ему сторож?

Выяснилось, что у дедули были насчет брательника особые планы. Хотел он его не то в учение отдать, не то царем назначить. А я всю эту конструкцию по недомыслию поломал. Инициатива наказуема, поскольку не было греха тяжелее, чем нарушить планы дедули. Посулил он мне неурожай, предрек скитание и неприязненное отношение окружающих, да расписал все это в таких ярких красках, что я совершенно скис. Этак, сказал я ему, меня каждый встречный прикончит.

Дедуля был мне все-таки дедулей. Не волнуйся, — сказал. – Не прикончит, а если кто покусится, тому я сделаю в семь раз хуже.

Вот, пожалуй, и все. Достаточно, я надеюсь? Вижу, вы все-таки собираетесь меня бить. Ногами. Хотя я не сделал вам ничего плохого – только поставил у вас на районе шатер.

Что ж, я предупредил.

Пеняйте на себя.

Дедуля!

 

© июнь 2018

 

 

Охота на Маяковского

Через болото шли долго.

Отрывисто и печально вскрикивала невидимая птица, названия которой городской Иннокентий, конечно, не знал и знать не мог. Под сапогами глухо чавкало. Вообще же стояла тишина – звенящая всюду, кроме болота; здесь она была мертвая.

Корней шагал первым, как неприятный вездеход. Широкая, чуть ссутуленная спина размеренно покачивалась. Каждый шаг его выглядел окончательным и будто ставил на чем-то точку. Или он что-то бесповоротно, с солидным чувством давил. Вязаная шапочка срослась с черепом, штаны на заду были черные, мокрые, уже не совсем брезентовые, а сложные, преображенные водами, почвами, выделениями, испарениями. Чуть подпрыгивало ружье.

Высокие бурые травы шуршали почти неслышно.

Рощица уже ощутимо приблизилась, когда Иннокентий остановился передохнуть. Корней же прошел еще сколько-то, прежде чем обернулся.

— Спекся? – шевельнулись узкие губы на глиняном квадратном лице.

Иннокентий лишь сдул упавшую на глаз русую челку. Потом остервенело хлопнул себя по шее, но комар уже снялся и отлетел.

— Маяковский-то вон где еще, — неопределенно показал Корней.

— В роще?

— Нет, дальше. Он ельник любит, где сырость и темнота.

Шмыгнув носом, Иннокентий решительно зашагал вперед. Он спешил поскорее добраться до суши, там можно будет присесть. Корней зашлепал сзади, дыша, как конь. Роща была жиденькая – березки, осинки; она уже облетала. Окруженный свежестью, Иннокентий все же изрядно взопрел.

Птица кричала все дальше.

— А это кто? – спросил он. За разговором время быстрее идет.

— А, — пренебрежительно отмахнулся Корней. – То поэтесса. Их много на болоте. Тоскуют, все кого-то зовут. А перелетных уже и нет. Нам они ни к чему. Маяковского взять – вот это да. Это было бы славно.

— Какой он? – Иннокентий отчаянно отбивался от комаров.

— Матерый, сука. Пригнувшись, шастает, и больше бочком. Глядит искоса, волком, руки болтаются, ноги не гнет.

На пригорке они присели. Иннокентий сдернул рюкзак, вынул бутылку с водой, жадно присосался. Корней смотрел на него насмешливо, но дружески. У деревенских с горожанами и не бывает иначе. Описано не раз. Только кем? Не Маяковским точно.

— Кто тут еще водится? – спросил, напившись, Иннокентий.

— Да все.

— Набоков?

— Это птица Сирин который? Не, перевелся. Его за границей добывают.

— Шостакович? – Иннокентий сказал это наобум. Так, в голову пришло.

— Он же композитор, — удивился Корней. – В наших лесах такие не водятся. Их больше на севере промышляют, поближе к тундре.

Он помолчал.

— Толстой вот бывает, — вспомнил. – В позапрошлом году заломал одного из наших. Тот его поднял рогатиной – да куда там, с рогатиной на Толстого! Тут картечь требуется. Тсс!

Корней быстро приложил палец к губам. Иннокентий замер. Снова запел комар, но он перестал слышать. Мелькнуло черненькое. Шелестя фалдами фрака, мимо пробежал маленький Пушкин.

Бесшумно сняв ружье, Корней молниеносно прицелился и уложил его первым выстрелом.

— Дробь, — пояснил он степенно.

— Схожу принесу?

— Да пусть лежит, — махнул рукой Корней. – Твари тоже питаться надо. Тот же Толстой убоину любит. Достоевский. Лермонтов.

Теперь притихли оба. Утренний туман растворялся, осеннее солнце собиралось с силами, чтобы к полудню припечь. В пожилой листве зашелестел ветер, и где-то далеко что-то коротко скрипнуло, словно умерло, но осталось стоять.

— А Маяковского чем, тоже картечью? – заговорил Иннокентий снова.

Корней чуть откинулся и сунул корявую лапу в бездонный карман. Когда вынул, на ладони лежал револьвер. Он показался трогательно маленьким.

— Маяковского лучше этим. И надо целиться промеж глаз. Если не убьешь, а подранишь – беги. Куда угодно: лезь на дерево, бросайся в омут, что хошь. Спасайся, короче. И обязательно петляй – он по прямой бежит, дороги не разбирает.

— У меня ж нет револьвера, — оробел Иннокентий.

— На, бери, — равнодушно пожал покатыми плечами Корней и протянул ладонь. – Только у меня он один. Будешь сам разбираться с Маяковским.

— Да не, давай лучше ты. Я вообще в первый раз.

Не говоря ни слова, Корней вернул оружие в карман. Иннокентий машинально ощупал патронташ. При полной амуниции он, как любой новичок, уже невольно воображал себя бывалым охотником. Это получалось нечаянно, он и сам понимал, что ни на что не годен, но на выходе из избы все-таки задержался, все-таки посмотрелся в зеркало – древнее, потемневшее, с резным украшением в виде филина и явно из чьей-то берлоги.

Корней встал. Прошелся по опушке, вороша сапогом веточки и палую листву. Коротко свистнул.

— Глянь!

Иннокентий подошел, посмотрел на черные катыши.

— Есенин, — сказал Корней. – У него по осени гон. Да и по весне. Это он территорию метит. Чуковский еще так же делает. Редкая личность, я только однажды добыл. Да ты его видел, в сенях голова прибита. Это вообще необычная фигура.

— Почему?

— Потому что не только зверь, но и гриб. Растение. Он еще переводчик. А переводчики – грибы.

— Съедобные хоть?

— Не знаю. – Корней оглушительно высморкался и утерся рукавом. – Мы их не берем, поганых много. Ягоды вот собираем – всяких редакторов, корректоров.

— Они и у нас растут, — улыбнулся Иннокентий. – Даже по зиме. Одни красные, как рябина, а другие белые. Эти вроде бы ядовитые. Но стоят, не осыпаются! Вокруг уже голое все, декабрь или январь, а им хоть бы что.

— Ладно, идем. – Корней затоптал цигарку, поддернул штаны и снялся с места.

Роща кончилась быстро. Началась просека, а сразу за нею зачернел неприветливый ельник. Присутствие Маяковского обозначилось сразу, как только в него вошли.

— Видишь, содрана кора? – прошептал Корней, мгновенно подобравшись. – Он здесь терся. А вон там – смотри, куда показываю – сбросил рога.

Ели здесь были могучие и стояли плотно, почти не оставляя места подлеску. Несло перегноем. И старческого скрипа звучало больше, а где-то долбил дерево, наверно, дятел – но может быть, кто-нибудь из плеяды пролетарских поэтов. Ни ягод, ни грибов видно не было. Местами рос папоротник, тянулась еле видная, серебряная паутина серебряного века. Изнеженный Иннокентий только и смахивал ее с раскрасневшегося, потного лица.

Они углубились в чащу и пошли медленно, стараясь неслышно переступать через поваленные стволы и настороженно посматривая по сторонам. Корней немного оскалился. Взгляд сделался острым, глаза собрались в кучку. Повисла слюна, которая медленно налилась увесистой каплей. Иннокентий держал наготове карабин. Так прошло полчаса. Наконец, Корней остановился и прислушался.

— Может, мы его спугнули? – шепнул Иннокентий. – Когда стреляли Пушкина.

— Он на ухо тугой, Маяковский-то, — таким же шепотом ответил Корней. – Зато у него первостатейный нюх…

Хрустнул сучок.

Корней стремительно повернулся.

— Вон он, блядь, пошел! – крикнул он, выхватывая револьвер. – Вон-вон-вон!

Иннокентий увидел рослую фигуру в вязанной, до колен кофте. Голые ноги, голый череп, огромные запавшие глаза. Длинные, нескладные руки болтались, как у обезьяны. Маяковский не стал убегать. Иноходью прокравшись шагах в двадцати, он сделал стойку, немного постоял и двинулся на незваных гостей.

Корней – охотник тертый, но непривычный к Маяковскому – проворонил момент.

Последние метры Маяковский преодолел прыжком. Иннокентий прикрылся локтем, и прокуренные зубы вонзились ему в предплечье. Он отпрянул, вырвался, споткнулся, опрокинулся навзничь.

Маяковский расправил плечи. Глотнул. Изо рта стекла струйка крови.

Он прорычал:

— Хорошо!

— На хуй, на хуй, сука!

Корней влепил ему пулю аккурат между глаз.

Маяковский рухнул на сгнивший ствол, и тот рассыпался в труху. Иннокентий стоял на коленях и баюкал пострадавшую руку.

Минут через десять, уже перевязанный, он немного успокоился.

— Повезло нам, — качал головой Корней. – А чего ты хотел? Вы, городские, их только на картинках видите! А мы их бьем, как старики завещали…

— И куда его теперь? – плаксиво спросил Иннокентий. – Шкуру снять?

— Да на кой она мне. Вот челюсть… — Корней извлек из-за пояса топорик. – Челюсть знатная.

Нагнувшись, он парой ударов вырубил челюсть и сунул ее в подсумок.

— Укусил, сволочь, — со страхом проговорил Иннокентий, все глубже осознавая случившееся.

— Ну, укусил, великое дело.

— Говорили, у него сифилис. Тот же Чуковский сказал.

— Ничего. – Корней выпрямился и спрятал топорик. Шапочка издала чмокающий звук: он снял ее. Вытер ею лицо. – Чай, не бешенство. Бабка пошепчет, и нет твоего сифилиса. Прямо сейчас и сходим.

 

© май 2018

Опыты сохранения

Вот мы стоим в печали: нам семь, а на часах – семьдесят. Где шестьдесят три? Нет, не в печали. Мы замираем в ужасе. Нам до того жутко, что мы об этом не думаем, и пребываем в оцепенении.

…Он останавливал прекрасные мгновения без всякого черта; прекрасной была каждая секунда – или нет, не прекрасной, а ценной, а если каждая хороша, то он не успевал разобрать, что в ней хорошего; главное – сгребать их, складывать в стопку, и он греб и складывал.

Кондрат маркировал мусор.

Ему бывало невыносимо думать, что он, быть может, не догадывается, что нынче в последний раз покупает ту самую бутылку молока, которую берет ежедневно. Завтра появится молоко новой марки, а этого уже не будет нигде и никогда. Он не выбрасывал бутылку: отмечал карандашиком дату и ставил к другим, не менее важным, достойным запоминания предметам.

Иногда он сожалел даже о невозвратности жеста. С годами в его действиях появилась весомость. Ему был дорог стук, с которым он клал на стол очки. Этот звук тоже хотелось законсервировать и сберечь.

Кондрат не был Плюшкиным и все свои экспонаты хранил не от скупости. Он мариновал время. Впервые его осенило на перекрестке, где уже несколько лет как закрылась табачная лавка, в которую он захаживал со студенческих лет. Когда это случилось, Кондрат, разогнавшийся было, только коротко выругался и пошел в другую. И вот его торкнуло: тогда, теперь уже давно, ему и в голову не пришло, что он отоваривается в последний раз. Скажи ему кто, он бы сильно встревожился: а почему? а что такое стрясется? не поразит ли его кирпич, не собьет ли машина? И он принялся вспоминать другие места, ныне недосягаемые. Многие же наверняка забылись вовсе за давностью лет. Тогда ему стало – жаль? Нет, вряд ли. Скорее, то было мучительное чувство бессилия. Кондрат решил подстраховаться. Он начал сохранять все подряд, желая пришпилить булавкой если не собственно время, то хотя бы его земной отпечаток.

Трудности возникли уже через несколько дней, когда у Кондрата скопилось следующее: пять молочных бутылок с отмеченными датами, восемь трамвайных билетов с сорок четвертого маршрута, шесть сигаретных пачек, девять пивных крышечек, кусок штукатурки, одуванчик и пластырь с подсохшего чирья. Он сообразил, что это грозит катастрофой. Но выход нашелся, Кондрат придумал просто обновлять одинаковые экспонаты, и делал все приобретения как бы в последний раз, проникаясь моментом – обонял то сирень, то бензин, запоминал строительные шумы, утаптывал грязь, чтобы добавить осязательный компонент. Никто не знал, какой предмет окажется последним в своем роде – кленовый лист, например, может не повториться, если клен будет спилен, а свежий окурок исчезнет в канализации, если минут через десять Кондрата хватит его тезка.

Конечно, выход не стал окончательным. Исправное обновление материла не спасло жилище от превращения в поганый гадючник.

— Мочу сохраняй в бутылочке, — сказала на прощание Кондрату жена. – И ногти. И…

Он заткнул уши.

Мало-помалу, однако, он своего добивался. Его существование, ранее незаметное, теперь обозначалось если и ничем не примечательно, то наглядно. Комнаты постепенно заполнились вещественными свидетелями Кондрата. Он же без устали наклеивал ярлыки, пробираясь меж банок, пакетов, бутылей, газет и прочих предметов, каждый из которых рисковал завершить ряд. Действительно: бывало, что та или иная династия обрывалась. Кондрат в этих случаях неизменно воодушевлялся заново, ибо видел, что его старания не напрасны и служат замыслу, а то иной раз он, не будем греха таить, поддавался малодушию и сомневался в осмысленности консервирования, которое постепенно переросло во всепоглощающую страсть.

Но вскоре он вновь погрузился в уныние. Выяснилось, что да – вот бутылка и вот спичечный коробок, купленные с интервалом в два с половиной часа. А между? Что было между? Чем отметилось время, за которое он ничего не купил, не нашел, не подобрал? Последнее слово ненадолго стало спасительной соломинкой: заполняя пустоты, он начал подбирать разную дрянь – щепочки, камешки, битое стекло; сперва во дворе, а потом – с охватом радиуса все большего, и каждую находку снабжал опять-таки ярлычком с указанием времени и места. Однажды, не найдя ничего выделяющегося, он затеял отвинчивать что-то важное, был пойман и бит. Вскоре, увы, ему пришлось отказаться от этой практики по той простой причине, что жить стало негде. Его обиталище сделалось сплошной полосой препятствий.

Кондрат начал метить белье нательное и постельное с указанием дня и часа смены.

До сваренной еды он еще не дошел, но уже посматривал.

Тем не менее успех был налицо. Мост, который перекинут через реку времени, стал для Кондрата бродом. Теперь он знал наверняка, что пусть неизбежно утратил многое, но кое-чего не растерял. В часы, когда он не был занят сбором и маркировкой вех, Кондрат расхаживал среди памятников своему бытию и брал то одно, то другое – нюхал, гладил, поворачивал к свету, которого, кстати сказать, почти не осталось, ибо окна были заставлены под завязку. Он помнил все, мог перечислить наизусть, найти с закрытыми глазами на ощупь, несмотря на вопиющий бедлам.

В жизни Кондрата наступил порядок. Он обрел его в хаосе, как случается с незаурядными людьми.

Кондрат любовался камешками, подобранными там и тут; медитировал над спичечными коробками; путешествовал во времени на мусорных мешках, которые мысленно превращал в орлиные крылья.

Пока в один прекрасный день не обнаружил у себя артефакт неизвестный, никак не помеченный и не будивший никаких воспоминаний.

Это была какая-то деталь размером с ладонь, покрытая белой, местами сошедшей эмалью. Она могла быть от чего угодно. Зловещей особенностью был отпечаток большого пальца – ржавый, по всей вероятности – кровавый. Кондрат не сумел определить, его ли это палец. Присматривался – вроде, да, но как будто и нет. Отпечаток был малость смазан. С двух сторон артефакта выступала резьба. Кондрат понятия не имел, что это такое, но беда была в том, что он совершенно не помнил, где, когда и при каких обстоятельствах обзавелся этим предметом.

Жизнь его была прозрачна и понятна во всем, кроме этого осложнения. И оно свело его с ума.

Забросив остальную коллекцию, Кондрат принялся выяснять, что и как. Источники, к которым он обратился в этом поиске, перечислять утомительно и бессмысленно. Он ничего не нашел. Ужасаясь провалу в памяти, он начал сохнуть и в скором времени совершенно сдал.

— Пусть эта вещь сохранится при мне, когда меня не станет, — сказал Кондрат  друзьям, которые пришли посмотреть, жив ли он еще.

Друзья молчали.

— Не убил ли я часом кого? – тревожно спросил Кондрат, догадываясь и сам, что вопрос напрасный.

Ему и тут не ответили.

А через два месяца Кондрата и правда не стало. Артефакт попался ему под ноги, он наступил, нога поехала, и он разбил голову. Пролежав невостребованным четыре дня и будучи в чувствах крайне смятенных, Кондрат преставился. Его похоронили в бумажной обуви, но последнюю волю исполнили. Предмет покатился с ним в печку.

Один сотрудник крематория, человек молодой и насмешливый, не боялся ни бога, ни черта. Он устроил на территории музей, в который складывал разнообразные диковины, найденные на пепелище. Чего только не сохранялось в людях! Ладно протезы – но и гвозди, ложки, вилки, а также пули, огнеупорные дѝлдо, медальоны, зубные сверла, судейские и полицейские свистки… Артефакт, обнаруженный на месте Кондрата, выделился особо. Конечно, молодой человек немного выждал на случай, если за прахом Кондрата придут, но этого не случилось. Он рассудил, что и этот странный предмет находился, должно быть, внутри покойника, ибо не смог представить, зачем его понадобилось класть рядом. Музей знатно обогатился. Немногочисленные посетители качали головами, дивясь, в каком уголке организма удавалось хранить такую крупную вещь.

Правильный гость пожаловал лет через десять. До панихиды по лабрадору племянника оставался час, он хотел убить время, зашел в музей немного развеяться и у витрины с артефактом обмер.

— Это оно, — прошептал этот уже довольно пожилой человек. – Вот оно где! Невероятно. Но почему, откуда?

Он не поехал на поминки и застрял в администрации. Хранителю экспозиции учинили допрос. Подняли архивы, нашли Кондрата, но и тут ничего не выяснилось.

— Как же оно угодило внутрь? – тихо спросил посетитель.

Ответить ему не сумели.

— Мне нужна эта вещь, — сказал он дрожащим голосом. – Я заплачу.

Администрация, сильно напуганная возможными неприятностями, уступила экспонат за половину первой – весьма немалой – цены, какая пришла ей в голову.

Гость сунул артефакт в карман пиджака и поспешил к выходу.

— А что это такое? – спохватились сзади.

Но он только отмахнулся.

Он летел к автобусу, как на крыльях. Жизнь у Кондрата была упорядочена за исключением одного эпизода, а у этого человека в ней царил совершенный сумбур. Но в одном – казалось бы, уже безнадежном — пункте для него неожиданно наступила мало-мальская ясность, и он был счастлив.

— Остановись, мгновенье, — приговаривал он.

Если вернуться в начало, то да, он часто спрашивал себя, куда же все-таки подевались шестьдесят три года, но сейчас, нежданно помолодев и живя минутой, не собирался забивать голову такой ерундой.

 

© апрель 2018

Вечная весна

О тайной своей страсти к мастеру цеха токарь Морозов узнал от психолога.

Психолог всех взял в оборот, как только укоренился на предприятии.

Морозов уже давно испытывал непонятное томление, плохо спал, погружался в необычную для себя задумчивость. Смутные образы тревожили его неповоротливую фантазию. Работа не приносила удовлетворения, досуг заполнялся тупым созерцанием потолка.

Правда, психолог ничего об этом не знал. Он пригласил Морозова в общем порядке, который немедленно сам и завел, как пришел. Усадив токаря за стол, он показал ему разные рисунки и таблицы, поинтересовался впечатлением и мнением. Потом открыл ему глаза:

— Похоже, уважаемый, что вы испытываете симпатию к Николаю Кирилловичу.

Токарь не понял. Он сидел и хлопал глазами.

— Вы его, Николая Кирилловича, хотите — так понятнее?

— В смысле? – хрипло спросил Морозов.

Психолог со вздохом объяснил ему, в каком смысле.

Морозов смешался. Он представил Николая Кирилловича: мастер был немолод, с лысиной, седоус. Потомственный передовик и наставник молодежи, мастер спорта по домино.

— Это и возбуждает, — кивнул психолог, когда токарь все это сбивчиво перечислил.

Морозов отправился домой, испытывая чувства самые противоречивые. Лег спать, но сон не шел. Николай Кириллович представал перед ним в самых рискованных позах. Лицо мастера оставалось бесстрастным, напоминая маску, и только усы немного пушились. Морозов представлял, как Николай Кириллович объявляется у него на пороге, охваченный красной с золотыми буквами лентой. Мастер только что победил в конкурсе тех самых наставников и пришел к Морозову с тортом. Предчувствуя дальнейшее, Морозов зажмурился. Победитель бесшумно лопнул. Картинка сменилась: теперь мастер был в комбинезоне и берете. Морозов чувствовал нарастающее возбуждение. Ему было и страшно, и светло. Что-то новое стучалось и в дверь, и в окно, впереди замаячила развилка, а он растерянно топтался на перепутье. С мыслями было неважно. С формулировками – тем более.

На следующий день, в столовой, токарь следил за Николаем Кирилловичем. Мастер взял поднос с первым, вторым и компотом; сел через столик. Вдумчиво откусил от горбушки; начал жевать, глядя в стену. Морозов сначала покрылся мурашками, а потом вспотел. Он пошел к психологу за таблетками.

— Я не врач, — покачал головой психолог. – И зачем они вам? Эта ситуация нуждается в разрешении, а таблетки тут не помогут.

— Я ночь не спал, — пожаловался токарь.

— Понимаю. Но я вас утешу: дело не только и не столько в вас. Это он вас соблазняет.

Морозов недоверчиво посмотрел на психолога. Одновременно его попустило: жертвой быть легче.

— Я ему рыло начищу, — осенило Морозова.

— Ну, зачем же? – возразил психолог. – Не стоит. Скажу в его оправдание, что он это делает не нарочно, а бессознательно.

— Спьяну, что ли?

— Да нет. На самом деле это он вас хочет, но не осознает. А биоволны идут, и вы их улавливаете.

— Так надо ему сказать!

— Надо. Давайте подумаем, как!

Морозов наморщил лоб.

— Мне же сказали, — пробасил он после долгого размышления. – Вот и ему давайте так же.

— Скажу, — улыбнулся психолог. – А дальше? Так и будете друг друга обходить за версту? Нет, конфликт нуждается в разрешении. Нужен катарсис.

— Что? – совсем запутался токарь.

— Надо, чтобы он пришел ко мне не просто так, по приглашению, а с проблемой. С какой-нибудь травмой. Подумайте, что тут можно сделать. А я потом залижу под контекст.

— Что сделаете?

— Неважно. Это специальный термин.

— Получается, я его сюда заманю, — буркнул Морозов. – Будто проблема во мне. Не люблю врать.

— Не такое уж и вранье – проблема-то и правда будет в вас!

Морозов не стал мудрить. Через два дня он тупо сбросил мастеру на ногу чугунную чушку. Николай Кириллович взвыл, покрыл Морозова матом и поковылял в медпункт. Психолог уж ждал его там. Когда мастеру оказали первую помощь, он увел его к себе якобы для коррекции посттравматического стресса.

— Ваш товарищ сохнет, — без предисловий сообщил Николаю Кирилловичу психолог. – Что еще сделать, чтобы вы обратили внимание?

Еще через день психолог стоял у окна в хоромах генерального директора. Он смотрел на улицу. Рабочий день уже кончился. Под липами стояла скамейка, и на ней сидел Морозов. Николай Кириллович подошел и сел с другого края. Минут через пять Морозов придвинулся. Потом он взял Николая Кирилловича за руку, и тот ее не отнял.

Директор стоял рядом и тоже наблюдал.

— И что? – спросил он желчно. – Теперь у них повысится производительность труда?

Психолог помахал папкой.

— Государственная программа «Вечная весна», специально для оборонного комплекса. Почему нет? И кстати – вас самого ничто не гложет?

 

© март 2018

Обед у начальника

— Я искренне не понимаю, почему моя личность интересует органы.

Рогов старался говорить с достоинством, и это ему в целом удавалось. Получалось даже свысока. Но его подводил палец. Один. Указательный. Он мелко дрожал. Рогов сидел за столом, кисти были сцеплены в замок. И правый указательный палец подрагивал мелким бесом.

Крепыш с незапоминающимся лицом подошел к окну, рассеянно выглянул. Второй бугай неподвижно сидел в кабинетном кресле. Крепыш коротко постучал по стеклу. Ярко светило солнце, морозный узор слепил глаза.

— Три дня еще будет дубак, — проговорил оперативник.

Напарник отрывисто и бессмысленно хохотнул.

Первый повернулся к Рогову.

— Ваша личность никому не интересна. Пока. Мы присмотримся к ней только в случае, если вы не сделаете, как будет сказано.

— Не озорничайте! – весело подхватил второй.

— Хорошо, — сдержанно ответил Рогов.

Казалось, что квадратные очки сплавились с его черепом в единое биомеханическое целое. Он и в обычных случаях не снимал их при разговоре, потому что слушал внимательно. Известно, что снятые при диалоге очки выдают безразличие к собеседнику. Его не видят. Иные, бывает, глубокомысленно покусывают дужку, но это спектакль. Рогов себе такого не позволял, но сейчас буквально слился с очками.

— У вас работал такой Макаров, — бесцветным голосом продолжил первый. – Нужно, чтобы вы пригласили его на обед. По случаю вашего юбилея.

— Поздравляем заранее, кстати, — кивнул второй.

— Спасибо, только это не юбилей, дата не круглая, — автоматически откликнулся педантичный Рогов и все-таки снял очки, потому что должен был что-нибудь сделать. – Я не понял. Макарова? Ко мне на обед? С какой стати?

— Вот это уже не ваше дело.

— Но это абсурд! – развел руками Рогов. – Мы были знакомы только по службе. Никаких общих дел. Месяц назад я вообще уволил его за профнепригодность!

— Мы это знаем. Однако вы его пригласите.

— Это полный бред. И что дальше?

— Ничего. Посидите, как принято. То есть обычное застолье. О нас ни слова. Выпьете, закусите, потом распрощаетесь.

— И все?

— И все.

— Но с какой стати мне его звать? И как я это преподнесу? – расстроено спросил Рогов. На него было больно смотреть. Он, службист и педант, не понимал решительно ничего. Его взяли в клещи и принуждали произвести бессмысленные действия – то, с чем он боролся всегда, сколько себя помнил.

— Это нас не касается, — ответил первый оперативник, отошел от окна и встал у Рогова за спиной. Тот невольно съежился. – Придумайте что-нибудь.

Рогову страшно хотелось взглянуть, чем занят этот молодчик, что он такое делает над его головой. Что-то же он делал.

Второй резко встал.

— Ну, а если нет, то на себя и пеняйте.

— Он что, в какой-то разработке, этот Макаров? – напряженно осведомился Рогов, желая хоть за что-нибудь зацепиться и понять, к чему это все и как себя вести с Макаровым.

— Не ваше дело, — сказал первый и отступил. – Меньше знаешь – крепче спишь.

— А он-то в курсе?

— Конечно, нет. Ладно, мы уточним, — смилостивился второй. – А то наломаете дров. Так вот: Макаров нас тоже не интересует. Во всяком случае, заботит не больше, чем вы. Нам нужно, чтобы он пришел к вам на обед. Остальное будет за кадром.

 

***

 

Рогову было и странно, и неприятно, и страшно. Он попытался вообразить комбинацию, способную объяснить столь дикое требование, но ничего не придумал и бросил это дело как заведомо безнадежное. Волей-неволей пришлось ему сосредоточиться на задании. Пригласить Макарова не то чтобы на званый обед, а просто к себе домой – с чем бы такое сравнить? С тем же успехом можно обнять, например, трамвайного контролера и поцеловать его в шею. Это даже проще, потому что быстро закончится. Или самому явиться в гости уже к собственному начальнику – без приглашения, просто так, вечером. Попросить чаю – или нет. Супа. И выяснить, что на второе. Где стоит супружеская кровать. Давно ли меняли белье, не страдает ли шеф запорами, в какой позе ему приятно совокупляться. Шеф вышвырнет Рогова еще на стадии супа, если не чая, но можно пофантазировать и представить, что эти чудовища навестили и шефа. Осчастливили его таким же заданием, приказали принять Рогова и все ему показать.

«Это непрофессионально», — подумал Рогов с тоской. Высшая форма неодобрения. Если непрофессионально, то и неприлично. Непристойно.

«Что я ему скажу? Как объясню?»

Никаких личных дел у него с Макаровым не было и не могло быть. Расстались они холодно. Рогов обошелся с ним беспощадно. Правда, он был справедлив – снова профессионален. Макаров не справился, и Рогову лично пришлось переделывать все, что он запорол. Он сдержанно посочувствовал Макарову, обстоятельства жизни которого были печальны, но трудовые отношения не совместимы с лирикой.

Однажды они случайно встретились в вагоне метро и вместе проехали четыре остановки. Даже тогда обоим стало неловко, а времена еще были из лучших, Макаров устраивал всех. Обстановка располагала к беседе праздной, далекой от производственных тем. Макаров и сам покинул вагон с видимым облегчением. Дело было не в социальной пропасти. Рогов с Макаровым занимали на этой лестнице одну ступень. Рогов, как и Макаров, отоваривался в подвальчике, где покупал макароны и молоко. Ходил на помойку с ведром. То есть не шла речь о том, чтобы пустить за княжеский стол холопа.

Рогов прикинул, что скажет дома. Ничего. Мало ли, кого он позовет. Пожмут плечами и забудут. Что и как сказать Макарову – вот вопрос. Ему навязали возмутительный интим. Как будто потребовали вступить с Макаровым в любовную связь. А перед этим поесть щей. Рогова передернуло. Но он не забыл, как стояли у него за спиной и что-то такое делали, а может – не делали, но могли сделать. Поэтому Рогов, залившись краской и позорно вспотев, набрал номер Макарова.

«Он решит, что я приглашу его обратно, — ужаснулся Рогов. – Какое унижение! Еще вообразит, что хочу извиниться. Задобрить, черт побери! Еще и не придет. А вдруг и правда не придет? Что тогда делать?»

Телефон, конечно, прослушивался. Недавние гости узнают, что он подчинился и пригласил Макарова на обед. Так стыдно, что на самом обеде уже и не будет сильно хуже. Но если Макаров откажется? Ему ведь тоже сделается неловко. Должна же быть гордость у человека, какое-то представление о границах допустимого. Будет ли в этом случае считаться выполненным задание?

— Здравствуйте, Макаров, — произнес в трубку Рогов.

Тот ответил не сразу. Наконец, поздоровался – настороженно.

— Дело, в общем, такое. В эту субботу я отмечаю день рождения. Прошу вас пожаловать ко мне. В шесть часов. – Адрес он выпалил скороговоркой. Не сдержавшись, добавил с просящими нотками: — Очень надеюсь, что вы придете.

Вторая пауза затянулась надолго.

— Не уверен, что правильно вас понял, — донесся голос Макарова. – Вы имеете в виду – в контору я чтобы пришел? Адрес…

— Нет, ко мне домой, — выдавил Рогов.

— Это… несколько неожиданно… я право не пойму, чем вызвано…

У Рогова разболелась затекшая шея, и он повертел головой.

— Ничем, если честно… То есть я не это хотел сказать… Короче говоря, мы вас ждем. Сможете выбраться?

Макаров еще помолчал.

— Да, конечно, — сказал он осторожно в итоге. – Благодарю за внимание.

— Тогда до встречи.

Отключившись, Рогов вынул огромный носовой платок и промокнул лоб.

«О чем с ним разговаривать? Неужели придется брать назад? Нет, это невозможно. Но тогда получится полное издевательство. Он придет обнадеженный – еще и с подарком, будь он проклят. Может, ввести его в курс? Нельзя».

Рогову стало настолько тошно, что он заскрипел зубами, а в кулаке сломал карандаш.

 

***

 

 

— Странный способ извиняться, — сказала Макарову жена. – Тебе не кажется?

— Как замуж позвал, — мрачно ответил тот.

Макарова раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он находился в полном и тревожном недоумении. Он знал, что его вытурили за дело, и приглашение Рогова казалось щедрым и незаслуженным авансом. От этого Макарову стало уже нестерпимо стыдно. С другой, он испытывал мстительное торжество. Но ему отчаянно не хотелось идти к Рогову. Если это последний шанс, то нельзя осрамиться еще и на бытовом уровне. Что-нибудь разлить, разбить, брякнуть какую-нибудь глупость, рассказать идиотский анекдот, доказать свою полную неуместность за приличным столом. Фиаско будет даже не социальным – биологическим.

— Что ты ему подаришь? – спросила жена.

Коротышка Макаров смешно всплеснул руками. Борода встопорщилась.

— Он меня выставил на панель, заставил жрать лебеду! А я ему буду дарить?

— Что-то я не заметила лебеды…

— Заметишь, — пообещал Макаров.

— Ну, так будешь один ее есть… Давай отдадим ему вазу. На что нам две? И в одну-то нечего ставить.

Макаров принялся демонстративно рыться в карманах, потом вывернул их. Высыпал мелочь.

— На гвоздичку тебе наберется, — проскрежетал он.

— Оставь себе на венок. Хоть там не напейся, у шефа-то! С работы выгнали – хочешь, чтобы из дома?

Она не уточнила, из чьего.

Макаров понял, что вопреки очевидной нелепости приглашения, визит не обсуждается. Придется идти. Он снял с буфета и повертел в руках вазу. Зачем-то заглянул внутрь. Сковырнул соринку.

— Голову разбить ему этой вазой… Возьму, но этого мало. Нужен коньяк.

 

***

 

Дома у Рогова наморщили лоб.

— Кто такой Макаров?

— Не имеет значения, — отрезал Рогов и щелкнул подтяжками. – Мне нужно, чтобы он пришел. Посидит в сторонке, поест и уйдет.

— Мама, папа, — начала перечислять жена. – Петя. Женя. И все. Плюс Макаров бельмом на глазу. Ты же самый говоришь, что это семейный праздник! Мы никого и не зовем со стороны. Кто это?

Рогов швырнул очки на скатерть.

— Так надо, — процедил он. – Чей день рождения? Не беспокойся, на твой мы его не позовем.

Сказав это, он подумал, что, может быть, и поторопился. Как знать. Лицо у Рогова стало пунцовым. Он поджал губы, и жена испугалась.

— Да ради бога, пусть приходит, — сказала она. – Тарелок хватит. Что мне надеть?

— Страусовое боа, — ответил Рогов, лег на диван и уставился в мертвый телеэкран.

 

***

 

Замешательство было предсказуемо и возникло, конечно, уже на пороге.

Оба побагровели от стыда при виде друг друга.

— Да-да, заходите, — ровно проговорил Рогов. – Спасибо. Вешалка вон там.

Макаров начал развязывать мешок.

— Что это? – невольно спросил хозяин.

— Сменка, — затравленно хихикнул Макаров. – Со школы еще мешочек. Лет тридцать ему!

— Не надо сменку, вот вам тапочки.

Макаров успел показать штиблеты из искусственного крокодила. Рогов успел их заметить. Макаров затолкал их обратно в мешок.

Рогов глянул по сторонам, не понимая, куда поставить вазу и коньяк. Гость раздевался долго, а стоять и держать их было очень глупо.

— Короче, проходите, — наконец бросил Рогов, поставил все на столик и удалился в гостиную.

Пригладив бороду и застенчиво улыбаясь, Макаров явился обществу. Он прибыл к столу в носках, забыв о тапочках.

По пути к Рогову он в сотый раз прикидывал, как лучше себя вести. Решил держаться с невозмутимым достоинством. Он считал себя униженной и оскорбленной стороной, но выпятить это в торжественный день казалось подлым. Угодничать он тоже не хотел, однако все эти мысли вылетели из головы, как только Рогов ему открыл.

Едва Макаров сел за стол, к нему метнулся сынишка хозяина. Он сунул ему страшного робота с горящими глазами. Механизм закрякал что-то грозное.

— Вот что у меня! – выпалил кроха.

— Молодец! – фальшиво воскликнул Макаров. – Будешь умный, как папа! – добавил он, имея в виду непонятно, кого – сынишку или робота.

Рогов побледнел.

— Кто тебе разрешил разговаривать? – осведомился он, обращаясь тоже непонятно к кому из троих.

— Давайте кушать, — вмешалась теща.

Всем разлили. Нужен был тост, и повисло молчание. Было понятно, что в узком семейном кругу такие церемонии не приняты. Никто не ждал речей от Макарова, но больше высказаться оказалось некому.

— Ну, за вас! – грубо сказал гость, решившись двинуться напролом.

— Спасибо, — бесцветно откликнулся Рогов, аккуратно чокнулся с каждым, выпил и положил себе салат.

Макаров робко взял два огурчика и шпрот.

— Латышские шпроты, — подала голос жена. – Представляете, были – я даже удивилась и взяла две.

— Латвийские, — машинально поправил Рогов. – Две – чего?

— Банки.

— Вот так и говори.

— Мне их масло очень нравится, — заметил Макаров, окунул в банку хлеб и отправил в рот, но не весь, на вилке еще осталось, и он обмакнул его снова.

Рогов молча наполнил рюмки. Салат лежал на его тарелке нетронутый.

— Теперь за родителей! – пригласил Макаров, обретший некоторую уверенность. Он дружелюбно посмотрел на тещу и тестя Рогова.

— Они скончались, — сказал хозяин.

— Соболезную, — смешался Макаров. – В таком случае… вечная память и земля пухом!

Он молящее взглянул на Петю и Женю, статус которых оставался ему неясен. Они не смотрели на него и деловито ели, каждый за троих. Не прекращая жевать, оба взялись за рюмки.

— Предлагаю за мою супругу, — деревянным голосом произнес Рогов.

— С удовольствием! – Макаров вскочил, решив, что за женщину положено выпить стоя.

Все остались сидеть, и он осуществил свое намерение в одиночку.

Вновь воцарилась тишина. Теща встала, вышла и через минуту вернулась с латкой, из которой торчали куриные ноги. Макаров не посмел взять.

— Что же вы ничего не берете? – спросила теща и положила ему крылышко.

Макаров отрывисто кивнул.

— Да! Конечно! Я уж руками – ничего?

— Ничего, — механически согласился Рогов и выпил уже без тоста.

Потом еще. И снова.

Скатерть качнулась, из-под стола сосредоточенно выполз сынишка. Робота он толкал перед собой.

— Бу-бу-бу, — как бы рассеянно озвучил его малыш.

Рогов обратил к Макарову внимательное лицо и сверкнул очками.

— Как поживаете? – осведомился он.

«Вот оно, началось», — подумал тот.

— Да неплохо, — сказал. – Испытываю определенные трудности… но полагаю, что это временно. Бывает, знаете, полоса!

— Бывает, — кивнул хозяин.

— Ну, а у вас в конторе как дела?

— Благополучно. Пришел новый приказ…

— Да-да-да! – Макаров даже отложил вилку.

— Но это так, глупости, — сказал Рогов, берясь за графин. – Мы запускаем новую линию…

— Давайте за детей, — подал голос Петя.

— За меня! За меня! – запел сынок, потрясая роботом.

— Марш отсюда! – Рогов привстал. – Мария Павловна, закройте его!

— Идем отсюда, заинька, идем, — заворковала теща, ловя мальчонка за увертливую руку.

Рогов налил себе не в рюмку, а в фужер. Макаров потерянно озирался по сторонам.

— Вообще-то, — заговорил он в итоге не без отчаянной развязности, — предыдущая линия была мне как-то не того…

Рогов ничего не сказал и осушил фужер. Жена что-то шепнула, но он опять потянулся за графином.

— За детей-то не выпили, — напомнил тесть.

Сынишка где-то завизжал:

— Я хочу к дяде с бородой!

Донеслись глухие шлепки, сменившиеся ревом.

— Мне бы перекурить, — виновато улыбнулся Макаров. – Можно, я на кухне? В форточку?

Он начал вставать.

— Да курите здесь, — разрешил тесть.

Рогов выпил в последний раз и взорвался.

— Вон отсюда, — процедил он. – Вон! – заорал. – Не умеете себя вести – убирайтесь!..

Макаров немедленно снялся с места и побежал в прихожую. Все бросились следом. Рогов бежать не стал – он выпил еще, промокнул губы салфеткой, неторопливо встал и вышел, качаясь.

— Ничтожество! – крикнул он. – Пьянь!

— Ты на себя посмотри, — не выдержала жена.

— Отойди! А вы проваливайте! Это приличный дом!

Макаров одевался быстро и с откровенным облегчением. Он подхватил мешок со сменкой. Все разъяснилось и кончилось, нарыв лопнул, впереди была новая жизнь.

Коньяк и ваза так и стояли на столике. Макаров цапнул.

— Не хер, — мстительно пояснил он, заталкивая бутылку в мешок.

Рогов протиснулся мимо, отомкнул замок и пинком распахнул дверь.

— Вон отсюда сию секунду!..

Макаров вылетел на площадку и поспешил вниз. Дробный топот стал удаляться.

Вскоре Макаров выбежал в ночь.

 

***

 

Оперативники собрали оборудование. Сложили штатив, упаковали сонар и усилитель.

— Да, неудачный ракурс, — признал первый.

— Локация правильная, но угол не тот.

— И градиенты.

— Да, и градиенты. Надо же, как не везет.

— Опять же момент конвергенции…

— Короче, ищем другую точку, — вздохнул второй. – Иначе нам изделие не вывести. Времени мало, всего неделя до гостей.

— Найдем, — отмахнулся первый. – Что делаем с этими?

— Стираем, конечно. Оба уроды. Насекомые, прости меня Господи, — шутливо сказал второй и перекрестился.

 

© февраль-март 2018

 

Тайный продавец

1

 

— Здравствуйте! Что-нибудь подсказать?

«Вам», — щелкнуло в голове. Шестеренки бешено вращались. «Кому подсказать? Вам. Выделить интонацией заглавную букву. Мелочь. Архивируем».

Подслеповатый дядечка в дешевых пальто и шапке доверчиво уставился на предупредительного юношу в жилете, раскрашенном под пчелу. Скосил глаза на бейджик: «Иван».

— Мне бы вот чтоб телефон, — добродушно и озабоченно ответил дядечка. Его звали Цапунов.

«Скользкий пол, — отметило сознание. – Травма».

В салоне сотовой связи было безлюдно. Цапунов виновато улыбнулся.

— Пожалуйста, — кивнул Иван. – Какой вы хотите телефон?

— Вот пальцем по которому водить. Чтобы в нем Яндекс и фотоаппарат.

«Не переиграть. Слабоумие должно выглядеть убедительно».

Иван скользнул по Цапунову взглядом, оценивая степень придурковатости.

— Вот самая популярная модель, — подвел он Цапунова к стенду. – Эконом-класс.

Тот мысленно улыбнулся. Выгодное, но бестактное предложение легло на пленку. Плюс неучет финансовых интересов компании.

— Почему же сразу эконом? – Он обиженно надул губы. – Мне в подарок!

— Тогда вот этот, — посерьезнел Иван. – Много памяти, сверхскоростной интернет…

Цапунов, кивая, присматривался к стенду. Хорошо закреплен, как и везде, но мало ли…

— Много памяти – это что такое? – спросил он.

Оператор торгового зала растерялся.

— То есть? – брякнул он.

— Я в этом не очень разбираюсь, — улыбнулся Цапунов. Иван не заметил вспышки микроскопической камеры – ее и не было, вспышки. – Он от розетки заряжается?

— От розетки, — машинально кивнул Иван.

— Дайте пощупать, — попросил Цапунов и сразу встревожился: похоже, переиграл с этим идиотским глаголом.

Но нет.

Иван распахнул стеклянную дверцу и протянул ему смартфон. Дальше случилось то, за что Цапунова особо ценили в Ведомстве Потребления: неоднозначная ситуация. Вроде он сам неудачно взял, а может быть, совсем наоборот – это Иван неудачно дал. Для страховки Цапунов шаркнул ботинком по скользкому полу и на секунду потерял равновесие. Смартфон упорхнул. Иван расставил руки, не понимая, что ему ловить – Цапунова или товар. То и другое упало одновременно. Цапунов приложился плечом, а смартфон – экраном.

Победило товарно-денежное отношение.

— Ёп! – вырвалось у Ивана. Он бросился поднимать смартфон.

Ну, вот и все. Мысленная улыбка Цапунова превратилась в оскал.

Иван выпрямился с ценной вещью в руке, уже, вероятно, догадываясь, на кого напоролся. Тайный покупатель. Оборотень, коварная сволочь из тех, кого хозяева нанимают для оценки уровня обслуживания. Но было поздно. Цапунов лежал. Смартфон по иронии случая уцелел, и было пока непонятно, хорошо это или скверно.

Морщась и держась за плечо, Цапунов сел. Иван спохватился.

— Вы не ушиблись? Вызвать врача? – раскудахтался он, приплясывая вокруг.

Поздно.

Гроза персонала фирменных салонов и магазинов, гордость Ведомства Потребления, мастер перевоплощения и тайный покупатель Цапунов неуловимо преобразился. Он перестал быть пеньком. Поразительно, но лицо его вдруг как бы начало расплываться. Никакой мистики и ни грана фантастики, однако факт остался фактом. Он и был без особых примет, а теперь стал таким, что ни один физиономист не взялся бы его описать. Поднявшись и ни слова не говоря, Цапунов покинул салон, и огорченный Иван уже через полминуты напрочь забыл, как он выглядел.

 

2

 

Харпова примеряла купальник.

Четырнадцатый по счету.

Обслуга многозначительно переглядывалась и закатывала глаза. Преувеличенно громко вздыхала. Поджимала губы. Презрительно косилась на супруга Харповой под названием Федор Федорович. Тот был не просто грузен, а совершенная квашня. Ему было жарко, он уныло перетаптывался в сторонке и выпуклыми глазами таращился на торговый зал. Вентиляция в универмаге была довольно дрянная.

Шторка дрогнула, из кабинки высунулась рука Харповой. Федор Федорович метнулся к ней с неожиданной прытью. Он принял купальник и жалобно посмотрел на девиц. Ему молча передали следующий. Рука, все торчавшая, нетерпеливо поиграла пальцами. Схватив изумрудные в звездочку плавки и лифчик, она убралась.

Девицы вздохнули уже с надрывом.

Им было невдомек, что Харпова с Федором Федоровичем работают в паре. Никакие они были не супруги. Камера, спрятанная на Федоре Федоровиче, беспощадно фиксировала их гримасы. Чем больше кривлялись девицы, тем меньше они соответствовали занимаемой должности. На душе у Федора Федоровича пел соловей.

Харпова между тем честно переодевалась, не исключая, что заодно и правда что-нибудь купит.

С фиктивным супругом они заключили пари. Федор Федорович сказал, что Харповой вообще не позволят надевать купальники. Это все-таки белье, оно продается без примерки. Напарница возразила, что жаль, если он окажется прав. Примерка белья – нарушение вопиющее. Можно будет вдвое больше содрать с заказчика – универмага как такового. Лично она считает, что примерить купальники разрешат, и ставит на то, что продавцы сломаются на семнадцатом.

Она уже выиграла, но до полной победы осталось еще два захода.

Судьба сжалилась над Федором Федоровичем. Девицы сломались на шестнадцатом.

— Женщина, хватит уже мерить трусы! – вспылила одна.

— Пахнут же, которые померили! – подхватила вторая.

Харпова не замедлила показаться из кабинки.

— Что, простите? – зловеще переспросила она.

Федор Федорович выхватил у девицы трусы.

— Чем же они пахнут? – осведомился он и зарылся в них лицом. – Вы на что, сударыня, намекаете?

— Теперь еще и вами! – запальчиво ответила та. – Дайте сюда!

Полностью одетая Харпова вышла из кабинки. Капризная фифа исчезла, сменившись матерой хищницей – то есть женщиной деловой и бесстрастной. Федор Федорович тоже перестал быть рыхлым. В нем проклюнулся коршун.

— Дайте-ка я вам отзыв оставлю, — сказал он.

Это было лишнее, незачем вообще, но Федор Федорович не сумел отказать себе в удовольствии.

 

3

 

Чагин был до лютости беспощаден к себе и к окружающим тоже свиреп. За это его прозвали Орком. Он работал на износ и вызывался на самые трудные задания.

Сейчас он выполнял и вовсе неслыханное поручение. По заказу учредителей частной клиники он, жертвуя собой, выводил на чистую воду их учреждение. Чагин лег в эту больницу под предлогом удаления бородавки. Если клиенту позволяли силы и средства, эта нехитрая процедура выполнялась с немалым шиком. Бородавка не требовала госпитализации, но Чагин признался, что начальство не чает в нем души, он очень ценный работник и заслуживает предельного комфорта. Клиника не стала возражать. Наоборот: расписала желательность и даже необходимость палаты-люкс, отдельного сестринского поста и сиделки.

Принесли судно.

Чагин обратил к нему строгое, циркульно круглое лицо. Оценивающе взглянул поверх очков и вежливо отказался.

— Это не диктуется производственной необходимостью, — объяснил он.

Орк Чагин был педантом и даже в семейном кругу выражался казенными оборотами.

Сиделка вышла, а он достал припрятанный под матрацем блокнот и отметил час, минуту и секунду ее прихода. Заодно и волос, который приметил на судне. Он изображал эти вещи графически. Декартова система координат приютила ломаные кривые, которые соответствовали визитам врача, медсестры и уборщицы.

Последняя плохо протерла под тумбочкой. Камера это зафиксировала.

Явилась сестра, вооруженная бритвой. Бородавка обосновалась у Чагина в зоне бикини. Он впился глазами в лезвие, оценивая стерильность. Сестра как будто сошла с обложки порножурнала. Такими их и снимают в кино: короткий халатик и чепчик с красным крестом, в обычной жизни не встречающийся. Ослепительный маникюр. Чагин сделал мысленную пометку: медсестрам маникюр не положен.

— Обнажаемся, — пропела сестра.

Чагин неуклюже подвинулся и приспустил пижамные штаны с бежевыми трусами.

— Ну, что это за окно в Европу? – улыбнулась она. – Ниже!

Ловко намылив Чагина, она взмахнула бритвой. Чагин покосился на округлое бедро. В договоре подобное не прописывалось, но люкс как бы подразумевал. В спорном случае можно будет потолковать о создании зоны психологического комфорта. Решив, что он ничем не рискует, если побудет тайным покупателем неоговоренной услуги, Чагин положил на бедро квадратную короткопалую лапу и слегонца сжал.

Тут и состоялась собственно операция. Она вдруг оказалась внеплановой. Рука сестры дрогнула и удалила бородавку. Над зоной бикини Чагина разлился кровавый рассвет. Очки подпрыгнули до линии волос, а рот неожиданно распахнулся в половину лица. Спектакль окончился, занавес рухнул, и в инкогнито отпала необходимость, но законное право рвать, метать и реветь не утешило Чагина.

 

4

 

Если Ведомство Потребления упивалось победами, то в Органе Промоушена сгустились тучи. Задачи у этих фирм были полярно противоположными. Ведомство Потребления поставляло Тайных Покупателей, которые выводили на чистую воду недобросовестный персонал. В сети товаров и услуг этих лазутчиков ненавидели и время от времени били, если неосторожный агент повторно совался в уже пострадавший коллектив. Агенты знали об этом и выжидали, пока их забудут; меняли маршруты, маскировались усами, бородами и темными очками, однако осечки все же бывали. Агентов подкарауливали и тузили по возможности грамотно, не оставляя следов; ломали шпионскую технику, обливали несмываемой краской. Впрочем, такое случалось редко. Чаще всего страдали учреждения и торговые точки – салоны связи и красоты, частные клиники, фирменные магазины, кинотеатры, автомойки, рестораны и такси.

Орган Промоушена был естественным антагонистом Ведомства и поставлял Тайных Продавцов товаров и услуг. Он охватывал многие сферы и содержал в штате оборотистое жулье, которое преподносил как жемчужины коммерции. Тайные Продавцы расписывались как гении продаж, гипнотизеры и соловьи. Медсестре, нанесшей травму и Орку Чагину, и клинике Наружного Здоровья, было поручено развести клиента на целый комплекс оздоровительных мероприятий, среди которых манипуляции с округлым бедром, вполне обоснованно нарисовавшиеся Чагину, занимали далеко не последнее место.

Потреблением руководила старая гадина Крокодилыч.

Но крокодила почему-то напоминал не он, а начальник Промоушена Жеребенцев. Не только крокодила, но и бегемота, который обычно упоминается с крокодилом в связке – забавно, но так получилось. Он был весьма высок ростом, широк в плечах и хамоват. От бегемота ему досталась огромная челюсть, которая лопатой расходилась от ушей; от крокодила – широкая пасть с частоколом зубов; от обоих – маленькие, глубоко посаженные и немигающие глазки. Сейчас Жеребенцев неторопливо прохаживался между столами сотрудников и столь же неспешно порыкивал, благо знал, что будет заниматься этим, сколько ему заблагорассудится, спешить некуда. Подобно кишке ассенизационной машины, засунутой в форточку, он ритмично перекачивал содержимое цистерны в кабинет и не сомневался, что в положенный срок пересечет ватерлинию.

— Придется кое с кем разобраться! – всхрапывал он, ухитряясь при этом причавкивать.

Сотрудники молчали и втягивали головы в плечи. Они не смотрели на Жеребенцева. Притихла даже муха. Жеребенцев тоже втягивал голову, но – словно перед укусом, прицеливаясь.

— Вижу, сейчас допрыгается у меня кое-кто!

Внутри Жеребенцева клокотало от сладости, и слушателям не хотелось вникать, что за субстанция в нем булькает. Вышагивая, он медленно расправлял гигантские крыла – невидимые, но, несомненно, черные.

— Вы, Лабудинская, просто дура. Касается всех!

Лабудинская – та самая медсестра, которая нечаянно сделала Чагину внеплановую операцию – стала белее мела. Затем ее кожа приобрела сходство с намоченным картоном.

— Чувствую, оборзели вы тут!

Паркет поскрипывал под ножищами Жеребенцева.

— Не видите, кто перед вами стоит? – перешел он к делу, имея в виду агентуру противника. — Ослепли? Я не стану миндальничать, здесь вам не богадельня! Если еще не поняли, что такое бизнес – я вам объясню! Сейчас я буду принимать кадровые решения!

После этих слов Тайные Продавцы перестали дышать.

Но Жеребенцев ничего не объяснил, не принял и продолжил расхаживать, периодически издавая невнятные угрожающие звуки. Очки сверкали. Львиная грива стояла дыбом. Дорожка, в которую она превращалась на шее, тоже топорщилась.

Затем он неожиданно остановился. Тишина стала звенящей.

— Иии, — непроизвольно пропищала Лабудинская.

Тогда Жеребенцев вышел и поднялся в свой кабинет. Там он набрал номер Аса, к услугам которого прибегал в крайних случаях. Тот брал пятикратный тариф и был единственным, кто держался с самодуром на равных.

— Здравствуй, Ас, — раздраженно проговорил Жеребенцев. – Это последняя капля, с такими работничками я потеряю все. Это даже не бизнес, а дело чести. Поставь их на место. Продай им так, чтобы обосрались. Да, по высшему разряду.

 

5

 

Орк Чагин покупал электробритву. Он выписался из клиники в день операции, как и обещала ее реклама.

— Поброюсь, — доверительно сообщил он продавцу.

Тайная камера в лацкане зафиксировала презрительную гримасу.

Чагин вдруг нахмурился, изогнулся.

— Спину почешите, — попросил он жалобно.

Он не сомневался в отказе – важна была форма, в которой тот прозвучит.

Но вместо отказа прозвучал звонок. Ругнувшись мысленно, Чагин достал телефон и приложил его к румяной щеке.

— Приезжайте сейчас же, — донесся голос Крокодилыча. – У нас ЧП.

…В конторе было пасмурно. Сгорбленный Крокодилыч сидел за столом. Его название было не прозвищем, а настоящим отчеством. Неисповедимы пути дедов. Шестидесяти лет, похожий не на рептилию, а на седого хомяка, он потрясенно и молча смотрел на Цапунова. Маг и волшебник сидел с растерянным видом. Федор Федорович вытирал со лба испарину, а Харпова нервно теребила сумочку. Были и еще сотрудники; все они ждали грозы, не зная, чем она обернется лично для них.

Чагин был на хорошем счету, а потому, когда он вошел, Крокодилыч пожаловался ему отдельно:

— Цапунову продали драм-машину.

Чагин непонимающе посмотрел на Цапунова. От горя тот начал непроизвольно и неуловимо меняться, как Протей. В мгновение ока сменилась тысяча масок.

— Драм-машину? – повторил Чагин.

— Расскажите еще раз, — просипел Крокодилыч.

Цапунов зашарил руками по коленям.

— Я пришел в парикмахерскую…

— Ему продали драм-машину в парикмахерской, — убитым голосом пояснил Крокодилыч.

Не веря ушам, Чагин сел и снял очки. Он нелепо расставил огромные ступни, такие же кисти ошеломленно повисли. Румяное, идеально круглое лицо превратилось в маску, и он стал похож на внимательного циркового тюленя.

Цапунов выпил воды.

— Это был обычный заказ, — произнес он убитым голосом. – Мне не улыбнулись, куда-то ушли на десять минут – можно было тоже уйти, материала хватило. Девушка, значит, ушла. А пришел мужчина.

— Салон красоты? – уточнила Харпова.

— В том-то и дело, что обычная парикмахерская. Там редко встречаются мастера-мужчины. Я удивился. Он залопотал, как попугай, и я сначала вообще не понял ни слова.

— Как он выглядел? – спросил Федор Федорович.

— Никак, — ответил Цапунов.

Все переглянулись. В устах Цапунова это была высшая похвала. Быть незаметным считалось его исключительной прерогативой.

— В конце концов я понял, что он жалуется на магазин музыкальных инструментов. У него есть хобби, он композитор. Пошел покупать драм-машину, и ему продали негодный экземпляр. Дальше он…

Цапунов замолчал.

— Говорите, — безнадежно сказал Крокодилыч.

— Он заявил, что знает, кто я такой и чем занимаюсь. Дескать, я-то ему и нужен. Вдвоем мы быстро выведем этих негодяев на чистую воду. Но надо переоформить покупку на меня.

— Хорошо, — не выдержал Чагин. – Допустим. Но если я правильно понял, вы тоже заплатили за эту машину. Зачем? Как это вышло?

Следующее признание далось Цапунову особенно тяжело.

— Он меня загипнотизировал. Начал что-то втирать про мотивацию, необходимость поставить себя в неудобное положение, личную заинтересованность и эмоциональную включенность…

— Ясно, — подытожил Крокодилыч, махнув на него рукой. – Думаю, все уже сообразили, с чем мы имеем дело. Это Тайный Продавец. Он, несомненно, в совершенстве владеет НЛП. И нам нанесли подлый, хамский удар из чистой неприязни, просто так, без смысла и личной выгоды. Впрочем, нет. Об этом обязательно разлетится молва. Мы должны подсуетиться и первыми уничтожить этих мерзавцев.

 

6

 

Драм-машину окружили. В Ведомстве ни разу не видели такого устройства, а потому слегка удивились его компактности. Федору Федоровичу, например, рисовалось нечто вроде экскаватора, а Орку Чагину – ударная установка, которая занимает полкомнаты.

— Включите, — напряженно потребовал Крокодилыч.

Никто этого не умел, но минут через пять разобрались.

Товар и правда оказался с изъяном, в чем усмотрели дополнительную издевку. Единственный звук, который издавала машина, могла бы производить обезьяна, если вооружить ее молотком и посадить на ржавую кровлю.

— Мне сон был на днях, — мрачно поделилась Харпова. – Приснились два дьявола. Один покупатель, а другой продавец. Первый все души скупал. А второй показывал разоренных, которые не выплатили. Вдов, сирот…

— Замолчите, — сказал Крокодилыч.

Машина барабанила с идиотическим упорством.

— Может, еще и пригодится, — робко предположил кто-то из младших сотрудников. – Например, так и ходить с нею. Брать с собой. Пусть объекты попробуют возразить…

— Может, еще и в штаны наложить? – ощерился Чагин. – Пусть попробуют выставить! Дерзайте, вам обеспечен успех.

Крокодилыч не слушал.

— Это, конечно, тот самый Ас, о котором ходят легенды, — проговорил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Никто не в состоянии его описать. Он продаст что угодно и кому угодно. Применение Аса против сотрудника Ведомства равнозначно объявлению войны. До сих пор между нами существовало негласное соглашение не предпринимать подобных шагов. Ничего личного. Что же стряслось?

Все посмотрели на Орка Чагина.

— Ну да! — признал он запальчиво. – Между прочим, я пролил кровь! В прокуратуру я, может быть, и зря обратился, но откуда мне было знать, что это их сотрудница? Они сами переступили черту. Их кадры еще никогда не оказывали специализированные услуги и не прикидывались медицинскими работниками. Я даже подозреваю, что война началась с моей бородавки, а не с этой шарманки! Они это сделали нарочно. Я метил в рекламщиков, в договорной отдел, а на сестер и не думал…

Тогда внимание переключилось на Федора Федоровича.

— Не надо было, наверно, писать этот отзыв, — заметил Крокодилыч. – Переборщили. Продавщицу еле успели вынуть из петли…

Тот пожал плечами.

— Вы же сами распорядились не оставлять живых.

— Это по вам звонит колокол, шеф, — угодливо подхватил Цапунов. – Мы – дело десятое, расходный материал. А вы – лицо фирмы. Копают под вас. Значит…

— Значит, надо ударить по ним, — кивнул Чагин. – Прямо по Жеребенцеву, не отвлекаясь на всякую перхоть. Тем более, что такую сволочь не жалко.

На его лунообразном лице написалась искренняя радость. Цель обозначилась, все стало понятно и просто. Что теперь, собственно, делать, Чагина не касалось. Он был дисциплинированным исполнителем и уклонялся от ответственных решений.

Улыбнулся и Цапунов, но угрожающе и гадко.

— Я покупатель, он продавец. – Дальше он заговорил стихами: — У него товар, а у нас купец. Пусть он продаст нам что-нибудь особенное, после чего и сам не обрадуется. Пусть у него из-за этого будут крупные неприятности.

 

7

 

Поскольку события начали развиваться в направлении криминальном, Крокодилыч выставил всех, оставив только Цапунова и, немного помявшись – Чагина. Совещание произошло за закрытыми дверями. Крокодилыч расщедрился на символическую выпивку, а это и вовсе не укладывалось в голове.

— Итак? – спросил он, топорщась сразу весь, целиком: усами, бородкой, седым хохолком. – Что мы у них купим?

— Что-нибудь незаконное, — сказал Чагин, не рискуя ничем.

— Наркотики?

Крокодилыч поморщился.

— Ну, зачем нам наркотики? Кому? Это же шито белыми нитками.

— Почему же? – возразил Цапунов. – Допустим, вы тяжело заболели. Мы пустим слух. Нужны сильнодействующие аналгетики. На медицину, понятно, надежды нет. Вполне убедительно!

— Нет, — отрезал Крокодилыч. – Не гневите Бога. Не искушайте его. Я болеть не собираюсь ни всерьез, ни понарошку. Придумайте что-нибудь получше.

Повисло молчание.

— Оружие, — предложил Чагин, опять же без всякого для себя риска.

— А это кому?

— Вам же. Допустим, для самообороны.

— От кого?

— От Жеребенцева, — брякнул Чагин и понял, что хватил через край, сказав очевидную глупость.

На него лишь пристально посмотрели.

— Взрывчатку, — сказал Цапунов.

Крокодилыч прищурился.

— Я понимаю так, что вы издеваетесь.

— Вовсе нет, — положил тот руку на сердце. – Дослушайте. Вы жаловались на дачного соседа. Что он нацелился на кусок берега, где ваш дом. И если купит, то обнесет забором, и вам будет не подойти к реке. Придется ходить в обход за полтора километра.

— Это так, — кивнул Крокодилыч. – Я даже не знаю, что это за гад. Денег у него много. За тем забором, который уже стоит, вовсю идет стройка. Не иначе, возводит целый дворец. А там, доложу я вам кстати, воинское захоронение. Мне в свое время отказали.

— Ну и вот, — ответил таким же кивком Цапунов. – Вы уже возражали против этой купли-продажи? Куда-нибудь жаловались?

— Конечно, я ходил в администрацию. Устроил скандал, и не один, только без толку.

— Угрожали?

— Не удержался, конечно. Чего не скажешь в сердцах.

— Значит, он наверняка в курсе, — удовлетворенно подытожил Цапунов. – Вот вы и перейдете от слов к делу. Взорвете ему баню. Или автомобиль.

Крокодилыч откинулся в кресле.

— Вы рехнулись?

— Нет, — улыбнулся Цапунов. – Это пусть в Промоушене подумают, что вы рехнулись. Ничего вы не будете взрывать. Но выразите желание приобрести для этого средства.

— Они не поверят.

Цапунов и Чагин переглянулись. Алчность и ненасытность Крокодилыча были притчей во языцех.

— Поверят. Не сходу, но постепенно. У вас есть личный интерес, и немалый. Имущественный. Они сдадут вас властям, как только взорвете баню.

— А не раньше?

— Ни за что. Кто же остановится на полпути при таком раскладе? Это пахнет пожизненным, и они дождутся финала!

Крокодилыч понял. Ему обтекаемо намекнули, что за сосновый берег он скушает родную маму и не подавится. Признать это было неприятно, но он был вынужден согласиться. При таком обосновании сам Жеребенцев пусть не сразу, но все же поверит в этот безумный замысел.

— А когда их агент доставит товар, его уже будут ждать, — заключил Орк Чагин.

Он снова остался в стороне. Предложил не он, а Крокодилыч уже мысленно согласился.

 

8

 

Самым сложным делом стало довести информацию о поиске взрывчатых веществ до сведения Жеребенцева. Наконец, был достигнут успех.

Операцией занимался непосредственно Цапунов, которому не терпелось отомстить обидчику.

— Когда все кончится, он получит посылочку, — говорил он. – То есть передачу. В камеру. Там будет драм-машина.

Сейчас он докладывал Крокодилычу:

— Они клюнули. И все, как мы предвидели: сначала решили, что вы спятили. Потом озадачились и уж подумали, будто вы метите в Жеребенцева, но им обиняками дали понять, что вам перешел дорогу кто-то другой.

Крокодилыч повеселел.

— Боится! Это он сошел с ума, а не я. Тоже мне, птица, чтобы его взрывать!

— Это еще не все, — продолжил Цапунов. – По моим сведениям, делом займется лично Ас.

— Бинго, — не удержался Чагин, уже жалевший, что поостерегся и не посоветовал ничего подобного сам.

Крокодилыч зааплодировал.

— Накроем всех! Когда же состоится сделка?

— В этом деле торопиться нельзя, но я полагаю, что можно назначить на следующую пятницу.

— Органы в курсе?

— Разумеется. Промоушен уже под колпаком. По ходу, кстати, вскрываются и другие делишки. Мелочь, конечно, но все равно приятно. Продажа контрафакта, брака, некондиции, просрочки. Есть даже санкционка.

— Об этом я даже и не мечтал, — развел короткими ручками Крокодилыч. – Сколько им светит?

— За мелочи их просто закроют, а за взрывчатку…

— Давайте возьмем к себе эту медсестру, — неожиданно попросил Чагин. – Потом, когда все кончится. Я разглядел в ней потенциал и готов обучить лично.

— Чешется? – участливо спросил Цапунов.

— Что?

— Болячка.

— А. Нет, уже ничего. Тронут вашим вниманием.

 

9

 

Пятница наступила.

Всем сотрудникам, кроме Чагина и Цапунова, предоставили неоплачиваемый выходной, контору демонстративно закрыли. Чагин понадобился как свидетель терроризма и уголовщины, а Цапунов дирижировал операцией извне.

Крокодилыч изнывал и считал минуты.

— Докладывай, — велел он в сотый раз, выйдя на связь с Цапуновым.

— Группа захвата уже на месте.

Крокодилыч отвел занавеску, выглянул в окно.

— Я никого не вижу.

— Конечно, — рассмеялся Цапунов. – И не должны. Это профессионалы.

— Что у неприятеля?

— Мои люди докладывают, что фургон уже выехал.

Крокодилыч отключился и стал ждать дальше. Время текло медленно, и он совершенно измучился. Наконец, раздался звонок.

— Они здесь, — доложил Цапунов. – Принимайте.

Через минуту в дверь постучали.

Крокодилыч не скрыл изумления, когда в кабинет вошел Жеребенцев собственной персоной.

— Не ожидали? – хохотнул тот. – Извольте получить товар!

Крокодилыч понял, что враг не счел возможным пренебречь таким редким шансом. Опять же деликатность сделки требовала, чтобы круг посвященных был узок.

— Это настоящая взрывчатка? – осведомился он специально для засады и потайных микрофонов.

— Обижаете, — надулся Жеребенцев. – Прямо с армейского склада!

— Ну, заносите, — разрешил Крокодилыч, украдкой подмигнув Чагину.

— Будьте любезны.

Жеребенцев распахнул дверь.

Спецназ ворвался. Через секунду Крокодилыч и Чагин уже лежали на ковре, придавленные берцами. Им заломили руки, надели наручники.

— Думайте, на кого залупаетесь! – прогремело над головой. Говорил, очевидно, командир отряда. – Это дача митрополита! Владыка возводит домашний храм!

— Там воинское захоронение… — прохрипел Крокодилыч. – Чагин, скажите им…

— Не знаю ничего, — выдавил Чагин.

— Короче, вы нажили серьезные неприятности, — продолжил голос уже с ноткой сочувствия. – Знаете, что положено за приобретение взрывчатых веществ?

Крокодилыч не знал, но не сомневался, что это выяснится в ближайшее время.

— Чагин! – простонал он.

Тот не ответил. У него вдруг и правда зачесалась болячка. Чагин подумал, что Цапунов его сглазил. Чуть позже круг его подозрений расширился.

 

***

 

Цапунов, наблюдавший за происходящим с безопасного расстояния, удовлетворенно крякнул, когда Крокодилыча с Чагиным вывели из здания. Он был вооружен театральным биноклем и теперь бинокль убрал. Его лицо осталось прежним и в то же время разительно изменилось. Он вынул телефон. Жеребенцев ответил немедленно.

— Поздравляю, — сказал ему Ас.

 

© январь-февраль 2018

Зимний концерт по заявкам

Первое место

 

Сергею Сырову

Вводная: «идеально круглая жопа»

 

— Мы вынуждены вас огорчить, — улыбнулся Коган. – Но ваши формы не идеальны. Таки следующий!

На пляже выстроилась очередь. В основном, это были дамы. Они перетаптывались и смущенно посмеивались; впереди стоял деревянный щит с круглым отверстием. Море шумело. Шумел и напарник Когана Гомартели:

— Приглашаем на конкурс красоты! – гремел он. – Участие платное, десять рублей! Идеально круглый жопа получит приз!

Очередь гадко веселилась.

— А какой приз? – выкрикнул молодой человек подозрительно атлетического сложения.

— Отбеливание ануса, — солидно ответил Гомартели и помахал пригласительным билетом. – Подходим! Десять рублей!

— Быстренько верим в удачу! – подхватил Коган. – Видите тот пригорок? За ним у нас находится передвижной косметический салон. Птица счастья уже летит к вам на всех парусах. Прошу, сударыня, становитесь сюда.

Гомартели покосился и настороженно хмыкнул. Коган присмотрелся и покачал головой.

— Увы! У вас она тоже не идеально круглая!

— Как же это? – разволновалась девица. – Смотрите, как точно вошла!

— Мой тоже войдет, если нажать, — назидательно возразил Гомартели. – Поди сюда. Вот, гляди, как все обвисло!

— И сверху валики, — добавил Коган. – Прошу следующую!

Расстроенная барышня поплелась к морю. Пузатый дядечка засеменил следом, твердя ей, что не беда и на его взгляд все просто замечательно.

Гомартели сделал ладонь козырьком.

— Вах, — произнес он упавшим голосом. – Казаки. Патруль!

Действительно, вдали нарисовались три кривоногие фигуры с нагайками и в папахах. Моральный патруль вразвалочку приближался.

Коган и Гомартели поспешно перевернули щит.

— Что тут у вас? – зловеще спросил седоусый есаул, когда подошел.

— Конкурс, дорогой! – воскликнул Гомартели. – На самое круглое лицо.

Казаки переглянулись.

— А ну! – сказал один.

Он зашел за щит и вставил красную физиономию в отверстие.

— Идеально! – вскричал Коган. – Господа, у нас есть победитель!

— Как влитой, — закивал Гомартели.

Казак, не вынимая лица, довольно заулыбался, усы распушились.

— А что за приз? – нетерпеливо спросил есаул.

— Вот, — протянул ему приглашение Коган. – Специальное предложение. У вас, я вижу, потрескались губы. Жара ужасная! Предъявите этот билет, и вам все исполнят в наилучшем ракурсе.

Когда казаки ушли, он повернулся к Гомартели:

— Позвони ребятам. Предупреди.

 

Небо меняет цвет

 

Янике Грабарь

Вводная: «Небо меняет цвет»

 

За окном взревела газонокосилка, у соседей звякнуло ведро, на стену села муха, и Лёкин понял, что в животе у него давно, уже очень давно, находятся американские зубы. Ослепительные снаружи и гнилые внутри, сплошные клыки. Понятно стало и то, что в обозримом будущем он их родит, затем их и подселили, а пока они лязгают, в голове стоит звон, но это цветочки, так как зубы заражены особыми спорами. Скоро из правой ноги вырастет радиоактивный регулятор. Каждую ночь Лёкина похищают радиожабы из соседнего измерения, которые проверяют, не вырос ли. Американские зубы – тоже дело их рук, только жабы другие. С этим придется что-то делать. До Лёкина постепенно – в течение получаса – дошло, что в центре недружественной паутины находится дежурная с ближайшей станции метро. Она главная. Для всех привычная, но только Лёкину понятная, она сидит в стеклянной будке на сходе с эскалатора и никогда не спит. Мертвым взором следит она за подъемом и спуском, целенаправленно искажая порядок вещей, потому что эскалатор на спуск должен действовать слева, если смотреть сверху, а на подъем – справа, но дежурная гоняет их наоборот, и потому в животе Лёкина растут американские зубы. Радиожабы не раз намекали ему, что дело в дежурной, но его постоянно отвлекали всякие мелочи вроде регулятора, который, если прислушаться, далеко не так неприятен, как споры, а тех уже столько, что десны раздулись и почернели. Лёкин жаловался, но врачи договорились с жабами и делали вид, будто ничего не находят.

Лёкин напал на нее во вторник.

Помня, что в метро стоят камеры наблюдения, он натерся серебряной краской, чтобы опасные лучи не добрались до американских зубов. Иначе под мышками прорежутся зубы мудрости. Лица не тронул, но замотался в шарф и надел темные очки, а вязаную шапочку натянул до бровей. Спустившись на платформу, он начал кружить вокруг будки. Лёкин понимал, что времени мало, его уже заметили и скоро поставят в мозгу передатчик. Он примерялся, как бы проникнуть внутрь, но надо было показать, что ничего подобного не случится. Проявляя находчивость, он громко и как бы рассеянно запел:

— Мняяя, мняяя!…

Он смотрел перед собой, сохраняя лицо непроницаемым, взгляд был пуст. С холодным удовлетворением Лёкин отметил, что хорошо сливается с пассажиропотоком и ничем не выделяется. Он счел естественным и уместным продолжить:

— Мняяя!..

Вертясь юлой, он постучал по непробиваемому стеклу. Дежурная сняла телефонную трубку. Тогда Лёкин вцепился в кабинку, и чудом та оказалась не запертой. Не запомнив, как это вышло, он протолкнулся и вцепился в мундирный бюст. Когда его схватили сзади, он успел выкусить щеку.

— Небо меняет цвет! – завизжал он, едва его поволокли в пикет.

Там его долго и мрачно слушали, затем сержант справился с ориентировками и снял трубку. Ему не хотелось докладывать, но он опасливо доложил.

Приехал майор Лупанов, одетый в гражданское платье.

Он тоже послушал и связался с полковником.

— Несет какую-то ахинею, — сообщил Лупанов. – Но он повторяет кодовую фразу. «Небо меняет цвет». Да. Он твердит, что если пустить эскалаторы наоборот, то все обойдется.

В трубке надолго замолчали.

— Не может быть, — наконец прохрипел полковник. – Неужели это он? Столько лет! Вези его ко мне, Джошуа. Сейчас же. Это Святогор.

— Слушаюсь, — растерянно ответил Лупанов и пригладил русый вихор. – В машину его, — бросил он сержанту и пошел к выходу.

На свежем воздухе майора одолели сомнения. Почему Джошуа? Наверно, он ослышался. Может быть, «жопа»? Это было бы в порядке вещей. Только непонятно, за что. Разве что от волнения. Лупанов посмотрел на небо. Оно ему не понравилось – слишком синее и безоблачное, обманчиво мирное.

Он вынул телефон, набрал номер.

— Это Чжоу, — сказал он. – Запрашиваю контакт.

 

Заправка

 

Анастасии Клубковой

Вводная: «Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев»

 

Таксист прибавил звук.

«Плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев, — сказало радио. – Эти и другие новости слушайте через полчаса в нашем выпуске».

— Черт знает что, — пробормотал пассажир и втянул голову в плечи.

— А что такое? – задорно спросил таксист, не сводя глаз с дороги.

— Да совершенно спятили. Сами вдумайтесь: плюшевые бензоколонки пугают деревянных евреев. О чем это – как, почему?

— Ну, а что тут такого? Пугают, конечно. Хватит уже сосать.

— Что сосать? – развернулся к нему лицом пассажир. – Кому хватит?

— Евреям, — уверенно ответил таксист. – Они же сосут бензин? Сосут. Вся нефть у них на Ближнем Востоке.

— Вы так думаете?

— А то нет. Из-за чего, по-вашему, вся возня? Сирия там, Ирак, Америка. Теперь хоть какая-то управа появится.

Пассажир внимательно посмотрел на него. Таксист повел широкими плечами. Скрипнула кожа, ему было тесно в тужурке.

— Сами посудите, — сказал он. – Почему им там медом намазано? Потому что бензин. Я читал, что он им нужен для строительства подводного атомного города. Пока им мешал только Гроб Господень, но теперь пусть утрутся.

— При чем тут гроб? Какой еще город?

— Против атлантов, — терпеливо объяснил таксист, словно разговаривая с дебилом. – Вы знаете, что атланты – русские? Половина русские, половина арабы. Еврейский бог опустил их на дно во время потопа. Но потом Мария родила Христа, он спустился в ад и оживил их город. А теперь строит на небе второй. Евреи в ответ строят атомный и сосут весь бензин.

— Деревянные? – уточнил пассажир.

— А какие же они, по-вашему – хрустальные?

Тот отвернулся. Таксист умолк. Через минуту он спросил:

— Мне нужно заправиться, вы не против? Сделаем маленький крючок.

— Да пожалуйста, — ядовито откликнулся пассажир.

Машина вырулила на заправку.

— Я быстро! – пообещал таксист.

Он вышел и зашагал к окошечку. Пассажир бросил взгляд на его место, привлеченный каким-то движением. В сиденье медленно втягивалась косо срезанная металлическая труба. Он поднял глаза и увидел, как таксист берет шланг и вставляет насадку в рот. Глаза у таксиста выпучились. Зрачки исчезли, вместо них защелкали цифры. Потек бензин, и туловище таксиста начало раздуваться. Шея исчезла. Талия – тоже. Коротко стриженный череп превратился в колючую кочку. Таксист стал оседать и расплываться, как презерватив под водопроводным краном. Наконец, цифры замерли, и он выплюнул шланг. Ног уже не было видно, и он еле доковылял до дверцы. Распахнул ее и утопил на приборном щитке кнопку.

Из сиденья вновь выдвинулась остроконечная труба. Таксист невозможно изогнулся и наделся на штырь. Он кое-как протиснулся за руль. Под ним забулькало, по лицу растеклась довольная улыбка. Таксист начал быстро худеть.

— Ну, можно ехать!

Машина покатила прочь. Пассажир вывернул шею, оглядываясь на бензоколонку. Она была железная, но шея необычно скрипнула, и он счел за лучшее сидеть смирно.

 

 

Армейская выучка

 

Дмитрию Финоженку

Вводная: «На часах было 23.15»

 

— Мои соболезнования, Ватсон, — сказал Лестрейд.

Грегсон присел на корточки и поднял разбитые часы.

— Двадцать три пятнадцать, — дрожащим голосом произнес Ватсон. – Вот когда произошло убийство. Время остановилось! Ее больше нет.

Констебли, крякнув, подняли изрядно раздобревшее тело Мэри и вынесли из спальни.

— Что ж, — вздохнул Лестрейд. – Полагаю, это Мориарти. Не представляю никого другого, способного на подобное злодеяние. Принести горе в такую порядочную – я бы сказал, образцовую семью!

Холмс взял у Грегсона часы и повертел их в прокуренных пальцах.

— Думаю, господа, вам здесь больше нечего делать. Мориарти я утопил лично, но это, конечно, ничего не меняет. Объявите его в розыск, а мы с товарищем еще немного посидим в этом доме скорби.

— Да, разумеется, мистер Холмс, — почтительно поклонился Лестрейд. – Идемте, Грегсон. Не будем забывать, что мы с вами тоже старые друзья.

Оставшись с Ватсоном наедине, Холмс заломил руки:

— Что же вы натворили, дружище!

Ватсон попятился и прижался к стене. Его лицо пошло пятнами, песочные усы встопорщились.

— О чем вы, Холмс?

Тот показал ему часы.

— Время, Ватсон. Время! Откуда вы знаете, что убийство произошло в двадцать три пятнадцать?

— Но как же, Холмс! Вон и стрелки остановились…

— Циферблат, Ватсон! Там цифры от единицы до двенадцати. Там нет двадцати трех. Откуда вы знаете, что это черное дело свершилось не утром? Не в одиннадцать, а в двадцать три?

Ватсон обмяк.

— Будь вы прокляты, Холмс. Вы и моя армейская выучка. Я привык излагать по-военному. У нас был интимный акт…

— То-то и оно, старина! Я вижу кофейник, а в нем отражается ваша трость. На ней следы ваших железных зубов. Я же вас заклинал не уходить от меня, Ватсон. Кому, как не мне, уважать ваши армейские привычки к обоюдному удовольствию? Не женское это дело, мой друг.

 

Социальная сеть

 

Николаю Папирному

Вводная: «Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо… Но не судьба…»

 

 

Из газет: «Сетевой магнат Авессалом Сахарок представил трехмерную модель социальной сети. Объемные аватары пользователей общаются в виртуальной среде и обладают запасом автономности, которая сконструирована системой на основе их профилей, интересов, часто упоминаемых слов и поведенческих шаблонов…»

 

Информационный космос. Орбита. Гостиная. В креслах развалились Окурок, космический националист Мудослав, Тетя-Киса, неформальный поэт Брум и Заенька. Заенька сидит неподвижно и молчит.

 

ОКУРОК. А что это Заенька все молчит?

ТЕТЯ-КИСА. Она умерла.

МУДОСЛАВ. R.I.P.

БРУМ. Би-бип.

ТЕТЯ-КИСА. Еще одно стихотворение, Брум, и отправишься в бан.

БРУМ. Что, она так и будет сидеть? Мы все скорбим, но на фиг.

ОКУРОК. Забань ее.

БРУМ. Тогда и меня здесь не станет.

МУДОСЛАВ. Сосни хуйца.

БРУМ. Мамке своей скажи.

МУДОСЛАВ. А против ножичка?

 

Оба встают и обмениваются ударами. Хлещет кровь. Садятся.

 

ТЕТЯ-КИСА. Очень больно. Заеньку надо похоронить.

ОКУРОК. Надо с родными связаться. Пусть закроют аккаунт.

 

Те же и Скотинин.

 

СКОТИНИН (падает на колени перед Заенькой). Как она смотрит! Новый год прошел, мог же пройти и я мимо…

ОКУРОК. Скотинин, ты который день пьешь? Это же Заенька. Ты не узнал? Она мертвая.

 

Глюк, глюк, глюк.

 

СКОТИНИН. Но не судьба…

ТЕТЯ-КИСА. Давайте ее хоть под кресло положим.

 

Неподвижную Заеньку берут и кладут на бок. Она смотрит перед собой немигающими глазами и не меняет позы. Лежит, как сидела, с согнутыми коленями. Брум и Скотинин заталкивают ее под кресло.

 

МУДОСЛАВ. Давайте потрахаемся.

ВСЕ. Давайте.

 

Мудослав прыгает на Брума и приступает к делу. Брум со смехом превращается в мертвую Заеньку. Мудослав смотрит в сторону кресла: на месте Заеньки лежит мертвый Брум.

 

МУДОСЛАВ. Ах ты, сука!

 

Превращается в Лидера Правящей Партии и продолжает свое занятие. Брум рассыпается в цифровой код.

 

МУДОСЛАВ. Да ты бот! Уебище кремлевское!

 

Скотинин, Тетя-Киса и Окурок превращаются в мертвых Заенек. Они уже не совсем мертвы. Челюсти двигается, как бы изображая смех.

 

Входит Роскомнадзор.

 

РОСКОМНАДЗОР. Вы знали меня как Заеньку, но это не так. Меня нелегко убить!

 

В гостиной гаснет свет. Вместо нее возникает непроницаемо черная сфера. Вспыхивают молнии: это ее бомбят Брум, Окурок, Тетя-Киса, Мудослав, Заенька, Скотинин и Роскомнадзор, которые отчаянно ищут обходные пути.

 

 

Опыты хореографии

 

Светлане Гонской

Водная: «канкан – порвалось платье»

 

Корпоратив переходит в стадию хрюканья и диких возгласов. Стены дрожат от мутного пляса. Звон посуды приобретает похоронный оттенок.

Елене Степановне пятьдесят восемь, она бухгалтер. Она сокрушается в предбаннике, вся изогнувшись и горестно глядя на разошедшееся по шву вечернее платье. Рядом топчется расстроенный Федор Ильич, инженер по охране труда. Он тщетно утешает Елену Степановну.

— Ничего страшного! – бубнит он. – Никто нас не видел!

Он порывается стереть с лица Елены Степановны следы своего воздействия. Промахиваясь носовым платком, он метит в места, где остался запах его капитанского табака и тройного одеколона. Губы и щеки, где подсыхали мутные капли, он уже промокнул.

— Да при чем тут вы! – визжит Елена Степановна. – Канкан! Он поймет, что я опять танцевала канкан и порвала платье!

Михаил Павлович, муж Елены Степановны, ненавидит канкан. Он содрогается всякий раз, когда ненароком наблюдает его в телевизоре. Его передергивает. Взлетающие ноги, мелькающие подвязки и пышные юбки возбуждают у него ассоциации пренеприятного толка. «Вытряхивают из-под себя! – Он давится словами от злости. – Проходят весь день, взопреют и накрывают приличных людей! Мерзость! Оружие массового поражения!»

Михаил Павлович – потомственный казак. Он недвусмысленно кивает на притолоку, над которой повешена плеть. Не в применение, но в назидание супруге. Но можно и поучить, если снова станцует канкан со своими кошелками.

— Оставьте меня, — хрипит Елена Степановна. – Вызовите такси.

Федор Ильич с облегчением удаляется.

Елена Степановна, как может, приводит себя в порядок. Губы припухли, но это не очень заметно. Тушь потекла. Обязательно надо было в глаз. Федор Ильич – скотина и думает только о себе. Елена Степановна опрыскивается любимыми духами и забивает запах тройного одеколона и капитанского табака.

Такси доставляет ее домой.

Там уже Михаил Павлович. Он тоже только что вернулся с корпоратива и при галстуке. Разорванное платье он замечает сразу, и у него наливается кровью лицо.

— Опять канкан?!..

Он негодующе поворачивается, готовый все-таки сдернуть с гвоздика плеть. Елена Степановна согласна на все, но слезы у нее вдруг высыхают. Она застывает на месте и тоже начинает краснеть. У Михаила Павловича разошлись по шву брюки. Сзади. И не только они, но и дальше.

— Вприсядку? – зловеще и тихо произносит она. – Опять вприсядку?!..

Михаил Павлович цепенеет и тормозит. Он не оглядывается. Ему страшно. Его отчаяние так велико, что он даже не думает о Сереже.

 

Высший эшелон

 

Ксении Бондаренко

Вводная: «Тютя грустно обнюхал воткнутую в снег лопату»

 

Зимы ждала, ждала природа – снеК выпал только в январе.

— Ищи, Тютя, — раздраженно приказал кинолог. – След!

Вокруг творилось черте что. Все словно взбесились. Тютя натянул поводок, и кинолог побежал мимо детишек, остервенело игравших в снежки; мимо кособоких снеговиков и катающихся в снегу граждан разного пола, возраста, социального положения и достатка.

Они бежали долго. Наконец Тютя выдохся. Он сел и грустно обнюхал воткнутую в снег лопату. Потом задрал морду и заскулил.

— Здесь, что ли? – удивился кинолог и начал пинками разметывать сугроб. – Ничего не понимаю.

Снежинки, лениво роившиеся, западали гуще. Утомившись, он рассеянно высунул язык и стал их ловить. Через минуту глаза у кинолога округлились. Он быстро зачерпнул из сугроба горсть снега и сунул в рот.

— Кокаин! – взревел кинолог. Тютя с энтузиазмом гавкнул.

Щенячий восторг охватил и кинолога.

— Можно, Тютя!

Он заплясал, высоко подбрасывая ноги в тяжелых берцах. Шапка сбилась набекрень. Вокруг был сплошной кокаин. Тютя тоже с облегчением заскакал и зачавкал. Хвост у него превратился в пропеллер, а глаза вылезли из орбит. Поводок лопнул, и началась кровавая баня. Тютя был волкодав.

— …Не знаю, — мотнул головой генерал. – Делайте, что хотите, но преступление громкое, и контроль на высшем уровне. Кто-то должен за это ответить! Мне все равно, кто.

— Товарищ генерал, — подал голос полковник. – У нас имеется весьма подходящая кандидатура преступника, но это высший эшелон.

— Невзирая на должности! – рубанул ладонью генерал. – Несмотря на звания и заслуги! Перед законом все равны. У нас неприкасаемых нет.

— Тогда это Всероссийский Дед Мороз, — ответил тот. – Извините. А кто еще? Хватит ему жировать! Пора и долг перед Родиной исполнить, отработать харчи!

Генерал нахмурился и задумался.

— Я поддерживаю, — сказал он в итоге. – Но мне придется сделать звонок.

…Деда Мороза взяли теплым, в сауне. Он сидел там размякший, без бороды, с пузатым стаканом в руке, окруженный снегурочками, зайчиками и снежинками. За окном шумел Атлантический океан.

— Вы что?! – загремел он поначалу. – Вы на кого батон крошите и пивом дышите?

Вскоре Дед Мороз затих, лежа ничком в наручниках.

— Я исполнитель, — прохрипел он в сосновый пол. – Готов сотрудничать со следствием и назвать заказчика.

— И кто же это? – вскинулись окружающие.

— Мальчик из деревни Большие Ляды. Он написал мне письмо с просьбой сделать так, чтобы всем на свете стало весело и хорошо.

— А кто его родители? – спросили у Деда Мороза подозрительно – на всякий случай.

— Сиротка! – радостно ответил он. – Инвалид детства и член Общества юных правозащитников.

— Это другое дело! – вздохнули вокруг. – Похоже, мы с тобой поладим, волчара!

 

Красиво уйти

 

Кириллу Савченко

Вводная: «Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился»

 

— Давно бы уже с какой-нибудь девочкой познакомился, — сердито пробормотал Карп.

Пора. Ему исполнилось девяносто лет.

Но Карпу не было и трех, когда он начал обучаться в передовых учебных заведениях. Его предположительно отнесли к сто двадцать третьему полу и предложили обратить внимание на золотых рыбок. В дальнейшем характеристики неоднократно пересматривались. К восьмидесяти восьми годам Карп пресытился и целых два года бездельничал, не имея партнеров, но когда на него самого обратил внимание Альцгеймер, который начал напрашиваться в сетевые друзья, Карп подумал, что список неполон. Женщин у него еще не было.

Собрав верительные грамоты, он взял ходунки, поправил бандаж и заковылял в ближайший вертеп со светомузыкой и гавайскими коктейлями. Там, усевшись за отдельный столик, он присмотрелся к стойке. Взор у Карпа оставался зорким, как у орла. Он быстро наметил подходящую девочку.

Увидев, что он ее манит скрюченным пальцем, та снялась с табурета и подошла к нему ленивой, развратной походкой. Было видно, что в свои юные годы она уже устала от жизни. Карп осклабился в беззубой улыбке и учтиво попросил показать бумаги. Девица повернула к нему смартфон, и Карп начал листать страницы. Было все: удостоверение личности, свидетельства из мэрии, медицинские справки, водительские права. Карп полностью удовлетворился: перед ним сидит девочка, хотя по виду это пожилой слесарь.

— У меня уже был престарелый мужчина, — капризно сказала девочка. – Так что боюсь, что вы, папаша, в пролете.

Карп хитро улыбнулся.

— Был-то был! Но я – совершенство. Мне осталось побыть с девочкой, чтобы закончить список. Я побывал со всеми живыми и неживыми предметами. Решительно со всеми. Остались вы.

Девочка хмыкнула.

— Это точно? Вы уверены?

— Зачем мне обманывать? – вздохнул Карп. – Я на пороге вечности, и мне пора подвести черту.

— Ну, если совершенство…

…Когда все кончилось, они, как принято писать в дамских романах, долго лежали в темноте.

— Незабываемо, — наконец проскрипел Карп.

— Да, могло быть хуже, — согласилась девочка.

Карп помолчал.

— А что тот старик, который у вас уже был?

— А, — презрительно отмахнулась она. – Разве что старик, тем и взял. Там и не пахло совершенством, как от вас. У него еще был недобор. Оставались поросенок…

— Да, поросенок! – мечтательно подхватил и улыбнулся Карп.

— И коза.

Карп не ответил. Тишина вдруг показалась девочке подозрительной.

— Что такое? – Она настороженно приподнялась на локте. – У вас не было козы?

Карп лихорадочно рылся в памяти. Да, у него побывали все, но вот козу он как-то выпустил из вида.

— У вас не было козы?!

Она вскочила и принялась одеваться.

— Обманщик! Старый негодяй!

Карп, готовый провалиться сквозь землю, зарылся лицом в простыни и накрыл голову подушкой.

— Увидимся в суде! – Она застегнула рабочий комбинезон и выбежала в слезах.

Карп лежал и прикидывал, хватит ли его еще на один заход. И сейчас-то получилось при содействии электроинструмента. Навязчивый Альцгеймер его бессовестно подвел. Как можно было забыть… кстати, о ком?

 

Каштанка

 

Виктории Крыловой

Вводная: «милая плюшевая собаченька»

 

— Мастера ко мне, — распорядился директор фабрики мягкой игрушки.

Мастер явился через десять минут.

— Послушайте-ка, — обратился к нему директор, — мне звонили из потребнадзора. У них там жалоба на изделие номер восемь дробь шестьдесят два. Проходит у нас, — директор скосил глаза на ведомость, — как «милая плюшевая собаченька». Что это, кстати, за идиотское название?

— Не я же придумал, — пожал плечами мастер.

— Не вы? Ну, ладно, об этом после. На изделие жалуются, человек получил травму.

— Я в курсе, — кивнул мастер. – Так надо же инструкцию читать.

— Инструкцию, говорите? – зловеще просвистел директор и вынул из ящика стола нечто бесформенное. От предмета тянулся шнур с вилкой. – Вот оно, это изделие. Я специально зашел на склад, позаимствовал. По-вашему, это собаченька?

— Она самая, — подтвердил тот.

— Вот это? Собака? Это дьявол из преисподней. От этой собаки дети заиками станут!

— При чем тут дети…

— Где у нее хвост? – перебил его директор.

— Ну, нет хвоста. Это бывает. Хвосты иногда купируют. Здесь он не предусмотрен дизайном.

— А что предусмотрено дизайном? Вот эта пасть? Почему три четверти собаки составляет пасть?

— Не я же придумал, — повторил мастер.

— Скроено и сшито черт знает как… Собаченька! Милая и плюшевая! Это что у нее?

— Сосцы.

— Рога зачем?

— Это уши.

— Синие?

— Нет, синие это как раз рога.

— Почему у собаки рога?

— Потому что она милая собаченька.

Директор ослабил узел галстука.

— Что у нее такое внутри?

— Механизм, — ответил мастер, удивляясь его непониманию. – В соответствии с назначением.

— С каким еще назначением?

— Так это же спецзаказ. Для сети магазинов укрепления семьи.

Директор сел.

— И что она делает?

— Все, что положено. Смотрите, вот тут нажимаете, тогда начинает вращаться вот это колечко. Здесь кулер. Тот жалобщик ее не заземлил, а в инструкции об этом написано большими буквами. Вот пульт дистанционного управления…

— Оставьте мне ее и ступайте, — сказал директор.

Мастер вышел.

Через час директор прошагал через цех. На него оглядывались. Он нес под мышкой изделие номер восемь дробь шестьдесят два.

— Милая плюшевая собаченька, — приговаривал он.

 

В неизреченной мудрости

 

Светлане Орленко

Вводная: «наконец-то развиднелось небо»

 

Небо наконец развиднелось, и душам явился Небесный Град с огромной кипящей кастрюлей на главной и единственной площади. Ангел сопровождения шагнул вперед, повернулся и объявил:

— Итак, вас готовы принять высочайшие врата. Все вы, грешные и праведные, помилованы и будете употреблены в высочайшую пищу. Опыт вашего земного существования усвоится высочайшим пищеварителем. Советую вам обрадоваться и пойти добровольно. Иначе вас потащат волоком, а это не очень приятно. Ангельский долг обязывает меня оградить вас от лишних мытарств.

Души переглянулись.

— А я предупреждал, — сказал барон Апельсин.

— О чем вы предупреждали? – огрызнулся синьор Помидор.

Чиполлино попытался удрать, но ангел преградил ему путь крылом.

— Ничего! – бодро произнес кум Тыква. – Главное – в одной кастрюле! И цель благородная.

— Нас нельзя в овощной суп, — возразили графини Вишни. – Мы ягоды.

— Можно, — успокоил их ангел. – Стройтесь, господа и товарищи!

Души покорно выстроились в очередь.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на этого пищеварителя! – прошамкал старый Чиполлоне.

— Вы взглянете обоими, — пообещал ангел. – Особенно Картофель. Причем изнутри, а это высочайшее благо.

Внезапно послышался рев, и на облако въехал бульдозер. За рулем сидел похмельного вида черт в комбинезоне и заломленной кепке.

— Посторонись! – крикнул он ангелу сопровождения. – И ступай в канцелярию. Тебе же не велено возить санкционку.

Черт заглушил двигатель и спрыгнул в клубящийся пар.

— Приказ по армии! – весело прочел он с листа. – В неизреченной мудрости самоограничения высочайший пищеваритель постановил передавить вас к херам. Становитесь в шеренги по четверо!

Он полез обратно в кабину. Ангел сопровождения заметался, но ничего не придумал. Поникнув крыльями, он отступил и побрел к сверкающей лестнице.

— Стойте! – крикнул бульдозеристу герцог Мандарин. – Меня нельзя давить, я экзотический плод!

Черт высунулся в окошко и присмотрелся. Спрыгнул снова уже с авоськой.

— Ладно, фейхуя, — сказал он. – Полезай сюда. И ты, — бросил он синьору Помидору.

Он захватил еще принца Лимона, барона Апельсина и Вишен.

— Наш пищеваритель пониже званием, но аппетит у него тоже приличный, — заметил черт. – Он, правда, не любит лимон, зато люблю я. С чаем.

Вернувшись в бульдозер, он дернул рычаг и в полминуты передавил остальных.

— …Такая вот сказка, — закончил экскурсовод и вывел туристов из дома-музея писателя. – Хозяин был мрачным и желчным человеком, жил в одиночестве. Если честно – нехорошее место. В этом доме полно привидений, неупокоенных душ. Такой стоит концерт, что хоть святых выноси. Их, впрочем, давно и вынесли.

(c) январь 2018

Холмсиана

Дело о шарфе

(на смерть Березовского)

 

— Но как же, Холмс? – воскликнул я. – Как такое возможно? Мориарти повесился?

Мой друг сочувственно посмотрел на меня.

— Ватсон, — мягко проговорил Холмс. – Прочтите, что написано на шарфе.

— «Зенит», — прочел я по складам.

— Ватсон, мало-мальски культурный человек должен знать, что этот клуб в последнее время преследуют неудачи. Мориарти тяжело это переживал.

Подошел Лестрейд.

— Мистер Холмс, я прошу, пусть это останется между нами…

— Конечно, Лестрейд. Поздравляю вас. Вы блестяще раскрыли это дело.

— Снова вся слава Лестрейду, — вздохнул я. – А что же вам?

— А мне – кокаин, — улыбнулся Холмс, насыпая две дорожки.

Я смотрел, как он нюхает.

— Но все-таки как же? – Какая-то мелочь не давала мне покоя. – Мориарти пошел в ванную, повесился там на шарфе, бросил его на пол, лег сам и умер?

— А вот так!

Холмс пустился в пляс.

— Кокаин, кокаин! – кричал он радостно.

 

Литературный анализ

 

Почему Мориарти не убил Холмса сразу? Сделать это не составляло никакого труда. Холмс жил открыто. Можно было послать кого угодно и пристрелить его на выходе из дома 221Б. Но Мориарти не только тянул до последнего, но и всячески усложнял процесс, поджигал зачем-то квартиру, выманивал Холмса на свидание к водопаду. Зачем?

Я думаю, Мориарти был влюблен в Холмса. Интеллект — это любому дураку известно — является сильнейшим сексуальным аттрактантом. Мориарти лез из кожи, громоздя злодеяние на злодеяние в надежде соблазнить Холмса. И не терял надежды до самого конца.

Это правильная теория, однако есть одно но. Холмс жил с Ватсоном. Конечно, Мариарти был склонен к садомазохизму, но садомазохизм приятен внутри пары, а не снаружи. Одно дело самому щеголять перед Холмсом в ошейнике и совсем другое — знать, что это делает Ватсон. Любому мазохизму положен предел. Чувство есть чувство. Никакой Мориарти не стал бы терпеть так долго.

Поэтому я уверен, что Мориарти был влюблен в Майкрофта. И щадил Шерлока ради брата. Тогда все сходится. Майкрофт заправлял делами высшего, трансконтинентального уровня. Холмс все же не дотягивал до него, а Мориарти мог желать себе только первый сорт. Майкрофт был одинок. Майкрофт посещал клуб молчунов — понятно, чем там занимались и почему молчали. На дворе была викторианская эпоха. Мориарти угрожал Холмсу в надежде повлиять на Майкрофта и в итоге решил-таки его уничтожить, чтобы разбить это каменное сердце.

 

Холмс и Джек

 

Я снова думаю о Холмсе. Как он все-таки обходился без женщин? Здоровый же мужик. Давайте на минуту допустим, что он не пользовался в качестве замены Ватсоном. Ну, предположим на миг. Что остается? Безусловно, проститутки. Между тем в это время там орудовал Джек Потрошитель. Шляясь по блядям, Холмс не мог про него не слышать. Да если бы и не шлялся — все равно. Но он его не ловил, иначе непременно поймал бы. Почему? Я думаю, Холмс и был Джек Потрошитель. Во-первых, уважал анатомию. Во-вторых, действительно не жаловал женщин и после соития ожесточался. В третьих, Потрошитель оказался неуловим — то есть вполне себе уровень Холмса, да и в ментовке были связи на крайний случай, тот же Лестрейд мог прикрыть.

 

Возвышение

 

— Но как же, Холмс! – вскричал Ватсон. – Мориарти на всех экранах.

— Это иллюзия, Ватсон, — невозмутимо ответил Холмс. – Это Трамп. Я уговорил Федора Конюхова взять его в кругосветное путешествие. На воздушном шаре. Через Арктику. Очень духоподъемное. А сейчас мы едем ко второму акту «Аиды». Помните? Там-там, трам-пам-пам. Миссис Хадсон! У нас остался холодный ростбиф? И шампанское. У меня зверский аппетит.

— Но он же задохнется в стратосфере!

— Естественно. Одной Обамой станет меньше.

— Холмс, сколько процентный кокаин вы нынче приняли?

— Я? – удивился Холмс. – Уже и не помню. 10 или 15.

— Но Федор Конюхов летит через Атлантику во Флориду!

— Тем лучше, заберет там Хиллари и Монику. Он превратит их в истинных православных перед лицом вечности.

…Ложа в театре опустела. Всем не понравился запах путешественника Федора Конюхова. Да и остальные не благоухали.

 

Дедукция

 

— В красивом красном платье, — в десятый раз повторил Ватсон, зачарованно глядя на труп.

Даже тупой Лестрейд посмотрел подозрительно. Холмс успокоил его: выставил ладонь – мол, ничего страшного. Инспектор снова взялся за рукоять засевшего в черепе топора и уперся ботинком в обнаженное плечо покойницы. Топор сидел прочно.

Холмс крепко взял Ватсона за локоть.

— Пойдемте-ка, друг мой, на Бейкер-стрит.

…В прокуренной гостиной дома 221Б царил полумрак. Было тихо и мирно. Тускло блестел кофейник, скрипка стояла в углу.

— Слушайте, Ватсон, — заговорил с некоторым раздражением Холмс. – Мне надоело вас покрывать. Мэри ушла. Скажу вам честно: я не удивлен. Вы невыносимы. Она покинула вас и больше не вернется. Хватит трупов, это уже восьмой.

— Не понимаю, о чем вы! – деланно возмутился Ватсон, берясь за кочергу. Он принялся ворошить в камине угли.

— Бросьте. Предыдущий был в желтом платье. Вы точно так же стояли, забывшись, и повторяли, что оно красивое. А позапрошлый  – в синем. Я же отлично помню платья Мэри. В красном она была на приеме у баронессы, в желтом ходила на рынок, синее носила дома. Сколько их еще? Остановитесь, достаточно! Ее не вернуть. Вы маньяк. Покойницы даже не похожи на Мэри, но вы их все равно наряжаете, как кукол. Или мне следует называть вас Мориарти? Я давно подозревал!

Ватсон прищурился и несколько раз пристукнул кочергой по ладони.

— А как это получается, Холмс, что вы помните платья Мэри?

Скрывая секундное замешательство, великий сыщик начал набивать трубку.

— Странный вопрос, дружище, — проговорил он. – Вам отлично известно, что я человек наблюдательный. Плюс дедукция…

— Полно! У вас не было ни малейшего повода глазеть на Мэри. Вы, может быть, разбираетесь в грязи на сапогах, но вам положительно наплевать на женщин и то, как они одеваются. Или нет?

Ватсон вплотную подступил к Холмсу. Рука сыщика дрогнула, на домашний халат спикировала искра.

— Попались, Холмс! Не воображайте, будто вы один владеете дедуктивным методом. Куда вы дели Мэри? Что вы с ней сделали? И почему? По мне скучали?

— Я…

Кочерга опустилась на голову Холмса.

— Мне не чуждо ничто человеческое, — прохрипел тот. – Помните «Аиду»? Трам-пара-пам… Мэри прекрасна.  Вы тоже ничего.

— Да вы повеса! – как бы удивленно заметил Ватсон. Он ударил еще и еще.

Потом раздвинул двери гардероба. Оглянулся на Холмса: тот лежал бездыханный, полы халата неприлично разошлись. Ватсон принялся передвигать плечики с одеждой.

— Красивый черный костюм, — пробормотал он наконец.

 

 Детская травма

 

— К вам пришел сэр Генри Баскервиль, — доложила миссис Хадсон.

Холмс, окутанный клубами сизого дыма, радостно потер руки.

— Очень, очень своевременно! Я заскучал.

Вошел здоровый лоб в песцовой шубе. На квадратном лице читалось недоумение.

— Мистер Холмс! Не знаю, зачем я вам понадобился. Я прибыл из-за океана вступить в наследство по случаю кончины моего дяди…

— Не волнуйтесь, друг мой. Я разберусь. Я, знаете ли, мастер в этом деле. Вы слышали о пестрой ленте? Я загнал ее тростью в вентиляционное отверстие…

Сэр Генри выпучил глаза.

— Да-да, все так и было, — причмокнул Холмс. – На моем счету много подвигов. Я расправился с человеком, который ходил на четвереньках. Другому мерзавцу послал бандеролью пять апельсиновых зернышек, и больше о нем не слышали. Карлика просто убил. Еще один тип рисовал человечков. Думаете, это сошло ему с рук? Как бы не так!

Он перехватил взгляд сэра Генри.

— Вижу, вас заинтересовала фотография. Это Та Женщина. Я проник к ней при содействии Ватсона. Он швырнул в дом дымовую шашку.

— Мистер Холмс…

— Ни слова больше! Вы правильно сделали, что пришли. Теперь будет опасно, но хорошо. Известно ли вам об одном профессоре математики? Я сбросил его со скалы. И это не все. Я поджег дьяволову ногу, забил до смерти львиную гриву…

Холмс возбуждался все сильнее.

— Да вот, полюбуйтесь!

Он схватил кочергу и одним ловким движением завязал ее в узел.

Сэр Генри начал пятиться к выходу.

— Между прочим, это все кокаин, — значительно заметил Холмс, показывая шприц.

Американец достиг дверей.

— Постойте, сэр Генри, — улыбнулся Холмс. – Вы еще не слышали, как я играю на скрипке.

Дверь захлопнулась.

…На следующий день миссис Хадсон ввела в кабинет человечка, одетого в форму гостиничного коридорного. Тот был бледен, дрожал, икал. В руках он держал две пары ботинок, новую и разношенную.

— Сэр, меня направили к вам. Сэр Генри Баскервиль так спешил уехать из города, что забыл ботинки…

Холмс мрачно покосился на обувь.

— Так не годится, — объявил он.

Подумав, взял по ботинку из каждой пары и швырнул в камин.

— Вот теперь порядок! – расплылся в облегченной улыбке Холмс. – Ватсон, как вы относитесь к собакам? Я этих тварей терпеть не могу. В детстве одна залаяла на меня и здорово напугала. Теперь есть случай поквитаться. Что скажете, Ватсон?

— У вас было детство, Холмс?

Тот глянул на кочергу, в сотый раз выпрямленную.

— Было, друг мой. И нелегкое.

 

 Пестрая лента

 

 

В спальне воцарилась мертвая тишина. Ее нарушали порывы ветра за окном и пулеметные очереди. Со свечи капал воск. Но вдруг за стенкой затопотали, засвистели, придвинули стул. Что-то забулькало.

— Это он в блюдечко наливает, — прошептал Холмс. – Смотрите, Ватсон! Смотрите! Вы видите ее!

Из вентиляционного отверстия выползло нечто цветастое. Его шатало.

— Пестрая лента! – крикнул Холмс. – Бейте же ее, Ватсон!

Я принялся колотить эту ленточку тростью. Шипя нецензурную брань, она убралась в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся дикий крик.

Мы выскочили из спальни и ворвались в докторский кабинет. Доктор Гримсби Ройлотт лежал на полу. Глаза его выпучились, горло прочно стянула полосатая лента. Рядом стояло блюдечко, от которого разило спиртом.

-… Доктор Гримсби Ройлотт много путешествовал по экзотическим странам, — принялся объяснять Холмс, когда мы неспешно пошли по туманной аллее. – Он привез оттуда много диковинных тварей. Гиену, павиана – вы же видели их ордена? Глядите, они как раз мелькнули в кустах. Еще какого-то косноязычного мотоциклиста, певцов… Устраивал здесь оргии, пытаясь запугать до смерти бедную родственницу.

— Я дал ей полстакана опиума, — вставил я.

— Напрасно. К этому ее давно приучили… Мы поколотили ленту, она озлилась и напала на первого встречного – собственного хозяина, как и предупреждает Британская энциклопедия. Мы отправляемся на станцию, Ватсон. Я дам телеграмму Лестрейду. Пусть присылает отряд разобраться с этой научной коллекцией.

 

 

 

Кривоколенный, 5

 

 

— Видите, Ватсон? — взволнованно прошептал Холмс. — Вот здесь, над плинтусом, написано кровью?

— «Probably», — выдохнул я. – «Вероятно», «наверное», «скорее всего».

— Не трогайте. Оно радиоактивное. И вообще отойдите, вы же недавно женились.

— Что же теперь с этим делать?

— Хуй его знает, — пожал плечами Холмс.

— Но Холмс, надо взять Мориарти и потолковать с ним, как следует!

— А он, Ватсон, плюнет вам в рожу и скажет, что этого Лугового впервые видит, а прописан где-нибудь в Кривоколенном-пять!

— Так что же делать?

— Это ведь я давеча нарочно сказал, что завтра возьму Мориарти. Будь оно так просто, мы бы их всех давно расхерачили.

 

© ? — 2017