Болезные Сказки

Любовь Орлова: Цирк!

 

 

Орлов явился в роддом, где рожала его единственная Любовь.

У Орлова случилась Любовь, и воспоследовали роды.

Вполне арийскому Орлову предложили младенца: кулек, перепоясанный не розовой и не голубой, но черной ленточкой.

Видя, как пятится и бледнеет Орлов, нянечка затянула:

 

— Мало ли, что негритенок —

Ты посмотри, какой ребенок!…

 

«…В Орловские конюшни», — приговаривал взбешенный Орлов, улетая над городом в послеродовом состоянии и налетая на плавающие кепки и черные цилиндры с красными бантами передовиков.

 

Симптом Эди

 

 

Наступил вечер, а в поликлинике было неожиданно пусто.

Окулист сидел и скучал. Он думал, как закончится его смена, и он выглотает стакан.

Распахнулась дверь, и вошла немолодая женщина, очень полная, а карточка у нее была намного толще. Без номерка.

— Здравствуйте, — сказал окулист. – Что вам нужно?

— Здравствуйте, — ответила та и немножко хрюкнула. – Вот. Меня прислал невропатолог. Между прочим, ему нужна помощь, вызовите скорую. Он лежит, и ему плохо.

— С этим-то мы разберемся. А с вами – это еще вопрос.

— У меня симптом Эди.

Окулист взял карточку и увидел, что гостья, по поводу хронического похрюкивания и недополучения оргазма, лечилась во всех городах и тамошних центральных клиниках. Последняя выписка занимала восемь листов, исписанных мелким почерком. Диагноз занял полстраницы. Последним значился симптом Эди. Просто так и заканчивалось: «Симптом Эди». Точка. Общие санаторные рекомендации. Наблюдение.

— Обождите.

Проклиная неведомого профессора Эди, окулист не постеснялся заглянуть в справочник. Так и есть. Бывает при сифилисе и многом, многом другом, непонятном. Измененная зрачковая реакция. Может исказиться форма зрачка. Жить не мешает.

— Так чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы лечили мне симптом Эди.

— Вас не вылечили в Москве. Как же вас вылечат здесь?

Молчание.

Потом больная доверительно подалась к окулисту и шепнула:

— Вы знаете, что у меня в глазу? Там Эди.

— Хорошо, я посмотрю вам глазное дно, — тот вооружился лампой и заглянул. Действительно, зрачок был деформирован. Прямо на глазном дне, рядом со «слепым пятном», стоял благообразный доктор Эди и грозил окулисту пальцем.

Окулист решил не пить стакана.

— Он постоянно дает мне издевательские советы, — пожаловалась больная, все чаще срыгивая. – Прямо из глаза.

Окулист решил, что все-таки выпьет стакан. Потому что Эди займется другой доктор. И потянулся за направлением.

 

 

Матрешка

 

Один доктор придумал остроумный выход из тяжелого положения, в которое он попадал очень часто. Приходит к нему, например, больная из палаты номер восемь, и доктор спрашивает:

— Что случилось?

Та, как обычно, отвечает:

— Очень болит голова.

— Ну, хорошо, — доктор даже рад. – Сейчас мы пригласим нейрохирургов, голову вашу вскроем и посмотрим…

— Нет-нет, — пугалась больная, — она уже прошла.

Так и вылечивалась.

Но вот однажды явилась маленькая, пухленькая бабулька с такой же жалобой. Доктор сделал ей стандартное встречное предложение, от которого та, как ни странно, не смогла отказаться. Как же быть? Она так возжелала этой процедуры, что все забегали. Пришел нейрохирург, посмотрел на снимки и сказал, что да, вон там, под лобной костью, наверняка что-то есть. А потому желание бабушки можно удовлетворить.

Голову вскрыли и вынули еще одну бабушку, точно такую же, с тем же недугом. В платке и пальтишке.

Вскрыли башку и этой, достали третью. Стоит, маленькая, на операционном столе, топчется и гундосит: болит голова!

Здесь уже обошлись без пилы, хватило скальпеля. О трех углах изба не строится: стоит четвертая старушка, что-то пищит и за висок держится одной рукой. А другой – придерживает сумку на колесиках.

Пятую бабульку доставали с величайшими предосторожностями. Эта уже не говорила, а только подавала знаки, которые можно было истолковать и так, и сяк. Истолковали сяк: операция не показана.

Вручили доктору его бабулек и велели идти с ними, куда ему будет приятно.

Доктор выставил их возле Катькиного садика, на площади Островского. Нарядил матрешками и начал продавать иностранцам. Но ни одной не продал, потому что подошел милиционер и сказал, что посадит доктора за работорговлю.

Тогда доктор свалил бабулек в коробку, как котят, и написал большими буквами: «На прокорм. Подайте, пожалуйста».

Одна из бабулек нацепила очки и прочла.

— Это мы и сами могем! – обматерила доктора и зашагала прочь.

И остальные из коробки разбрелись в разные стороны, по станциям метро. Стоят там у схода с эскалатора, и просят пропитать. А самая крошечная попросту подворовывала.

 

 

Добре!

 

На этом покудова свете существовал человек, который панически боялся всего неожиданно прыгающего, резко вскрикивающего и вообще неестественного, дикого, несуразного. При виде такого его просто охватывало отчаяние.

Особенно его пугали самоходные игрушки, которых пускали гулять в переходах метро и прямо на улице. Утята, медвежата, ползающие бойцы, заводные лягушки – все это доводило его буквально до слез.

Однажды, переходя со станции на станцию, он впал в настоящую истерику. И последняя длилась, пока Скорая Помощь не впорола ему молчаливого лекарства.

Психиатр дал ему мудрый совет:

— Станьте игрушкой сами. Нарядитесь рекламным хот-догом и гуляйте себе, дышите свежим воздухом. Плюс приработок. Плюс бесплатное кормление тем, что изображаете…

По-научному это называлось экспозицией или последовательной аппроксимацией, медленным приближением к пугающему.

Клиент всегда слушался докторов. Он связался с фирмой, переоделся резиновой сосиской в утепленной булке и стал уныло бродить по мосту Грибоедова.

Но тут какой-то торгаш вмешался и выпустил на тротуар целую кучу самоходок: медвежат, все тех же утят, жаб, петухов, гномов, черепашек и омоновцев. Они ползли и прыгали, издавая гадкие звуки и разбредаясь в разные стороны, мешая проходу граждан. Так что хот-дог оказался в самом центре кружка, который они стихийно образовали.

Сосиска повалилась в грязь и стала биться в корчах.

На следующем приеме психиатр ничего не сказал. Он полез в стол и вынул из ящика игрушечные вставные зубы, для вампира. Вставил их; вытаращил глаза, снял колпак и взъерошил волосы. Потом расстегнул ремень и спустил до колен свои брюки вместе с трусами.

Этим-то шоковая терапия и пробила клиента.

— Ах, значит, можно? Можно? – взволнованно восклицал он, и тайники его души распахивались настежь.

— Можно, можно, — повторял он по пути домой, оставаясь грязной сосиской. – Добре!

И с тех пор вытворял такое, что повторить стыдно.

 

Валенки для джихада

 

Как-то вышло однажды боком, что один высокогорный человек, чабан в душе, но джигит в наружной экспрессии, прибыл в нашу среднюю полосу и начал, на дальней станции сойдя, прохаживаться по деревенской улочке.

Языком он владел плохо – своим, а другим и вовсе никак, и в разговоры не вступал, хотя подыскивал себе по привычке невесту. И сразу же приглядел: коза!

Имея богатый опыт выгона, выпаса и прочих вещей, которые случаются с козами и начинаются с «вы», джигит пристроился так, чтобы осуществить давно задуманное намерение. Однако приезжий не учел мелкой, но решающей детали: там, на родных пастбищах, в его обыкновении было носить широкие валенки. Туда он совал свои ноги, и козьи тоже совал, укрощая строптивую.

Перед отправкой в чужие края джигит заказал себе узкие сапоги в обтяжку, с высокими голенищами. А валенки оставил старейшинам для медитации.

Козьи ноги туда, конечно, при известном усилии влезли, но вот извлечь их обратно уже не удавалось. Тем временем чабан, временно взявший верх над джигитом, решил пренебречь презренной обувью и довершить мужское дело. Коза побежала; джигит с непривычки упал и стал ругаться. На шум собралась толпа; к счастью, поблизости располагалась лечебница, ветеринарная по совместительству – короче, для всех.

Молодой, неопытный доктор сразу подумал об остром приступе вагинизма, который случается, например, у всяких собак, так что этих животных не расцепить. И, надеясь расслабить половую мускулатуру восточного гостя, вкатил ему лекарство. Но это только затянуло совокупление, поскольку дело было все-таки в сапогах, а не в шляпке.

Старенький, уже на пенсии, доктор айболитовских лет, явился с ножницами и ловко разрезал приезжему голенища. Кавказский пленник возмутился и показал знаками, что сапоги были шиты на заказ и обошлись ему очень дорого. Козу он придерживал за усталые рожки, словно улитку. Тогда сам главный врач предложил джигиту просторные, личные бахилы показательно-голубого цвета; коза и джигит обулись заново, и дело было доведено до успешного конца.

При калитке в это время плакала и убивалась старушка, ибо то был ее серенький козлик, а не коза, тогда как насильник служил знамени с изображением волка.

Гордый кавказец заплатил за пятирублевые бахилы сотню фальшивых долларов, и это стало знаком временного примирения народов и животного мира.

 

 

Памяти Куприна

 

В стародавние времена мракобесия одной юной особе, если верить книге сексопатолога И. Кона, часто снилось, как ее настигает и насилует слон. Она сначала ломается для виду, а потом уступает.

Девочка зачахла. Хотела яйцо вкрутую и всмятку, ей подавали, но она не кушала, а только думала о таких, желая из первых сделать вторые. Иссохла, изнемогла и перестала выходить на прогулки. И даже не ходила на каток резвиться со сверстниками.

Тогда ее папа, известный в городе толстосум, договорился в зоопарке, и ночью девочке привели в комнату большого слона, устроив специальный настил. Этим доктор думал устранить причину симптома.

Но слон был безучастен. Он съел морковь, попил, насрал кучу и задремал. Девочка пролежала всю ночь без сна. Утром она презрительно сказала:

— Все вы, даже самые большие – такие!

И поправилась за пару дней посредством мелких пиявок. А заодно приказала папаше уволить кучера и еще пару широкоплечих слуг.

 

 

Неприхотливое вместилище

 

К одному доктору обратилась неприглядного вида и запаха женщина, которая сообщила, что ночью из нее вышло оснащенное иглами чудовище, похожее на ежа о трех ногах, а четвертая в зубах, растворилось в тумане, и что бы это значило.

Доктор посоветовал ей прекратить пить настойку боярышника флаконами и устроиться на работу.

Та послушалась, и перешла на настойку овса; это постоянно мешало ей выполнить второй совет доктора.

По ночам в квартире женщины раздавался ежовый топот и распространялся на весь десятиэтажный дом хрущевской постройки.

Соседи позвали милицию.

Милиция с понятыми и автоматами увидела, как женщина поймала посреди комнаты  колоссального увечного ежа и прижала  его игольчатой шубой к выдоенной ежом груди, и еж вошел внутрь женщины, где и замер в сезонном анабиозе.

— А вы, бесы, подите вон, — сказала женщина.

И те, что были поименованы бесами, убрались восвояси, а один милиционер завел себе канарейку и подолгу разговаривал с ней после службы; далее он принял решение свести ее с помянутым ежом для дальнейших нравоучительных бесед.

Канарейка вошла в женщину и соединилась с ежом, а милиционер вошел тоже, но скоро вышел привычным путем, и, видя невозможность слияния алхимических лун, задушил хозяйку кушаком.

И ангелы, явившись, забрали канарейку и ежа в Рай как Божьих тварей, а их носительницу и подносителя отправили, предварительно умертвив крылами последнего, в Ад как преступивших Закон, где им – что явствует из полотен Босха – подселили много разных животных в самые разнообразные места и запретили вступать с ними в сношения.

 

 

После бала (этюд на тему неврастении)

 

Незнакомец искал Незнакомку. О ней уже сложили стихи, и ее надежно заБлокировали, пустив на рекламу дешевых питейных заведений. Однако про Незнакомца никто таких стихов не написал, хотя он намного чаще бывал в трактирах и кабаках. Это казалось обиднее тем паче, что Незнакомец считался поэтом. Он был горд и не набивался в соавторы к Блоку, чтобы Незнакомка ходила меж пьяными не одна, а с Незнакомцем. А то, дескать, всегда без спутников. Что мешает? Поэт-Незнакомец решил отомстить за всех юнкеров по фамилии Шмидт и написал свое, персональное стихотворение: «Незнакомец». Прогулявшись по привычным кабакам в поисках Незнакомки, он угодил на некий бал, куда его вовсе не звали, но пропустили по причине болезненного, художественного вида – всего в лихорадке, с черными локонами: вероятно, просто перепутали с каким-то пианистом.

Там, осушив немало бокалов, он вылетел на балкон.

На балконе стояла какая-то дама. При виде взволнованного Незнакомца она стала ждать объяснений, но так и не дождалась.

— Что же вы молчите? — спросила она капризно. – Мы представлены?

Они стояли, овеваемые петербургскими ветрами разной ориентации и направленности.

— Хотите, я прочту вам стихи? – Незнакомец тянуть не стал и говорил без обиняков.

— Конечно, — дама поджалась, как птичка.

Тот расправил длинный шарф, отвел руку с широкополой шляпой. И прочел:

 

Средь шума бала, женщин света,

Он брел нехожеными тропами,

Но свет не принимал Поэта,

Тесня бессовестными жопами.

 

…Его долго топтали; особенно постарался старичок-генерал, чего от него давненько не ожидали: выбил все зубы.

Потом свезли в пролетке и сбросили с башни Вячеслава Иванова в тот самый миг, когда Бальмонт одолевал подъем, бормоча: «Я на башню всходил, и дрожали ступени…»

 

 

Крокодил Гена

 

Одной неимущей, мохнатой твари без имени и места в классификации видов, за бессовестные гроши, да и то – апельсинами, научные медики предложили стать волонтером в научном опыте. Ей, которую злые дети вечно дразнили за неизлечимый гермафродитизм; ушастой и генетически неполноценной со школьной скамьи, подселили крайне полезный и важный ген для постепенного формирования сверхчеловечества. А получился, при таком-то финансировании, не гиперборей, а злобная, озабоченная бабка-гора в заснеженном ослепительном шапокляке, мгновенно родившая мелкую мышь, едва доросшую до крысы. Сама же старуха уменьшилась до обычного пенсионного размера и моментально потребовала два льготных удостоверения, рассчитывать на которые вообще не имела оснований. Это было попросту смехотворно. В собесе, к великому сожалению его сотрудников, пятнадцать минут хохота в очереди продлили жизнь всем посетителям на пятнадцать минут. За этот бесполезный продукт и перерасход спирта институт оставили без премиальной канистры, и вообще поставили всем приличную клизму. А старуха извела и замучила участковых врачей, шляясь к ним и требуя вытащить из ее генов прокравшегося туда крокодила, ибо всякий ген при дефекте имеет свой специфический, всепожирающий эффект, за что старуха и назвала его этой подходящей рептилией. Вытащить, вырастить, приодеть и продать в зоопарк. А вместо него подшить ей крысу по ларисьему имени, да по причине большего сродства, и чтобы по ночам сексуально шебуршала под увядающей кожей.

 

Свинья под Дубом

 

Был когда-то на свете, в доме одном, глубоко нездоровый и озабоченный человек, уже почти старичок. Больше всего на свете он боялся что-нибудь забыть: потушить свет, погасить газ, запереть дверь, отворить форточку, завинтить кран.

А выходил он довольно-таки часто по разным делам.

И вот – не выйти ему.

В медицине для такого несчастья имеется даже особенное название, да зачем нам его помнить?

Вот он все погасил, потушил, завинтил, поотворял и запер. Уже на улицу вышел, и вдруг – страшная мысль: а ну как не выключил?

Он быстро бежал домой, отпирал, притворял, зажигал, для надежности включал, потом для уверенности с громким хохотом выключал, и – на всякий случай – проверял заново – потушил ли, завинтил, отворил.

И выходил. И возвращался с троллейбусной остановки, нездоровым галопом. Потому что…

Короче говоря, он отправился к доктору в дикой панике, решив, что совершенно рехнулся. Но доктор на такого рода фруктов насмотрелся досыта – так, что иной раз, бывало, себя самого подлавливал на какой-нибудь мелкой проверочке. «Тэкс», — говорил себе доктор и немедленно уходил, куда глаза глядят — лишь бы подальше.

— Ну и чепуха! – расхохотался доктор. – У вас тревога, невроз! Я вам выпишу успокоительные таблеточки! И вы быстро позабудете обо всей этой ерунде!

Это был настоящий доктор. Он знал, что выписать. Кому. И когда. Одному, например, прописал слабительное, и пациенту приходилось сидеть дома. А этому назначил настоящие тормоза с побочным эффектом приподнятого настроения.

Помогло в тот же день. После первой же таблетки наш герой мгновенно понял, что ему по сараю – погашено, заперто или выключено. Он взялся делать эксперименты: уходил на почту при горящей плите и в сберкассу – при включенном телевизоре.

Пил эти таблетки неделю и совершенно поправился. Даже набрался какой-то спеси.

Надумал принять ванну. Пустил воду, а сам пошел, сел в кресло, включил поле чудес. Рядом – бутылочка, стаканчик и баночка для окурков.

Тут входят двое, снизу. Она – колоссальная, свинообразная, розовомясая. Он – как довесок в форме косточки. Они под ним жили.

— Это у вас вода льется? – спросила Свинья, уже слыша журчание. – Дуб такой! Это ты нас залил?

Наш герой встал, пошел посмотреть – действительно, он увлекся. Ванна давно переполнилась, и все текло на пол, просачиваясь к свинячьему обеденному столу.

— Ничего, — беззаботно ответил жилец, пребывая под воздействием таблетки. – Пустяк! Бог не выдаст – свинья не съест.

— Съем, — поклялась Свинья.

А муж перекрестился.

 

Чудозвон

 

Хоттабыч варил пельмени и нечаянно сжег себе волшебную бороду.

Теперь он был совершенно лыс и брит, ибо старческая борода занялась сразу и вся. Волька быстро намочил полотенце и обмотал Хоттабычу челюсть, но это стало всего-навсего заключительным и освежающим жестом парикмахера.

Тело Хоттабыча было обделено волосами, но в паху они, тоже волшебные, были.

И он угодил в приемное отделение больницы за оголтелый эксгибиционизм.

Его скрутили после раздачи подарков в песочнице.

Там, во дворике, куда вышел Хоттабыч, он сразу пошел порадовать малых деток и расстегнулся. В паху же Хоттабыча наблюдалось спутанное возрастное образование, где сам шайтан не разберет, что и к чему относится. Но благородные седины топорщились. Настолько, что один маленький мальчик даже подошел и ударил по ним совком. Хоттабыч заулыбался, выдернул волосок, издал приветливый мудозвон. Совок превратился в старинный кривой кинжал.

— Вырастешь – брадобреем будешь, — пообещал дед. – Или великим шахидом, — добавил он, сокрушаясь о бороде.

Тут подлетела машина, и деда заковали в наручники так, что он не смог дотянуться до магии меча и кинжала. Отчество деда добавило подозрений. Но в милиции сразу же убедились в полном умопомешательстве старика, его явном безумии и дезориентации в обстановке. А потому свезли в больницу. Там наручники, разумеется, сняли.

— Ну-с? – обратился к побагровевшему от бешенства Хоттабычу дежурный доктор.

— Я продам тебя в рабство, — прошипел старик, расстегнул брюки и дернул за все, что сумел захватить в горсть. Звон получился колокольный.

Тут же вошел главный врач.

— Вам повесточка, доктор, — сказал он доктору. – В военкомат. Поедете на Кавказ. Идемте со мной, уполномоченный уже вас дожидается.

А Хоттабыч, так и не застегнувшись, вышел за дверь, заблудился и долго бродил по крылам больницы, совмещенной с амбулаторией, пока не вышел в детскую поликлинику.

Там кашляли, чихали, пускали сопли.

— Кому мороженого? – расплылся в улыбке дед.

 

Герои нашего времени

 

Доктор Печорин заведовал кабинетом эндоскопии.

Однажды к нему на прием явился пасмурный Онегин, который давно уж как опился бромной водой и, находясь под пристальным бромнадзором, до того не интересовался сестрицами Лариными, что те прямо-таки ходили по мукам из-за приличного человека, ставшего лишним. А он в упор не замечал, что бромная вода уже наделала вреда. Итак, он выпил эту воду давно, а живот как болел, так и не проходил.

Доктор Печорин уложил его на бочок, опрыскал зев чем-то настолько горьким, что можно и на дуэль, но перчатки надел только сам доктор, а с Онегина предусмотрительно снял. Затем доктор засунул Онегину в русло, сливаясь с ним, колоссальный оптический шланг, от которого герой более раннего времени затеял бессвязно мычать десятую главу Энциклопедии Русской Жизни – вот почему столь многие полагают, будто она какая-то непонятная – не то зашифрованная, не то недописанная, но явно хульная и обличительная. В последней догадке герои грядущих времен не ошибаются; они лишь думали, что больной проклинает самодержавие, тогда как тот на самом деле материл Печорина.

Вытянув шланг, доктор запретил Онегину пить, курить, распутничать и прочитал лекцию о здоровом образе жизни: «Вы довели свой желудок до катастрофы, ибо еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет. Вам, сударь, следует крайне бережно относиться к себе – поезжайте-ка на Кавказ!»

— Всего наилучшего, — попрощался Печорин, уже забывая Онегина и глядя в журнал, где оставался последний больной для осмотра с другого конца. – Будьте любезны, как выйдете – пригласите ко мне господина Ленского, он ждет, — попросил доктор.

После чего Онегин, повинуясь и скорбя душой, пищеводом и желудком, включая верхний отдел двенадцатиперстной кишки, вызвал Ленского.

В коридоре он натолкнулся на каталку с человеком в очках, до самого подбородка укрытого простыней. На вопрос, что слетел с Онегина уже на бегу, санитары серьезно ответили хором:

— Грибоеда везем.

 

За того парня

 

Жил да был один городской отдел охраны здоровья, где работали на износ и своего здоровья не щадили. Да и родись там почин, поименованный «За того доктора». Сразу после того, как отгремел такой тост, он и родился.

Главный хранитель городского здоровья слизнул с последними каплями коньяка воспоминания о воинской службе, когда в казарме стояла вечно пустовавшая, аккуратная койка какого-то павшего воина, навеки за это зачисленного в данный региональный сегмент преисподней. И мигом мелькнула мысль: ведь были же павшие доктора? Они были.

Через пару дней по улицам города начала разъезжать абсолютно пустая Скорая Помощь «За Того Доктора». Водитель исправно ловил и принимал информацию – поначалу; он даже ездил к больным: постоит у подъезда, не выключая мотор да шансон прослушивая, и колесит себе дальше.

Одновременно, после того же банкета, произвели радикальную реформу в поликлиниках. Там оставили только по два кабинета: «Тот Доктор» и «Не Тот Доктор». Остальные помещения отдали под бухгалтерию и регистратуру. Первый кабинет был пуст, ибо за Того Доктора ездила Скорая Помощь, и возле его двери всегда лежали свежие цветы и продукты, а кто-то однажды попытался зажечь там даже Вечный Огонь. Возле второго кабинета неизменно толпилась очередь с номерками и без – некоторые, якобы, «по направлению от Того Доктора». А в кабинете ежедневно, по засекреченному и постоянно менявшемуся расписанию, принимал какой-то один специалист: то глазной, то ушной, то зубной, а то и дамский.

Тем временем машина «За Того Доктора» перестала выходить на связь и заправляться бензином, но продолжала, по словам очевидцев, колесить по городу. И вот она однажды затормозила перед одним подъездом, и в квартире старушки, которая ежедневно вызывала Скорую Помощь, потому что любила так делать и еще из-за постоянно зудевшей ноги, разорвался звонок.

— Кто там? – спросила старушка и услышала в ответ многослойный шепот:

— За Того Доктора.

А она действительно недавно опять вызвала доктора. Отворила дверь, и в прихожую повалили Те Доктора: ушные, глазные, зубные, дамские, эндокринологи, косметологи, ортопеды, нервные, психические, челюстные и просто хирургические, сердешные, легошные, жалудошные и кишечныя гомеопаты-проктологи. Так вот и родилась городская легенда о призраке: кроваво-снежной машине, что прилетает по первому требованию, и после нее все проходит, и не болит, и ничего не хочется, и уплывает куда-то вдаль.

Маленьких детей не пугают этим летучим голландцем; они боятся и не любят ходить к докторам, и уж тем более им названивать.

 

 

© 2004-2005

Пленники фольклора

(опубликовано: «Русские инородные сказки-2» — СПб, «Амфора», 2004)

 

 

Мышка наконец прибежала.

Поиски мышей оказались непростым делом. В каждом углу, во всех альковах были расставлены мышеловки; скрывались они также под исполинскими, полуприсевшими на гнутых ножках комодами, и под литыми многоспальными кроватями, и в холодных рыцарских залах. Они попадались в жарких кухнях, в сырых ревматических ванных комнатах и даже на конюшне. Замок был захвачен мышеловками всех разновидностей, всех уровней сложности, с приманками и без приманок. Отовсюду то и дело слышались проклятья слуг, впотьмах наступавших на коварные машинки. Сложные переломы рук и ног были обычным явлением; иным же бедолагам случалось и шею свернуть, но ловушек никто из-за этого не выбрасывал. Напротив — серьёзно пострадавшего казнили какой-нибудь особенной казнью неторопливо, вдумчиво — чтоб другие были впредь аккуратнее, да и просто от скуки, благо пользы от несчастного слуги больше не ожидалось.

В сумрачных покоях воцарился ужасный запах сыра — сыр тоже был разбросан повсюду вперемежку с другими продуктами, которые исстари пользуются вниманием крыс и мышей. Всё это впустую, понапрасну гнило и разлагалось, однако сырный дух ухитрялся вобрать в себя прочие ароматы и при том не утратить своего мерзкого лидерства. Безудержно плодились тараканы, мокрицы, ядовитого цвета черви; сонно жужжали объевшиеся чёрные мухи; ступени каменных витых лестниц покрывались темной слизью, испарения сгущались в несвежий туман, который, казалось, вот-вот удастся разглядеть невольно сощуренными глазами.

Тщетные надежды! Проклятый крысолов увёл, как есть, всех крыс и мышей до последней. Он явился из неведомой земли, одетый в высокую шляпу, потёртый камзол и огромные грязные сапоги. Явился вслед за жалобным писком своей же дурацкой дудочки, в котором ровным счетом никто, кроме мышей, не услышал ничего волшебного. И земля отдала своих бессменных квартирантов — грызуны потянулись из дыр и нор сначала сотнями, затем — тысячами и сотнями тысяч. Вряд ли кто прежде догадывался, сколько этой дряни скопилось в сокрытых от глаза недрах: впору в обморок падать, настолько мощным оказался тот поток хвостов, серых лишайных спинок и прижатых ушей. Очень скоро, таким образом, зловещее королевство полностью лишилось подданных, незаменимых в любом зловещем деле.

А так всё удачно складывалось. Так хорошо шли дела. Иван-царевич если и не приветствовал перемены, то уж во всяком случае воспринял их спокойно, без паники. Ведь чудо свободно в своих проявлениях, и если угодно было ему, чуду, проявиться смешением мифов, оно имело на то законное право. Никем не была гарантирована незыблемость сказочного уклада. Главное то, что медведь примчался по первому требованию — что с того, что не тот. Дело своё он знал хорошо, грамотно вывернул дуб и поспешил обратно к брошенному коробу с пирожками и Машей внутри. Иван-царевич, крякнув, плюнул на ладони и взялся за ларец. Как и полагалось, выпорхнула утка; Иван-царевич повелительно свистнул, на зов прилетела послушная Серая Шейка. Мощным ударом плоского клюва она размозжила беглянке голову; в предсмертной родовой судороге утка исторгла яйцо, которое камнем полетело в морскую пучину. Когда Иван-царевич ступил на мокрый песок, там его уже поджидала Емелина щука. Преданно глядя на героя, она держала в пасти яйцо — не простое, а золотое.

Тут начались неприятности. Щука плеснула хвостом и уплыла по щучьему своему веленью, а Иван-царевич, предвкушая скорую расправу над врагом, тюкнул яйцом по гладкому, отполированному водами камню — совсем, как оказалось, зря, потому что яйцо и не думало разбиваться. Царский сын нахмурился, снёс яйцо на каменную плиту, выбрал булыжник поувесистей и припечатал находку как следует, по-русски. Не тут-то было — золотая сфера выскользнула из-под пресса и с силой ударила царевича по колену. Тот скривился от боли, сел на песок и остолбенело уставился на упрямое яйцо. Оно нахально отсвечивало, купаясь в лучах жаркого полуденного солнца. Не помогли и новые попытки, и самые изощрённые технические ухищрения Ивана тоже не возымели успеха. Отчаявшись, он снова начал призывать зачем-то медведя, утку, щуку, но помощнички, исполнив сомнительный долг, даже не откликнулись.

Иван-царевич не заметил, как наступил вечер. Ночевал путешественник в тёмной дубраве, под докучливое комариное пенье; c восходом же солнца, видя, что помощи ждать неоткуда, сунул яйцо в карман и отправился к замку Кащея. В замке, пусть до поры чужая и далёкая, пусть в неволе, но всё-таки жила и здравствовала Василиса Премудрая, и Иван-царевич очень надеялся получить от неё дельный совет.

До Кащеевой обители было рукой подать. Внешний вид строения не обманул ожиданий Ивана: готический стиль, мрачные мозаики окон, устрашающие идолы — в целом же всё опечатано печатями тлена и зла. Подъёмный мост опустился навстречу Ивану, отважный витязь прошёл надо рвом, кишевшим крокодилами, и поставил ногу на первую ступеньку бронированного крыльца. Дверь распахнулась, и на пороге возник хозяин замка собственной персоной. От Кащея исходил неистребимый запах камфоры. Нельзя сказать, что могущественный чародей производил слишком грозное впечатление — вероятно, ему не пошло на пользу бессмертие, и голова у волшебника работала уже не так хорошо, как в годы молодости. Достаточно того, что одет Кащей был в какую-то ветошь, сбоку болталась полицейского вида шашка, лысый череп венчала корона из золотой и серебряной фольги, а перстни давно потеряли блеск и поминутно сползали с исхудавших пальцев. На шее висела тяжёлая золотая цепь, и было видно, что вес её в скором будущем сделается для владельца неподъёмным. Глядя на незваного гостя, Кащей подозрительно пожевал губами.

— Зачем пожаловал? — осведомился он неприятно удивлённым тоном. Ивану показалось, что Кащей ждал с некоторых пор какого-то подвоха и вот теперь убеждался в справедливости своих опасений.

— Знаешь ли, что несу с собой кармане? — ответил Иван-царевич с неожиданным подвыванием, волнуясь.

— Надеюсь, что яйцо, — Кащей фыркнул. — Вопросом на вопрос отвечаешь — из русской ли ты сказки? И откуда этот выспренний тон?

Иван смешался.

— Ты угадал, бесовское отродье! Только в яйце том смерть твоя прячется!

Кащей нетерпеливо закатил глаза.

— О, порождения тьмы! Смерти-то мне и нужно. Чего ж ты ждёшь, окаянный? Или силушки нет переломить иголку?

Иван, насупясь, посмотрел на противника, помялся, затем махнул в отчаянии рукой, полез в карман и вынул золотое яйцо.

— Иголку сломаю с удовольствием, — буркнул он и побагровел от стыда. — Но вот яйцо твоё не бьётся.

Кащей недоверчиво покосился на путешественника:

— Что ты хочешь этим сказать?

Вместо ответа Иван-царевич простёр руку, выронил яйцо, и то с чарующим звоном ударилось о крыльцо.

Кащей тупо смотрел, как драгоценная игрушка, прыгая, скатилась на землю и укрылась под одиноким лопухом. Витязь проводил яйцо взглядом, перевёл глаза на Кащея и сжал рукоять меча. Злой волшебник понял всё без слов, разодрал одежду, являя Иванову взору веснушчатую старческую грудь, и жестом пригласил поразить врага ударом в самое сердце. Иван-царевич, хоть был не слишком крепок умом, догадался, что на победу рассчитывать нечего. Грудь Кащея испещряли чудовищные шрамы — следы многочисленных бессмысленных сражений. Вся надежда была на яйцо — и Кащей, что удивительно, тоже на него совершенно открыто надеялся.

— Сущеглупый бездельник! — прошипел колдун, подобно аспиду. — Где тебе знать тяготы бессмертия! Я ждал тебя целую вечность, хуля и понося магическую силу, которая тебя одного наделила властью подарить мне долгожданное забвение! Дня не проходит, чтоб я не взирал в тоске и скорби на дорогу — вдруг покажется румяный, здоровый дурак с ветром в голове и похотливыми устремлениями в сердце! Он будет держать в руках мою смерть. И вот я обманут, мечты мои рухнули — о, горе мне! О, недостойное смешение чудес! О, высший произвол!

С этими словами Кащей повалился на колени и начал биться головой о крыльцо. Шурша, свалилась игрушечная корона. Иван-царевич пребывал в полной растерянности и не представлял, что делать дальше. Хозяин замка стенал, заламывал руки, угрожал небу в тучах, плакал без слёз, сухим плачем — ничто не менялось: лежало под лопухом неподвижное яйцо, стоял столбом бестолковый Иван с опущенными руками, и вечность, готовая было сдать позиции, вновь утверждалась на неопределённо долгое время. Видя, что Кащей не собирается вставать, царевич осторожно перешагнул через него и углубился в мрачные палаты. Долго плутал он по лабиринту коридоров, переходов и лестниц, покуда — совершенно случайно — не оказался в горнице посветлее: там, в бесконечной печали, предавалась рукоделью Василиса Премудрая. При виде суженого она сразу бросила своё занятие и поспешила к нему навстречу.

— Сокол мой желанный! — начала Василиса, но Иван глядел себе под ноги и ковырял паркет носком сапога. — Что ты, милый, закручинился? — в голосе Василисы зазвучала тревога. — Али хворь какая напала? Утро вечера мудренее!

По поводу последнего у Ивана имелись известные сомнения, которыми он и поделился с невестой тут же, не теряя времени даром. Рассказ продолжался недолго, и к его концу прелестный лик возлюбленной омрачился. Василиса поджала губы и задумалась. Тут в обличии хищной птицы впорхнул убитый горем Кащей — перед лицом опасности он готов был позабыть на время старую вражду и принять участие в совете. Вернув свой истинный вид, чародей без сил опустился на широкую супружескую кровать, Василиса расположилась на троне (трон стоял в каждой комнате — даже в тех, где его присутствие казалось неуместным), а Иван-царевич отстегнул бесполезный меч и уселся на подоконник.

— Нет причин дивиться, — сказала Василиса нараспев. — Когда пришел невесть откуда бродяга-крысолов, я сразу поняла, что свершилось новое чудо и замыслы, положенные в основания прочих чудес, перемешались. Мы перешли в легенду, содержания которой не знаем.

— Никакого смысла, — поддакнул ей Кащей капризным голосом. — Сначала, недруги мои, уразумеем суть — тогда, небось, и выход отыщется.

Василиса Премудрая печально покачала головой.

— Как же нам его уразуметь? За чёрным лиходейством потерял ты, видать, рассудок! В Курочке Рябе — много ль смысла ты найдёшь?

Иван-царевич в разговор не вмешивался, так как по характеру был больше расположен к ратным подвигам, а в высокие, неясные материи вникать не стремился. Он, пока шло совещание, увлёкся войной с воронами, которые, будучи птицами мудрыми, тоже хотели послушать умные разговоры и порывались разместиться на подоконнике.

— Перемелется, — говорила Василиса убеждённо. — Если чудо чудом погоняет, то всё рано или поздно тем же чудом вернётся на круги своя.

— Ошибаешься, — возражал Кащей. — Нет для чудес ничего невозможного — стало быть, нет и закона. А по-твоему выходит, что есть. Ну, как не образуется?

Спор грозил затянуться. Вскоре стало ясно, что оба рассуждают о вещах, о которых не имеют ни малейшего представления. Это понял даже Иван-царевич — ему в конце концов изрядно надоели бесплодные словопрения.

— Вот что, — молвил он, не выдержав. — Образуется — не образуется, а жить-то надо сейчас. Неужто мы не разобьём какое-то жалкое яйцо? Нужно попробовать!

— Дело говоришь, — похвалила его Василиса Премудрая. — Под лежачий камень вода не течёт. Знал бы ты, как мне не терпится с тобой соединиться!

— Может, как-нибудь можно? — спросил осторожно Иван. Но Василиса строго покачала в ответ головой, а Кащей встрепенулся и не по-доброму сверкнул запавшими глазами.

…Приступили, не откладывая: Иван-царевич сбегал за яйцом, и Кащей проводил витязя в кузницу. В кузнице было от чего разбежаться глазам — наковальни, молоты, пилы, прессы, клещи, тиски и плавильные печи.

— Славно! — одобрил Иван. — С таким-то инструментом, да с Божьей помощью — управимся!

— Угу, — кивнул Кащей язвительно. — Если только яйцо не заговорённое.

— Посмотрим, — отозвался царевич бодро. Он положил яйцо на гладкую поверхность наковальни, выбрал молот потяжелее и с размаху опустил на каверзную штуковину. Молот отскочил — Иван едва удержал его в руках, иначе быть бы беде. Кащей, шаркая, подошёл поближе и стал внимательно рассматривать лунку, образовавшуюся в наковальне после удара. Яйцо лежало в лунке — целое и невредимое. Злой волшебник обречённо махнул рукой и пошел вон из кузницы. Иван-царевич сдаваться не желал — он зажал непокорный предмет в тиски, разложил все пилы, какие нашёл, и принялся за работу — да только лезвия, отменно прочные на вид, стирались в мгновение ока. Согнулось и звонко переломилось долото; отлетевший обломок чуть не угодил царевичу в лицо, но Иван успел вовремя отпрянуть. И неудачи преследовали царевича, за что бы он ни брался. Обессилев вконец, он оставил пустую затею и поплёлся обратно ни с чем.

Вновь собрались в Василисиной горнице. Старый колдун, хоть и ушёл из кузницы, заранее уверенный в провале предприятия, всё же, видно, тешил себя призраком какой-то надежды. Появление разгорячённого, унылого Ивана подкосило его окончательно. Василиса Премудрая тоже заметно расстроилась. Она побледнела, приложила руку к сердцу, но вскоре сумела себя обуздать и спокойно объявила:

— Знать, такая наша доля — придётся ждать.

— Ждать!! — завизжал Кащей, теряя самообладание. — Сколько ж мне ещё ждать, побери вас прах?!

Никто ему не ответил. Кащей забегал взад-вперед, цепляясь шашкой за домашнюю утварь. Василиса молвила, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Нам нужна мышка.

— Какая-такая мышка? — провыл Кащей и в исступлении хватил себя кулаком в грудь.

— Самая простая, серенькая мышка, — объяснила Василиса кротко, не обращая внимания на ярость своего тюремщика. — Которая бегает, машет хвостиком — понимаете?

— Я понял! — закричал восторженно Иван-царевич. — Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось!

— Где я возьму вам мышку, черт возьми? — проворчал Кащей. — Ах, неспроста приходил этот проклятущий крысолов! Он нарочно увёл всех мышей, потому что знал, как они нам понадобятся!

— Правильно глаголешь, — Василиса терпеливо вздохнула. — Конечно же, он знал. Я же говорила, что мы очутились в новой, неизвестной сказке. Кто-то продумал начало — мы-то и ведать не ведали, что оно уже началось. Верно, и конец придумает.

— Придумает! — проскрипел Кащей с горечью. — Знать бы, какой… Начало-то уж больно весёлое! Ну нет, я не намерен сидеть на печи и ждать паршивую мышь. Надо ее найти во что бы то ни стало — найти и изловить. Раз больше ничего не остаётся, пусть она бегает и машет хвостиком, пока не околеет.

Так появились в замке мышеловки. Каждый день их проверяли и, бранясь, пинали сапогами пустые ловушки. Мыши не шли. Пускаясь на разные штуки, Кащей даже выучился кое-как играть на дудочке, но звуки, которые он из неё извлекал, не имели над грызунами власти. Чародей применил колдовство, после чего неприятный, гнусавый напев дудочки стал приманивать жаб, дождевых червей, и даже пришла из-за морей-океанов диковинная ехидна — всё это не годилось. Испробовал Кащей своё могущество и по-иному: превратил в мышей парочку слуг, но напрасно — своенравное яйцо уворачивалось от ударов заколдованных хвостов. Тогда колдун призвал на помощь летучих мышей — их в замке было чрезвычайно много, буквально на каждом шагу висели они гроздьями, головами вниз, сохраняя в прохладной крови дремлющее бешенство. По части хвостов, однако, летучим мышам похвастать было нечем. Сотни раз они сбивали несчастное яйцо ударами перепончатых крыльев, но в неизменном яичном звоне слышалась только издевательская насмешка.

Иван-царевич остался жить в замке, чтоб всегда быть под рукой в случае чего. Не то придёт вдруг мышь, а героя — ищи-свищи, как ветра в поле, — нет уж! пусть пока живет. Он день-деньской бил баклуши, слонялся по замку, поминутно лез не в свои дела, а вскоре и вовсе залёг на печь, уподобляясь своему былинному собрату и от безделья делаясь всё больше на него похожим. А перемен пришлось ждать долго.

Унылые, бесславные годы потянулись один за другим. Кащей с каждым днём глупел, и у многих возникала надежда, что он, в согласии с изменившимися условиями, умрёт естественным путём, без помощи Ивана. Замок приходил в запустение, слуги разбегались кто куда, и никто не пытался их вернуть. Оставшихся — особенно, как уже говорилось, невинно пострадавших от мышеловок, — со скуки мучили, казнили и всячески надругались над мёртвыми телами. Даже Василиса Премудрая втянулась со временем в это занятие. Их отношения с Кащеем постепенно приняли очертания брака, заключённого по расчёту, и долгие годы совместного житья-бытья понемногу сгладили изначальные разногласия. У Кащея была богатая, уникальная в своём роде библиотека, и Василиса часами просиживала в обществе инкунабул, берестяных грамот и папирусов. Она частенько читала Кащею вслух — в основном, про Агасфера, поскольку волшебнику приятно было сознавать, что кому-то приходится ещё хуже, чем ему. Он, по крайней мере, знал, где искать свою смерть. Кругозор Василисы неуклонно расширялся, покуда увядала красота — пленница безобразно располнела, сделалась прожорлива и, наконец, заболела сахарным диабетом. С Иваном-царевичем они по-прежнему были недоступны друг для друга. Никто из троих не в силах был разрушить злые чары. На первых порах Иван сильно мучился, маялся и тосковал. Однако, с течением времени, внешний вид Василисы перестал разжигать в его сердце пламень, и Иван-царевич успокоился. Если бы кто теперь спросил его, что, собственно, он делает здесь, в этом замке, в откровенно сомнительном обществе, он не нашёлся бы с ответом. Лёжа на печке, он строил фантастические, принципиально неосуществимые планы, поглощал чугунки пшённой каши и выхлёбывал вёдра щей. Наступил день, когда царевич совсем перестал выходить к завтраку, обеду и ужину. А после вообще прекратил какие-либо хождения, предпочитая лежачий образ жизни.

Кащей, напротив, становился всё более деятельным. Проку от его активности было, впрочем, с гулькин нос. Однажды, в недобрый час, ему вообразилось, будто злополучное яйцо из чистого золота — вовсе не то яйцо, в котором спрятана волшебная игла. Благо заняться больше было нечем, он приступил к поискам другого, настоящего яйца, — и вот, оказавшись под нестерпимым Кащеевым игом, застонали окрестные деревни: было приказано доставлять в замок все до единого свежие яйца, сколько бы не нанесли работящие курицы. Кащей лично протыкал каждое яйцо вязальной спицей, а после неизменно сквернословил и плевался. Скопились целые горы без толку изуродованных яиц; в конце концов Кащей, выгнав Василису Премудрую из книгохранилища, усадил её за художественную роспись скорлупы. Размалёванные яйца, более не нужные, относили в подземный ледник, чтоб не портились. С приходом Пасхи их тащили в ближайшую церковь, освящали (с этим сложностей не случалось — ведь в яйцах не было найдено ничего, связанного с Кащеем — в том числе, правда, и его смерти) и раздаривали крестьянам. А яйца продолжали стекаться возами. Василиса, не справляясь с работой, протестовала, и местных жителей постигло новое горе — Кащей, не долго думая, по старой привычке наворовал девиц в большом количестве и отдал в услужение строптивой наложнице. Образовалась настоящая мастерская по росписи; красны девицы, лишенные мужского внимания, томились — Кащей по причине старческой немощи лишь бессильно скрежетал зубами, а Ивану-царевичу заменяли полноценную жизнь бесконечные праздные грёзы. Обманутые, забытые девицы дневали и ночевали в мастерской, предаваясь мечтаниям о наилучшем устройстве жизни. «Воистину, что-то новенькое… Отродясь не слыхивал подобной чуши. Подозрительные сказки, вредные», — бормотал Кащей, когда случалось ему подслушать нелепые фантазии.

…Не заметили, как потянулись юбилеи — пятьдесят лет Василисе, шестьдесят, семьдесят… Все действия, предпринятые с целью заполучить к себе мышей, утратили первоначальный смысл и выродились в выхолощенные ритуалы. Ежедневно проверялись мышеловки, ежедневно разбрасывались лакомства, но при этом все, похоже, и думать забыли, зачем это делается, и даже позабыли, как выглядит мышь как таковая. А вскоре забот и хлопот прибавилось: Василису разбил паралич, она слегла и лежала бессловесная, словно колода. Аппетит её сделался поистине ненасытным. Так как слуги, которых к тому времени ещё не успели казнить, разбежались кто куда, на хозяйстве остался сам Кащей. Стряпня его никуда не годилась, Василиса злобно мычала, отталкивая блюда здоровой рукой, приходилось готовить что-то особенное. Отвергнутую пищу Кащей относил Ивану-царевичу — тот съедал всё без остатка. Василиса Премудрая, насытившись, знаками требовала сказок, и Кащей, не балуя её разнообразием, заводил из вечера в вечер одно и то же: дед бил — не разбил, баба била — не разбила… Глаза Кащея светились безумием, руки дрожали, слова с каждым днем выговаривались всё труднее — сторонний слушатель, в конце концов, не смог бы разобрать ни слова, а Василиса догадывалась о содержании лишь по накатанным, отработанным интонациям.

Наступил день, когда припасы в замке кончились. Девицы — теперь уже особы весьма почтенного возраста — грозились устроить голодный бунт. Слез с печи недовольный Иван-царевич — слез и упал, запутавшись в многолетней седой бороде. Приподнималась на локте возмущённая Василиса, осыпая нерадивого Кащея словесной окрошкой. Мышь, которая невесть откуда прибежала, никто не замечал; оскорблённый зверёк сердито пищал, требуя себе пищи, путался под ногами; Иван с Кащеем швыряли в мышку, чем придётся. Так продолжалось до того момента, когда взгляд Ивана случайно упал на книгу сказок, раскрытую как раз на нужной странице. Бумагу покрывал толстый слой пыли, но сквозь последнюю ещё можно было различить картинку — там была нарисована мышь: как она бежит по столу, как машет вёртким хвостиком… Иван заревел диким рёвом, на шум прибежал Кащей и увидел, что убелённый сединами витязь стоит, раскачиваясь из стороны в сторону, и глаз не сводит с какой-то книжки. Иван принялся возбуждённо тыкать в страницу пальцем; до Кащея, наконец, дошло.

— Вот оно, — прошептал он невнятно. — Ужель дождусь, увижу мой конец воочию…

Кряхтя, Иван поспешил за яйцом. Оно каким-то чудом не потерялось в воцарившемся хаосе; царевич осторожно положил его на стол, отступил в дальний угол и замер, не дыша. Мышка, рассерженно ворча что-то мышиное, вскочила на стол как бы между делом и так же между делом, походя, будто выполняла некую второстепенную, не главную для себя работу, сбила яйцо на пол. Яйцо, упав, развалилось на две аккуратные половины; в одной из них, как в колыбельке, покоилась сверкающая острая игла.

Тут все заплакали — и дед, и баба.

Правда, плакали по разным причинам. Кащей плакал от радости — его давнее желание готово было вот-вот исполниться. Иван-царевич плакал о безвозвратно ушедших, впустую растраченных молодых годах. А Василиса Премудрая плакала в силу своего заболевания, потому что других поводов к слезам у неё не осталось — она давно уж перестала понимать происходящее вокруг и невольными слезами отвечала на всякое внешнее и внутреннее событие.

Откуда не возьмись, возникла в горнице курочка Ряба.

— Ко-ко! — закудахтала она самодовольно. — Не плачь, дед, не плачь, баба! Я снесу вам яичко новое, не золотое, а простое!

Но Кащей с Иваном, не сговариваясь, прыгнули на неё и в мгновение ока свернули бедовую, глупую голову.

 

 

© октябрь 1998

Сказки ледяного спокойствия

Моей сказке конец,

а по лесу бежит песец,

 кто его поймает скорей –

тот из него шубу шей.

 

Из сказок братьев Гримм: «Гензель и Гретель»

 

От автора

 

Сказки бывают интересные и не очень, получше и похуже – эти такие же. Общее в них одно: все они написаны «недрожащей рукой» и имеют в себе от ныне модного «римейка». Я надеюсь, что ныне покойные и доныне здравствующие авторы, чьими героями я воспользовался, не вчинят мне иска (вторые) и не нашепчут обо мне плохого там, где меня дожидаются в Зазеркалье (первые).

Ну и конечно, это сказки для взрослых. Оговариваю особо для мам и пап во избежание недоразумений.

Этот сборник отличается от своего тезки, гуляющего в Сети. Он сокращен, так как в многое в первой версии перестало меня устраивать.

 

 

Агентство «Белый Кролик»

 

 

Алиса вздремнула, но тут ее растолкал Белый Кролик.

Глядя на большие часы с цепочкой, он тараторил:

— Совершенно нет времени! Совершенно! Поедешь ты и возьмешь с собой Соню. Срочный вызов. Выгодный заказ.

Приехав на место, Алиса и Соня увидели по намазанным маслом часам, что уже далеко за полночь.

За столом сидели клиенты: Болванщик и Мартовский Заяц.

— Выпей меня, — велел Болванщик.

— Это можно, — кивнула Алиса.

— Съешь меня, — попросил Мартовский Заяц.

— И это сумеем.

— А Соне налейте стакан и посадите на чайник. Мы устроим «Золотой Дождь».

— Оформим, как скажете, — не возражала Алиса. – Оплата вперед. Нам раздеваться?

— О да, — единогласно выдохнули клиенты.

Алиса и Соня скинули шубки, сдернули платья и стали скатывать чулки.

«Все чудесатее и чудесатее, — подумала Алиса. – Откуда бы у меня – хвост?»

Удар костылем привел ее в чувство.

— Просыпайся, — буркнул Базилио, пряча темные очки в нагрудный карман пиджака. – Смеркается. Нам пора на Поле Чудес.

 

 

На волосок от беды

 

 

— Волька! – кричал Хоттабыч в сотовое устройство. Ответы же он выслушивал, чуть сдвинув чалму. – Волька! Мне очень не нравится капитализм. Мне нравилась страна Советов. Ты не тот Волька… Зря он обменял меня на марки…

— Хоттабыч, миленький! – кричал Волька. – Убери своих ифритов с Кавказа! Страны Советов больше нет.

— А хочешь, будет? – ответил Хоттабыч.

Волька хребтом ощутил натяжение волоска, готового оборваться.

— Я подумаю, Хоттабыч, — сказал он быстро. – Я хорошенько подумаю. Но только убери ифритов…

— Хорошо, ифритов не будет, — волосок, выдернутый из белой бороды, тоненько зазвенел. – Но и ты, Волька…

— Конечно, конечно. Я отведу авиацию. Но знаешь, Хоттабыч, этот саммит… он очень важный, не трогай его.

— Нет! – вскипел старик. – Они противны Аллаху!

— Хоттабыч, я ведь тоже там буду, — умоляюще выпрашивал Волька.- Ты же хочешь снова страну Советов? Так вот: я ее постепенно, постепенно…

— А я могу сразу! – крикнул Хоттабыч. И Волька понял, что дед снова вцепился в бороду.

— Не надо! – завопил он, вспоминая, как сразу образовалась страна Советов.

— Ну, как хочешь, — обиделся старик. – Я думал, как лучше. Хорошо, я не трону саммит, если ты туда поедешь. Но этих империалистов…

— Черт с ними, с империалистами, — разрешил Волька. – Круши, но только не заражай соседей.

— Твое слово для меня закон, – Хоттабыч отключился.

«Оно для всех закон», — подумал Президент, укладывая кремлевскую трубку.

Усама бен Ладен огладил бороду и вычеркнул саммит из перечня намеченных целей. Затем взял очередной конверт, накрошил туда белой пудры из бороды, нацарапал: «США, Техас, ранчо…»

 

 

Бесконечная Книга: Исцеление Фантазии

 

 

— Смотри, она гибнет, — прошептала Принцесса. – Люди больше не верят в Фантазию. И я погибну вместе с ней.

— Гляди, — вторил ей добрый дракон Фухур. – От целой страны остался один кусочек, метеорит с Королевской Башней…

— Что же мне делать? – в отчаянии воскликнул Бастиан.

— Дай мне новое имя, — прошептала угасающая Принцесса. – Дай мне его, и Фантазия возродится.

— Дай же ей имя! – грянули хором все: Фухур, Атрей, Эргамуль, Энгивук и даже злобный Гморк.

Ничто наступало со всех сторон. Одинокая белая башня плыла во мраке, как барабанная косточка из слоновьего уха.

Бастиан заметался из угла в угол. Ни одно имя не шло на ум. Как возродить Фантазию? Как продолжить Бесконечную Книгу?

— Имя! – чуть слышно сказала Принцесса.

И вдруг Бастиан – когда казалось, что все уже кончено и Ничто победило – вспомнил кипы книжек, которые видел в букинистическом магазине господина Карла Конрада Кореандра. Да и у папы-дантиста их было полно, их забывали обезумевшие от боли пациентки. И всюду, на каждой, стояло одно и то же красивое имя.

Этих книг – а стало быть, и Фантазии – хватит на все и на всех!

Налетел вихрь, Башня стала крошиться, начался камнепад.

— Имя, — одними губами вымолвила Принцесса.

И Бастиан решительно выпрямился. Он возродит Фантазию. Минутная стрелка огромных часов прицелилась в цифру «двенадцать».

— Дарья! — выкрикнул он. – Дарья Донцова!

И моментально вернулся в букинистический магазин, где господин Кореандр лукьяненько подмигнул ему из-под очков.

 

 

Бессловесные твари

 

 

Они вышли на крылечко рука об руку. Они только что поженились. Первая брачная ночь давно миновала, зато первая брачная жизнь лежала вся впереди нетронутой целиной.

Ступени доверчиво скрипнули. Вдалеке чернел лес: дремучий и кислый от сырости и соков ельник.

— Ку-ку, — послышалось сверху, со стороны леса.

— О! – сказала Она и улыбнулась. – Давай считать! Кукушка-кукушка, сколько нам жить осталось?

Он снисходительно улыбнулся в ответ, поправил на Ней наброшенный пинжак и начал загибать пальцами, то есть пальцы.

— Ку-ку!…

— Раз…

— Ку-ку!…

— Два…

— Ку-ку!…

— Три…

— Ку-ку!…

— Четыре… (затруднение сгиба объяснилось непривычным обручальным кольцом).

………..

— Ку-ку!…

— Я буду загибать твои пальцы, мои кончились, — молвил Он и стал поцелуями закрывать Ее пальцы.

— А какие тихие здесь зори, — прошептала Она.

— Ку-ку!…

— Знаешь, мы будем жить вечно. Судя по этой кукушке. Интересно, где она засела.

— Мне кажется, во-о-он там, — Она указала на самую дальнюю и высокую ель.

Ничего такого про самих себя ни пацак, ни четланин сказать не могли. Они рассматривали молодоженов в старенький бинокль: красные трусы и желтые трусы. «Маму бы спеть…», — тоскливо подумал пацак. Неведомо как, их Пепелац ворвался, пронзая и кромсая лопастями миры, в эти чертовы дебри. Они зацепились за дерево и отчаянно взывали о помощи. Гравицапа неожиданно вспыхнула и бесшумно взорвалась.

— Кю!… — неожиданно – успев-таки – гаркнула кукушка, и молодым показалось, что гаркнули две.

Корабль, объятый пламенем, устремился к земле.

— Звездочка! – Она толкнула Его локтем и зааплодировала. – Я загадала желание, а ты успел? – Она любила Рэя Брэдбери и знала наизусть все его рассказы, в том числе и про «Звездочку».

— Успел, конечно, — Он взял Ее за руку и повел в избу. – Оно сбудется прямо сейчас. Я загадал, что ты поможешь мне загнуть один палец…

 

 

Бульонные кубики «Магги»

 

 

Руслан спешился и прогулялся по сцене, помахивая мечом. Конь выпустил газы, и огромная напольная Голова поморщилась, но Руслан ее как бы не замечал.

Из партера полетели смешки.

— О поле, поле, кто тебя усеял… мертвыми костями, — озадачился Руслан, упорно не замечая Головы.

Наконец, до него дошло.

— Я еду, еду, не свищу, а как наеду – не спущу! – и Руслан бросился к Голове, метя в нее копьем.

— Еще бы ты спустил, — пробормотала Голова перед тем, как дунуть. Она оскалила желтые обезьяньи клыки; партер не расслышал этих слов, но суфлер в будке схватился за голову, разве что за свою.

Голова вяло дунула, и теперь поморщился Руслан: из Головы скверно пахло.

Руслан ударил копьем в голову, и та завалилась. Победитель затеял поклоны под гром рукоплесканий. Головотяпство свершилось. Занавес ненадолго опустили для перемены декораций.

— Сильно ушиблись? — подскочил директор театра, лично приставленный к Голове.

— Да, весьма неудачно упал, — жалобно отозвался профессор Доуэль, за недостатком финансирования науки проданный в любительский театр на вес, исчисленный в кило. – В самом деле – кто это усеял поле костями?

— Да это же Тик-Так!

Действительно: профессор ударился об огромный, специально для него слепленный, шар Тик-Така, специально приготовленный, чтобы профессор сосал его для освежения дуновения, но головотяпы забыли засунуть шар профессору за щеку. Для обмана публики шар замаскировали под богатырский череп.

Четыре дюжих молодчика погрузили Голову на тележку, за бортиками которой скрывался питательный бульон, и повезли назад, в гримерную.

Директор театра на ходу делал Голове компресс в том месте, которым она приложилась, падая.

— Все деньги, проклятые, — сокрушался питающий Голову директор. – Были бы деньги, мы бы взяли Черномором Дэвида Копперфилда. Вот бы он полетал! Вот бы поколдовал… Есть Людмила… нет Людмилы… Снова есть Людмила! А с вами, Доуэль, столько возни… Ну потерпите, сейчас я добавлю бульончика в вашу среду. Мы и не гадали, что вы так вымахаете, почтенный профессор…

Тут директора осенило.

— Будет нам Черномор, — прошептал он. – Это же магические кубики «Магги», — уже уверенно воскликнул директор. – Ишь, как тебя с них разнесло! На сцену вчетвером волокут, тележка нужна. Я тебя в рекламу продам, вот что я сделаю, — пообещал он ликующе, переходя на фамильярное тыканье в силу беспомощности Головы и напевая рекламные позывные Галины Бланки.

 

 

Варежка

 

 

Одна маленькая девочка ужасно хотела огромный воздушный шар. Который занимает сразу полкомнаты и насажен на палку. Такие шары продаются в час пик, в метро. Продавцы пролетают по вагонам легко и непринужденно, раздвигая пиковую публику, будучи сами масти иной.

Разумеется, в этом шарике девочке моментально отказали. У папы были слабые легкие. И девочка затаила мечту.

А потом она посмотрела доисторический мультфильм про другую девочку, которая тоже хотела, но не шарик, а собаку, да ей запрещали, потому что это еще хуже. Девочка из мультфильма взяла варежку на поводок и стала выгуливать, а мама, если память не врет, растрогалась и купила-таки собаку, хотя варежка и без того научилась в нее превращаться. И можно, наверное, было этой варежкой ограничиться для пользы воображения.

Поэтому девочка, мечтавшая о шаре, отправилась на прогулку и стала искать предмет, хотя бы отдаленно напоминающий шарик. Таких предметов было много, и все они были заполнены какими-то соплями, но девочка догадалась вывернуть одну такую вещь наизнанку и вытереть варежкой.

А потом стала дуть.

Она дула битый час, жалея папины легкие, пока не надула шарик еще большего размера, чем продается в метро пиковой публике.

Держа его в зубах, она позвонила в дверь: попросить, мыча, своего хворого папу хотя бы перевязать шарик ниточкой, пока тот не сдулся, и сунуть какую-нибудь палку..

Папа увидел шарик, под шариком – дочку, на шарике – название фирмы, изготовившей изделие; правда, смутно, изнутри, ибо шарик был вывернут.

И у папы открылась варежка.

А у девочки появились опасные комплексы, потому что прокололи не только шарик, но и ее саму, многочисленными уколами.

 

 

Веселое приключение Карандаша и Самоделкина

 

 

Самоделкин, как известно, все умел, а все, что писал и рисовал на стенах Карандаш, оживало. В том числе и слова – известно ведь, что слово материально.

— Заточи-ка меня, — попросил Карандаш.

У Самоделкина было неважное настроение, потому что уже многое из того, что написал и нарисовал на стене Карандаш, ожило и разгуливало по комнате. Самоделкин уже притомился давить своей железной пятой двусложные и односложные слова с их графическими аналогами.

Но просьбу исполнил, а после взялся за бока и стал хохотать, потому что схалтурил:

— Какой же ты вышел тупой! Тупой и еще тупее!

— Зачем это ты? – разобиделся Карандаш. – Чего это на тебя нашло?

— Рисуешь всякую дрянь, какой и в сортире не встретишь.

— Конечно, не встречу. Я туда и не хожу, мне там нечего делать. Что же мне нарисовать?

— Меня нарисуй, какой я мастер!

— Мастер? – мстительно прищурился Карандаш. – Само-делкин? Self-made-man? Вершина самоактуализации?

— Вот именно это и нарисуй.

— Договорились. Но только весь процесс, от начала и до конца.

Карандаш вернулся к стене и принялся рисовать. Стадии самосотворения Самоделкина множились, делаясь все скандальнее и скандальнее.

— Ты что же это рисуешь? – угрожающе спросил позировавший товарищ.

— Как было, так и рисую. Ты же не СамоСделкин? Ты же СамоДелкин! Процесс не прекращается ни на секунду. И делаешь ты себя так: сюда, сюда и сюда при помощи этого, этого и этого…

— И еще очень не хватает вот этого! Конца! Ты обещал до конца! – Самоделкин схватил Карандаш и начал бегать, делая им себя и не забывая про масленку. Он видел, как этим занимались Капитан Буль-Буль и шпион Дырка. Но Карандаш отомстил Самоделкину, заточившись, как надо.

 

 

Волшебная Фига

 

 

Маленький Мук висел на дыбе. Палач гремел инструментами, жаровня пылала.

Король восседал на троне, специально установленном в пыточном подземелье для супервизии.

— Итак, Маленький Мук, — обратился к нему король, — ты упорно отказываешься сказать нам, откуда у тебя взялись такие большие, мясистые нос и уши.

Мучения Маленького Мука были столь велики, что впору было назвать его Большим Муком.

— Вы мне не поверите, ваше величество, — простонал он. – Я съел фигу. И у меня вырос мясистый нос и такие же уши.

— Ну, предположим, — кивнул король. – Я думаю, ты догадываешься, что уши и нос меня не особенно интересуют. Меня интересуют органы, похожие на них по форме, но расположенные гораздо ниже. Я хочу доставить удовольствие королеве, и ничто не заставит меня отказаться от моего намерения. Что ты на это скажешь?

— Я думаю, ваше величество, — захрипел Маленький Мук, дернувшись от прикосновения раскаленного железа, — я думаю, что фигу следует ввести в организм с другого конца. Тогда вы непременно добьетесь желаемого результата.

— Ты в этом уверен? – вскинул брови король.

Терпение и силы Маленького Мука были на исходе. Он только кивнул.

— Отлично, — король ударил в ладоши. – Палач! Проткни ему язык раскаленной спицей, чтобы он больше никому не выболтал этот важный секрет.

Маленький Мук взвыл, но палач был опытен и силен. Теперь Маленький Мук только мычал.

— Чтобы эффект был побольше, фига тоже должна быть побольше, — Король состроил фигу и критически осмотрел ее. – По-моему, вполне недурна. Или мне пригласить какого-нибудь богатыря? Нет, — рассудил король, — все должно оставаться в тайне.

Он велел палачу отвернуться и спустил панталоны.

Маленький Мук отчаянно мычал и мотал головой.

Король присел и ввел себе фигу в намеченное место. Затем стал ждать на корточках, задумчиво глядя, как мерно покачиваются предметы его недостаточной гордости.

— Оно не увеличивается! – воскликнул он. – Ты обманул меня!

Мыча, Маленький Мук качал головой.

— Может быть, все-таки съесть?

Маленький Мук чуть успокоился, прищурился и согласно кивнул. Король присмотрелся к пальцам самого Мука, но после трудов палача они все превратились в обрубки и огрызки.

Король вынул фигу, потянул носом, поморщился. Обученный технике визуализации, чем занимался придворный психолог, он вообразил себе сыр сорта рокфор. Затем вздохнул и впился фарфоровыми зубами в фигу. Кровь хлынула ручьем.

— Оооооооо!… — заорал король, в ужасе глядя то на укоротившийся палец, то на Мука. Его горестное восклицание было эквивалентно волшебному слову «мутабор». – На плаху! На плаху сию минуту! Сначала уши, потом нос, потом голову!…

Маленький Мук слабо улыбнулся. Из глаз его потекли слезы облегчения.

 

 

Время подснежников

 

 

Девочка только что закончила Школу Милиции, и ее направили в один райотдел.

Там, понятно, ее встретила вся орава – известные каждому Дукалис, капитан Ларин, майор Соловец, Казанова. Плюс всякая шушера на подхвате.

И никому она не дала.

Сентябрь прошел, октябрь, уже и ноябрь миновал – не дала. Наступил декабрь.

— Пойдешь за подснежниками, — приказал ей майор Соловец.

А куда денешься? Служба есть служба. Пошла девочка в лес, как была — в полушубке, шапке-ушанке, перепоясанная ремнем с кобурой. В кобуре – пистолет по фамилии Макаров. Да какой с него толк в такой темнотище? Ни зги не видать. Вот уже и лесопарк: огромный, черный. Застывший пруд. Вьюга, мороз, да девичья гордость, такой расклад. Вдруг видит девочка – костер. «Ну, — думает, — везет мне на бомжей». Подходит ближе – и вправду бомжи: жарят на прутике какую-то собачатину. Одни помоложе, иные посолиднее, в бороде. Оробела девочка, но все-таки звонко спросила:

— А ну, кто такие? Документики предъявим?

Закряхтели бомжи, полезли за справками об освобождении. А в них прописано: Январь, Февраль, Март, и так далее.

— Двенадцать Месяцев мы, девонька, — отвечают они. – Вот, питаемся. Но, в общем-то, мы бомжи, в этом ты не ошиблась. Чего тебе надобно здесь в такую лютую пору?

— Подснежников, — робко говорит девочка и перетаптывается: ноги замерзли, и обострился аднексит.

— Ха, — говорит Братец Декабрь, — да ведь Подснежников прежде Апреля не бывает. Уступим, братцы? Или на хор поставим?

— Делайте, что хотите, — твердо отвечает девочка, — но хора у вас не выйдет.

И – пистолет к ушанке.

— Ну, — говорит братец Декабрь, — за такое целомудрие устроим мы тебе часик-другой Апреля.

Ударил посохом Январь, и пошел сосулечный звон. Ударил Братец Февраль – и тихо сделалось, да бесшумно падают хлопья снега с ветвей. Ударил Март – и все покрылось настом. А как ударил ладный, но только чумазый от собачатины Братец Апрель – зазеленели почки, хлынули ручейки, растаял пруд. И всплыли Подснежники — все шесть утопленных тел, по которым не были закрыты дела у майора Соловца.

— Они всегда по весне всплывают, Подснежники, — шмыгнул носом Братец Апрель. – Раздутые! Надо бы, Братец Январь, санями помочь. А то как она их потащит. Не волоком же.

Месяцы, вооружившись корягами, вытянули Подснежников на бережок. И стук повторился в обратном порядке: не успела девочка нарадоваться зеленой травке, как вновь потянуло стужей, повалил снег. И тройка коней стоит, запряженная в роскошные сани. Побросали туда Подснежников, а после Месяцы расселись по местам у костра, затянули песню: «И уносят меня, уносят меня, в звенящую снежную даль три белых коня, ах, три белых коня – Декабрь, Январь и Февраль».

Так, напевая, девочка и подъехала к райотделу милиции. Вышел подполковник по прозвищу Мухомор, прослезился:

— Молодчина, девонька. Не посрамила отдел. Сберегла свою честь. И честь отдела. А вы свою честь, — сказал он Соловцу, Ларину, Дукалису и Казанове, — сейчас пойдете терять. Ко мне в кабинет.

И повел их.

 

 

Голый Король

 

— Посмотрите, какой кафтан, — сказал первый портной, приобнимая короля за плечи.

Король взглянул в зеркало и ничего не увидел.

«Правильно ли я его понял?» — подумал он и оглянулся на придворных. Те усиленно закивали; придворных король набирал сам и в их мнении не сомневался. Он полностью доверял их мнению.

— Так, а панталоны? – осведомился король.

— О, разумеется – панталоны! – второй портной подскочил и легчайшим касанием провел рукой по ногам короля, от самой талии.

Король прищурился и снова заглянул в зеркало. Никаких штанов он там не увидел.

«Не хотелось бы выставиться окончательным дураком», — засомневался король. Он еще раз сверился с придворными: те выставляли большие пальцы.

— Да, великолепный наряд, — задумчиво молвил король, внимательно изучая портных.

Те согнулись в низком поклоне.

«Не могут же все ошибаться в этих портных», — король успокаивал себя и так, и сяк.

— Хорошо, — согласился король. – Ваша работа меня устраивает, и я принимаю вас на королевскую службу.

Через день состоялось торжественное шествие.

Процессию возглавлял голый король, который гордо вышагивал, осыпаемый цветами, летевшими со всех сторон.

Какой-то несмышленыш высунулся и завопил:

— А король-то – голый!

— Верно, малыш, — отец втянул его обратно в толпу. – Ты все схватываешь на лету.

За королем шли портные, тоже голые. Король не ошибся в портных. Следом шагали придворные, привычные к парадам и шествиям геев. Дальше уже валила чернь – всякий сброд, накачанный, размалеванный и надушенный.

— Пусть едят пирожные! – кричала королева с балкона.

Королю была не нужна королева, но она ему полагалась. Она готовилась к собственному параду, что был намечен на страстную пятницу.

 

 

Госбезопасное Меню

 

 

ПАВИАН {спикер}: Коллега Слоненок! Извольте соблюдать регламент!

СЛОНЕНОК: Но я только задал вопрос! Это заняло полминуты!

ПАВИАН: Коллега, ну будем же соблюдать правила! Мы же их сами выработали…

СЛОНЕНОК: Я протестую! Я внес, в конце концов, депутатский запрос…

ПАВИАН: Я вынужден просить вас…

СЛОНЕНОК: Нас, кстати, смотрят все джунгли…

ПАВИАН: Что? Ах, да…ну, что же… по правде говоря…Я предлагаю поставить обсуждение вопроса на голосование. (ропот в зале)

СЛОНЕНОК{слегка тараща глаза}: Меня вот что интересует: что ест Крокодил на обед?

ПАВИАН: Давайте уважать друг друга. Почему сразу – Крокодил. Это товарищ Кракушев, мы все его хорошо знаем. (Видно, что знают все: гул неопределенной направленности). Голосуем, коллеги. Кто за?

ПАВИАН: Я так вижу, что за нет. Кто против?

СЛОНЕНОК{запальчиво}: Нас смотрят все джунгли!

ПАВИАН: Так что, коллеги, я попросил бы вас все обдумать…не торопиться… Нас, знаете, все джунгли смотрят. Давайте подумаем вместе: правильно ли будет в таких условиях отказаться от прений. Итак, голосуем повторно. Кто за рассмотрение запроса Слоненка? Ну вот, коллеги, единогласно! Уже записались Страусиха, Бегемотиха… я сам собираюсь сказать несколько слов…

СЛОНЕНОК: Когда же они успели? Ведь и получаса не прошло…

ПАВИАН{машет на него ногой}: Уважаемая Страусиха, прошу к микрофону. Что? После какого-такого основного доклада? Ну, хорошо. Прошу вас, коллега Слоненок.

СЛОНЕНОК: Уважаемое собрание! У меня, собственно, не доклад. Я всего-то и спросить хотел, что товарищ Кракушев ест на обед? Мне непонятны ваши затруднения… Вот он тут сидит собственной персоной, в Президиуме, так пусть он скажет! Если кратко, то у ряда обитателей побережья возникли подозрения в некотором искажении Крокодилом санитарных заветов великого Рикки-Тикки-Тави, истребившего Нага и Нагайну. Гуляет мнение, что Крокодил узурпировал права общественного санитара, о чем, в частности, косвенно высказывается Тамбовский Волк, именующий в недавнем открытом письме Крокодила своим товарищем…

(СТРАУСИХА и БЕГЕМОТИХА спешат к трибуне и сталкивают с нее СЛОНЕНКА)

ПАВИАН: Коллеги, это не методы. Критика, с чьей бы стороны она не исходила, должна вестись парламентскими методами. Прошу вас, уважаемая Страусиха! Я предоставляю вам слово.

СТРАУСИХА: Высокое собрание! Нападки на нашего уважаемого товарища Кракушева мне кажутся странными. Свойственные Крокодилу функции необходимы джунглям. В любом биоценозе принято выделять фактор, максимально ответственный за экологическое равновесие. Товарищ Кракушев, по представлению Высшего Исполнительного Органа, успешно справляется с этой задачей. Поясню примером: недавно, совершая обычный для Страусов спортивно-оздоровительный бег вдоль побережья, я, при виде отдыхавшего Крокодила, остановилась, дабы не нарушать его заслуженный сон, и сунула голову в песок. Засовывая в песок голову, я разбила крокодильи яйца. Ужаснувшись, я сама непроизвольно снесла яйцо. Многоуважаемый товарищ Кракушев, проснувшись, мигом его проглотил, после чего великодушно позволил мне уйти. Он объяснил, что, съев яйцо, в достаточной степени восстановил экологическое равновесие, и у него нет оснований задерживать меня.

СЛОНЕНОК (с места): При чем тут яйцо?

СТРАУСИХА: Вопросы питания товарища Кракушева требуют, несомненно, детального изучения. Необходима разработка научных таблиц калорийности. Предлагаю создать для этого специальную комиссию, включающую Слоненка, Антилопу-Гну, Лемура-Соню, Рыжего Опоссума и, конечно же, товарища Кракушева в качестве председателя.

ПАВИАН: Предоставляю слово коллеге Бегемотихе.

БЕГЕМОТИХА: Я не понимаю, о чем идет речь. Нынешний Крокодил совсем не плох, и я даже предлагаю в качестве чрезвычайной меры переизбрать его заново сразу на три полных срока. Крокодилов, как известно, на переправе не меняют. Сегодня у нас Крокодил хороший, а какой будет завтра?.

СЛОНЕНОК{добившись слова}: Я ведь не возражаю против института Крокодилов, не прошу ничего невозможного, пусть только он сам честно скажет — что он ест на обед?

КРОКОДИЛ: Да ладно, я скажу.

ПАВИАН: Вот видите, коллеги. Все мы растем, учимся. Это нелегкий процесс, и мы находимся в самом его начале. Итак, уважаемый товарищ Кракушев, что вы кушаете на обед?

КРОКОДИЛ {неожиданно выпрыгивая из Президиума, злобно}: Слонят! Маленьких Слонят!

Яростно впивается зубами в нос-обрубок СЛОНЕНКА. СЛОНЕНОК, отпрянув, упирается; нос медленно, но верно вытягивается в хобот. Вопли: «Вот ваше истинное, носатое лицо!» Топот, рык, звон колокольчика. Панорама парламентского зала сменяется заставкой, изображающей джунгли в Сезон Дождей. Голос за кадром сообщает, что по техническим причинам для всех телезрителей поет птичка Дарзи.

 

 

Гости из Будущего

 

 

— В общую камеру их! – приказал капитан милиции. – Которую Громосека держит. Какая низость! Украли у маленькой девочки миелофон. Возьми его девочка, беги домой.

Алиса убежала, а космические пираты Глот и Весельчак У попытались трансформироваться в руководителей МВД, но у них ничего не вышло. Оба сидели в наручниках и противогазах, трансформировавшись, таким образом, всего лишь в «слоников» — на время допроса и прочих следственных действий.

Они во всем признались, а когда им пережимали хоботы – послушно расписывались в показаниях.

-…Кто к нам пожаловал! – загремело в камере, едва та захлопнулась.

Смотрящий камеры, хорошо оснащенный для этого дела Громосека, ущипнул Весельчака У.

— Этого – мне!

Через десять минут в камере вспыхнул ослепительный свет, и возникла строгая и стройная дама в обтягивающем комбинезоне. Она держала волшебную палочку и напевала: «прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко».

Среди общего онемения дама, взглянув на Глота и Весельчака У, произнесла:

— Похоже, в этой эпохе уже овладели техникой консервации, и я здесь не нужна.

— Нужна! Еще как нужна! – заревело сто голосов.

Но гостья из Будущего уже растаяла. Вместо нее втолкнули зачем-то капитана Зеленого.

— Ну, что у нас нехорошего? – спросил он печально.

И ему объяснили.

 

 

Дед Мороз и Лето

 

 

— Введите его.

Седобородый старец в красном, с мешком за спиной, рухнул на пол, направляемый мощной десницей.

— Как твое имя?

— Дед Мороз. Иногда – Санта Клаус.

— Что тебе здесь понадобилось?

— Я хотел увидеть Лето. Я никогда его не видел.

— Ты видишь его. И что?

— Ничего, господин.

— Так-таки ничего?

— Я полностью удовлетворен, господин.

— Смотрите, он весь мокрый, этот старик! Он просто тает на глазах!

— Это говорит о его вежливости и благородстве. Он отдает нам свою воду. Соберите ее всю до последней капли. Что у него в мешке?

— Бессмысленные предметы, мы проверили их на яды и взрывчатые вещества. Напоминают детские игрушки.

— Чего ты хочешь, старик?

— Я хочу мороженого, — пролепетал Дед Мороз.

— Это невозможно, — рассмеялся герцог Лето Атрейдес. – Что это за штука такая – мороженое? Дункан Айдахо! Пол!

Айдахо и Пол Атрейдес приблизились.

— Я не думаю, что это лазутчик Харконненов. Покажите ему Дюну. Возьмите в орнитоптер, слетайте на буровую. Если повезет, он увидит Червя. Слышишь, старик? У тебя есть шанс познакомиться с Шай-Хулудом! – подмигнул деду Лето.

Дед Мороз благодарно кивал, но все мельче, и становился все ниже.

 

 

Делёжка

 

Пояснение: если верить писателю Данилу Корецкому, то в уголовной иерархии «апельсином» называют скороспелого вора в законе, который себе корону или купил, или получил в счет совместных дел и расчетов – короче, из «новых», баклан, чье место у параши…

 

 

В тайге было холодно. В побег, не надеясь на мерзлые ягоды и случайного калорийного зверя, воры взяли с собой апельсин.

Погоня осталась позади. Беглецам везло: погода была мутная, и вертолеты не летали. Падал снег, припарашивая следы. Пропитания ради, захватили с собой апельсин. Развели костерок, улыбнулись друг другу. По снежному лесу разнесся неприятный фальцет:

— Мы! Делили! Апельсин!…

Ему вторил баритон, будто бы удивленный:

— Много нас – а он один!…

Апельсин к тому времени уже молчал и не участвовал в песне.

— Эта долька – для Чижа…

Чиж принял веточку с ломтиком апельсина и начал жарить над костерком.

— Эта долька – для Ежа…

Ёж, заваривавший чифирь, улыбнулся.

Оба жили козырными фраерами.

— Эта долька – для Котят…

— Эта долька – для Утят…

Братья Котовы и Уткины, известные рецидивисты, мгновенно и жадно закапали краденые бушлаты апельсиновым соком.

— Это долька – для Бобра…

Бобер, главный законник, ради стройности песенки, отужинал последним.

— А для Волка, — Бобер презрительно обернулся в сторону покинутой зоны, — кожура…

Очистки от апельсина и выплюнутые косточки забросали снегом и стали устраиваться на ночлег.

 

 

 Житейское дело

 

 

К Малышу прилетел Карлсон.

Он прилетал давно, и все этому поверили, даже мама с папой; и никого этого не удивляло, потому что Малыш нюхал клей.

— Полетаем? – с надеждой спросил Малыш.

— Нет, давай-ка мы лучше пошалим, — возразил Карлсон.

— А как? Сделаем паровую машину?

— Фу, — Карлсон скривился. – Это неинтересно.

— Ну, тогда построим башню из котлеток?

— Нет, — поморщился Карлсон. – И потом: что скажет твоя мама?

— Значит, на крышу, — догадался Малыш.

— Чего я там не видал, — зевнул Карлсон.

— Ну… ну, нарядимся привидениями?

— Я и есть привидение, — напомнил Карлсон. – Мы давай вот что устроим. Ты позвони в милицию и скажи, что заминировал вокзал.

— А зачем?

— Знаешь, как они забегают! С собаками! Ты ведь давно хотел собаку?

Малыш снял трубку.

Через час, когда Малыша вели в камеру, Карлсон летел рядом и жужжал:

— Пустяки! Дело житейское!

Уже в камере Карлсон присел на шконку и повторил:

— …житейское. Кто не был, тот побудет, а кто побыл, тот не забудет.

Малыш присмотрелся и увидел, что это уже вроде не Карлсон, или Карлсон изменился. Его трехлопастный пропеллер на спине превратился в церкву о трех куполах.

— Мы сейчас пошалим, — сказал Карлсон.

 

 

Знания умножают печаль

 

 

Шляпа-колокольчик валялась на полу; сиреневый галстук был плотно закручен вокруг тощей, немытой шеи.

— Где ты держишь сейф? – задал вопрос Первый.

— Не знаю, — прохрипел человечек, привязанный к стулу.

— Хорошо. Я задам другой вопрос: где ты держишь ключи от сейфа?

— Не знаю…

— Когда состоится собрание акционеров?…

— Не знаю…

— В какой стадии находятся переговоры с интересующими нас партнерами?

— Не знаю…

— Давай сюда паяльник, — сказал Первый. – Включи утюг. Пристегни его к трубе. Засунь ему галстук в пасть. Лживая рожа! – Первый размахнулся и свалил человечка на пол вместе со стулом.

Второй – такой же бритый, как Первый – уже подключал паяльник и утюг.

В коридоре послышались веселые голоса и дружные шаги.

— Рвем отсюда когти, — прошипел Первый.

Оба выскочили за дверь, успев одновременно бросить взгляд на привинченную к ней табличку. Они свернули за угол и остались незамеченными

Дверь распахнулась; вошли, оживленно беседуя, Доктор Пилюлькин, Пончик и Цветик. При виде паяльника, утюга, пятен крови и связанной жертвы они вдруг истошно завизжали.

Бритые бежали по булыжной мостовой.

— Связь плохая, — бурчал на бегу Первый. – Не разберешь – Знайка или Незнайка… Хрипит, шумит, воет…

— Да, хреновая связь, — согласился Второй.

Их направили разобраться сугубо к Знайке, который успел сделаться председателем ООО «Солнечный Город» и уже выпустил акции, подкрепленные реальными участками на Луне.

 

 

Золотушка

 

 

У Короля с Королевой было три сына. Двое уже поженились и своими королевствами обзавелись для междоусобных увеселений, а младший Принц все страдал. По причине перенесенной в детстве золотухи все его так и звали: Золотушка. У него были плоские шутки и недержание мочи. По этому случаю Король затеял бал.

Перед балом Принц, которому Король, не сыщи тот себе невесту, посулил «После бала», сидел, горевал, мрачно скабрезничал и недержался.

Внезапно ему явилась фея, которая сказала:

— Мне жаль тебя, Золотушка. Все будут в красивых нарядах, напудренные, надушенные, нарумяненные, а на тебя, страшного, никто не посмотрит. Я сделаю тебя настоящим красавцем, но только до полуночи. В полночь ты должен покончить и с помолвкой, и с энурезом. И побольше молчи. Иначе все снова сделается мерзким и отвратительным.

Фея дотронулась до принца волшебной палочкой, и тот приобрел аполлонически-дионисийские черты.

Когда на бал прибыла знатная дама с дочкой на выданье, Золотушка не отходил от нее ни на шаг. Он даже, напрягшись, пообещал юной деве вечную любовь на земле. И вдруг увидел, что на часах уже без одной минуты двенадцать.

— Мне нужно в туалет! – закричал он и пустился бежать по лестнице. Один сапожок соскользнул с его затянутой в лосину ножки. И это было все, что осталось от прекрасного Золотушки. Поэтому он, не в силах смириться с судьбой, ушел из дворца и даже не оставил записки.

Но мама с дочкой цепко взялись за дело и начали разъезжать по городу, возя с собой сапожок. Король с Королевой выделили им в помощь церемониймейстера, ибо тоже имели свой интерес. Король назначил молодоженам, буде найдутся, награду в географическом исчислении.

Каждому встречному они примеряли сапожок, но тот не налезал. Наконец, переехали гнусного, покрытого язвами, ничему не обученного недотепу голубых кровей, который был бос на одну ногу. А на второй красовался грязнющий башмак. При виде знатных дам бродяга сразу же обмочился, но дамы задрали подолы и все же примерили сапожок. Он пришелся в самую пору!

Через минуту из кареты неслось радостное гоготание. Прохожие зажимали носы. Карета летела и постепенно превращалась в тыкву.

 

 

Инкогнито из Петербурга

 

 

— Все будет по-прежнему, — приговаривал медведь, изучая руины Теремка и прикидывая размеры освободившегося участка. — Заживем еще лучше. Мы построим новый Теремок. Я тут лес держу. Я, вообще, хотел подпалить, но дай, думаю, сяду…

…И новый Теремок начал расти, как на дрожжах. Медведь похаживал да порыкивал на таджиков, которых набрал на станции. Он не отнимал от уха лапу, отдавливая его мобилой.

Приезжали грузовики, приползали бульдозеры. Замешивался и густел бетон, росли кирпичные стены, в ближайший пруд выдвигалась купальня с сауной. Скоро Теремка было не узнать: красный, кирпичный замок с башнями — такой настоящий, что петушок отказался от внутренних покоев и вызвался жить на самой верхотуре, флюгером. Были шпили, были окна с мозаикой, были ворота с фотоэлементом и подземный гараж, а медведь все названивал, и вот уже привозили антикварную мебель, натирали полы. Глупый зайчик носился со щеткой.

Лисичка-сестричка, глядя на все это дело, сказала волчку-серому бочку:

— А ведь нам полагается компенсация. Денежное вознаграждение. Попроси-ка у него телефон.

И позвонила куда-то.

Все собирались чаевничать в готовом уже Теремке, но тут в просторную горницу, давя сапогами лягушку-квакушку и мышку-норушку, ворвались вооруженные бронированные чудовища в масках.

— Всем лечь! Всем к стене! К стене, косолапый, лапы раздвинь, — и сапогом между лап, с медвежьей спины. — Налоговая полиция.

Следом чинно вошла птица-Секретарь из Петербургского Зоопарка.

 

 

Инородное тело

 

 

Лейтенант криминальной полиции упер руки в боки.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что проглотили Солнце?

Очень тучный, убитый горем джентльмен в наручниках и пиджаке в елочку, закивал наголо обритой головой.

Второй полицейский толкнул первого локтем:

— Почему он в браслетах?

— Приставал к прохожим, — пожал плечами тот. – Падал на колени. Сопротивлялся при задержании.

— Пригласи психолога, — посоветовал второй.

Но кругленький психолог уже входил, сияя ярче проглоченного Солнца и показывая, что без труда сумеет его заменить. К тому же он был лысенький, да еще в пигментных пятнах.

— Ну, что у нас? – воскликнул бодрячок с порога. – Вы проглотили Солнце? Но как же? – он указал на окно. – Оно же светит! Вы же видите – очень светло и жарко! Полдень, isn’t it?

— Я проглотил Солнце, — заплакал тучный арестант.

— Но не Лектор же ваша фамилия, — усмехнулся психолог. – Да и тому такие подвиги были не по зубам. – Он пожал плечами и обернулся к полицейским:

— Два пальца в рот?

— Только не здесь! – отшатнулись те.

— Но у вас же есть помещение для усиленного допроса…

— Да, там можно, — согласился первый полицейский.

— И закажите рвотного, и воды, — распорядился психолог.

Когда в холодной комнате без окон, из железа и камня, все было готово, с задержанного сняли наручники, пиджак; дали выпить большую бутыль воды и четыре таблетки.

— Меня нарекли Крокодилом, — всхлипывал тот. — Еще вчера. А утром…

Вдруг он повалился на колени и полез рукой в рот. Психолог победоносно отступил.

— Учитель… — объяснял толстяк между спазмами. – Сказал мне сегодня на заре…

— Это секта какая-то, — догадался психолог.

— …сказал, что он, раскладывая камни в саду камней….там даже бродят ручные медвежатушки-толстопятушки… допустил непростительную ошибку…

Рвота началась, и полицейским забрызгало брюки.

— Смотри, — прошептал первый, — указывая на что-то белое, тряпочное, вылезавшее из безутешной пасти нареченного Крокодилом, и эта тряпка чуть не задушила его, пока не выползла вся: грязная, наголовная повязка с красным кругом посередине.

Тучному стало легче, и он заговорил живее:

— Желая исправить ошибку… меееее…. он произвел харакири… предварительно взяв с мееееееееня клятву… вобрать его, мое Солнце, в себя, и перед этим отсечь голову… И я ел, ел, и ел… мое Солнце…

— Гляди, гляди, что из него прет, — шептали полицейские. Но речь уже шла о психологе, которому тоже стало дурно, так что наружу выходило еще худшее. Незадолго до прибытия он успел плотно перекусить в Макдональдсе.

 

 

Королевская Битва

 

 

— В этих снегах полным-полно троллей, — буркнул Леголас. – А между тем уже смеркается.

— Разведем костер, — отозвался Гимли. – И никогда не забывай, что мой топор всегда при мне.

— Как и мой лук, — согласился Леголас.

Арагорн провалился ухом в глубокий снег и прислушался. Он слушал долго, и, когда поднялся, лицо его искривилось в горькой улыбке.

— Они уже близко. И мне обеспечен средний отит.

— Тебя исцелит Арвен, — успокоил его Леголас. – Или – как там у вас, у людей, выражаются: на худой конец – Галадриэль.

— Будет битва, — Арагорн обнажил клинок, а Гимли тем временем развел огонь.

Вскорости костер заполыхал, зато среди снежных отрогов сгустилась тьма.

— Тени ползут! – вскричал Леголас. – Это тролли!

Звякнула тетива, и первая тень опрокинулась со стрелой в левом глазу, не разбиравшем бревна, но разбиравшем соломинку. Вторую тень молча перерубил топор гнома, а меч Арагорна рассек остальных.

Гимли подкинул дровишек, стало светлее.

— Стойте же, — устало сказал Арагорн, созерцая вражеские трупы. – Это же Мумми-тролли.

— Был бы с нами Гэндальф, — всхлипнул Гимли.

На свет костра из леса бесшумно выплыла массивная, грузная Морра. И села.

 

 

Крот и Дюймовочка

 

 

Жаба и Крот залегли в высокой траве невдалеке от дома, где жила одинокая и бездетная женщина.

— Темень какая, — пожаловался Крот. – Ни хрена не видать.

— Очки надень, — посоветовал Жаба. – Вон они, видишь? Целая грядка.

Крот отмахнулся от какого-то предмета.

— И летает какая-то нечисть. Не то жуки, не то светлячки. На человечков похоже.

— Не надо ширяться перед важным делом. Еще не то померещится. Давай, поползли! Ты что сюда, жениться пришел? – Жаба кивнул на окно бездетной женщины.

Перемещаясь по-пластунски, они внедрились в траву и скоро уже были на огороде.

— Вот они, — прошептал Жаба. – Просто праздник какой-то!

Крот всматривался в темноту, пытаясь сосчитать маковые головки.

Жаба достал бритву и бинт, Крот сделал то же.

— Ща мы их покоцаем, — прошептал он. – Ща мы им целки попортим.

— Может, сгребем все, высушим, да кукер сварим? – озаботился Жаба. – Чтоб не возиться.

Крот подслеповато и презрительно уставился на него.

— Кукер – это же грубо, чувак! Это мутный приход! Сварил, заглотил. Нет, нам нужна чистая, прозрачная тяга…

Он привстал и сделал несколько надрезов на маковой головке. Выступил белый сок; Крот аккуратно собрал его на край бинта, подвернул и перешел к следующему цветку.

Жаба, не боясь старой бездетной женщины, встал во весь рост и трудился, слегка пригнувшись.

— Тю! – присвистнул Крот, отнимая бритву от головки. – Смотри, чего у меня.

Вышла луна. Жаба и Крот смотрели на кровавую росу, проступившую из надрезов.

— Знаешь, я однажды варил герыч, — возбужденно заговорил Жаба, — так у меня получилось красное. Я им ширнулся, так перся потом часов двенадцать. Может, тут чистый герыч скопился.

— Герыч не красный, — пробормотал Крот. – Но раз ты перся…

Он нанес еще несколько ударов бритвой, и темная красная жидкость хлынула ручьями.

— Собирай, чего ты ждешь, стечет все, — зашипел Жаба.

Крот собрал жидкость на бинт, подвернул край и притянул к себе следующую головку.

 

 

Лепунюшка

 

 

Жил-был один старик, и не было у него детей. Ну, в самом деле – откуда бы им у него взяться без старухи, которую он давно похоронил в разбитом корыте. Чтобы у деда завелись дети, обязательно нужна старуха.

Но вдруг появился один: вчера еще не было, а сегодня – тут как тут. Крохотный, с половинку ногтя, в рубашонке с пояском, в лаптях, под горшок стриженый. Бегает, и болтает, и лепит, короче, и лепит, и лепит что-то без умолку, так что деду даже прикрикнуть на него пришлось: цыц! Хотя и рад был дед – все-таки живая душа! А это была не живая душа, это был бес. Ребенку ясно, но деду не ясно. Слушал себе новоявленного сынка, нарек Лепунюшкой. Лепунюшка ввернется деду в волосатое ухо и поучает.

— Тормози лапти, — не выдержал дед. – Мне пахать пора.

— А я, батя, сам и вспашу! – вскинулся Лепунюшка.

— Ты? Такой махонькой? Да куда тебе!

Тот, ни слова более не лепя, побежал, ввернулся лошади в ухо и принял командование. Дел в окно глядит, глазам не верит. И не нарадуется глазам, что видят еще.

А мимо ехал барин. Смотрит: дивное дело – самостоятельное возделывание чернозема животным. Спешит он к деду: что за притча?

— Так она не сама пашет, — усмехается дед, благостно размягчаясь мозгами. – Там сынок мой, Лепунюшка.

Побежал барин, заглянул в ухо – и точно, Лепунюшка.

— Продай мне, — говорит, — сынка за сто рублей.

— Что ты! – возмущается дед. – Детьми торговать!

Лепунюшка рядом вертится:

— Соглашайся, батя, я от него убегу.

Ударили по рукам. Ста рублей у барина не было, но он выдал деду фальшивый вексель на двести. Сунул Лепунюшку в ухо – и со двора прочь. А лошадь, понятное дело, лишенная навигатора, устроила себе перекур и тут же издохла от капельки никотина.

Барин же втиснулся в карету и приказал, беседуя с Лепунюшкой, ехать в кабак. Там, в кабаке, он вынул револьвер, вытряхнул из барабана все патроны, кроме одного, и барабан провернул, дабы уважить, по совету Лепунюшки, теорию вероятностей. Сунул в ухо ствол.

— Ну, господа хорошие, кто сыграет со мной в рулеточку?

— Давай, начинай! – кричат посетители.

Барин застрелился в ухо, а Лепунюшка вылетел из другого верхом на пуле.

Перебрался к одному разночинцу, начал лепить да советовать. Этот постоялец позвал полового:

— Принеси-ка мне, братец, графинчик, да пивка со снетками…

Плохо кончилось дело.

 

 

Маскировка

 

 

Серый Волк не хотел ничего плохого, он просто думал сыграть в садо-мазо: нарядился беспомощной козой и явился к козлятам, желая, чтобы его бичевали и насиловали.

Но те не признавали в нем маму Козу, как он ни блеял: «Козлятушки мои, ребятушки мои».

— Это козел какой-то, — говорили из-за двери козлята.

И тогда Волк догадался, что одной лишь козлиной шкурой ему не обойтись.

Он пошел в сомнительный, полуподпольный косметический салон к Айболиту, который в свободные часы подрабатывал, как умел: делал пирсинг, каттинг, выдавливал прыщи, занимался стоматологией.

Доктор, вообще, предпочитал хирургию.

Волк уселся в кресло; Айболит участливо спросил:

— А почему это у нас такие большие глазки? А почему это у нас такие большие ушки? А почему же это у нас такие огромные зубы?!!

Айболит начал с каттинга: подрезал уши, да под ноль купировал хвост. Потом сузил и растянул глазки, подтянул кожу, везде побрил. Под видом пирсинга Волк продел себе кольца во все отверстия. После чего Айболит густо татуировал его овечьими завитками. Волк стоял перед зеркалом, а доктор смотрел на него, качал головой-колпаком и бормотал:

— Овца овцой.

— Вообще, я хотел быть мамой-козой…

— Ты теперь ею обязательно будешь, не переживай, — заверил его Айболит. – Разве что голос… Небольшая операция каттинга с целью коррекции… Нагнись…

В дверь уже колотили.

— Сейчас, сейчас, — закричал доктор, берясь за цельнометаллические бедренные протезы. – Это зайчик, — объяснил он Волку. И крикнул: — Я пришью тебе новые ножки! Ты опять побежишь под трамвайчик…

Волку он выдал склянку:

— Потом еще примете вот это. У вас немедленно откроется язва и состоится так называемый «козий стул». Мы, медики, любим образные выражения.

Косметический Волк стоял и что-то пищал в благодарность. Айболит настолько полно удовлетворил его надобность в садо-мазо, что даже к козлятам уже не особенно хотелось, но он все-таки пошел.

При виде Волка, направлявшегося к дому Козы, встречный Медведь с коробом за плечами встал на дыбы и вожделенно заревел. Козий стул, обещанный доктором, случился немедленно. Из медвежьего короба посыпались пирожки с потрохами и выскочила девочка. Она схватила Волка за лапу и сказала:

— Бежим!

— Нас не догонят, — вопил на бегу Волк, который был сплошное Тату.

 

 

Мурина Тетрадь

 

 

— Детей! Гоните их в шею отсюда, этих детей! Что здесь у них? Ну, ясно…

Сержант остановился.

Хоботом и линзами он уставился на Чудо-Дерево, с которого юные сталкеры ободрали последние туфельки и калошки, по сто рентген в каждой.

Потом затопотал ногами, заорал:

— Кто-нибудь приведет мне этого Тянитолкая? Кто-нибудь разыщет мне этого психа- ветеринара? И Тараканище?

Из-под резиновой маски сержанта нет-нет, да и выбивалась густая борода.

— Им же велели сидеть дома. А он их обучает занимательной ботанике и зоологии…

Ближе к полигону сержант с хоботом сумел ухватить за подол Муру.

— Это я, Мурочка, Бармалей, ты меня не бойся, — забормотал он. – Меня даже крокодил выплюнул — пожалел. Это твоя тетрадка? Что это у тебя за чудовище нарисовано?

Мура всхлипнула:

— Это Бяка-Закаляка ужасная…

— Отлично, Мурочка. И где ты ее видела?

— Вон там… — Мура указала на густой подлесок в полукилометре от берега.

— Вот и замечательно… Степанов! Тетрадь – в дезинфекцию, остальное и остальных – туда же… Всем выдать йод и по чарке водки… Отделение! Стройся! К подлеску, короткими перебежками!… Прочесываем на предмет… Степанов, покажи им еще раз тетрадь… Стрелять очередями, особо не целиться… По этой вот штуке… и по всему прочему… Бегом марш!

 

 

Мутные Пруды

 

 

— Крошка Енот, сходи к пруду, налови рыбки, — попросила мама.

Крошка Енот захватил с собой все, что положено рыбаку, и отправился к пруду. Уже стемнело, в пруду отражалась луна.

Енот закрепил удочку в специальной рогульке, уютно пристроился рядом, развел костерок. Хлебнул из фляжки, забил косяк – хорошо! Рыба не клевала, и Крошка подошел заглянуть в пруд и выяснить, в чем дело. Из пруда на него таращилась дикая, перекошенная харя.

— Ай! – заверещал Крошка Енот и, позабыв об удочке, помчался домой.. Он поминутно спотыкался и падал; ему мерещилось, что Сидящий в Пруду его вот-вот схватит.

— Обкурился до чертей, — встретила его мама. – Кто же там может быть? Подумай сам, дурачок! Вернись за удочкой, загляни еще раз и улыбнись ему! Тебе-то уже давно с ним пора подружиться!

— А он меня не утащит? – боязливо прошептал Крошка Енот.

— Может, если за луной полезешь, — согласилась мама. – Запомни: там, в пруду, нет ни сыра, ни дыни. Там только луна.

Шарахаясь от каждой тени, Енот поплелся обратно.

Рожа была на месте. Крошка через силу растянул губы в улыбке, и незнакомец поделился с ним той же гримасой.

Тут подоспела Обезьяна.

— Чего дрейфишь, — сказала она. – Я, когда обсаженная, да еще и вздринчу, вообще глазам не верю.

— А ты сейчас такая? – спросил Крошка Енот, не веря глазам.

— Именно такая, — закивала Обезьяна и протянула ему косяк. – Давай улыбнемся вместе.

И они дружно улыбнулись своим рожам, которые пруд отразил настолько же равнодушно, сколь и луну, которая тоже там, недосягаемая, неизвестно чем занималась.

Обратно новые друзья шагали в обнимку и пели:

«Я никогда не ловил луну в реке рукой,

Но я почту за честь.»

— Мама, я телку привел! – заявил Крошка Енот с порога.

— Наконец-то, — облегченно вздохнула мама.

От гражданского брака родилось существо, вызвавшее у всех Улыбку, от которой всем стало светлей – и Слону, который приперся, и Удаву, и Попугаю: словом, всей местной тусовке, которые, к огорчению мамы, устроили в ее доме притон. И даже Маленькой Улитке стало светлей, потому что косяк ей забили в самую раковину, да там и забыли.

 

 

Мэри Поппинс – до свидания!

 

 

Мэри Поппинс сидела прямая, как ее зонтик с головой попугая в виде ручки.

— Джон и Барбара Бэнкс! – произнесла она ровным голосом.

Близнецы вскочили.

— Вы продали Варфоломея собачнику и получили за него деньги, — отметила Мэри Поппинс. – Между тем, вам отлично известно, что с недавних пор Варфоломей состоит в частном владении. Итак?

Джон и Барбара непроизвольно разжали кулачки. Монеты со звоном посыпались на пол.

— Хорошо, — кивнула Мэри Поппинс. – Вы вернете эти деньги собачнику с процентами из вашей свиньи-копилки.

Близнецы бросились собирать пенсы и полупенсы.

— Джейн Бэнкс, — продолжила Мэри Поппинс. – Тебя опять видели на улице Пикадилли. Как это понимать?

Джейн потупилась. Мэри Поппинс сдвинула брови:

— Джейн Бэнкс! – повысила она голос. – Я не слышу ответа!

— Я больше не буду, — прошептала та. – Я больше туда не пойду. Меня заставил бакалейщик…

— Хорошо, — Мэри Поппинс сделала пометку в своей записной книжке. – Мы будем считать, Джейн Бэнкс, что это никогда не повторится.

— Конечно, Мэри Поппинс, — прошептала Джейн.

— Ну, а с тобой, Майкл Бэнкс, случай особый, — Мэри Поппинс произнесла это тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Боюсь, что завтра тебе придется повидаться с мисс Эндрю, — она посмотрела наверх, где был второй этаж. – Обычные меры воспитания на тебя не действуют.

Майкл угрюмо молчал, ковыряя носком ботинка пол.

— Вы все поняли?

Дети дружно закивали.

Мэри Поппинс улыбнулась неожиданно нежной улыбкой:

— Ну, тогда на сегодня все. Вы можете уйти отсюда и заняться полезным трудом.

Дети стайкой вылетели из детской комнаты милиции, на бегу вопя:

— Мэри Поппинс, до свидания! Мэри Поппинс, до свидания!

— Мэри Поппинс, прощайте, — уже на улице процедил Майкл Бэнкс, нащупывая в кармане выкидной нож. Он послюнил палец и выставил его: все верно, дул западный ветер.

 

 

Улица Сезам

 

 

— Откройся, Сезам!

Тишина.

— Откройся, ты… Персик? Дынька? Оливка?

Гробовое молчание.

— Да я же знаю, что все-таки – Сезам!

Ни звука.

— Тыковка?

Ни слова.

— Свеколка?

Ни смешка.

— Сезам, ну откройся же!…

Похоронное безмолвие.

— Сезам, в бога душу мать, открывайся!

Презрительное затишье.

— Сезам, ну хотя бы чуть-чуть приоткройся…

Чадра откинулась волосатой рукой. Из женских одежд высовывался Одноглазый Хасан. Он протянул руку и отобрал у Али-Бабы винтовку со штыком.

— Верещагин, не заводи баркас! – успел прокричать Али-Баба.

Но его уже пригвоздили штыком к булыжной мостовой, а голос Окуджавы запел за кадром: «Спой! Песенку! Всем Друзьям! На улице Сезам, на улице Сезам!»

Баркас приближался, медленно переваливаясь.

Бурлила пена.

Сорок разбойников спешили на помощь Хасану, высматривая с лошадей кресты на дверях омоновцев и собровцев.

«Сейчас поближе подойдем», — пробормотал Верещагин

 

 

Никита Кожемяка

 

 

Раздался звонок.

— Мы взяли Змея, — сказали в трубке.

— Мы взяли его с поличным, даже пальцы сохранились, — сказали дальше. – И он уже раскололся до самой развилки.

— Под кем? – тяжело задышал капитан. – Под кем он ходит? Кто круче Змея?

— Под Никитой Кожемякой.

— Едем! – капитан вскочил, схватил и надел шапку, а шинель надевал уже на бегу.

…Полуподвальная квартира была обставлена с дешевым и низкопробным шиком. Фарфоровые кошечки, поеденные молью покрывала с вышитыми павлинами и райскими птицами.

— При чем тут я, у меня массажный салон! – орал Никита Кожемяка, прикованный наручником к водопроводной трубе. – Я кожи мну, я известный специалист, у меня есть лицензия и санитарная книжка от грибка и чесотки!

— Ты, падаль, притон здесь содержишь! – орал в ответ гоблин, прикрытый маской. – Не стыдно – здоровый такой кабан, а без регистрации, с Киева, девок себе понабрал, они на тебя ишачат, сутенер сукин! Девчонки, он вас не обижал?

Пятерка девчонок годами от шестнадцати до сорока шести жалась по углам.

— Паспорта отобрал, — пропищала средняя. — Иначе, говорит, кожу намну. Две трети отбирал, что платили.

— Врут, врут они! – скрежетал Кожемяка. – Я массажист, у меня клиентура. Я мануальный терапевт, я остеопат! Да ты знаешь, какие надо мной люди? От Киева до Черного моря – это все моя территория, я ее контролирую.

— Вижу, — капитан как раз листал записную книжечку. – Тебя сдал Змей… — Одна из девиц осмелела, подошла и что-то прошептала капитану на ухо. – Ого! Оказывается, тебя и самого заказывали! На дом! С доставкой! Теперь я знаю, кто над тобой!

Никита Кожемяка обмяк.

— У меня педикюр, пирсинг, тату, — бессмысленно бормотал он.

— И под тобой. Все с тобой ясно, — заулыбался капитан. – В зоне будешь Никитой Кожедвигой. Давай, Никита, меняй погоняло… Сделают тебе и педикюр, и тату насчет педикюра. А дернешься – то и пирсинг…

 

 

Огниво и Три Толстяка

 

 

Мужчинка в трениках вбежал во двор, помавая мусорным ведром. Хотел закурить, да забыл дома спички.

— Эй, служивый! – окликнул он солдата, который шел себе мимо в парадной дембельской форме и слегка покачивался. – Огонька не найдется?

— Все найдется! – уверенно молвил служивый. Неспешно вынул замысловатую зажигалку, достал портсигар: — Бери, угощайся! Я только что с юга, с курорта, с таджикской границы… Позывные – Насруллла! Я нынче добрый, гуляю!

— Да я… — Мужчинка помялся, махнул рукой и поставил ведро. – Благодарю.

Сержант чиркнул зажигалкой, и, стоило им прикурить от нее папирос из портсигара, явились три чудища, три здоровущие собаки с глазами-блюдцами: поменьше, средняя и самая большая.

— Кусь! – шутливо притопнул служивый. Собаки присели. – Отставить. Не боись, — успокоил он мужчинку. – Мои это, оттудова. Щенками взял, верблюжьим молоком выпаивал. Взял, когда с ними еще одного духа взяли. А собачатина расселась по его шакальим мешкам: один – с медной деньгой, второй – с серебряной, третий – с золотой. Духа – в дупло, как в сказке, потом в расход. Мешки – в комендатуру, щенков – мне… И чиркальце прихватил.

Мужчинка судорожно курил, не сводя глаз со свирепых животных.

— Ну что, по пивку? – предложил солдат. – Сказки любишь? – И обратился к собакам: — Ну-ка, живо сюда мне Три Толстяка из вон того шалмана!

Собаки бросились прочь и через секунду вернулись, держа в зубах пластиковые бутылки пива «Толстяк», изъятые в полном согласии со сказочной собачьей иерархией: классическое, забористое и крепкое.

— За нашу победу! – солдат и мужчинка сделали по большому глотку.

— Что такое? – спросил мужчинка, рассматривая этикетки. На одном Толстяке было написано «Тибул», на другом – «Суок», на третьем – «Доктор Гаспар», с предупреждением Минздрава.

Служивый расхохотался, и мужчинка увидел, что ни собак, ни бутылок уже почему-то нет.

— Мы что, по-твоему, курим? – спросил дембель. – Три Косяка-Толстяка! Ты такой дури не пробовал! А у нашего брата ее…прямо оттуда… — он усмехнулся. – Иди, выноси свой мусор. Пора мне.

— Ага, — сказал мужчинка и поплелся выносить пустое ведро.

Он очень некстати забыл, что и сам мусор.

 

 

Особняк

 

 

Наф-Наф торопливо поставил в очаг котел с кипятком, и первый же спецназовец, пошедший через трубу, заорал благим матом.

В той же манере орал и Наф-Наф:

— Волки! Волки позорные! У меня все на тещу записано! И дом, и джип, и участок! Кровным трудом!…

— Кровавым, — послышалось с улицы. – Выходи, свинья! Налоговая полиция!

— Братаны, братаны, — Наф-Наф поочередно кидался то к Ниф-Нифу, то к Нуф-Нуфу. – Скажите им!

Треснуло стекло: в окно ворвались кованые сапоги. Кто-то, зацепленный тросом, пошел иным путем экспроприации.

— Мы в твоих проблемах не при делах, — братья мрачно отворачивали пятачки. – Наши точки уже разнесли. А ты зарвался…

— Эй, в доме! – раздалось снаружи. – Ложись! Сейчас вдуем!

— Волки!… — застонали поросята и рухнули на пол копытцами врозь – задними. Передними они прикрыли румяные рыла.

На лужайке что-то ухнуло, чем-то дунуло; на пол упал какой-то предмет, и роскошную гостиную Наф-Нафа заволокло ядовитым дымом.

— Так-то вы, падлы, встречаете налоговую службу, — клокотало в котле. Спецназовец, попавший туда, уже почти выбрался. – Сейчас мы вам устроим опись имущества.

Рухнула дверь. В хоромы, прикрываясь маской, вошел высокий чин.

— Я в поросятах знаю толк, — прогнусавил он. – Сейчас разберемся с этими и поедем выкуривать из нор мелкоту… в Шир поедем. Там будет проще: воткнем при дверях ультразвуковые шесты – они сами полезут из нор, эти хоббиты. Старшой говорит, что у них там какое-то паленое рыжье, велел доставить в местное РУВД.

 

 

Пан или пропал

 

 

Священники молча следили за левитацией. Девочка, донельзя обезображенная бесом, парила над постелью.

Потом тот, что постарше, специально приглашенный экзорцист, начал творить молитвы и кропить помещение святой водой. Дьявол не изгонялся, но левитация прекратилась. Бес ослабил хватку, и малышка ненадолго пришла в себя:

— Я видела его, — прошептала она своим обычным голосом. – Он волосатый, рогатый и пьяный. У него козлиные ноги и запах… Ооооооо! – завопила она, так как дьявол взялся за старое.

Старый священник не выдержал и упал, держась за сердце.

— Как твое имя? – не унимался молодой экзорцист.

— Легион, — прохрипела девочка басом. – Нас много. Зови меня: Пан.

— Тогда войди в меня, в меня, Пан! – возопил экзорцист. – Оставь ее и войди в меня!

— Это удачная мысль, — проскрежетала одержимая.

Священник схватился за голову, и в рот ему влетело черное облако.

Священник взвился под потолок. Освобожденная девочка следила за ним с нескрываемым ужасом, но и не без интереса.

— Я Пан! – воскликнул тот. – Меня зовут Питер. Но куда подевалась моя тень? Непорядок.

Он описал несколько кругов. Его сутана развевалась и зеленела в полете.

— Венди, мы отыщем мою тень и полетим в Неверландию. Там много таких, как я, и они наигрывают детям на своих свирелях сатирические песни. У нас есть шалаш.

— А как же родители.?

Питер Пэн озабоченно ловил свою тень:

— Да хрен с ними.

 

 

Печные работы

 

 

Печь Ильи Муромца освободилась, и ее передали Емеле.

С Емелей все было по правде, у него завелся обыкновенный полтергейст, и все бы Емеле сочувствовали, когда бы он не пил недельным запоем. Отсюда и пошла поговорка: мели, Емеля, твоя неделя. Тогда и рыбы у него разговаривали, и ведра гуляли, и поленья порхали. И печка вела себя странно, вот разве что никак ей было не выбраться из избы, и Емеля, наведавшись в государственный кабак, принялся разбирать избу.

Конечно, он сперва думал, чтобы та рухнула по щучьему веленью, но полтергейст был вредный и притаился в жаркой печи, так что осталось единственное хотенье.

Соседи, видя, что делается, позвали воеводу. А про Емелю к тому времени в городе Санкт-Питербурхе уже написали запрещенную диссертацию: «Случай наружной проекции алкогольного психоза».

Воевода явился, когда стена уже была разобрана по бревнышку, а сам Емеля восседал на печи и всячески оттуда, с верхотуры, оскорблял воеводу, бранил его, вышучивал, хотя тот был добрый и семейный человек, с бородой и усами.

— Иль голова с плеч, или пляши, изба и печь! – кричал Емеля, будучи, между, прочим, недалеко от истины.

Изба поскрипывала тем, что уцелело, а печь и в самом деле порывалась непристойно пританцовывать, быстро двигая заслонкой, как языком.

Ехать печь отказалась, и воевода приказал запрягать коней, чтобы тащить ее вместе с Емелей, куда положено, в самый Санкт-Питербурх. Полтергейст иногда помогал, в самых трудных местах, и лошади бежали резвее, вызывая недоумение воеводы и ликование у седока.

А в Санкт-Питербурхе проживала всем известная Царевна Несмеяна с биполярным, то есть маниакально-депрессивным, расстройством, и была она обещана в жены любому, кто ее рассмешит, но все было тщетно. Принцесса вешалась и надрезала запястья, прыгала из окна и бежала к пруду. И вышло так, что когда под ее окнами проехали воевода с Емелей, депрессивная фаза резко закончилась, и началась маниакальная фаза. Принцесса принялась хохотать, так что свадьбу сыграли немедленно.

Жизнь в государстве потекла по сезонному плану. Когда царица маньячила, бывало все: балы, фейерверки с карлами, ряженые в ледяных домах, и даже сам Бирон наезжал в гости. А уж в пору депрессии ничего не попишешь, и головы стаями летели с плеч. Емеля продолжал пить горькую, и после нескольких лет супружеской жизни заразился от царицы ее расстройством, как это случается в коммуналках: величал себя Емельяном Пугачевым и Рабочим Емельяновым, а царица устроилась квасить не хуже Пугачевой Аллы. Пока их всех не удавили и не подняли на вилы прямо из колыбели.

Рассказывают, что осиротевшую печь подарил потом Ленину тот самый печник, что сделал ему грубое замечание на покосе. И по ночам из печи неслись то плач, то хохот, а Ленин кутался в одеяло, припоминая рассказы семинариста Джугашвили о бесах. Он прижимался к Надежде Константиновне, но толку в том было чуть.

 

 

Положительная динамика, или Ну, погоди

 

 

— Ну, погоди!

— И это все, что он говорит?

— Да, профессор. Рука уже поправилась, и нога нормально ходит. Он все понимает, но выговаривает только это.

— Знаете, у него было счастливое детство. Такая штука называется эмболом. Сохраняется только то, что въелось глубже прочего. Обычно это бывает какое-нибудь матерное слово. А у него – прелесть какая!

— Профессор, но вы возьметесь?

— Да, мы поковыряемся в черепе, подсадим сальник… сосуды прорастут, кровоснабжение усилится… Операция тяжелая, но я надеюсь на положительную динамику. Речевой диапазон должен расшириться…

— И дорого обойдется?

— Недешево. Но игра стоит свеч, согласитесь?

 

……

 

— Профессор, как его состояние?

— Вы можете забрать его домой. Динамика небольшая, но есть. Прошу вас, голубчик, ответьте: какое сегодня число?

— Ну, заяц, погоди!…

— Видите? Добавилось слово «заяц». Для этого восстановились миллиарды мозговых клеток. Дело пойдет на лад.

 

……

 

— Профессор, мы снова к вам.

— С нетерпением слушаю. Мои уши на гвозде внимания.

— Речевой диапазон расширился.

— Отлично!

— И диапазон поступков – тоже. Он разбил витрину «Детского мира», выхватил зайца и стал называть его всеми словами, которые, по вашим словам, у всех глубоко въедаются…. Слов пять или шесть произнес, исколошматил его…

— Вот видите: целых шесть слов!

— Доктор, он, казалось, и не знал их… И не произносил никогда…

— Значит, вы произносили, а он слушал…

 

 

Полостное сокрытие

 

 

По прибытии в аэропорт Великан тяжело отдувался. Пот лил с него градом. Он еле выкарабкался из такси. Таксист уже, багровея от натуги, вытаскивал из багажника огромный рюкзак.

Потом Великан заполнил таможенную декларацию и вразвалочку подошел к стойке.

— Наркотики? Оружие? – спросила у него миловидная мулаточка в таможенной форме.

Великан облизнулся.

— Боже меня упаси. Здесь у меня продукты, — он указал на рюкзак. – Я большой любитель покушать.

Великана огладили длинными палками, раздался звон.

— Ах, простите, — Великан вынул ключи от родового замка, монеты, портсигар, снял ремень и сразу сделался в два раза толще.

— Я попрошу вас развязать рюкзак, — вздохнула таможенница.

Тот повиновался. Рюкзак был доверху набит сырами, колбасами и президентскими куриными ногами, завернутыми в фольгу.

— Все в порядке, — улыбнулась досмотрщица.

На сей раз ее улыбка была гораздо шире. В ней сквозило непонятное и неприятное для Великана торжество. Он обернулся направо и увидел, что его уже теснит офицер полиции. Такой же громила теснил Великана справа.

— Потрудитесь объяснить нам, что это такое, — полицейский указывал пальцем куда-то вниз, на пол. – Имейте в виду, что все, что вы скажете или не скажете, может быть и будет использовано против вас.

Великан заглянул себе под ноги. Прямо из-под него в зал ожидания, через который он только что прошел, убегала струйка белого порошка.

Полицейский нагнулся, дотронулся до порошка пальцем, лизнул.

— Чистый кокаин, — заметил он укоризненно.

Послышался слабый треск рвущейся материи. Из рюкзака выполз мальчик размером с пальчик; с большим трудом он вытянул следом корочки сотрудника Интерпола, которые были немногим больше, чем он сам.

— Остальное в брюхе, — пропищал мальчик, отдуваясь.

Великана схватили под локти и поволокли на рентген. Мальчик поспешал следом.

— Нафаршировал братьёв пакетиками, словно гусей, и сожрал. Сволочь. Я тебя упеку на двести лет! – закричал он снизу вверх.

Рентген показал в животе у Великана нечто, напоминавшее многоплодную беременность.

— Это Ганс, — начал объяснять мальчик-с-пальчик. – Это Фриц. Еще шевелится. Это Фридрих. По-моему, пакетик разорвался – смотрите, какое блаженное лицо, даже на рентгене видно. Это Генрих… Это Иоганн…

— Полостное сокрытие, — кивнула мулатка, и Великана заковали в наручники.

 

 

Потерянное время

 

 

— Кто вы такой? – спросила гардеробщица.

— Я? Петя Зубов!

— Петя Зубов? Этого не может быть! Вы, должно быть, дедушка Пети Зубова! Вы посмотритесь в зеркало!

Петя Зубов посмотрелся и ахнул. Из зеркала на него глядел неухоженный, заросший космами дед. «Надо остальных предупредить! – разволновался Петя. – Время! Время!»

Вскоре нашел он Марину Поспелову – старушку семидесяти восьми лет. Она играла в мячик. Схватил ее за руку, и они побежали, чтобы успеть. Еще двоих не хватало: Наденьки Соколовой и Васи Зайцева. Наденьку нашли во дворе, она выглядела годиков на восемьдесят семь и прыгала себе по шашечкам, играя в классики. А после и Васю нашли, который тянул на все девяносто и прицепился к трамвайной «колбасе». Сняли его, обнялись.

— Скорее бежим, — говорит Петя. – Иначе к сроку не поспеем, и все пропало.

Долго бежали, пока не добрались до леса, на границе с которым был тот самый домик, где старички недоброе каркали. Там уже сидели за столом те же самые зловещие личности с именами и отчествами: Сергей Владимирович, Ольга Капитоновна, Марфа Васильевна и Пантелей Захарович. Санитары приосанились, заулыбались:

— Молодцы! К самому ужину поспели! Давайте сюда увольнительные. Маразм не маразм, а ты смотри, как они ориентируются, не то что эти арифметики. Все карцера боятся.

Один санитар сказал:

— Сегодня по радио говорили, что в Америке научились вставлять в башку микрочип для памяти. Но в русской версии он твердит на выходе лишь одну строчку из поэта Вознесенского: «И памяти нашей, ушедшей, как мамонт, — вечная память».

Повар сердито сказал:

— Можно бы и разнообразить для старичков. Для мобил же пишут разную музыку. Вот это скажем: «А годы летят, наши годы, как птицы, летят…»

— Как рыбы плывут, — подхватил санитар. – Эй, Фирс! Ты ложку-то переверни, да с другого конца возьми.

Повар, глядя в окно, мечтательно сказал:

— Какой здесь раньше вишневый сад был! И во что превратили? Дерьмократы поганые. Потерянное время!

 

 

Привередливые кони и Позорные волки

 

 

За горами, за лесами, за колючими стенами сидит ворон на дубу, он играет во трубу: «Подъем!»

— Что тут у вас за базар? – загремели запоры; в камеру вошли, поигрывая дубинками, трое в форме.

А дело началось с очень ответственной операции. Спасти положение мог только Конек-Горбунок.

— Важный вопрос решаем, брателла, — сказал Каюму Смотрящий камеры. Погоняло у Смотрящего было Бай. – Ты понимаешь, что с тобой будет, брателла, если конь не доскачет?

— Очень хорошо доскачет, — кивал Каюм. – Я сделаю Конек-Горбунок. Это такой специальный конь. Он долетит, как птица.

Горбунок, он же малява, касался судьбы очень важного в камере человека. Всякому культурному человеку из современной литературы известно, что конями называют записочки, облепленные хлебным мякишем. И перетянутые нитками. Ими, конями, пуляют через отверстие в решетке в окна напротив, и так общаются. Плюют конем в специальную трубку-газету. Мякиш прилипает, малявная записка изымается, натягивают нитку, проводят дорогу, а менты их потом находят и режут, дороги эти.

Сивка-Бурка был уже перехвачен и подшит к делу. Еще один Конь стал сразу Огонь, потому что свалился точно в горсточку прикурившего прапорщика, который пересекал тюремный двор. Росинантом нечаянно подавились, и счастливчика отвели в санчасть.

— Дддда что-та кони… мне попались… привередливые-е-е-е… — протяжно тянули в углу.

— Конек-Горбунок – особый Конь, — клялся Каюм. – Он долетит.

— Ну, гляди, — сказал Смотрящий. – Я тебя за язык не тянул.

Каюм до посадки играл трубачом в провинциальном оркестре. В трубе он возил героин и был взят прямо в оркестровой яме, когда закладывал пакетики. У Каюма была хорошая дыхалка, и он клево плевался конями. За такое мастерство сокамерники прозвали его Морисом-Мустангером из романа, который перед сном, ежедневно, тискал Смотрящему один петушок.

Каюм тщательно вылепил из мякиша фигурку с загадочными аэродинамическими свойствами – не то Горбунка, не то Пегаса. На выпеченном и разжеванном Горбунке покоилась вся его надежда.

И хлебный Горбунок не долетел. Что-то сломалось – может быть, крылья; а может – мотор, и ангел, как в песне, рухнул, то есть пал.

Так что начальники явились на дикие крики Каюма.

— Папка старый был! Мамка старый был! – вопил Каюм еще на суде. – Судья калым хотел, откуда взять?

А теперь он кричал и жаловался, потому что его волокли к параше:

— Конь хотел! Конь жалел! Бай жениться хотел!…

— Пошли из этого зоопарка, ничего страшного, — сказал старший офицер, и гости вышли. – Террариум, — донеслось уже из коридора.

— Бай уже женится! – донесся до них истошный вой Каюма.

 

 

Пропорции огромного размера

 

 

В ведомстве Лилипутии, куда угодил Гулливер, для него быстро нашлись переводчики.

Когда путешественника выбросило на берег, его быстро доставили на место специальным транспортом, которым перевозят баллистические ракеты.

— Из него самого недурная боеголовка получатся, — ворчали сопровождающие. – В шахту – и дело с концом.

Для собеседования включили локатор вместо лампы, задействовали подъемник, расположились по бокам – слева и справа.

— Я думаю, уважаемый Гулливер, что выбор у вас небогатый, — сказал один. – Вы проникли к нам незаконно. Вам остается надеяться лишь на ваши весьма необычные физические данные. Поэтому для начала поработаете в милиции… Получите новый документ.

Кончиками ногтей Гулливер раскрыл книжечку, и ему перевели: «Дядя Степа».

— Ну, а во флоте вы нужны, — крякнул второй. – Послужите для страны.

— Для какой страны? О какой стране вы говорите? – осведомился Гулливер без особенного восторга.

— А вот об этой! – вдруг заорал первый собеседник, выхватил из-за пазухи карту мира и развернул ее перед задержанным. – Вот где наша страна! Раздвиньте пальчики, измерьте! А вот где ваша!

И Гулливер моментально ощутил себя лилипутом среди бробдингнегов. «Они похожи на лапутян столько же, сколько и на гуигнгнмов, — думал он. – Но нет, не они».

 

 

Прощай, Дорога из желтого кирпича

 

Ролевики облюбовали себе скверик с песочницей и грибом. Скверик был благоустроенный: от каждого подъезда тянулись дорожки из желтого кирпича.

Сегодня пришли не все: Дровосек, Страшила, Гудвин, Бастинда, Тотошка и несколько Жевунов. Жевунами была мелюзга, наряженная в колпаки с бубенцами. Остальные – старшеклассники и студенты.

— Ну, куда пойдем? – спросил Страшила.

Ролевики, разодетые на манер своих кумиров, отдыхали под музыку. Элтон Джон прощался с Дорогой из желтого кирпича.

— Я без Элли никуда не пойду, — сказал Тотошка.

— Давайте-ка лучше сегодня без Элли, — негромко заметил Страшила. – После вчерашнего.

— Элли… Элли… — прошептал Дровосек. – Кто такая Элли?

И все дружно подхватили:

«А что это за девочка, и где она живет; а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет…»

Дверь дома вдруг распахнулась, и на пороге возникла Элли, только недавно выписанная из шестой психиатрической больницы. Растрепанная, с неумытым лицом, она пускала слюни и тупо смотрела на приятелей. Желтые зубы обнажились в недоброй улыбке.

— Девочка, убивающая домиком! Девочка, убивающая домиком! – закричали Жевуны и бросились врассыпную.

Элли двинулась по дорожке. В руке она сжимала свою любимую с детства игрушку: железный, увесистый, с облупившейся желтой краской домик. Его изготовили и пустили в продажу в середине пятидесятых годов.

— Девочка, убивающая домиком! – вопили со всех сторон.

За Элли, заламывая руки, уже бежали родители. Но та успела догнать убегавшего Гудвина и ударила его самым углом желтого домика в голову, проломив ее насквозь. Гудвин упал.

— Обманщик! Обманщик! – заливалась слезами Элли.

 

 

Путешествие Нильса

 

 

Когда Нильс Хольгерссон, не выпив положенного стакана, увидел гнома и начал его гонять, родные бросились к телефону и позвонили Диким Гусям.

Когда те прибыли, Нильс уже поймал гнома в сачок и собирался убить его кухонным ножом.

В лапах Диких Гусей Нильс Хольгерссон сразу сделался очень маленьким, но санитар Мартин отнесся к нему мягко и связал его не очень больно. Он был добр, да и халат у него был самый чистый, совсем белый.

Гном тем временем выскользнул из сачка и бросился наутек.

— Когда же?… — взмолился Нильс, бившийся в лапах Гусей. – Когда же я снова сделаюсь прежним?…

Гном на секунду задержался и прищурился.

— Когда, — запищал он, — одна палочка и девять дырочек истребят целое войско… Когда король обнажит голову, а ты останешься в шляпе… И когда к обеду подадут твоего самого лучшего друга…. Вот тогда!

Дикие Гуси затащили измельчавшего Нильса в фургон и отвезли в ближайшую больницу с решетками. В ней заведовала отделением знаменитая и опытная Акка Кебнекайсе, которой Нильс Хольгерссон очень не понравился, и ей ужасно не хотелось его принимать.

— Он исправится, — умоляющим тоном сказал санитар Мартин.

И Нильса оставили.

По отделению тем временем разгуливали Лис Смирре, господин Эрменрих, король в самодельной короне из кусочков фольги, старый и добрый Розенбом с застывшей улыбкой и совершенно одеревеневший от галоперидола, и многие, многие прочие.

Нильсу назначили уколы. Гном тайно являлся к нему, стоял в углу, приводил к Нильсу целые полчища демонов, а сам исподтишка кривлялся, показывая язык. Но после первого же укола облик его слегка потускнел, а после второго он убрался быстрее, чем рассчитывал. После девятого укола гном перестал приходить, и демоны его – тоже. Тогда Нильс, изогнувшись и разглядывая дырки на заду, задумчиво изрек:

— А ведь гном говорил: когда одна палочка, — и он кивнул на шприц, — и девять дырочек, — он почесал отверстия, — истребят целое войско…

— Да! – радостно отозвался Мартин. – Ты скоро станешь прежним. Тебя сегодня выписывают.

Нильсу выдали его одежду. С ним прощалось все отделение. Король снял корону и размахивал ею; Нильс потянулся к своей шляпе, однако вовремя вспомнил про второе условие гнома и не стал ее снимать, но король не обиделся.

— И крепкий же ты старик! – крикнул вместо этого король и с треском ударил по плечу Розенбома, который затвердел настолько, что ничего не почувствовал.

Акка выдала Нильсу справку и отпустила домой.

Дома Нильс уселся за стол и стал ждать, когда же ему подадут его любимого друга.

— Ты же только что вернулся из больницы, — попыталась возразить робкая и забитая жена Нильса, но тот только грохнул кулаком по столу. И жена покорно выставила на стол четверть свежайшего самогона.

Отведав друга, Нильс моментально почувствовал, что сделался прежним – большим и сильным. Он вынул нож, положил рядом с бутылью и стал караулить гнома.

 

 

Реинкарнация гидры

 

 

Девочка шла и задумчиво вертела стебелек с одним-единственным лепестком. Шесть чудес цветика-семицветика уже сбылись – и что же ей оставалось?

Она кусала губу, придумывая желание.

И вдруг этот цветик запищал тонюсеньким голосом, с мольбой обращаясь к девочке:

— Сделай что-нибудь доброе, а? Видишь, там на скамеечке сидит хромой мальчик в ортопедической обуви? Пусть он поправится?

— Это зачем еще? – нахмурилась девочка.

— Чтобы я вознесся на более высокую ступень воплощения, — ответил цветик. — Иначе мне приходится возрождаться на низшем уровне и постоянно расплачиваться за какие-то грехи, ибо я убил и прелюбодействовал. Меня обрекли числу семь. Я рождаюсь то гидрой – обязательно семиглавой, которую побивает национальный герой-богатырь, то плеткой-семихвосткой для избиения глупых кукол, то этим вот цветиком для удовлетворения идиотских капризов. Сплошное зло! А мне же хочется оправдаться, мне же хочется прелюбодействовать! Я желаю попасть на высшую ступень бытия и обрести человеческий облик.

— А чем же так плох и зол цветик? – удивилась девочка.

— Если бы ты знала, чего желают, — тот горестно вздохнул. — Недавно… впрочем, ты еще маленькая.

Девочка познакомилась с мальчиком, и ей отчаянно захотелось поиграть с ним в догонялки.

Она тяжело вздохнула, оторвала лепесток и повторила заклинание. А потом обратилась к мальчику:

— Встань и беги!

Раздался мелодичный звон, и мальчик побежал.

— И ты лети, — сказала девочка стебельку, пока тот летел в канаву, — на высший уровень.

Наигравшись, она вернулась домой ужинать. Включила телевизор. Там начинался фильм «Семь невест ефрейтора Збруева».

 

 

Русалочка

 

 

— С Русалочкой вышла накладка, — доложил старший лаборант.

— Почему же? – возмутился профессор. – Принц ждет. Он заказал Русалочку. Уже расколдованную, с ногами. Но и с хорошим голосом. Я не пожалел для этого дела собственного сына, — добавил он, поглядывая на бак, привязанный цепью к кольцу, продетому в стену.

— Во-первых, он так и остался сыном, — печально сознался лаборант. – Жабры прижились, а пол не изменился.

Профессор задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Мне отчаянно нужны деньги, — сказал он строго. – Я думаю, что Принцу все равно. Мы договоримся насчет пола. Возможно, так будет лучше. Что еще?

— Вокальная программа не сработала, — продолжил лаборант. – Сильно мешают жабры. Он, конечно, поет, но дальше шансона дело не двигается.

— Принц любит шансон? – профессор почесал в затылке. – Должен любить. Хотя он ждал, конечно, как минимум, тенора… Это все? Или вы припасли еще что-то, посерьезнее?

Лаборант задрожал, как осиновый лист.

— У него выросли ласты, — прошептал он. – Сначала выросли ласты, а потом они склеились в рыбий хвост.

Профессор побагровел:

— Что? У него вырос хвост? На что, позвольте спросить, сдался Принцу мужик с рыбьим хвостом? Принц – мужчина широких взглядов, но не настолько…

Он сел и взялся за виски.

— Короче говоря, Русалочки не получилось, — констатировал он. – Принц будет в ярости.

— Давайте закажем ему в Таиланде какую-нибудь танцовщицу. Заплатим ей, сделаем пару надрезов – якобы жабры, которые от любви к Принцу начали зарастать.

— Это мысль, — оживился профессор. – Только мы поступим хитрее. Мы не будем тратиться, мы устроим обмен.

Он подошел к баку и пнул его ногой.

— Отец… — пробулькал бак.

— Поедешь, Ихтиандр, в Таиланд, — объявил профессор. – В порядке обмена. Там полно извращенных туристов. Им одним морской милее дьявол…

 

 

Самородок

 

 

— Ну, старик, где твое золото? — спросило ГПУ.

— Какое, какое золото, — закудахтала старуха. И старик закудахтал нечто свое, но похожего содержания.

— Да поговаривают, что ты золотишко моешь, — с угрозой напомнил кожаный человек с наганом. Сзади маячил придурковатый красноармеец. Он ковырял штыком иконостас.

— Откуда, мил человек, у нас золотишко? — развел руками старик.

Чекист пощупал оклады — не из золота ли. Выяснилось, что нет.

— Мы ведь тут все вверх дном перевернем, — предупредило ГПУ. — И если найдем хоть крошку…

— Так на то ваша воля, — согласился старик. — Только переворачивать нечего.

Уполномоченный сумрачно осмотрел убогую утварь.

— Иди в подпол, потом на чердак, — велел он красноармейцу. Сам же начал обыск, простукивая древнюю мебель и заглядывая в кастрюли и горшки. Потом приказал деду вывернуть карманы, задрал старухе подол. Пнул подвернувшуюся под сапог рябую курицу.

Нищета престарелых была вопиющей.

— Ладно, дед, — молвил кожаный. — Пока не тронем. Но ты меня знаешь, если хоть краем уха услышу… спалю, короче, родную хату.

Комиссия ушла.

Дед схватил рябу, старуха полезла в шкапчик, налила ложку касторки и насильно влила курице в жестоко раздвинутый клюв.

Через полчаса курица закряхтела, и из нее вывалился бугристый, угловатый самородок в полфунта весом.

— Тяжело тебе было бедной, — приговаривал старик, который самолично запихивал самородок в курицу. — Прямо-таки каменный цветок.

Тут прибежала мышка и хвостиком расколола самородок на куски.

Старик ахнул и стал собирать осколки в нательный мешочек, предусмотрительно снятый перед обыском..

— По цыпляткам рассуем, — зашептала старуха. — Цыплятки это, скажем.

— Да, согласился дед. — Пусть простое яйцо несет. А с детей какой спрос.

 

 

Снегорочка

 

 

С этой Снегорочкой получилось нехорошо.

Слепили дети снежную бабу; вонзили одну морковку, вонзили вторую. Дали ведро и метлу.

А поутру стучится в избу черноокая девица, закутанная в платок по самые глаза, да в платье до пят, плюс полушубок – весь в грязных, черно-зеленых пятнах. И в меховой шапочке без оборки.

— Поживу я у вас, — говорит странница бездетным старикам. – Горные тропы круты. Измаялась я… Перезимую.

— За дочку будешь! – обрадовались те. Да та еще так посмотрела, что попробуй не согласись.

Надо отдать девице должное: вела себя смирно, и ни в чем непотребном замечена не была. Работящая, плов готовила. Ровесниц сторонилась, хотя и прислушивалась, а те все о парнях: кто и где служит, да сколько до дембеля. По сеновалам не шастала, и никогда не меняла привычной формы одежды – даже когда лето красное пришло. За эту зябкость ее точно Снегуркой признали.

И вот, на Ивана Купалу, пошли девки в лес венки плести, голышом бегать и через костер прыгать. Приехало поесть шашлыков областное начальство, и еще телевидение. Снегорочка тоже пошла.

— Заголяйся! – кричат ей несостоявшиеся подруги.

— Да что-то мне зябко, — твердит и отказывается она.

— Просим, просим, — рукоплещет начальство.

Встала Снегорочка в очередь. Подождала, пока толпа соберется, пока камеры наведут. Распахнула полушубок, а там – провода и батон в целлофане. И прыгнула.

Только ее и видели. Не стало ее, растаяла.

И остальных тоже больше не видели. Растаяли. А чего вы хотели? Зеленка, лето.

 

 

Снежная Королёва

 

 

Кони бежали легкой трусцой; Снежная Королева стояла в санях и метала в прохожих ослепительно белые флаеры-листовки. Она приглашала родителей посетить государственный интернат для умственно отсталых детей и сдавать туда этих отпрысков, как было рекомендовано в президентской программе по подготовке кадров из тех, кому еще нет сорока. В интернате Королева обещала им полный пансион, но только жаловалась, что топят пока отвратительно, и очень холодно, детишки занимаются в шапках и варежках.

Кай прицепился к саням, схватил листовку и сунул ее себе в рот. Он стал жевать и сосать ее, так как давно уже вел себя безобразно, хамил, сквернословил и передразнивал парализованную бабушку, у которой был прописан вместе с сестрой. Может быть, ему попала в глаз какая-нибудь соринка; может быть, нет – история темная.

Герда, когда Кай не вернулся из метро, где скулил по вагонам «люди-добри, поможите пожалуста, нас тут сорок семей, дом сгорел», немедленно пустилась на его поиски и претерпела много лишений и горестей. Лишили ее всего, что она заработала той же просьбой, какие-то разбойники, не тронули только девственности, ибо той уже не было и в помине. Своими повадками и ухватками Герда настолько понравилась одной маленькой стерве, строившей из себя атаманшу, что та взялась проводить ее к учреждению, которым заведовала Снежная Королева.

Снежная Королева была женщина по фамилии Королёва, лет шестидесяти, дореформенной закалки.

— Это твой братик? – спросила она участливо. – Ты посмотри, какой он запущенный. У него насекомые! И стригущий лишай. И он не умеет складывать слова.

Кай при виде Герды мрачно прогундосил, едва та вошла, держа за руку Снежную Королеву:

— Я никуда не пойду. Здесь пожрать дают. И буквы показывают

— Кай, там же бабушка! Ты помнишь бабушку?

Кай сразу встал, демонстративно обмочился и пошел, подволакивая правую ногу, а руку согнул в локте. Он перекосил лицо, придав ему выражение глупее обычного: бабушку помнил, дескать.

Снежная Королева всплеснула руками:

— Герда! Как же так? Ты бросила бабушку? И сколько же дней она одна?

— Да с недельку, — обронила Герда.

— Ты тоже здесь поживешь, — Снежная Королева пошла к телефону и с кем-то поговорила. – Квартира приватизированная? – обратилась она к Герде, отведя трубку в сторону.

— Кто ее знает, — пожала плечами Герда. Она уже помогала Каю отыскать букву «у» для затребованной фамилии.

— Ну и отлично, — Королева отдала еще несколько распоряжений и повесила трубку. – Здесь, детки, — она подошла к обоим и обняла их ледяными руками – топили же плохо, труба поломалась, труба же, говорили в ЖЭКе, — здесь из вас сделают настоящих людей, всему научат. У нас хоть и холодная, да кузница. Фабрика кадров. Лучше на Фабрику Звезд? Все впереди, девонька, все у тебя впереди. Будете потом управленцами хоть куда. Вам же еще нет сорока?

И она стала пристально всматриваться в Кая, чтобы рассеять последние сомнения.

 

 

Телефон Доверия

 

 

У меня зазвонил телефон.

— Кто говорит?

— Слон.

— Откуда?

— От Верблюда.

— Ты же знаешь, Верблюд и Слон, что два года в завязке он, ваш диспетчер. Отошел я от дел, надоел беспредел. Повесьте, пожалуйста, трубку.

А потом позвонили мартышки:

— Пришлите, пожалуйста, книжки!

— Какие?

— Санитарные! Чтобы нам на работу, пищевую-товарную! Чтоб трудиться-не спать, шаверму набивать…

— Ладно, ждите… Но особенно не шалите…

А один позвонил, как медведь, да и начал реветь: «Му, да Му!»

— Ничего не пойму!.. Утопил ты Му-му – ну и хватит депрессий, Герасим… Продадут тебя новой хозяйке… Нельзя же так по шавке-лайке…

А потом позвонили цапли:

— Пришлите, пожалуйста, капли! Мы вчера в камышах, в воде, простояли всю ночь, и везде заболело, заныло везде, ну – понятно? Везде!…

— Да, везде. Это, девочки, не ко мне – в консультацию; и не надо ля-ля. Лечите, пожалуйста, триппер…

А средь ночи – беда!

— Скорее, спешите сюда! Вы бы знали, в какое болото занесло моего бегемота… Там и пьют, там и бьют, надругаются…

— Не сюда! Позвоните ноль-два. Пусть они разбираются…

 

 

Трубка мира

 

 

— По случаю Водяного Перемирия мы все с вами выкурим трубку мира, — объявил Маугли, и джунгли внимали его речам. – Я слышал, что так заведено у людей.

— Мы не умеем курить, — вздохнул постаревший Акела.

— У меня есть Красный Цветок, — ответил изрядно раздавшийся человеческий лягушонок.

— Что для этого нужно? — осведомилась Багира, изнемогавшая от жары.

— Цветок, — пожал плечами Маугли. – И табак.

Все посмотрели на Шер-Хана, который уже успел оправиться от ожогов и явился на общее сборище. Не смея, да и не особенно стремясь противиться, он запустил лапу за спину и вынул оттуда скрывавшегося там, скулящего шакала Табаки

— Вот и все, — развел руками Маугли.

Табаки скрутили листьями пополам с обрывками лиан, и Маугли поднес к нему Красный Цветок. Довольно скоро Табаки скурили.

— Не промахнись, Акела, — Маугли лично вложил окурок в пасть одряхлевшему вожаку.

Самая малая и самая похожая на трубку часть Табаки досталась Каа, который глубоко затянулся и стал еще мудрее, чем был.

— Теперь бы выпить, — изрек Каа.

— Все хотят пить, — согласились в листве, сверху.

— Ты не понял меня, маленький бандерлог, — смежил веки Каа. – Я сказал «выпить».

— Мне это очень нужно, — сказал слон Хатхи. – Иначе я могу взбеситься, а бешеный слон получает страшное имя Черная Гора…

— Я схожу к людям и возьму, — сказал Маугли.

Вскоре он вернулся.

Каа хлебнул и предусмотрительно уполз в местное варьете, где давали представление бандерлоги.

А слон Хатхи выпил, взбесился, передавил всех вокруг, и Водяное Перемирие закончилось.

 

 

Туча

 

 

— Туча идет, Туча! – в ужасе закричали Карик и Валя, глядя вверх.

Иван Гермогенович с беспокойством посмотрел на небо.

— Действительно, намечается, — пробормотал он. – Когда бы мы не уменьшились до размера жуков, все обошлось бы. Мы бы спрятались. Зачем вы только пили из пробирки! Вкусно было, да? А вот беда бы прошла стороной. Но теперь…

Карик, содрогаясь, еще раз посмотрел, как тяжелое, свинцово-зеленоватого цвета чудище, все приближалось и приближалось.

— Под листик? – спросила Валя. – Под грибок?

— Какие там листики, — проскрежетал Иван Гермогенович, думая, что им, микроскопическим, уже никогда не добраться до шеста с красным полотнищем, где спрятано лекарство роста. – Бежать! Бежать изо всех сил, без оглядки!

Он подхватил Карика и Валю и, насколько хватало его старческих сил, понесся по еле видной тропинке.

На них упала черная, странных очертаний тень.

— Берегись! – взвыл Иван Гермогенович. Карик и Валя зажмурились и зажали уши.

— «Потому, потому что мы пилоты, — пропел майор Туча не в пример лучше безголосого Ивана Гермогеновича. – Небо наш, небо наш родимый дом…»

Он наступил сапогом на пискнувшую троицу и зашагал дальше, наслаждаясь отпуском. Сияло солнце. «Первым делом, первым делом самолеты», — пел Туча. Невдалеке торчал красный флаг – шест, украшенный тряпицей.

«Не иначе, пионеры-герои воткнули, — подумал Туча. – В память о неизвестном истребителе, небесном тихоходе».

 

 

Федорин Мойдодыр

 

 

Когда Федора заводила на манер «Стеньки Разина»: «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой выбегает умывальник и качает головой…», соседи уже знали, что начинается маниакальная фаза психоза. И даже радовались, потому что иначе Федора грозилась повеситься, а в этом дому не один повесился.

Впрочем, Федора попивала, и на сей раз песней не кончилось; обнаружились дела пострашнее.

Главный в бригаде доктор, которого вызвали, сидел за столом и задавал Федоре уточняющие вопросы:

— Значит, одеяло убежало?

— Убежало.

— (В сторону): Два реланиума. (Федоре): А подушка?

— Как лягушка…

— Ускакала от меня, — докончил доктор. – И от меня, — вздохнул он с неодобрением, потому что собирался этой ночью поспать и не слушать Федору.

Соседи толпились в дверях.

— У нас бывает, — серьезно кивнула одна, в платочке. – Мы даже приглашали бородатого такого, с лозой ходил. Нечисто, говорит, тут.

— Это он правильно говорил, что тут нечисто, — соглашался доктор, пока Федору, спеленатую, вели вниз. – Весьма, — он потянул носом. – И как люди живут? Этому, с лозой, передайте: пусть к нам зайдет. У нас тоже много странного. Если только он уже не у нас.

…В отделении добрая санитарка успокаивала Федору:

— Где же оно убежало? Вот оно, одеяло! Куда же она ускакала? Вот она, подушка!… Мандадыр!… – позвала санитарка. – Мандадыр, работа приехала! Веди ее в ванную!…

Вошел здоровенный, кривоногий и хромой санитарище, сильно заспанный. Ночами он любил прокрадываться в кабинет заведующей, которую все звали мамой, и спать там на удобном диване для научных совещаний.

Взглянув на Федору, он запустил лапу в бороду.

— До дыр, говоришь, мыть, — пробурчал он.

И пошел надевать противочумный костюм. Мимо стенгазеты с нарисованной страшной мухой: «Полтергейст – болезнь грязных рук».

 

 

Царевна-Лягушка и Жаба

 

 

Василису, которая получилась из лягушки – а все-то дело и было в износе металла старческой иглы – совсем задушила Жаба, стоило ей прослышать от старых сплетников Гриммов о железном Генрихе и королевиче-лягушонке. Ведь ее Иван-Царевич ложился с ней и тщетно пробовал дефлорировать как нормальную женщину, и даже шкуру спалил, а вот германская принцесса не побрезговала земноводным соитием; кормила такого же заколдованного лягушонка царскими яствами изо рта в пасть, и вообще вела себя терпимее, прозревая светлую сущность королевича сквозь пупырышки и перепонки.

Василиса подсадила Царевичу в постель простую лягушку: что-то сделает? Дескать, волшебство вернулось на место, и больше не будет ему, Царевичу, ни жареных гусей, ни винных струй из широких рукавов. Возьмешь ли такую? Я уж раздуюсь, за меня не волнуйся, утро вечера мудренее – а уж вечер насколько мудренее, чем утро! Царевича, когда откинул одеяло, аж подбросило. Он до того расстроился, что мигом умучил животное, пробуя ногтем своим, отнюдь не царского вида, силком сковырнуть с амфибии шкуру. Без толку! Да что же это за напасть такая, что за вражеское нашествие – кого еще убить, разгромить, кастрировать?

Этого ему Василиса не простила.

— Поди, — говорит, — туда, не знаю, куда, и принеси оттуда то, неведомо что. Принеси, в общем, голову ихнего фюрера.

Ивана дважды просить не надо – собрал дружину и пошел на германцев, затмевая ратными подвигами домыслы болтливых братьев-сказочников.

Фюрер тамошний, лягушкой побывавший и уже учившийся рисовать акварелью, скромно довольствуясь чином ефрейтора, от ужаса сам себя подпалил, позабывши, что носит уже совершенно другую шкуру. От него сохранились лишь челюсти, опознанные по пломбам. А у верного, железного Генриха от такого позора на сердце лопнул последний железный обруч из тех, что опять наросли для беспощадной войны с соседями. Прямо в городе Нюрнберге и лопнул.

 

 

Черный пояс

 

 

Однажды портняжке повезло удачно прицелиться, да уложить единым ударом черного пояса семерых мух. Гордый собой несказанно, он вышил на поясе белыми нитками: «Одним махом – семерых убивахом» и стал так разгуливать по улочкам. Все перед ним расступались. Мало кто был обучен грамоте, но уж очень важно он вышагивал. Пока портняжку не занесло на местный рынок, где некоторые при виде надписи сразу вручили ему кошельки, полные денег, и стали куда-то названивать, а прочие закрыли ларьки железными шторами.

Тут портняжку окружили семь человек.

— Ты, говорят, братан, собираешь тут арендную плату? – осведомился главный и совершенно лысый. Со слабо уловимым дефектом речи.

Портняжка выставил пузо: нате, читайте!

Те пригнулись и стали разбирать по слогам. Буквы дрожали.

— Я его знаю, — вмешался один. – Шьет и не отстегивает. Ты из какой сказки проснулся, друг?

— Из «Храброго портняжки», — прошептал портняжка.

— А мы из соседней, — воскликнул говоривший. – Земляки!

— Одним… махом… семерых… убивахом… Надо же! – уважительно молвил бригадир. – Мы так не умеем. Мы умеем семью махами – одного… Да пояса у нас не таких солидных цветов…

И повели его в небольшой шатер, где общая женщина стерегла паяльник и собирала на стол.

Замыкающий привычно лупил себя кулаком в ладошку.

 

 

Щелбанчик, или Обыкновенное Чудо

 

 

Жил-был на свете уродливый карлик, страдавший привычным вывихом нижней челюсти – это такая болезнь бывает, дорогие читатели. А потому он пользовался невероятным успехом у дам. Он их прямо подряд сшибал, и завистники прозвали его Щелбанчиком. Ибо никакая приличная ёлка не обходилась без него, и всюду он ныл и твердил, что является заколдованным принцем. Дамы принимали его совсем за другого: кормили его, поили, катали в карете и на пони с бубенцами; одевали его, открыли ему счета в сорока банках – большего он не хотел от дам. Во-первых, ему не хватало мужского гормона: у лилипутов частенько случаются разные напасти-мордасти. А во-вторых, при поцелуях у него привычно вывихивалась нижняя челюсть, и приходилась звать лекаря.

Одна простушка все же решилась взять его в оборот – уж больно он ей показался выгодной партией.

— До меня дошли слухи, принц, что вы – великий мастер по уничтожению крыс и мышей…

— Разумеется, — важно ответил ей Щелбанчик, потому что выдавал себя за Щелкунчика. – Вас донимают мыши? Нынче же буду у вас!

Прибывши к даме, Щелбанчик рассыпал на полу в кухне какую-то отраву и назвал это химическим оружием новейшего поколения: бинарным. Нужны лишь два компонента: отрава и мышь. Каждый же из них по отдельности – безопасен.

Не слушая про мышей и не в силах больше себя сдерживать, хозяйка дома – а она была пышная особа – навалилась на Щелбанчика и чуть не задушила его в грудях вместе с челюстью, которая после этого случая стала прочнее держаться на месте.

— Сударыня… сударыня…. Я должен открыться, — забормотал плененный Щелбанчик. – На мне лежит еще одно заклятье…

— Как? Еще одно? Какое же?

— Если я поцелую вас, я превращусь в медведя, — печально сказал Щелбанчик.

— О Боже? Вы не шутите? Неужели в медведя?

— Да. И вы тоже. Обыкновенное чудо, — пожал плечами Щелбанчик, надевая цилиндр и направляясь к выходу. – Честь имею, сударыня.

 

 

Эдипов комплекс

 

 

— Ему давно пора рога наставить, — сказал Кот Баюн. – Такая девка пропадает.

— Срамота какая, — согласилась Баба Яга, выскребая экскременты из ступы. – Бомжует и с родной сестрицей живет. Родители пьянствуют. Это какая же будет генетика?

— Это такая выйдет генетика, — каркнул Кащей, — что соединятся ущербные рецессивные гены. И выйдет очередной урод, которых в лесу и без него достаточно..

— Надо бы наставить ему рога, — промурлыкал Кот Баюн. Кащей не раз грозился кастрировать конкурента, но больше пугал.

— У меня доминантные гены, — Кащей выпятил грудь. Звякнули латы, упало забрало. – Я долгожитель – я и наставлю.

— Я налью ему в копытце макового отвара, — придумала Баба Яга. – И он поспит.

…- Не пей из копытца, Иванушка, — упрашивала Аленушка, опасаясь родительских генов.

Но тот напился и вырубился, а проснулся рогатым.

Иначе и быть не могло, когда перед Аленушкой предстал Железный Богатырь, почти Дровосек, в латах и при мече.

Сынка, народившегося в дальнейшем, нарекли, по бедности воображения, Иваном.

Тот, не признавая рогатого братца за папу, за дядю, и даже за тезку, пробился в эшелон царевичей, ибо в нем пробудился Эдипов комплекс, и знал он, как уязвить настоящего отца.

И уязвил, привез за собой Премудрую невестку, которая совершенно сжила со свету свекрухиного козла, который давно попивал и попахивал, хотя попробовал только раз. Отсюда мораль.

 

 

Яма и Дамба

 

 

Строительство Дамбы снова приостановилось.

Федеральное правительство выделило колоссальный транш, и руководство ломало голову:

— Освоим ли?

— Глаза страшатся – руки делают, — отозвался один из прорабов. – Не так страшен черт, как его малюют!

Он знал, о чем говорит.

И все взялись осваивать транш, который усваивался с неимоверной скоростью.

Когда он усвоился, приехала комиссия – разбираться, куда он пропал.

Помимо исчезновения транша выяснилось, что значительная часть уже готовой насыпи рассыпалась, лишенная опор, оград и преград.

— Известное дело – Дамбо, — объяснил комиссии все тот же прораб. – Как сейчас вижу: ночь. Мы, стало быть, палим костерок, отдыхаем после рабочего дня, умаялись. Корюшку жарим. И тут вдруг он – летит! Розовый-розовый!

— Кто – летит? – не поверила федеральная комиссия.

— Да слон же с ушами, — прораб даже удивился такому невежеству. – Зовут его Дамбо. Он машет ушами и летает, он из цирка.

— Мы-то все знай твердили: дамба, да дамба, — подали голос другие участники. – Заладили. Вот он и решил, что его зовут. И явился, не запылился.

— Да как рухнет, приземлившись! – закричали третьи, тараща глаза. – Вся работа насмарку. Этакий слон, с ушами. Как у орла! Все и рухнуло. Вон какая яма!

— Ну, хорошо, — согласилась комиссия. – Мы тоже знаем розового слона. И видим яму. Но где же все-таки транш?

— Так он и унес его, этот Дамбо, — воскликнуло руководство. – Содрал с нас за билеты – не даром же ему выступать. Циркачи, известное дело! Ловкая публика.

 

© июль — сентябрь 2004