Броуновское движение (ЖЖ 2003-2006)

 

 

Броуновским движением заняты мои мысли-воспоминания. Этих воспоминаний и мыслей, веселых и не очень, не сосчитать.

Милицейский И-Цзин

На днях (ночах) мне приснился сон. В этом сне меня агитировали превратиться в другое существо, а когда я спрашивал, в какое — молчали. С виду эти создания были людьми, но попадались и собаки с кошками. И вроде был один медведь. С ними я не разговаривал. Все эти твари обладали способностью мгновенно растворяться и вновь возникать; кроме того, они столь ловко убалтывали обычных человеков, что те незамедлительно — благо от них требовалось только согласие — становились такими же. Они множились в ужасающем темпе, и даже с предметами стало что-то происходить. Например, когда я сбежал на улицу, потому что уже не был уверен в сущности собственных домашних, там оказалась белая табуретка, стоявшая посреди проспекта на двух ножках, под углом. А мои уговорщики не отставали. Наконец, развеселенные моим бесполезным упрямством, они стали выкидывать новые фокусы. Стоило мне взяться за какую-нибудь вещь — папиросу или стакан — как эти предметы мигом испарялись. И вообще уже все вокруг летало и мерцало огнями, мостовая наклонялась, опереться было не на что. В небе обнаружились необычные летательные устройства: это были гексаграммы из Книги Перемен. Существа — и старые, и новообращенные — стояли на них неподвижно, со скрещенными на груди руками и взглядами, устремленными вдаль. Их становилось все больше. Желая прекратить сие бесчинство, я начал искать милиционера. Но милиционеры, как тут же и выяснилось, тоже плыли под облаками, скрестив на груди руки и стоя на китайских гексаграммах.

Последний Император

Я думаю, что не нарушу врачебную тайну, если расскажу нижеследующее. И Клятву Гиппократа не нарушу — тем более, что я давал не ее, а присягу врача Советского Союза, каковой никак нельзя считать правопреемником Гиппократа. Да и ее не давал, а только губами шевелил, как рыбка гуппи. И говорил совсем другое.

Когда я учился на пятом курсе, мы изучали психиатрию. И нам, ознакомления ради, поручали курировать больных. Как будто бы вести их, лечить, но понарошку, разумеется.

Мне достался человек, который жил в той больнице уже десять лет. При поступлении, как я выяснил из бумаг, он был буен, разбил молотком какие-то трубы во дворе, говоря, что нельзя живых закапывать в землю. Потом взял топор.

К моменту нашего с ним знакомства он был Императором Советского Союза. Потому что, по его словам, у него был золотой императорский радиоприемник. На голове он носил корону из фольги, но называл ее, правда, планетой Луной.

У нас завязался разговор.

— Императрица Иза, голая, лежит на знаменах, потому что Леонид Ильич Брежнев застрелил ее из ружья. А почему? А потому что ружье, топор, бревно. Все-то бомбят нас, гречневой кашей с говном. Ворона полетела — ко-ко-ко-ко!

Помочь ему было трудно, а для меня — тем паче, но я добросовестно стал его курировать.

На следующий день мы сели на диванчик, и он достал лист бумаги, взял ручку. Император, называя меня Сергеем Сергеичем, нарисовал аккуратный круг, поставил в центре точку и протянул от нее лучи так, что получилось нечто вроде колеса со спицами. Он ткнул в центр и сказал:

— Смотри, вот это океан.

И пустился в объяснения.

В какой-то момент я похолодел, ибо вдруг заметил, что начинаю его понимать.

Больше я к нему не подходил.

Краб

Однажды, очень давно, в посудную лавку явился слон. Слоном был я, посудной лавкой — кухонька в хрущевке, где нас с невестой ждала будущая свидетельница нашего брачного ритуала. Предвкушая церемонию и заранее празднуя оную, мы сели пить. Посудная лавка была очень тесная, повсюду торчали полки с банками, коробками и безделушками.

На одной из полок был Краб.

Это был настоящий засохший Краб, которым хозяйка квартиры очень дорожила. Он прибыл к ней откуда-то из-за океана, что было диковиной на первом году перестройки.

Мы все смотрели на Краба, радовались ему, улыбались ему. Мы пили за него.

Краб был большой и колючий, в его взгляде читались неодобрение и тревога.

Наконец, слон начал подниматься из-за стола, сопровождая подъем угловатыми телодвижениями. Одним из телодвижений слон задел полку с Крабом.

Мы все следили за его падением, которое происходило, как в замедленной съемке. Прекрасное мгновение остановилось. Ловить его было бессмысленно, он бы рассыпался вмиг. Но он и так рассыпался, ударившись об пол, он разлетелся на тысячу кусочков, в пыль.

После долгого молчания мы занялись бесполезным делом: стали разыскивать уцелевшие части. Их все не было, и наконец одна-единственная нашлась под столом. Это была нога, бедрышко. Мы, полные скорби, взяли останок и внимательно рассмотрели, прощаясь с иллюзиями.

На внутренней стороне бедрышка мы увидели надпись, о существовании которой никто раньше не подозревал.

Это было одно слово.

«БЫЛ».

Поли-карпы

Не каждому повезет ловить карпов в Версальском пруду, а мне когда-то повезло.

Нас с женой и приятелем приютила одна добропорядочная семья: он, она, трое детей. Низкий им поклон, но французское гостеприимство несколько отличалось от привычного русского. Короче говоря, нам отчаянно хотелось жрать, погрубее и побольше, а денег было в обрез, так что даже Эйфелева башня запомнилась не чем-нибудь, а тем, что мы сидели под нею и трескали «Завтрак туриста». Наконец, пригревшее нас семейство решило устроить пикник. Мы возликовали. Приехали в Версаль, погуляли по парку, расстелили скатерочку. Наши благодетели достали салатницу с чем-то красным, мясного вида, и я был уверен, что это какой-нибудь особенный фарш, но скоро выяснилось, что это помидоры с чесноком, пропущенные сквозь мясорубку. И мы окончательно разочаровались в жизни. А потом заметили карпов.

Их была пропасть, прорва; вода прямо кишела ими, стоило бросить булку или вообще что-нибудь показать. Здоровенные, матерые звери лет по триста каждый. Ну, и наш человек всегда найдет винт, подходящий к гайке. Вместо винта мы подобрали пустую пивную банку, отодрали колечко, раскорячили, присобачили к веревочке. Этот гад, который клюнул, мигом сожрал колечко; мы начали искать новое. Глава семьи, до конца не веривший, что советские варвары не шутят и собираются нанести некий ущерб, поначалу с тревожной благожелательностью нам подмигивал. Но когда увидел, что мы тащим карпа, запаниковал. Пикник свернули быстро, эхе-хе.

Прощай, оружие

Козлиные психоаналитики утверждают, будто интерес к огнестрельному оружию проявляют только особи мужского пола. И только мальчики играют с пистолетами, кинжалами, дубинками и прочими вещами, так как это «удлиняет» им фаллос. Более того — даже менты поигрывают дубинками по этой самой причине. А обезьяньи самцы, охраняя стадо, рассаживаются мордами на все четыре стороны света, с полуэрегированными членами, которые напоминают, по утверждению известного доктора Щеглова (в одно время — моего учителя), баллистические ракеты на боевом дежурстве: пример аналогового мышления. Все это чушь. Как бы не так. Дочка пристала ко мне: купи пистолет, с пульками. И выбрала самый длинный. Тут-то все и не заладилось. Во-первых, продавщица ушла на 15 минут, которые неизвестно, когда начались. Во-вторых, когда она пришла через полчаса, выяснилось, что у пистолета надо передергивать затвор, что было под силу только дюжему мужику. Поскольку я не дюжий мужик, пистолет развалился на части, и мне пришлось его купить. После этого мне пришлось купить второй пистолет, исправный, потому что ребенок надулся, запахло грозой и прочими бедами. И вот я мудак мудаком шагаю по улице, размахивая двумя пистолетами, один из которых — размером с добрый помповик. Дома случилось «в третьих». Пистолет был заряжен, и я выстрелил себе в ладонь, чтобы выяснить, не выбьет ли он глазик какому-нибудь котенку. Оказалось, что он выбьет не только глазик из котенка, но и мозги из мамонта.

Песни ушедших времен

Когда в электричке запели в очередной раз, я подумал, как быстро мы забываем вещи, без которых прежде не мыслили своего существования. Еще два года тому назад я катался на работу в пригород и всякий раз, приближаясь к Лисьему Носу, изображал засыпание. Мне не удается заснуть в электричке, но я удовлетворялся законным правом на дремоту и усердно ее изображал. И тут в вагон входил кряжистый человек с баяном. В его репертуаре значилось только одно блюдо: песня «Малиновый звон», и сам он был с малиновым лицом; эта песня давно уже сделалась неотъемлемой частью придорожного пейзажа. Малиновый мудозвон пел очень громко, это многим нравилось, ему щедро подавали и говорили «бис», а я бормотал рифму к «бису».

А потом появлялся Валентин. Этот человек существовал исключительно в поездах, он бродил по ним и собирал бутылки, но с какой-то таинственной целью, не на продажу или не только на продажу, потому что брал всякие, даже пластиковые. И пел он тоже не ради денег, потому что никаких денег его пение не стоило, никто ему ничего не давал, он просто кривлялся в дверях, будучи в неизменно приподнятом настроении, и что-то рычал, а мотив угадывался не сразу.

Однажды, когда он был в особенном ударе, Валентин громко сказал, что учился в итальянской школе, и очень медленно, с гримасами и приседаниями, исполнил Мамбу-Италию. Но потом зарыдал и признался, что все наврал.

Как-то раз он явился с найденным на помойке черным зонтом. Этот зонт, весь в рваных дырах, совсем разрушился и свисал с ломаной ручки сплошным полотнищем, подобно развернутому флагу «Веселый Роджер». Оказалось, что это не просто счастливое приобретение, а реквизит, приспособление для драматической импровизации. Валентин, ломаясь и содрогаясь в корчах, затянул песню, из которой все стало ясно. «Главней всего, — пел Валентин, — погода в доме! А все… другое… суета! Лишь я! И ты! А все, что кроме! Легко уладить с помощью зонта!»

И подмигивал, потрясая зонтом.

Чунга-Чанга

На даче у нас полно всякой живности, и даже есть попугаи, но не вольные, а в клетке. Милые птицы! Именно с попугаем был связан мой первый в жизни диагноз. Не мой, конечно, а той несчастной тетки, которой я его поставил. Я учился на шестом курсе, и весь наш курс, как водится, «бросили» на грипп. Пришел я в поликлинику, получил бумажку с адресами и пошел. Знал я уже достаточно, и меня прямо распирало. У тетки этой, которая стояла в списке первым номером, было черт знает, что такое. Болела она давно, кашляла, сморкалась, но все это было как-то запущено, стёрто. И еще у нее жил попугай, который немедленно сел мне на руку и начал сдирать обручальное кольцо, больно сделал.

Я и влепил этой тетке орнитозную пневмонию.

Орнитоз — опасная дрянь, переносится птицами, нужно в больницу. Там пневмония, желтуха и что-то еще. А в комнате было темно, настороженность медицинская у меня была что надо, и мне показалось, будто у тетки желтые глаза. Ну, а такой пустяк, как наслушать хрипы клистирной трубочкой — это раз плюнуть. И плюнул я на ладони, написал про орнитоз, мстительно поглядывая на попугая, и бодренько вышел, посулив тетке веселую жизнь. К ней сразу машина поехала. Потом, недели через две, я эту особу повстречал в поликлинике. Она сидела в очереди на прием. И сразу ко мне метнулась: «Чем это, доктор, вам моя птичка не понравилась? » К ней, оказывается, инфекционист приехал и говорит: «Ну, показывайте вашу птичку, где тут она у вас».

Уже потом, заматерев, я усвоил следующую истину: после института кажется, будто всё знаешь. Через пять лет понимаешь, что не знаешь ничего. А еще через пять обнаруживаешь, что ничего знать и не надо. Это меня отчим научил, знаменитый районный доктор.

Про Брежнева

Недавно, в День защиты детей, мне почему-то вспомнилось про то, как умер Брежнев. Умер он так: я учился на втором курсе, и в день, когда его должны были препроводить в положенную нишу, у меня была физкультура. Физкультура в медицинском институте — дисциплина совершенно невыносимая, и бывалые мужики, отслужившие в армии, уверяли остальных, будто даже там с ними ничего похожего не делали. Такое, кстати, я часто слышал от них по самым разным поводам. В общем, мы явились к физкультурнику и возмущенно заявили, что не видим возможности заниматься в столь траурный государственный день несерьезными прыжками и провокационными подскоками. Физкультурник, мрачно жуя некую снедь, посмотрел на нас исподлобья и махнул рукой, посылая предаться скорби навсегда и с размахом. И мы пошли печалиться в пивной бар без имени и рангов наценки, но мы-то знали, как он назывался, он был «Кирпич», «14-я аудитория», так как всего аудиторий в институте было 13.

В Кирпиче было пасмурно и торжественно. Халдеи переговаривались шепотом, народу было очень мало. Люди сидели почти приличные и суровые, они тихо беседовали над непочатыми кружками. Работал безутешный телевизор. Мы выпили наше пиво и вышли на улицу. В эту самую минуту маршальский гроб поволокли к чертям, вниз, и Главный Черт, по всей вероятности, до того расчувствовался, что сделал Королевский Подарок и остановил-таки прекрасное мгновение, чего в свое время так яростно добивался Фауст. Все застыло. Мы с приятелем тоже остановились, и весь тогда еще Кировский проспект застыл, и люди, набрякшие в окнах, точно виноградные лозаньки, тоже застыли, и флаги поникли, и птицы расселись по крышам, и времени не стало. Но один человек продолжал идти. Мы не успели рассмотреть его лица. Сейчас я об этом очень жалею. Он шел очень быстро, пригнувши голову, одетый в дешевую куртку с капюшоном. Руки держал в карманах. А весь неподвижный пейзаж выл на разные автомобильные голоса. Какая-то бабулька прошипела: — Остановись! Вождь ведь!

Но он шел, и прошел, и свернул за угол, и ушел. Вообще, смерть любого вождя окутана тайной. Например, на стене нашего терапевтического корпуса, если присмотреться, можно было прочесть надпись, сделанную углем в полуметре от земли: «Здесь умер Ленин». Не знаю, кто и почему это написал.

Архетипы коммунального благоустройства

Дворик у нас непрезентабельный; ничего-то в нем нет — ни качелей, ни горок, ни лавочек. К тому же там постоянно пилят деревья, которые еще не успели упасть сами и не выбили стекла в окрестных домах. После лесораспилочных работ остаются Колоды. Они никогда не пустуют, на них постоянно сидит и общается кто-то, кого я в другое время нигде не вижу. Спустя какое-то время Колоды куда-то исчезают, но скоро появляются свежие. Это я к тому, что выглянул сейчас и увидел новые лица. Они уже чистят рыбку. Дольше всех продержалась позапрошлогодняя Колода. Ее даже культурно поставили на попа, а вокруг расставили чурбачки поменьше, будто бы стулья, но их быстренько разметали за ненадобностью и греховностью земной роскоши. Прошлой осенью я выглянул и увидел вокруг этой Колоды троих. Они разговаривали. Одного я узнал, это был очень известный в округе человек, я часто его видел возле аптеки, причем в самые ранние часы, но ему уже и тогда бывало вполне нормально. Меня всегда, когда я его видел, поражало, что он еще жив. Спустя полчаса я обнаружил, что беседа закончилась, потому что тот самый человек, главный рассказчик, лег на колоду и лежал. Друзья ушли, а он остался один, одетый не по сезону: в легкую футболку, домашние штаны и домашние тапочки. Он не совсем лежал, он, скорее, застыл в позе олимпийского бегуна, подавшись вперед. Одна нога была отставлена кзади, и тапочек отклячен. Щекой он лежал на колоде, а руки свесились по ее бокам до самой земли. Он пролежал так два часа, был ноябрь, накрапывал дождик. Я вышел посмотреть, живой ли он. Он громко храпел, пуская пенные слюни, но в том ли жизнь? Когда я посмотрел в окно в четвертый раз, картина была очень грустная, все пропитанная одиночеством, разбухшая от сырого экзистенциализма. Двор был пуст, и даже Колода куда-то скрылась. В центре двора стоял и урчал маленький медицинский рафик. Он не трогался с места и был похож на последнего в мире жука. Внутри него решали, как быть. Я будто слышал каждое слово, все аргументы и контраргументы перед лицом дремлющего факта. Наконец, там решили, что береженого — то есть, их самих — Бог бережет, попятились и уехали. Увезли.

Сексуальный Мемуар

Как-то раз мне сильно захотелось сделаться сексопатологом, благо такая возможность вдруг появилась: меня послали на курсы. Но черта с два я им стал, потому что полученные корочки были дрянь. Они лишь уведомляли мировое сообщество о том, что податель сего осведомлен в существовании сексопатологии как научного факта. Но я все внимательно прослушал, а послушать было что, ибо с нами занимался Доктор Щеглов. Мне особенно запомнилось процитированное им определение сексуальной нормы, которое он, похоже, полностью разделял: «Норма — это то, что делают ДВА (! ) ВЗРОСЛЫХ (! ) ЧЕЛОВЕКА (! ) с обоюдного согласия и при закрытых дверях». Дальше, как он выразился, они вольны кукарекать на люстре — и ничего.

В общем, курсы были очень интересные, но пользы от них вышло шиш, а мне ужасно хотелось применить полученные знания на практике и что-нибудь заработать. И вот я немного заработал: меня подрядили в школу читать факультативные лекции по сексуальному просвещению. Для десятиклассников. Это мне удружила жена, которая тогда работала в этой школе и подбила на сексуальное просвещение классную руководительницу.

Я внедрился в прогрессивную школу и с честью справился с заданием, прочитав десять лекций: пять для мальчиков и пять для девочек. Оплачивал это мероприятие Родительский Комитет. Уроки протекали довольно забавно. Я убедился, что отроковицы гораздо смышленее отроков. Они задавали правильные вопросы о контрацепции и очень внимательно слушали. А придурки мужского пола ржали и спрашивали, передается ли по наследству гомосексуализм. Когда я нарисовал оси абсцисс и ординат, желая показать им кривую женского оргазма, они пришли в неописуемый восторг, узнавши нечто памятное из курса алгебры-геометрии, по которым у меня, кстати сказать, всегда были двойки. Один вынул фотоаппарат и стал меня снимать, а когда я осведомился, зачем он это делает, сказал, что будет продавать меня в подземном переходе под видом порнушки, хотя я был в свитере и штанах, а не как-нибудь там, в угоду теме.

Между прочим, я оказался неплохим педагогом. Прошло время (сколько положено), и в классе случилась беременность, которая образовалась неизвестно от кого, а классная руководительница вышла замуж за ученика, самого здоровенного.

Слово да Дело

Есть у меня старинный приятель Миша, мы подружились еще в детском саду, а потом за одной партой сидели. И жили в соседних домах. У него среди прочих странностей была одна забавная: он ходил с бритвочкой и вырезал ею маленькие гробики. Рисовал их шариковой ручкой, штриховал, а потом вырезал, штук по 10-20. Бывало, сидишь и скучаешь, а тут тебя сзади толкают: записка пришла, тюремная почта. Развернешь бумажку, а оттуда высыпается кучка гробиков. И Миша уже оглядывается с первой парты, улыбается, доволен.

Потом мы с ним вместе ездили в институт — он, правда в свой, химико-фармацевтический, а я в свой, медицинский. Но они были рядом. Однажды мы с Мишей напились до изумления, и утром нам было очень скверно. И я предложил ему пойти на лекцию не к себе, а к нам. Миша не возражал, ему было все равно. И мы пошли.

Лекцию я вижу и слышу, как сейчас, она была по анестезиологии: можно расслабиться. Аудитория, в которой ее читали, была выстроена амфитеатром. Наша группа всегда сидела на самом верху сбоку, на балкончике, и снизу нас было не видно. Под нами на стульчиках сидели сотрудники кафедры: ассистенты и аспиранты, которые за каким-то чертом должны были прислуживать на лекциях, хотя чего там прислуживать — тряпку намочить, с доски стереть, плакат повесить. Ну, да профессора же не заставишь. И вот мы с Мишей расположились наверху. Нас было мало на челне: справа от меня Миша, дальше я сам, а слева — Серёня. Серёня был огромный бугай от сохи, с дегенеративным лицом, про какие говорят, что с такой рожей полагается поднимать кулацкий бунт. Может быть, он его где и поднимал, дремучий был пролетарий, не то крестьянин; он не доучился потом, ушел обратно на завод махать кувалдой. Он тоже был с серьезного бодуна, но у него бодун принял причудливую форму: Серёня вдруг стал писать лекцию. Он строчил, словно швейный Зингер дерюжку, записывая слово в слово, со знаками препинания, и ни хрена, конечно, не разумея в написанном. Это была разновидность медитативного созерцания.

Я скучал, Миша достал фармацевтическую тетрадку и стал рисовать гроб. Тогда я вынул ручку и написал ему в тетради слово из трех букв. Миша оставил гроб в покое, невозмутимо извлек бритву и начал вырезать это слово. Вырезав, он с победным видом подложил его мне. Я, ни секунды не задумываясь, взял слово и положил его перед Серёней. Бег Серёниного пера прервался. Он тупо смотрел на свалившееся с неба Слово, стараясь осмыслить его семантику, фонетику, употребляемость и табуированность. Потом, так и не осознав до конца, но возмутившись посягательством на свое пробудившееся не к месту студенческое рвение, он прицельным щелчком отправил его вниз, за перила. И клочок полетел, порхая, кружась и перекувыркиваясь, словно радостный мотылек или птица счастья, несущая людям Слово, и Слово дошло до людей, не растеряв ни единой из имевшихся в нем трех букв. Оно дошло до коленей заведующей учебной частью, которые были туго обтянуты белым халатом. Слово впорхнуло ей в руки. Потом нас позвали в подсобку, и эта мегера, о свирепости которой ходили легенды, тыкала нам в нос этим Словом, которое она положила в футляр из-под очков. В этом было нечто метафизическое.

Представление ко Дню Победы

Эта замечательная история произошла, когда я учился в 5 классе. Намечалось родительское собрание. И нашим многомудрым учителям пришла в голову больная мысль показать родителям какую-нибудь развлекательную сценку. Силами, разумеется, не своими, а нашими. Несуразность затеи была хотя бы в том, что эта сценка задумывалась как единственная, и само собрание было обычным, никак не связанным с каким-то событием.

Выступать поручили мне и другу Коле. А мы незадолго до того прочитали с ним детскую повесть, по-моему — Голявкина, про войну. Там двое мальчиков поставили патриотический спектакль Один играл Гитлера, а второй — немецкого генерала. Они общались на мотив «Все хорошо, прекрасная маркиза». Генерал, стало быть, докладывал Гитлеру, что все хорошо, но потом выяснялось, что все не так уж и замечательно.

Мы где-то раздобыли телефонные трубки с болтавшимися шнурами, я подрисовал себе акварельные гитлеровские усики, и мы выступили. Я не знаю, насколько это понравилось родителям, но учительнице понравилось чрезвычайно. Настолько, что она, когда до нее дошла очередная разнарядка, решила включить эту сценку в программу крупного пионерского слета. На тему «Любви, комсомола, весны», или еще какой-то хрени. И мы подготовились. Мамы сшили нам эсэсовские повязки, со свастикой. Красивые, красные с черным, совсем настоящие. Я вторично нарисовал себе усики. И мы пристроились в нашем актовом зале, ряду так в четвертом, ожидая, когда нас пригласят на сцену. Вокруг — море галстуков, знамена, барабаны, ленин совсем молодой, завучи, вожатые, гости из горкома-райкома. А мы сидим среди этого великолепия при свастиках, и я себе челку зачесываю накосо, у меня тогда еще была челка. Но про нас забыли. И мы так и просидели весь слет, с повязками и усами. Может быть, у друга Коли была даже какая-то фуражка, но сейчас не вспомню, ручаться не могу. Только однажды какой-то хмырь из ребят постарше ткнул в меня пальцем и заорал: гляди, Гитлер! Больше никто не ткнул.

Яростный стройотряд

Увидел человека в стройотрядовской куртке. И сразу созрел написать о явлении, которое занимает свое скромное место среди других лагерно-тюремных историй, коим оно, конечно, не чета, а просто дальний родственник. Я давно хотел рассказать про колхозную жизнь 1-го Ленинградского медицинского института, но чувствовал, что не справлюсь с солженицынским жанром. Так что художественного рассказа не будет, а будет краткое описание.

Сколько я ни рассказывал про этот лагерь, никто мне не верил. Все думали, что я преувеличиваю. Ну, пускай думают дальше. Итак, представим себе хрестоматийно-экскурсионный Павловск. В нескольких километрах от дворцов и тенистых аллей мы видим унылые морковные поля и маленький островок, на поверку оказывающийся скоплением одноэтажных бараков с нарами и прочими прелестями. Вокруг островка — колючая проволока. Начальники на этом островке — студенты старших курсов. Я много раз слышал, что в годы войны свои родные полицаи оказывались гораздо страшнее иноземцев, им даже немцы удивлялись. Здесь — то же самое. Эти люди, в бушлатах с эмблемами, по фамилии Сахар и Дровосеков (может быть, прочтут) — без пяти минут доктора. За брошенное им обидное слово — наряд. Десять нарядов — пошел вон из института. Выпил кружку пива в Павловске (если еще отпустят туда в «увольнение») — пошел вон из института. Написал на конверте обратный адрес «Концлагерь «Глинки-80» (это селение такое, Глинки) — пошел вон из института. «Пошел вон из института» в 1980-81-82 и так далее году означало немедленное поступление в другую структуру с вероятной командировкой на юг.

Тех из нас, кто не выполнял «норму» (метров двести морковки), зачисляли в Золотую Роту, которую кормили в последнюю очередь, поднимали раньше других, а к ночи выстраивали на плацу на ночь и заставляли распевать самодельный гимн «золоторотников» про то, какие они плохие, но обязательно исправятся на радость советской власти. «Не кочегары мы, не плотники, да! А мы сачки-золоторотники, да! » Когда же в лагере вспыхнул гепатит, доктора-начальники вместо того, чтобы закрыть эту морилку, как полагалось, замяли дело. В город, понятно, не отпускали, и мы с тоской смотрели на огни далекого Купчино: 30 километров могли с тем же успехом быть 300-ми. И все это — под завывание Пугачевой «Я вам спою еще на бис», на утренней поверке. Нас будили этой песней, и я до сих пор вздрагиваю, когда ее слышу.

В общем, никакой комсомольской романтической псевдовольницы с идиотскими гитарными песнями и зовущими далями у нас не было. Вольница наступила через месяц с гаком — сущий дембель. У нас с друзьями уже была припасена бутылка водки, но мы по-прежнему боялись ее пить. Нас уже всех распустили, а мы все боялись. Наконец, один наш товарищ отправился в деревенский сортир, прихватив с собой бутылку. Мы напряженно ждали. Его долго не было. И вот он вышел, одобрительно мыча и вытирая губы. Он делал приглашающие жесты, предлагая нам войти в сортир. И мы вошли. Бутылка стояла там. Возле дырки, на бумажке, лежали вафли. Он нам их оставил, друзьям. И колхоз закончился.

Ку-клукс-клан

Я думаю, что после этого воспоминания у меня поубавится прогрессивных друзей. Но, собственно говоря, какого дьявола? Я про негров. Я не расист, потому что быть расистом глупо. Но. В 1990 году состоялся наш первый семейный выезд за границу. До Берлина доехали без приключений, если не считать приключением молодого человека по имени Олаф, который курил сигары и похвалялся прочтением романа «про первый оргазм автора». Помимо этого, он лез себе в штаны и чесал задницу при молодых и красивых женщинах. А после этого поезда мы сели в другой, под названием «Берлин — Париж».

Мы вообще были полные лохи, дураки, мы не сделали резу, не поменяли денег и попали во второй класс. И там были негры. Штук восемь. Они вели себя очень плохо. Они пили дешевое вино, выковыривали грязь из междупальцевого пространства и безостановочно говорили. Я употребляю глагол «говорили», имея в виду другой, более крепкий. От них пахло. Они смотрели на нас, как черт-те на кого, хотя сами являлись студентами нашего родного и, увы, неразборчивого, Сангика. Когда на горизонте показалась Эйфелева башня, моя жена не выдержала. У этих негров было полное купе алюминиевых кастрюль. И она, изъясняясь на хорошем французском языке, осведомилась, зачем им столько. «На все племя? » — спросила она. Негры обиделись.

А через три недели мы поехали обратно. Мы думали, что обратная дорога окажется ничего, но ошиблись. Этих самых личностей мгновенно набилось полное купе, и они начали «разговаривать». В Бельгии прицепили новый вагон, и мы сбежали в него, к полнейшей оторопи натовского офицера, с которым сразу же познакомились и едва ли не выпили. Однако самое интересное началось, когда мы пересекли нашу границу. В Бресте. Мы же до чертиков оголодали в этом поезде. И вот советские доброхоты прицепили вагон-ресторан. Мы сели и заказали курочку с рисом. И борщ. Тут же подсел очередной негр, и жена моя бросила вилку. Но тут на помощь пришел советский официант:

— Ты куда сел, обезьяна? — заорал он. — Ты что, не видишь, что тут люди сидят?

И указал ему место под декоративной пальмой. Жена расчувствовалась.

— Спасибо, товарищ, — сказала она официанту.

— Так свои же, ёптыть, — расплылся тот.

Античный Мемуар

В детстве я мечтал стать артистом. Я даже сыграл Волка в детском саду, чем страшно горд, потому что был единственным Волком среди толпы одинаковых зайчиков и поросят — если не считать, конечно, подвыпившего Деда Мороза.

Видимо, я уже тогда хотел пиариться — первый звоночек.

Правда, я никогда не умел влиться в коллектив, ни в один, и всегда предпочитал находиться в некотором отдалении от группы. Не влился я и в «капустную» команду Первого Ленинградского мединститута, хотя поспешил примкнуть к ней, рассчитывая на симпатии дам и всеобщее восхищение.

Когда я учился на втором курсе, мы разыграли самопальную пьесу с аллюзиями на Древнюю Грецию. Там много кто был: Атлант, Музы, еще какой-то черт, а я был Прометей. Мы выступали перед огромным зрительным залом, который, по любопытному стечению обстоятельств, нам исправно предоставлял Дом Культуры им. Шелгунова, для слепых. Уже за полкилометра было слышно, как щебечет ориентировочная птичка.

Пьеса была, признаться, полная дрянь. Но очень смелая и вольнодумная по тем временам, за что и потерпела сокрушительное поражение. У нас играли разные талантливые ребята — например, Эскандер Умаров, большой умница и мастер блица, впоследствии снявшийся в «Днях Затмения» у Сокурова. Был певец Тиглиев, умерший в 90-х от загадочной афганской инфекции, был Макс Белоцерковский, с чьего попустительства меня спустя годы уволили из ревматологического центра. Много кого было, но ладно.

Роль Прометея была самой опасной. По сценарию, Прометей был стукач. Он ходил с фонарем, олицетворяя свет истины, а на самом деле стучал на всех своих друзей, богов и полубогов. Меня раздели до трусов и нарядили в черную хламиду, очень легонькую и, как мне мерещилось, сексуальную, шелковую, подпоясанную красным кушаком. Я должен был выступить с монологом, крайне провокационным, но я этого, дурак, не понимал. И очень волновался.

Перед спектаклем все артисты полоскали горло водкой, чтобы громче и чище говорить. Полоскали и выплевывали ее прямо на пол, за кулисами, но я уже тогда не мог помыслить выплюнуть водку, и я ее глотал, и наглотался изрядно. К началу спектакля я полностью отождествился со своим героем. На беду, у меня в ту пору болели уши, оба, простудился, и мне казалось, что я говорю очень тихо.

Я выскочил на сцену и выступил.

Потом мои знакомые сказали мне, что орать — столь упоенно — то, что я орал, может либо дурак, либо стукач. Дураком меня считать было проще, но стукачом — осмотрительнее. Поэтому меня стали считать стукачом, хотя текст роли писал не я, а наши комсомольские руководители, запевалы самодеятельности, и все они пошли в ординатуры-аспирантуры, а я пошел неизвестно куда.

И не жалею.

Больше спектакль ничем не запомнился, разве что последующим безудержным пьянством, во время которого я тщетно пытался склонить пианистку к непродолжительному сожительству.

Момент истины

Я ликую, танцую, пою, выделываю всякие штуки. Оказалось, что судебная повестка, которой я здорово испугался несколько дней тому назад, вовсе не страшная. Меня не ловит военкомат, меня не грабит налоговая инспекция и я никого не убил, забывши потом по врожденной безобидности. Меня хотят видеть свидетелем по делу из нашей больницы, в которой, едва я оттуда уволился, выяснилось, что тетенька-бухгалтер присвоила 150 тысяч рублей народных денег, тварь, а мне отказала в матпомощи на 300, но не тысяч. Надеюсь, что судят ее по последнему пункту. Но я уже ее простил и никуда, разумеется, не поеду.

Вообще, мой опыт общения с карательно-судебными органами весьма небогат.

Лет пятнадцать назад меня позвали в милицию, где полным ходом шло следствие. Какие-то черные негодяи залезли в районную прачечную и украли там белье, в том числе и мое, в цветочек. Поскольку Карлсона на них не нашлось, за дело взялись милиционеры.

В кабинете меня стала допрашивать юная девушка, сидевшая за пишущей машинкой и печатавшая до того плохо, что я даже предложил ей все напечатать сам. Суровый мужчина, стоявший у стенки и смотревший на все это, не выдержал и вмешался.

— Что вы можете показать по сути дела? — спросил он меня строго.

На это я ответил, что по сути этого дела я могу показать решительно все.

После этого они заторопились и стали меня выпроваживать, спросив напоследок официальными голосами:

— Считаете ли вы причиненный вам ущерб серьезным?

— Считаю, — подтвердил я их догадку и расписался в том.

На этом следствие, наверное, завершилось, и всех поймали.

Надеюсь, что их расстреляли.

Скоро в школу!

За пару дней до начала учебного года с моей женой произошел замечательный случай.

Она рассказывала о нем взахлеб.

В преддверии 1 сентября она повела дочку в магазин купить туфельки. Туфелек они не купили, зато пошли в Планетарий.

Там показывали компьютерный фильм из жизни доисторических рептилий, который можно было смотреть детям до 16 лет.

Сначала показали водоплавающую динозавриху, которая очень долго, со всеми подробностями, рожала наследника.

Потом показали, чем были спровоцированы эти роды, то есть половое сношение с динозавром-папой. При этом пояснили, что это соитие длилось 26 часов (интересно, откуда об этом узнали? ). Вокруг бегал годовалый динозаврыш, у которого на бегу зарождался Эдипов комплекс, и запыхавшийся батя отпихивал его конечностью.

Любопытно, что все киногерои проявляли неподдельные, живые, хорошо узнаваемые эмоции по типу своих человеческих потомков.

Затем на экране появился прародитель свиньи, про которого было сказано, что он, завалив свою жертву, имел обыкновение сразу же на нее гадить, чтобы хищные конкуренты побрезговали съесть. Тут же показали, как он это делал. К несчастью, сказали с экрана, находились хищники, которые не брезговали такой добычей и съедали не только ее, но и то, чем нагадил прародитель свиньи.

После этого было показано, как посрамленный и раздраженный прародитель свиньи убегает.

Ребенок проспал весь сеанс.

Наркотический Мемуар

Было и такое, чего скрывать, но было очень давно. Оказалось, что настоящая наркозависимость не вплетается в мою карму, хотя тогда я, разумеется, об этом не знал.

В этом деле мною руководил опытный товарищ, которого донельзя огорчали мои опасные выходки. Он уже знал, что за это бывает, а я не знал. И потому, например, смог позволить себе осведомиться на весь автобус, переполненный и душный: «А не забить ли нам еще косячка? «. Товарищ мой вжался в оледенелые двери, втянул голову в плечи и осторожно осмотрелся по сторонам, а после засвистел по-змеиному, готовый испепелить меня силою духа. Шел 1984 год.

В том же году мы разжились настоящим морфином, наследством чьего-то военного папы-врача. Нас было трое, но третьему мы с моим приятелем решили ничего не давать, а угостить портвейном, потому что и так мало. Мы засели на квартире, употребили захваченное и повели благодушный разговор обо всем на свете, утратив обычную желчность и обретя взамен любвеобильное благодушие. Примерно через час меня тряхнуло.

Не знаю, в чем было дело. Может быть, плохо промыли машину, а я был вторым в очереди. Может быть, возмутился мой юношеский организм, невинный и чистый. Как бы оно ни было, я лег на кушетку и начал дрожать так, что дребезжали весенние стекла. Температура подскочила до сорока, и я никогда не забуду внимательных взглядов друзей, которые склонились надо мной, будто грифы. В их искренне заботливых глазах читалась одна мысль: «Куда зароем мы его? » Наверное, я бредил, потому что не могли же они быть знакомыми с «Каменным гостем».

Зарывать меня не пришлось, и температуру сбили, но поволновались изрядно. Часа через два я сел и тупо уставился перед собой. Со мной можно было делать все, что угодно.

Моему приятелю сделалось угодно отвести меня на концерт, который давали «Мифы» и «Выставка». Я не спорил, послушно отправился во Дворец Молодежи, послушно прослушал все песни, послушно вышел на улицу.

— Отверни рожу, — шипел мой спутник. — Не смотри так! Тебя за один только вид винтить пора!

Подсаживая меня в автобус, он произнес последнее напутствие:

— Не дай тебе Господь хоть что-нибудь сморозить дома!

Он опасался не зря.

Утром, за завтраком, мать спросила:

— Что это с тобой было ночью?

Я честно удивился и сказал, что не знаю, поскольку и вправду ничего не помнил.

Оказалось, что ночью моя матушка встала по какой-то надобности. Привлеченный этим подъемом, я задал вопрос: «Что ты стоишь, как камень? »

Матушка смешалась и захотела узнать, при чем тут камень.

На что ей было сказано: «Мы, каменщики, всех, кто рано встает, называем камнями».

Охотничья история

Когда я в сотый раз перевел фразу про «тренинг общения с людьми», мне вспомнился вот какой случай. Это было в середине 90-х, когда я, ошалевший от безденежья и общей бесперспективности, принял участие в постыдном, многократно заклейменном предприятии. Я пристроился в контору, которая занималась печально известным многоуровневым маркетингом — то есть самочинным распространением товаров по пирамидальной системе. Я из принципа не буду называть эту компанию, чтобы ненароком не сделать ей рекламу. Но я, гад ужасный, оказался не самым последним учеником. Язык у меня был подвешен что надо, и дела кое-как шли, хотя и плохо, и в итоге все закончилось крахом, но это другая история. В общем, я набрал команду таких же придурков, каким был сам, и начал передавать им эстафету, натаскивать, науськивать и всячески дрессировать. Главной проблемой был, естественно, поиск клиентов, и мы здорово насобачились в отлове людей прямо на улице. У нас была разработана методика под невинным названием «соцопрос». Мы подходили с папочкой, беседовали с минуту о том о сем, нимало не интересуясь мнениями бедняги респондента. Все, что нам было нужно — это номер его телефона. Через пару дней в квартире жертвы раздавался звонок, назначалась встреча, и так далее, по накатанной.

И вот я повел свою группу в ближайший парк, чтобы показать, как это делается. Заметив чистенького, бедно одетого старичка, я сказал им: «Это, разумеется, не клиент и не работник, у него ни гроша за душой. Но в качестве упражнения давайте мы с ним побеседуем. Беседовать буду я, а вы внимательно слушайте».

Я остановил старичка, который смерил меня добрым взглядом поверх очков. Он охотно и вежливо согласился ответить на мои вопросы. Я раскрыл папочку, отбарабанил список, взял у дедушки телефон и собрался откланяться.

«Вы закончили?» — серьезно осведомился старичок.

«Да, это все,» — и я улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, раздумывая, в какую помойку мне бросить его анкету.

«Тогда у меня к вам есть вопросы», — сказал старичок, завел руку за спину и вынул из-за брючного ремня замусоленную Библию в мягком переплете, с какими ходят Свидетели Иеговы. Когда он раскрыл ее, она оказалась испещренной подчеркиваниями и пометками.

«Какое, по-вашему, тайное имя Бога? » — спросил старичок. Или еще что-то, в том же духе.

И я отвечал.

Salut!

Как-то раз, прогулявшись по Петроградской стороне, я вспомнил зачем-то про свою комсомольскую юность — как я в нее вступил. Это тем более странно, что не имеет ничего общего с Петроградской стороной.

Я не советую читать эту историю женщинам, хотя понимаю, что на советы мои плюнуть и растереть. Ну, мое дело предупредить.

Это было в 1978 году, в канун 60-летия ВЛКСМ. Я учился в восьмом классе, и время, стало быть, приспело: пора.

Нас было трое на челне.

Мы прибыли в райком, немного волнуясь. Нет — мы, конечно, не отличались особой идейностью, но и не каждый же день случается сменить агрегатное состояние. В общем, налицо была некоторая торжественность.

В райкоме к нашему появлению уже начали отмечать славное 60-летие. На столе стоял деревянный макет «Авроры», из-под стола несло коньяком. Шумел не то камыш, не то мыслящий тростник.

Нам задали вопрос про какой-то орден и тут же приняли в ряды, не дождавшись ответа.

И мы, как это ни грустно, воодушевились.

Мы вышли в осеннюю морось с распахнутой грудью, не без гордости выставляя на всеобщее обозрение оскверненные лацканы.

На троллейбусной остановке к нам приблизился мелкий, гаденький мужичок.

— Ребята, — сказал он хитро. — У меня для вас привет от трех лиц.

В нашей памяти еще были живы пионерские приветствия. Теперь, повзрослев, мы приготовились воспринимать приветствия в сомнительном свете комсомольского существования.

— От каких трех лиц? — спросили мы.

— От хуя и двух яиц, — ответил мужичок.

Тут романтика выветрилась и больше не возвращалась.

Проруха

Никогда не знаешь, как отзовется твое слово.

И не подстелишь соломки.

Несколько лет тому назад мне дали адрес одного литературного критика, в прошлом — сотрудника журнала «Нева», по имени-отчеству «Олег Палыч». Он, якобы, мог посмотреть мои труды и сказать о них что-нибудь вразумительное, а то и порекомендовать солидным людям.

Я, конечно, не возражал.

Олегу Палычу передали несколько рассказов, с которыми он ознакомился весьма оперативно и предложил мне зайти к нему — побеседовать.

Сидя за столом и мягко улыбаясь, он прихлопнул стопку листов ладонью и обратился ко мне так:

— Надеюсь, вы понимаете, что это не для печати.

Я не понимал, но не стал спорить — не стану и теперь, хотя все, что я ему дал, напечатали через пару лет после нашей с ним встречи.

— Вот это, например, — и Олег Палыч ткнул пальцем в мой рассказ «Убьем насекомых». — Как это нужно воспринимать?

Фраза, привлекшая его внимание, звучала так: «Мечта всей жизни — скреститься с каким-нибудь котом кастратом, сразу выйти на инвалидность и спать».

— Почему инвалидность? — с детским и строгим недоумением спросил Олег Палыч.

В этот момент о мою ногу потерся его кот, которого расперло сверх всяких приличий.

— Кастрат? — осведомился я.

— Кастрат.

… Мы посидели еще, потом я стал прощаться. На пороге Олег Палыч замялся и с явной неловкостью задал вопрос:

— Простите… ведь вы, как мне говорили, врач?

Получив утвердительный ответ, он зарделся и робко спросил:

— А вот я хотел узнать… инвалидность… как бы ее оформить? я давно хочу.

Воцерковление

Оно не состоялось.

Вопреки моим усилиям, пускай и скромным.

Наверно, это плохо, и мне потом здорово достанется.

Правда, я крестился в православную веру в зрелом возрасте, в 1987 году — на волне неофитства, когда потрепанный задник, являвший собой затасканную картину мира, начал медленно оползать, являя ошеломленному взору всевозможные откровения.

Но очень скоро я понял, что совсем не гожусь в аскеты. Однажды, помнится, готовясь к завтрашней литургии, я попытался соблюсти пост: не ел мясного-молочного, не пил вина и держался молодцом, но молодечество давалось мне ценой неимоверных страданий. На беду, жена купила коробку пирожных-картошек, двенадцать штук. И вот она пришла домой и увидела, что я, недвижимый, возлежу на диване и гляжу в потолок, а коробка пуста. Или почти пуста, сейчас уже не помню. Я оправдывался, говоря, что в картошках нет ничего ни молочного, ни мясного, и буква соблюдена. Но червячок сомнения не спал, делая свое черное землеройное дело.

В 1990 году наши искания привели нас в экуменическую общину брата Роже, что в Тезе, во Франции, близ аббатства Клюни.

Стараниями товарища мы свели знакомство с братом Армином, симпатичным экуменистом из лютеран, который как раз приехал в тогдашний еще Ленинград вербовать себе сторонников. Он худо-бедно говорил по-русски и даже оплатил нам дорогу в их трогательный религиозный лагерь — до того им, монахам, хотелось заполучить к себе ортодоксов.

У нас собралась компания, я купил бутылку коньяка, отвергая всякие возражения и увещевания. Коньяк никто не пил, кроме хозяина дома, и я к концу вечери ощущал себя очень недурственно. Однако надо было что-нибудь и сказать, а то я молчал все время. О чем говорить с братом Армином я, естественно, не имел представления и мучительно подыскивал тему, способную его захватить.

Момент наступил.

Пролетел тихий ангел, повисла тишина — повисла неосторожно и опрометчиво.

Я если и не икнул, то солидно откашлялся, подпер щеку кулаком и заинтересованно осведомился, не делая никаких предисловий:

— М-м, брат Армин… ну, а как там мать Тереза?

Но даже этот вопрос не отвратил его от намерения принять нас в Тезе.

И мы поехали — мы с женой и наш приятель.

Мы очутились в молодежном лагере, среди раскованной и шумной европейской молодежи. На нас таращились, но не слишком. Нам предложили на выбор четыре группы, в которых мы могли бы наилучшим образом проявить свою сущность: группы Углубления («углюбления» — значительно выговаривал брат Армин), Молчания, Дискуссий и Работы.

От работы мы отказались мгновенно. нам хотелось дискуссий, но Армин поостерегся и записал нас в Углюбление. И мы углюблялись — до тех пор, пока однажды, сидючи в кружке, не услышали от толстущей немки со злыми глазами слова про «Маленький Свет», который она любит в своей персоне.

На этом углюбление благополучно закончилось, и мы с товарищем приступили к дискуссиям.

Впрочем, мы не были спорщиками и охотно соглашались со всем, что говорили наши оппоненты. В конце концов мы вызвали бурный восторг у компании итальянцев, которые спросили, признаем ли мы верховенство Римского Папы. Я не слишком разобрался в вопросе и проявил покладистость, сказав им, что почему бы и нет.

В результате случился прорыв в отношениях между Востоком и Западом. «Ура! — вопили итальянцы. — Ортодоксы признали Папу!»

Мы вежливо улыбались и не спешили их разочаровывать.

А большую часть свободного времени, равно как и молитвенного, мы проводили в созерцании двух ослов, которых югославы зачем-то подарили брату Роже, отцу-основателю общины. Под доморощенные гимны, представлявшие собой окрошку из песнопений всех времен и народностей, под кукующую «Аллилуйю» мы наблюдали за этими тихими, безгрешными животными, печалясь о собственной суетности.

Дальше, когда уехали из Тезе, все как-то вообще пошло на убыль и почти прекратилось. Грех, что и говорить.

 

Не Мемуриалка, но очень важно

Если верить (что, конечно, не обязательно) Карлосу Кастанеде, то умершего человека встречает огромное существо, похожее на Орла. Этот Орел только тем и занимается, что пожирает человеческое «осознание» (то есть весь накопленный за жизнь духовный и умственный багаж). Возможно, что это аналог православных «мытарств», на которых (по Флоренскому, скажем), отбирается все «лишнее и тленное» — тот же багаж.

В общем, человек кормит Орла своими познаниями и опытом. Обогатившись, так сказать, в своем земном существовании, нагуляв жиру на вольных материальных лугах.

Мне интересно: вот, например, Лев Толстой. Орел сожрал его умственный багаж. Но Толстой, в отличие от какого-нибудь мелкого субъекта, отразился в миллионе чужих мозгов. Значит, Орел сожрал Толстого не раз и не два, а многократно: сперва — самого, а после — в осознании читателей.

Толстым, таким образом, сдобрено чуть ли не каждое блюдо, поданное к столу Орла.

Следуют ли из этого какие-то предпочтения, льготы для того, что осталось от Толстого в загробном мире?

Вопрос ко всем писателям.

О кузнице кадров

Меня часто спрашивают, как я попал в медицину.

Как это меня, стало быть, угораздило.

Если рассуждать рационально, то всякого можно наговорить. Тут вам и семейные традиции, и военнообязанные привилегии, и просто ослепительная дурь.

Но если рассуждать иррационально, то вскрываются замечательные вещи.

Я всегда боялся докторов, я не любил их.

В детской поликлинике я мрачно расхаживал по коридору и долго рассматривал санитарную стенгазету с огромным рисунком, под которым стояла подпись не то художника, не то его натурщика: «Чесоточный Зудень».

Зудень прилагался ко многим другим опасностям — глистам, лишаям и враждебному миру вообще.

В моем послужном анамнезе числятся следующие подвиги:

  1. В возрасте 7 лет, будучи доставлен в организованном порядке к зубному врачу, вместе с классом, отказался открыть рот и был выпущен на волю.
  2. В возрасте 6 лет не дал маме сделать мне укол, выбив из рук шприц и согнув иглу.
  3. В том же возрасте наотрез отказался войти в кабинет «Иглотерапия», где почему-то принимала наша докторша. Я уже умел читать, прочел табличку, и не вошел. Меня тащили, но так и не затащили.

Однако решающую роль сыграло, я думаю, вот что.

Мне было годиков пять, и я захворал гриппом. Заставить меня сожрать антигриппин не было никакой возможности. Бабушка танцевала передо мной с развернутым зонтиком. Не знаю, с чего ей взбрело в голову, будто это поможет. Я смотрел внимательно и мрачно, ни на секунду не забывая, зачем все это затеяно. И тогда мой батюшка переоделся Страшным Доктором со станции Вырица, которым меня давно уже пугали — но в самых крайних случаях. Крайний случай наступил. Папаня переоделся в белый халат, колпак и маску. Он вошел, и меня парализовало. Я заглотил антигриппин, сам того не заметив.

И вот, уже юным и глупым, я реализовал давнишнюю мечту, отождествившись с грозным Образом. Я сделался тем, кто меня напугал. Наверно, мне хотелось отомстить миру.

Может, и получилось.

Светлый Путь

Свой путь к дохтурскому диплому я начал с самого низа.

Такое можно встретить в производственных сагах и киноэпопеях: герой-любовник, начиная мойщиком окон, к эпилогу перемещается в директорское кресло с секретаршей.

Я даже и своеобразным директором немножко побыл, но недолго, потому что совесть надо иметь все-таки.

Правда, начинал я не мойщиком, а уборщицей дамского полу.

После второго курса мы с приятелем записались в медотряд «Витамин». Дела требовали нашего присутствия в городе, и нам не хотелось строить коровники.

Так я стал уборщицей в поликлинике при 20й больнице. Я надевал драный халат, брал швабру и шел по этажам. На второй день «Витамин» мне окончательно надоел, и я стал мыть плохо.

На меня пожаловались, и я был сделан картоношей при регистратуре.

Я разносил карточки по кабинетам.

С этого ответственного поста меня выгнали после того, как я, в чем был — то есть без халата, но в темных, по-моему, очках, вошел с кипой карточек в рентгеновский кабинет, где в предвкушении флюорографии толпились голые женщины.

Тогда меня списали на продуктовый склад.

Там мы с приятелем прижились. Мы сменили белые халаты на серые. Нас часто сажали в крытый кузов и возили на базу, где мы затаривались пищей, в том числе персиками, арбузами и многим другим. От базы до больницы было 15 минут скорой езды, и за это время мы успевали, подобно хищным птицам-гиенам-грифам, нанести припасам невосполнимый ущерб. По асфальту за нами, как за мальчиками с пальчиками, тянулся пунктирный след, состоявший из косточек, кожуры и скорлупы.

Наконец, нам надоело и на складе, и мы поехали собирать маки.

Потом про нас написали в желтой институтской газетенке. Там начали с летописи отряда: жили, дескать, были веселые человечки. Звали их Витаминами. И тому подобная херня. Как они людям помогали, как воевали на малой земле и запускали в космос белых мышей. А потом такое: «Но были в отряде два человека (имяреки), которые оскорбили звание советского студента, опорочили звание врача. Они очень плохо работали в июле, а в августе не вышли на работу вообще. Их дела направлены в персональную комиссию».

Пролетарский Мемуар

Когда мне будет 53 года и у меня разовьется старческое слабоумие, осложненное корсаковским алкогольным синдромом, я возьму за руку доверчивого внучка и, если дойду, сведу его на улицу Льва Толстого. Там я остановлюсь и покажу ему белоснежное девятиэтажное здание Нефроцентра. «Смотри, мой внучек, — скажу я ему, превозмогая одноименные болезни Альцгеймера и Паркинсона. — Твой дедушка не только языком молол! Твой дедушка помогал строить этот прекрасный дом… » И в этом месте я взволнованно замолчу, подавившись утробным пафосом.

Я учился в институте шесть лет. И все эти шесть лет я строил Нефроцентр.

В первый раз, когда я оказался на его территории, я был юн, только что поступил на первый курс и чудом избежал гестаповского колхоза. Поэтому меня, конечно, по малолетству и незначительности не допустили до нарождавшегося тела Нефроцентра. Мне поручили содействовать строительству котельной; если точнее — корчевать пень. И мы его корчевали две недели по причине долгих расчетов. Но Нефроцентр манил нас, недоступный, хотя и был всего-навсего фундаментом — или, может, быть уже первым этажом, сейчас не помню. Его нужно было завоевать честным трудом.

Вторично я попал в Нефроцентр, когда учился не то на втором, не то на третьем курсе. Нас сняли с занятий и завели в подвал. Был март. В подвале стояла вода и плавали мутные льды. Там царила мрачная готика с примесью античности, напоминавшей про Лету, Цербера и вообще Аид. Нас разделили, и каждый направился в свой личный отрезок лабиринта. Скоро я остался в катакомбах один. Было темно. Может быть, это было уже метро. Ко мне пришла строгая девушка в ватнике и молча вручила лом. Мне было поручено долбить канавки в подводном льду, для отвода воды. Воды же было по колено, и долбеж не приносил удовлетворения, так как нельзя было увидеть результатов своего труда. Дождавшись, когда девушка уйдет, я прицелился и метнул лом в какое-то сооружение. Затем я вышел на белый свет и отправился в бар «Кирпич» для соблюдения преемственности, ибо в названии бара звучало нечто строительное, и связь не рвалась.

Третично (опускаю промежуточные подстадии) я пришел в Нефроцентр уже шестикурсником. Этажи к тому времени успели достроить. Мне, как зрелому и ответственному лицу, которое за шесть годов хлебнуло разного лиха, доверили компрессор. Это были незабываемые дни. Мы разъезжали взад и вперед, разламывая отбойными молотками свежую кладку. Так бывало изо дня в день: нам регулярно поручали ломать стены, возведенные накануне. Раствор еще не успевал толком схватиться, и крушить это дело было одно удовольствие.

Теперь-то в этом здании все сияет. Там многие доктора, мудрые и не очень, золотыми руками спасают больных, благосостояние которых тоже значительно повысилось, но впустую, потому что уже не радует и этим больным, собственно говоря, ни к чему.

«Видишь, внучек, — скажу я. — В фундаменте этого замечательного дома запеклись дедушкины окурки! »

И пригласил бы его восхититься величием строительства и Труда вообще.

Правда, там, по всей вероятности, немножко хромает вентиляция. Ничего не поделаешь, надо было думать, кого приглашать в рабочие.

Первый коммунистический портрет

Мою маленькую галерею портретов открывает доцент ученых наук Рыбальченко, который учил нас истории партии.

В нашей аудитории, где лекции читали, прямо под надписью «Стоматологи — гниды беременные» располагались две другие: «Рыбальченко — мудак» и «Рыбальченко — перхоть лобковая».

Наверное, это написали, когда Рыбальченко помянул в лекции Максима Горького. Доктор-Лектор расхаживал по своему ораторскому пятачку и строго вещал, сводя брови к переносице:

— Как сказал великий советский писатель Максим Горький, «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма».

И застыл, ощущая, что преподал нечто не вполне достоверное.

— Как сказал Горький? — Рыбальченко подался стремительным корпусом к девушке, сидевшей в первом ряду.

— Буря… — прошептала девушка одними губами.

— Правильно, — удовлетворенно кивнул тот. — Как сказал писатель Горький, «Буря будет, будет буря».

Затертую фразу о курящей женщине, которая кончит раком, Рыбальченко воспринимал совершенно всерьез и многажды повторял, и даже развивал ее, добавляя (уж не знаю, от себя или выполнял поручение):

— Она наносит вред обороноспособности нашей страны! Потому что она не может рожать нормальных детей, — и Рыбальченко, как бы удивленный такой очевидностью вывода, вытягивал губы в дудочку и разводил руками. Однажды он вышел на лестницу и там увидел этих самых женщин-диверсанток, которым грозил рак. Он уже начал качать головой, у него уже распахнулся рот, но вдруг подвернулась нога, и он ко всеобщему восхищению покатился вверх тормашками по ступенькам.

Еще он окал. И очень уважал конспекты.

Помню, я явился к нему с зачеткой.

— Так, — и Рыбальченко склонился над ведомостью. — Сдано… Сдано… Сдано… Зачет! — и он протянул руку, но тут же отдернул. — Конспект, — засвистел он митральным клапаном.

Я выхватил и вручил ему тетрадь, куда списал записи одного наркомана: тот переписывал первоисточники без сокращений, слово в слово, в том числе все речи Леонида Ильича Брежнева. Одна запись, помню, так и начиналась: «Дорогие товарищи! »

И с красной строки: «Дорогие фронтовики! »

Итак, я дал ему тетрадь.

Черты лица Рыбальченко разгладились, он взвесил ее в руке, провел ладонью по обложке. И проурчал с довольным оканьем:

— О. Конспект.

Другие коммунистические портреты

Среди наших коммунистов попадались неординарные личности. Особой свирепостью отличался некто Фаторов, поп-расстрига, поменявший Царство Божие на истукана — не золотого даже, а простого, как дополнительное яичко Курочки Рябы, на которую Фаторов был сильно похож. Этого патлатого человека с желтым, одутловатым и неизменно гладко выбритым лицом, по которому вечно бродила недоуменная ухмылочка, не страшила никакая работа. Он не щадил никого; на отработки к нему записывалось по сорок человек, и он всех приглашал бесстрастным, механическим взмахом руки-шатуна — мол, заходите, занимайте места. И усмехался, глаза опустивши. В его кабинете засиживались допоздна. Однажды я, прекрасно понимая, что ни за что и никогда не отбатрачу пять пропитых уроков, воспользовался его кратковременной отлучкой и обвел кружками три занятия. Рука моя дрожала, один кружок получился гаденьким, дрянным. Попадись я на этом, и мне конец. И этот негодяй заподозрил что-то, понес журнал к профессору кислых щей, но тот, вероятно, уже ничего не соображал, и все обошлось.

Я слышал, что Фаторов помер не то от цирроза, не просто от гепатита. Таких, как он, было мало. Вообще не было. В нем заключалось исключение. Правило оказывалось куда веселее.

Лектор Ботов, помнится, сходил на гремевший тогда фильм «АББА».

— Вот тут посмотрел я АББА, — поделился он с залом. — Ну и что эти АББА? К чему же они нас призывают?

Кинематографические пристрастия кафедры выяснились очень скоро.

Еще один деятель, не помню уж по фамилии, ни с того, ни с сего сказал следующее:

— Вы видели фильм «Товарищ Иннокентий»? Посмотрите. Вы будете удовлетворены.

Египетские ночи

В нашем институте, как и во многих прочих, училась чертова пропасть всевозможных иностранцев. Был бармен из Туниса, Фарид, которого вышибли за обезьяньи повадки. Был демократический немец «папаша Шульц», тосковавший по германскому пиву. Была даже дочка греческого премьера Папандреу. И, конечно, до кучи арабов и негров.

В нашей группе обосновался как раз араб, которого для экономии сил и времени все завали просто «Али». Он был сыном египетского богатея, державшего собственную клинику. Отец состарился и снарядил своего сына в наше Отечество за молодильными яблоками. Сын приехал и сел со мной за одну парту.

На физике, увидев мостик Уитстона, он отпихнул его ко мне и уверенно изрек:

— Ти будишь это делать.

Ми не сталь это делать, и оба схлопотали по отработке.

Вообще, он был симпатичный парень. Поначалу не понимал, что имеет право не ходить на историю партии. Сидел, слушал Рыбальченко, и усердно карябал крючочки-петельки, вязал свой письменный арабский носок. Пока, наконец, не спросил у меня, отчаянно морща лоб и честно надеясь разобраться:

— Что такой «блян»?

В ходе сложного коммуникативного акта выяснилось, что он говорит о «пятилетнем плане», который поминался у нас всуе, словно имя Господне.

Мы сумели перевоспитать Али.

Предметом его особого восхищения стал мой мохнатый полушубок с бездонными карманами. Али неизменно поражался при виде того, как посуда — неважно, которой емкости — бесследно исчезает в этих тайных хранилищах, никак не отражаясь на моей внешности. Ничто не оттопыривалось, нигде не выпирало.

Поэтому на любой пьянке, когда мне выпадало идти в магазин, Али шел со мной, чтобы лишний раз насладиться диковинным зрелищем как русской зимы, так и выживания в ее суровых условиях. Для него начиналась Тысяча И Одна Ночь. Я опускал в карманы огромные бомбы, начиненные вермутом, а он стоял в сторонке, качал головой и восторженно цокал языком.

И доцокался.

Женился на какой-то, не приведи Господь, и после шестого курса остался работать в пригородной поликлинике. Он забыл о пирамидах и мог ответить на любую загадку Сфинкса.

Про Ленина

Давным-давно, когда мне было лет шесть, на Красногвардейской площади горел огромный лозунг: «Да здравствует ленинизм! »

Счастливая случайность помогла моей маме все расставить по местам и избежать неприятностей. Потому что как-то раз она, улыбаясь и не помню, по какому поводу, спросила у меня: «Ну, а что такое ленинизм, ты понимаешь? » «Да, — ответил я. — Это когда в Ленина стреляли». Не знаю, откуда я это взял, но ответил честно и без всякой неприязни к жертве. Мама взялась за сердце и быстренько все мне объяснила.

К Ленину я относился с неизменным добрым любопытством, которое по сей день сохранилось. Я живу неподалеку от станции метро «Кировский Завод». Там, на платформе, в самом ее конце, обитает страшненький бюст, в котором есть немножко от Чингисхана и немножко — от Денниса Хоппера. Он так и остался для меня с детства «Каменным Лениным». Всякий раз, когда мы оказывались на станции, я требовал, чтобы меня подвели, подняли, поднесли и дали потрогать. Не помню лизал ли, нюхал ли. Не знаю, что я там себе воображал, но фигура меня манила.

Впоследствии я трижды видел Ленина.

Эти встречи не идут, конечно, ни в какое сравнение с восхитительной ситуацией, о которой я когда-то прочитал в журнале. В той статье рассказывалось о праздничной демонстрации в Узбекистане, где живого, но переодетого Ленина везли в автомобиле мимо трибуны, и он неистово махал кепкой, а с небес его покровительственно приветствовал ответным махом руки Первый Секретарь Обкома, или Горкома, или еще чего, величавый и снисходительный.

Но все-таки.

Чучело в гробу я повидал в 1984, зимой. Чучело не запомнилось, я таких в анатомичке насмотрелся еще и получше, без туловища, запомнился гебист, который остановил меня у самого входа и велел поднять руки. Я был в очень подозрительном, пышном полушубке, и он меня немножечко обыскал.

Еще одного Ленина я видел на военных сборах в Балтийске. Там готовили театрализованное представление ко Дню Военно-Морского Флота, и Ленин им был нужен хрен знает, зачем, но присутствовал. Там репетировали шоу с последовательной сменой эпох, начиная с залпа Авроры. Выбегал Ленин и что-то кричал. В перерывах я видел, как он прятался за автобус, курил «Шипку» и хватал за жопу ба’ышню.

На третьего Ленина я напоролся возле своего дома. Снимали кино. Ленин сидел в машине и с кем-то обнимался. Невдалеке стояла группа местных рабочих, они были настоящими. То и дело от этой группы отделялся маленький мужичонка, опасливо трусил к автомобилю и заглядывал в окно. «Ёп твою мать, и правда Ленин! » — восклицал он и бежал обратно, кутаясь в воротник.

Конечно, это было понарошку. Рабочие стояли и ждали, когда к ним выйдет Ленин. Но Ленин не вышел.

Рим

Недавно, прогуливаясь по Невскому (ах, как это звучит! как по-писательски, с классическими отголосками-подголосками! ни хрена я не прогуливался, конечно; я несся, как конь) — итак, на Невском я натолкнулся на сугубую мерзость: общепит, со всякими современными примочками и наворотами, который нагло и беспардонно проименовали «Сайгоном».

Это не первый такой случай. У меня нет причины особенно защищать «Сайгон», так как в годы, когда он гремел и славился, я редко туда наведывался, почти никогда. Я столовался и стаканился в другом месте. Помню, я говорил, что половина моего студенческого существования прошла в пивной с неофициальным, зато народным названием «Кирпич». Вторая половина обучения состоялась в кафе со столь же неформальным названием «Рим». На днях я видел, что с ним стало. История с гробом, заменившим столы и яства, повторилась. Теперь там благоденствует поганый салон, в котором разная денежная шушера не то шшупает мебель, не то поглаживает шведские унитазы. Мне, честное слово, жаль этого места. «Рим» был совершенно безобидным, невинным по нынешним меркам оазисом. Там даже водку не продавали, только сухое, шампанское и коньяк, да пирожные с кофеем. О героине в те годы оставалось только мечтать; Система (слово, ныне забытое) хавала сиднокарб, циклодол и дефицитнейший кодтерпин, рецептов на которые я подделал штук двести; изредка покуривали какую-то дрянь, но не в самом «Риме», а в окрестных парадных. Вели себя наикультурнейшим образом и никогда, что для нас удивительно, не напивались там вдрызг.

«Рим» был прибежищем и отдушиной для питомцев Первого Меда, Химфарма и ЛЭТИ; мы изучали там теорию и практику фармакологии.

Среди завсегдатаев не было отморозков, хотя мы умели повеселиться — чего стоили хотя бы Римские Каникулы, когда основной состав выезжал на природу, в Орехово, окунаясь в умилительную разнузданность и предосудительное детское непотребство. Одним моим товарищем, который сейчас — почтенный отец семейства, мы, помнится, тушили костер: носили его взад и вперед, тогда как того, в свою очередь, безудержно рвало; другой, который стал потом очень приличным стоматологом, гнал по вене портвейн и загадывал, что будет, если ширнуться сметаной.

В «Риме» совершался подпольный книгообмен; куда ни взглянешь — обязательно наткнешься на древнекитайскую философию, или Судзуки, а то и Гегеля: в последнего тыкал пальцем один патлатый с хайратником, таращил глаза и шептал дрожащим голосом: «Это дьявольская, дьявольская книга! »

В «Рим» заходила милиция с собаками, но никого не забирала, даже самых отчаянных эфедронщиков, благо группа, сплотившись вокруг беспредельщика, не позволяла ему повалиться на пол — равно как не давала милиционерам выдернуть его из овощной грядки.

В общем, что теперь говорить.

Я не удивлюсь, если когда-нибудь из этого исторического помещения уберут унитазы с диванами, поставят черную доску с мелового периода надписью «гамбургер — 16 рублей», завезут пиво «Бочкарев» и то, что выйдет, назовут «Римом».

Потом будут показывать: что вы, дескать — вот же наш «Рим».

Вот же наш «Сайгон».

Вот же наше «ЧК».

Вот же наш «Пале-Ройяль».

Вот же наши «Жигули».

Вот же наш город Санкт-Петербург — видите, даже название не изменилось.

Адресная группа

Все-таки шила в мешке не утаишь.

То, чем кормят нас из телевизора, можно и дальше оправдывать интересами всяких-разных «простых» людей, потребности которых необходимо учитывать, и которые, дескать, имеют право на доступные и незатейливые развлечения.

Правда, в неудачном фильме «Цареубийца» есть одна замечательная сцена. Малькольм Макдауэлл, играющий психа, сидит в красном уголке с другими придурками и тупо смотрит в экран, где Юраня Антонов мочит своё: «Только в полетах живут самолеты — трам, пам-пам», и так далее.

Это очень показательно.

Когда мы изучали психиатрию, наш профессор Лебедев, вечная и добрая ему память, привел на лекцию молодого человека с синдромом Дауна. Очень милый и симпатичный оказался субъект — приветливый, добродушный, застенчивый. Дебил, разумеется, но не в ругательном, а в медицинском смысле.

Вот профессор и спрашивал его, для демонстрации: Мишенька то, Мишенька сё. Мишенька послушно отвечал.

Наконец, профессор спросил:

— Ну, Мишенька, а какое кино ты смотришь?

— Про Будулая, — ответил Мишенька.

— Нравится?

— Очень нравится.

— Ну, иди, Мишенька.

И, пока тот шел к выходу, профессор развел руками и горестно шепнул: «Вот — трагедия! »

Камень на сердце

На мою маму иногда накатывает сентиментальность, и она погружается в воспоминания о моем невинном детстве.

Большей частью они интересны узкому кругу лиц, да и тем надоели.

Однако одно такое воспоминание крепко засело в моей голове. Я, конечно, не помню самого события, но дело было, если верить маме, так.

Мне шел второй годик, я гулял на пляже. В чем мама родила, разумеется, потому что недавно. И еще там гулял один дедушка, у которого был внучек, тоже мальчик. Моих же лет и в том же наряде.

Так вот, по словам моей мамы, у этого мальчика была невероятно длинная гениталия. Прямо удивительная.

Дедушка зазевался, и через секунду послышался дикий вой. Мне надоели ведерки-совочки, я быстро подошел к ровеснику и дернул изо всех моих малолетних сил.

Мама почти не сомневалась в частичном отрыве гениталии от реальности.

Она подхватила меня и унесла от греха подальше, а вой продолжался.

И до сих пор меня терзает раскаяние: может быть, я сломал человеку жизнь и приобрел тягчайший кармический грех.

Друзья! Мир тесен! Может, мне перед кем-нибудь повиниться надо?

Барби

В бытность мою доктором я подслушал один разговор. Заведующий отделением рассказывал старшей сестре про кукол Барби и Кена. Особенно он напирал на проработанность внутреннего и внешнего строения Барби, «вплоть до мельчайших подробностей — так, что у нее все есть». «Как! — с уважением восхищалась старшая сестра. — И у Кена все есть? »

На самом деле, Кен заканчивается целомудренным закруглением, и это промыслительно, потому что иначе мне бы пришлось поминутно вправлять ему вторичные половые вывихи.

У нас дома есть два Кена-осеменителя на целую роту развратнейших Барби. Ложатся с ним по двое и по трое, сливаются в противоестественных позах.

Увечья им наносятся регулярно, переходя в откровенную расчленёнку; я же, как ортопед какой неуважаемый, вправляю конечности и головы.

Особенно я не люблю «ручки».

Был день, когда я вправил ручку двадцать три раза за сорок минут.

Одному Кену пришлось заблокировать тазобедренный сустав, прибегнув к «холодной сварке», и он стал полным мудаком, боевым ветераном — совсем настоящим, потому что замышлялся как «Кен-солдат». Но с такой внешностью ему в солдаты нельзя, если только в голубые каски, а то он быстро превратится в Барби, оказавшись среди настоящих мужчин.

Океан

Об океане можно судить по капле воды.

Однажды я в этом разобрался не хуже Платона.

Мы снесли на помойку наш старенький холодильник. Аккуратно положили в снег, прочитали молитву, бросили горсть мерзлой земли, положили на рюмку корочку хлеба.

Утром я увидел, что с ним стало.

Я не могу вообразить себе задачи, которые ставили перед собой неизвестные существа, напавшие на почившее хладоизделие. Результаты свидетельствовали о диком, не поддающемся объяснении буйстве.

Стая диких горилл выгрызала остывший мотор, выцарапывала мертвые электрические жилы.

Дверца холодильника была распахнута настежь.

На него наступил Годзилла, из него вылупился Чужой.

Теперь я знаю, почему дети боятся темноты. Я знаю, ЧТО бродит в ночи за моими окнами, заглядывая в мусорные баки и принюхиваясь к мертвечине.

НЛО

Люди редко обращают взор к небесам.

А я обращаю.

Поэтому летом 2001 года, на станции Васкелово, я видел НЛО.

Народ смотрел, кто куда: в пивной ларек, на автобусную остановку, себе под ноги. Никто не удосужился поднять глаза и восхититься увиденным. Между тем НЛО висел — очень далеко и высоко, совершенно неподвижно. Сначала мне казалось, что это прозрачный шар, но после я рассмотрел в его центре некую пустоту, превращавшую сферу в кольцо.

Оно провисело, не двигаясь ни на дюйм, около четырех часов.

Наверное, насыщалось информацией и просвечивало лучами билетную кассу и пивной шалман с плакатом, на котором был изображен Барон Мюнхаузен верхом на ядре и с пивной кружкой в руках. На ядре тот сидел, словно в гинекологическом кресле.

О пропаже людей не сообщали, хотя за посетителей шалмана я не ручаюсь.

Я, понимая, что лучше меня контактеров поблизости нет, пытался наладить телепатию. Подмигивал кольцу, улыбался, показывал средний палец руки. Очевидно, этих сведений было достаточно. Через четыре, как я уже сказал, часа НЛО, удовлетворенный, стал уменьшаться и вскоре пропал.

Напитавшись окрестным сознанием, он, многим подобно, полетел в Москву искать правды.

Об этом после усиленно врали по ТВ, где всячески оскорбляли НЛО, называя его то зондом, то воздушным шариком, за которым, однако, военные следили еще с границы.

Потом тему быстро замяли.

Я уверен, что НЛО сбили и заспиртовали на Лубянке вместе с анацефалами, Двуглавым Орлом и военными преступниками.

Морда

Лет пять-шесть назад мы заметили, что наш ребенок весьма возбужден, встревожен и упорно твердит про какую-то «Морду».

По всему выходило, что Морда эта обитает во дворе, и от нее все неприятности.

Наконец, я решил разобраться и специально повел дочку на улицу искать эту морду. Все разъяснилось очень быстро.

В нашем дворе стоит трансформаторная будка. И вот на этой будке кто-то и впрямь нарисовал нечто среднее между гориллой, бойцом ОМОНа и автопортретом. На это ушло буквально несколько штрихов, но истинному художнику больше не нужно.

Мы посмеялись, я сочинил про Морду сказку, подвел ребенка к Морде, заставил потрогать, пнуть, показать язык. В общем, справились кое-как.

Потом Морду закрасили и заменили каким-то номером — как на могиле неизвестного горемыки, расстрелянного за изнасилование колхозного стада.

И вот вчера я снова увидел Морду. Я даже остановился.

Морда была цветная, в профиль. Это была большая фотография Конкретного Человека: стрижка ежиком, глубокомысленный взор, многопотентный живот, обтянутый красным свитером. Для протокола не хватало черно-белых шашечек.

И я догадался: старую Морду никто не закрашивал, она просто-напросто сошла ночью с будки и где-то шлялась, нагуливая жир и зарабатывая авторитет, торговала цветными металлами. Теперь вернулась в статусе кандидата-депутата.

Над Мордой было написано: «Я желаю счастья вам».

Далеко от народа

Сцена из прошлой жизни, рассказанная моим дядей.

Хмурое утро. Крик воронья. Далекий осатанелый лай.

В винном магазине дают популярное вино под названием «Сахра»: «квадрат» — 16 градусов на 16 процентов сахара.

Окрестный люд выстроился, будто к ленину.

Ассортимент в магазинчике небогат: помимо «Сахры», которую в народе зовут «сахара» (с ударением на последнем слоге), есть коньяк за 14 рублей.

И вот стоит в этой очереди пышная и культурная дама, в немыслимых мехах.

Приличные люди берут себе «сахара» и отходят, временно счастливые.

А эта, когда подходит ее очередь, волнуется и говорит:

— Мне, пожалуйста, коньяк.

Какой-то мужичок не выдерживает:

— Коньяк ей подавай! «Сахара» брать не хочет! Сейчас коньяк сожрёт и «сахара» просить станет! И хер кто нальет! . .

Анатомический Мемуар

Люди гораздо выносливее и черствее, чем о них думают.

Стоит заговорить про мединститут, как сразу слышишь: ах, анатомичка!

Между прочим, у нас на курсе было 500 человек, девиц среди них — две трети. И на моей памяти только одну отчислили за то, что ей не хотелось препарировать пятки. Да, впрочем, она сама ушла, никто ее не гнал.

Что до меня, то я всегда смотрел на тамошних покойников с раздражением, потому что должен был вызубрить, из чего они состоят. Других чувств у меня не возникало. Они же совершенно безобидны, эти заспиртованные головы немецко-фашистских захватчиков и врагов народа — на вырез, с демонстрационными разрезами-«окошками» на лбу и щеках. Может быть, эти мелкие дефекты — вообще прижизненного происхождения.

При виде больших костно-мышечных статуй со специально подкрашенными сосудистыми и нервными пучками мне всегда хотелось узнать, что думают об этом их неупокоившиеся души, которые, конечно же, так и порхают в анатомических залах, нашептывая студенчеству вредные, неправильные ответы. Хотелось бы мне так вот стоять, безымянным? Нет, только с указанием прожитых лет и литературных заслуг.

Самые веселые занятия — это, разумеется, когда изучаются сами знаете, какие органы.

Мрачный, но добрый грузин Каха угрюмо топчется. Перед ним — мошонка, по-латыни — скротум.

— Назовите орган по латыни!

— Скриптум.

— Нет.

— Скроптум.

— Балл долой за скриптум, балл долой за скроптум.

Поднос передвигается к его соседке. На подносе лежит черный от тьмы веков, заслуженный орган, внушающий невольное уважение. Похоже, что он, пожалуй, даже и не человеческий, а лошадиный какой-нибудь, забытый в лошади конем.

— Расположите орган по отношению к себе!

Тут надо дать пояснение: все органы, которые нам давали, полагалось располагать во фронтальной плоскости перед собой, как если бы они были наши собственные.

Девушка не смущается, нет. Уже одно то, как она принимает орган в руки, говорит о многом. Но секундное замешательство при попытке расположить орган по отношению к себе вызывает всеобщее ликование.

Поднос едет дальше.

Айболит-79

Вспоминается картинка: она мне очень понравилась в свое время и чем дальше, тем все больше нравится.

Я успешно закончил восьмой класс: сдал последний экзамен и потому отправился погулять в Таврический Сад.

День был погожий, в Саду стоял шум и гам. Привлеченный фанфарами и трубами, я, буратине подобный, пошел к летней эстраде. Там давали разудалое представление под названием «Доктор Айболит».

Площадка перед эстрадой заполнена детворой. Многие были с мамами, иные даже в колясках.

Царила атмосфера мирного праздника.

По сцене метались обезьяны и прочие твари, предводительствуемые не вполне адекватным доктором.

Уже не помню, как повернулся искалеченный сюжет, но в какой-то момент с эстрады стали кричать:

— Разбойники! Разбойники! Где вы?

Рядом со мною, голые руки скрестив, стояли два опасных лба, бритых налысо. Они жевали жвачку и снисходительно следили за действием.

Один улыбнулся и крикнул:

— Мы здесь!

Достигая невозможного

Я надеюсь, что мой ребенок вырастет пробивным человеком.

К тому есть задатки.

Повел я ее в поликлинику, выписываться в школу. Приходим, а там все прекрасно: детский плакат с коровой в шляпке и подписью «Кады-мады, неси воды! Корове пить! Тебе — водить». А еще — очередь на пятьдесят человек, и все, как один, в польтах, ибо гардероб не работает по причине зимы.

Короче, я ворвался в какую-то каморку, пал ниц, назвался невропатологом и сказал, что от моего немедленного приезда зависит жизнь полутысячи человек с бытовой травмой головы.

Выписали.

Я и раньше бывал расторопен. В детстве мама свела меня в зоопарк покататься на пони. Там была очередь часа на три, и мама, разобравшись с порядком стояния в ней, вдруг выяснила, что я уже еду. Я просто пошел и сел в тележку. И некий тип, при орденских планках, стал всячески ветеранствовать и вещать, что вот, мол, уже с таких малых лет, и так далее, и тому подобное.

На пони, однако, был я, а он стоял и пускал завистливую, бешеную слюну.

По материнской линии у моей дочки тоже все неплохо.

Однажды, на заре перестройки, ее мама приобрела без очереди сапоги, за которые убивали.

А тесть мой вообще совершил невозможное, прямо на моих глазах геракнулся тринадцатым подвигом.

Пошли мы, помнится, за пивом, с двумя трехлитровыми банками. Было это году в 1988. В унылой ноябрьско-мартовской мгле торчали два пивных очка; одно из них сомкнулось навсегда, другое же трудилось на износ, питая надежды очень, очень длинной и молчаливой очереди. Она выгибалась больной загогулиной, страдая.

Тесть оставил меня следить, а сам привалился к ларьку, как бы ни в чем не участвуя. Он просто пришел посмотреть и постоять, ни к чему не стремясь. Он сделался маленьким, униженным и неожиданно доброжелательным ко всякой твари. Вскоре ему удалось завязать серьезный разговор с фигурами, которые тоже, по причине предвкушения, уже начинали наполняться благодатью. Я опомниться не успел, как тесть уже бежал ко мне с двумя полными банками.

«Быстро! Быстро!» — приговаривал он. Оказалось, что пиво на нем закончилось и не досталось людям, с которыми он разговаривал про былое и думы.

Очередь еще только начала ворочаться, плохо понимая, что произошло, а мы уж были далеко.

Новогодний Мемуар

Однажды я стал свидетелем маленького детского праздника в ДК — довольно симпатичного, когда бы не Дед Отмороз.

Последний топтался в предбаннике и был в миру, наверное, очень милым человеком. Но вот его объявили. Отмороз, не до конца уверенный, ткнул себе в грудь рукавицей: «Я? » Получив подтверждение, он вздохнул и пошел в зал.

Все в нем было неплохо, но впечатление подпортили темные очки, блатная походочка и мешок из-под «Максидома», по-моему.

Дочка моя взирала на Деда с неодобрением.

Я, когда был в ее возрасте, сильно боялся Деда Мороза. Он мне принес грузовик, в котором я не нуждался, ибо не любил играть в машины; Снегурочка попросила прочитать стих, и я, придя в полубессознательное состояние, что-то прочел.

Меня терзал страх: я боялся, что Дед выяснит мой маленький, но страшный грех и сурово покарает. Непредсказуемость и невообразимость наказания лишь усиливали страх. Дело в том, что я, мелкий поганец, любил драть обои. Меня укладывали спать, но я не спал, а просто лежал бездумно и драл их. За это мне здорово попадало, и так я стал бояться Деда Мороза, который был со всеми сильными, конечно же, заодно.

С обоями у меня вообще обстояло непросто. Сложные отношения. Меня пугала штука, в которой не разобрался бы ни один фрейдист: крохотное пятнышко на стене. Я хорошо его помню. В нем не было ни формы, ни особого цвета, так что никаких ассоциаций с другими пугающими вещами у меня не возникало. И содержания не было, я не приписывал ему никаких враждебных свойств и качеств. Я просто панически боялся его, и это было абсолютно иррационально — вытяжка чистого страха.

Вечно Живой Уголок

Иногда мне попадаются удивительно политизированные животные.

Когда мне было лет восемь, у нас жил хомяк.

Это была сущая сволочь, на редкость неинтересная. Ему изготовили клетку из мусорной корзины с железными прутьями, опрокинутой вверх дном, и внутренний домик. Накидали ваты. Мерзкое существо жрало, гадило, спало и копило припасы. Его ароматические качества желали лучшего и меньшего. Хомяк забирался в домик, затыкал задницей округлую входную дыру и видел защёчные сны. Но дело не в этом.

Ровно в 21. 00, изо дня в день, с первыми позывными программы «Время», хомяк активно выпрыгивал из избушки, садился к прутьям и принимался их грызть. Скрежет был слышен на лестнице. Заглушая Брежнева точно так же, как тот глушил Би-Би-Си, хомяк не щадил ни новостей про урожай зерновых, ни свежих сводок о фигурном катании.

Потом уже, летом, когда я был в пионерском лагере, мне сообщили, что хомяк убежал.

Тогда я был мал, верил сказанному, каждый мог меня обмануть.

И вот почему я вспомнил про сознательного хомяка: когда мы встречали новый, 2003 год, и Президент с отмороженной, как и положено чекисту, голой головой стал ею закругляться и сменился боем Курантов, наша семья лениво чокнулась фужерами. И кот мой, юный и дерзостный, для которого этот Новый Год был первым в жизни и до того сидевший спокойно, вдруг сорвался с места, побежал в кухню и начал яростно лакать молоко.

Генеалогический Мемуар

Во время оно мой прадедушка, Захар Мельников, водил царский поезд. И гонял от него царевича Алексея, который норовил прогуляться по колесам палкой.

Зато мой дядя, то бишь внук Захара Мельникова, полувеком позже трахал внучку Юровского, который того самого царевича Алексея расстрелял.

И был очень доволен.

Настолько, что лет пять назад даже меня к ней звал.

Но я не пошел. Во-первых, она уже старая. А во-вторых, я монархист в душе.

Я бы, может быть, и согласился, если бы мой прадед Захар водил поезд, на котором приехал из Финляндии Ленин. Но при условии, что дядя отымел бы внучку Фанни Каплан. Или внука.

Хлеб по Водам

У меня есть документ Почетного Донора.

Правомочность владения документом я обсуждать не намерен.

Я вообще хотел, чтобы у меня было удостоверение, из коего всем бы стало понятно, что я являюсь матерью и ребенком, которые не только пережили, но и устроили блокаду, а потому имеют право занимать четыре места для инвалидов с собаками.

Не вышло.

Случилось мне тут, короче, продлевать себе электрическую льготу — длинную, как вольтовая дуга. И я ощутил укол совести.

В студенческие годы мне случилось сдать кровь.

Я прибыл в институт, будучи разобранным на части. Накануне я что-то выпил и теперь умирал. Я как раз стоял и раздумывал, что хорошо бы мне забить на все это дело, как вдруг услышал про донорский день, который уже наступил и ждал ответного благородства.

Это решало все проблемы.

Во-первых, донорский день — выходной.

Во-вторых, дадут талон в столовую. Это мне было ни к чему, но все равно приятно и заслуженно.

Так что я, разумеется, заспешил туда очень и очень, надеясь быть первым.

Единственное, что меня беспокоило, так это запах. Выпитое вечером не только напрочь вырубало, но и пахло до утра. Но я волновался напрасно. Меня замотали бинтами и стерильными тряпками, как Человека-Невидимку, и пасть прикрыли маской, благодаря чему я даже позволил себе, сочась ненужной мне кровью, какие-то степенные рассуждения и смешки.

Усталый и довольный, я выбросил талон на обед и с кровавого пункта прямиком отправился к пункту восполнительному, уже известной читателю пивной «Кирпич».

А кровь, не чувствуя ее сложного ароматического букета, благо она хранилась в мешочке, повезли в реанимацию.

Почерк

Все, что будет ниже, малоаппетитно, так что имейте в виду.

Скотство в разных народах проявляется по-разному. Есть нечто неуловимое, некая специфика, которая сразу позволяет гордо отречься: это не мое!

Я говорю, конечно, никак не об уровне скотства, которого всюду поровну. Примерно. Речь идет об окраске скотства и некоторых манерах.

Вот, например, еще школьником я угодил в Эрмитаж. Ходил там почтительно, в особенных таких тапочках из-под библейского исполина, держал себя в руках. И тут явилась компания американских туристов. Остановились перед дородной натурой голландской кисти, стали жевать свой чуингам, а я смотрю на них во все глаза. Одна кобыла заметила мой взгляд, улыбнулась, приподняла ногу. Оказалось, что она пришла босиком. Поиграла мне маленькими отлакированными пальчиками и обратно поставила. Под клёшью и не видно, что лапы босые. И я еще тогда, хоть и мал был, подумал, что мы, конечно, горазды на много большее, и босота эта — мелочь дешевая, пустяк, но чужая, заграничная, не наша.

Еще одну штуку я видел уже взрослым, будучи проездом в Берлине. Мы застряли на вокзале, идти было некуда, поезд ожидался часов через пять. Шагах в двадцати от нас расположилась компания бражников. Они, увы, не напоминали студиозусов из милого погребка, готовых распевать про гаудеамус. От гаудеамуса у них остался только игитур. Они сидели на полу и жрали шнапс. Мимо них проходили фольксполицаи, которые не обращали на грязное свинство ни малейшего внимания и даже немного отворачивались. У нас бы таким уже вытерли хари небесной овчинкой. Потому что сильная степень нажирания была налицо. И вот двое бражников отлучились отлить, остался один, самый немецкий: толстый, красный, белобрысый и в шортах. Он сидел, раскинув ноги, будто тряпичная кукла. Вдруг он воровато оглянулся, зыркая свиными, ничего уже не понимавшими глазками, и быстро начал выгребать из ноздрей содержимое, и пожирал его в темпе аллегро, с таким остервенением, словно от этого что-то зависело.

Наш человек сделает хуже, но не так. Традиции не те.

Был у меня знакомый, Андреем звали, непутевый человек. Пристроили его на работу в кислородную при Первом Медицинском институте. В начальниках у него был, между прочим, опять-таки обрусевший немец. Такую, стало быть, этот немец увидел однажды картину: приходит он утром с подручными в кислородную, где вроде как состоялось ночное дежурство, а там… Знаете, пьянство всегда оставляет следы. Обычно мелкие, но показательные, полные смысла. Кружочек от рюмки, пятнышко на газете от рыбки, бычок. Здесь же следы были такие: в шкафах перебиты стекла, оконное стекло тоже выбито, все засрано до потолка, а в раковине чуть подрагивает блевотная топь, до краев.

Бесстрастный немец встал на пороге, обвел помещение взглядом и, не без акцента выразившись, сделал оценку:

— Это почерк Андрея.

Ангел Истребления

В газете заголовок: «Ангел возвращается».

Речь шла об Ангеле со шпиля Петропавловской крепости.

Я чего-то не понимаю. Этого Ангела постоянно тягают туда и сюда. Еще несколько лет назад его вроде бы снимали на процедуры: ванны там, УВЧ, эпиляция. Тогда я даже читал, что под Ангелом нашли капсулу с письмом от комсомольцев 1860-го, если не ошибаюсь, года.

И вот опять.

Мне кажется, этот несчастный Ангел потихоньку вампирит, сосет нашу кровь. На днях обещают отменить льготный проезд для почетных доноров. Это значит, что мне уже не поможет моя корочка блокадного многодетного донора, прошедшего пешком четыре афганистана. И куда пойдут сэкономленные деньги? На Ангела, ясно.

Уж он попирует в канун 300-летия дома стакановых.

Будет стоять вечно живой, лосниться от позолоты.

Холодная Голова горячего копчения

Делать деток, как известно, занятие кобелиное, а рожать — благородное. «Кто ты есть? » — спросили у Кобеля. И он ответил: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла… » — ну, и далее по тексту.

Мне моя маменька рассказала замечательную историю времен заката империи.

Маменька моя работает в роддоме, то есть каждый день детей родит, как говаривал я, будучи незрелым.

И всякие там, конечно, рождаются. Их еще всех оценивают по шкале Апгар: рост, вес, сразу ли закричал или когда глаза открыл, и все такое прочее. В идеале набирается 10 баллов, но это уже богочеловеческое, и всем ставят по 9 в лучшем случае, так как идеал недостижим.

Маменька, помнится, причитала однажды: «Ой, какой родился, посмотреть не на что, Апгар-5!»

А отчим знающим тоном хмыкнул: «Последняя пятерка в его жизни».

Ну так вот, продолжим про силы, желающие зла, и успешное родовспоможение.

Звонит моей маменьке человек, мужчина. Прямо домой. И плачет в трубку.

Вскоре выясняется, что это муж роженицы. Или родильницы. В общем, пока еще не состоявшейся мамы. Звонит и хочет все знать, и чтобы успокоили его, и пообещали светлое будущее.

Маменька давай его обхаживать: и все-то, дескать, у нее замечательно, и лежит-то она в малонаселенной палате, и смотрят за ней круглые сутки, спать не дают, и вот уже прямо сейчас делают девятнадцатое узи.

— Правда? — всхлипывает голос на том конце трубки.

— Правда, — удивляется маменька.

— Вы меня не обманываете?

— Да избави Бог, как можно.

— Точно?

— Точно. Что же вы так переживаете? Вы кем работаете?

В трубке пауза, всхлипы, сморкание.

— Да я майор КГБ. Вы уверены, что с ней все в порядке? Подождите, пожалуйста, я магнитофон только включу, вы мне это все повторите.

Зловещее

«В пьянстве замечен не был, но утром пил холодную воду».

До чего же гнусная фраза!

Эта фраза не оставляет надежды. Она означает, что за вами пристально наблюдают. Не только сегодня, но и всегда. Любая ваша ходка в сортир не останется незамеченной.

Потом это обсуждается за чаем, среди многозначительных рыл.

Вам не поможет Минтон, и даже Рондо-Суперсила не поможет.

Вы можете даже совсем не пахнуть, ваше право, хотя сами вы об этом не знаете.

Опытный человек всегда вас вычислит. Особенно знающий дохтур, а еще лучше — медсестра.

Потому что вы не фиксируете взор. Потому что у вас микротравмы на пальцах — там царапинка, в три миллиметра всего; тут царапинка. Вроде бы мелочь. Но на все есть причина! Всем понятно, откуда царапинки. У вас бутылка сорвалась, когда вы открывали ее об водосточную трубу. Или вы порезались о пробку-безкозырку, которой такие же, как вы, забыли нарастить язычок.

Так что можно не ретушировать бланш под глазом.

Наш реаниматолог, например, плевать на все это решил и не ретушировал. Так и ездил в свою интенсивную терапию, с фонарем — злой, как подшитый дьявол.

В осаде

Я хочу быть начальником троллейбуса.

А то повсюду тревожно, всякий норовит обидеть.

Сейчас прокатился, так сердце в пятки ушло. Разгорелась борьба за кондукторский престол. На престол, мягкий и чуть теплый, претендовала симпатичная девушка. Она на него села. «Ну, ёп! — закричала на нее местная повелительница билетов. — Стоит, ёп, отойти, как тут же на мое место лезут!»

Девушка уже стояла. «Но я же вам его уступила», — ответила она нервным голосом. «Ну и что! Один сядет, другой сядет, грязный, и будет грязно! »

Вернув и застолбив себе трон властным касанием руки, взбешенная повелительница начала метаться по салону. То справа, то слева слышались сдавленные крики боли. Проездные документы не радовали, но только разъяряли повелительницу. Продажа билета воспринималась как победа над мировым злом, заквашенная на половом удовлетворении неразумного млекопитающего.

Я помню одну такую и даже вставил ее слова в какую-то вещь: «Берите билеты, и вам ничего не будет! »

И на остановке не спастись.

Меня загнал под стеклянный колпак трактор. Он был страшен, он распугал всех. Он летал со скоростью боинга, разбрасывая снег и кружа вокруг хрупкой будки, где я дрожал, следя за его маневрами. Из кабины летела неземная речепродукция с харкотиной пополам.

Будь я начальником троллейбуса, он бы сто раз подумал, не посмел бы пугать.

Барсук

В нашем народе есть Правда.

Об нее рано или поздно разобьются Все.

Эта правда невыразима словами. Она воспринимается непосредственно, как солнечный луч.

Однажды Парфенов в своей программе «Намедни» показывал деревенских очевидцев НЛО. За кадром говорилось, что иной раз доверять их свидетельствам трудно, потому что они даже не знают, было ли это НЛО или вертолет. И показали одного такого очевидца. Его спрашивают: видел НЛО? А он идет, глядит в землю, и сам весь цвета земли, и текстуры такой же, и совершенное в нем равнодушие к НЛО, которое, если летает, то и Слава Богу. «Бур-бур-бур», — отвечает. Репортер не отстает: ну, какое оно хоть было? Землежитель на ходу пожимает плечами: «Какое такое, не знаю, ррррр, хрррррр, летит, пропеллером круть-круть-круть… »

Вот в этом и есть Правда.

Как-то, помню, занесло меня в далекое село Заозерье. И тесть со мною был, который по природной склонности всех там знал.

Сидит один такой на крыльце, в каких-то одёжных напластованиях. В одному глазу Мейстер Экхарт, в другом — Судзуки.

Тесть присаживается рядом, обнимает его за плечи:

— Вот мы с Толей (по-моему, с Толей), на барсука пойдем, — галлюцинирует тесть. — Есть барсук-то, Толя?

Житель кивает. Из трахеи вырывается уважительный хрип:

— Болллльшой… блядь! Он, блядь, там сидит… большой!

— Ну, поговори с ним, — успокаивается тесть и оставляет меня наедине с Жителем. Я, не без трепета, с почтением спрашиваю:

— А барсук-то — он какой?

— Боллльшой… ббляя. . хрррр… . хр… мр-мр-мр… — Тот помогает себе руками, восхищенно очерчивая контуры барсука.

Разговор замирает.

Потом, когда все выпили (мы туда на похороны ездили), тесть вспоминает про барсука.

— Толь, а барсук-то? — напоминает он.

— Болллшшшой! блядь… . хрррррр, — оживляется тот и начинает пассы.

Вот она, Правда.

Пусть удавятся со своим Декартом.

Кружка

У меня дома есть увесистая пивная кружка с откушенным краем. Она мне досталась от деда жены. Судя по прежнему владельцу, это заслуженная, повидавшая виды Вещь. Вероятно, ее вынесли за щекой из зеленогорской пивной под неофициальным названием «Черный Кот», которую, как и все прочие интересные места, покойный дед именовал «буфетом».

«Постоял у буфета» — так он любил выражаться. И еще на многое говорил «О как». Сдержанно. Например, когда кому-нибудь давали в глаз.

Из этой кружки я теперь регулярно пью гепатитную воду из-под крана и только здоровее делаюсь.

Она меня выручала в лихое время, когда из всех пивных ларьков и шалманов куда-то пропали кружки, сменившись полулитровыми баночками. Эти баночки я недолюбливал из-за резьбы. В бороздках скапливалось то же пиво, которое круговращалось и практически неизмененным выделялось из высосавших его гурманов. Оно подсыхало, мешаясь с рыбными чешуйками, и смачивалось слюной для пущей легкости заглатывания.

Все это я не любил. Поэтому клал кружку в мешочек и отправлялся освежиться.

Однажды это чуть не стоило мне жизни.

Я пришел в один зал, где висел здоровый плакат с от руки нарисованным котом Леопольдом, который предупреждал: Ребята! Давайте правильно наливать пиво.

Чуть пониже шла огромная надпись: Граждане посетители! От вашего поведения зависит СУЩЕСТВОВАНИЕ пивного зала!

Я вынул кружку и торжествующе выпил из нее, победно взирая на повальную баночную безвкусицу. Потом, допив, уложил кружку в мешок. Тут-то на меня и накинулся кот Леопольд, которого озвучивала румяная горилла промежуточного пола:

— Кружку! Кружку ложи на место! Верни кружку! Держите его, он ворует кружку!

Она прекратила наполнять баночки и высунулась из окошка, заполнив его всё.

Я, пятясь, отступал к выходу и лепетал про дедушкино наследство. Наконец, побежал.

«Нас не догонят! » — вот какой был у меня девиз в те далекие времена. Теперь народ измельчал. Теперь его подхватили какие-то мокрощелки, которых я в том зале никогда и не видел, цена им три рубля.

Григорьевич

Меня всегда пугают именные питейные заведения.

Вот, например, на Садовой есть рюмочная «У Григорьевича».

Раньше бы этому Григорьевичу дали по ушам. Все было анонимно: Котлетная, Пельменная, Стаканная. И чувствовалась за всеми этими оплотами и приютами сонная Сила — аморфная, безымянная и бесконечная. Она была как море: ныряешь — и выныриваешь, хапаешь воздух, и снова ныряешь, в нее же. И серый горизонт.

А теперь появился Григорьевич.

Нет, между прочим, никаких сомнений в его реальном существовании. Скорее всего, это подлинное отчество хозяина. Реальный Григорьевич не спит, не ест и не пьет, он видеть не может оскаленных посетителей, которых ему удается осчастливить. Он озабочен налогами да бандитами.

Зато умозрительный Григорьевич становится фигурой собирательной. Он нечто намного большее, он слово с Большой Буквы. Хлебосольный Григорьевич образует отдельную метафизическую категорию. Он, не к ночи будь помянут, терзает покинутых жен, им пугают детей. Он караулит их кормильцев, притаившись, невидимый, под неоновой рюмкой. И после, угостившись на брудершафт с этими кормильцами, потирает свои волосатые лапы и медленно превращается в абстракцию.

Сад приутюженных тропок

Символом нынешних перемен для меня выступает ближайший парк — скромный оазис в промышленном окружении, носящий имечко не из святцев: «Памяти Жертв 9 Января».

Хороший был парк.

Я смутно припоминаю, что в нем была даже каруселя, на которой я ездил, а пруд был сравнительно чистый, с проволочной оградой, о которую я в пятилетнем возрасте разодрал себе горло, пытаясь прорваться за какой-то дубиной.

Ну, каруселю Советская Власть, измученная гонкой вооружений, не потянула. Это была роскошь.

Еще она не потянула сортир и летнюю эстраду. Но на качели, если их не красить и не чинить, хватало.

А потом все развалилось, и парк в том числе. Правда, даже в условиях начального капиталистического безобразия он сохранял известную прелесть. Эстрада заросла буйной зеленью и сделалась вполне живописной. Спортивных лесенок и колец нам с дочкой было достаточно, чтобы силой воображения преобразовать их в метро и путешествовать в разные волшебные места. В пруду, глубиною полметра, купались собаки вместе с порядком уже мутировавшими хозяевами. Укромные алкогольные уголки превращались в мужские клубы с допуском избранных дам.

Но вот начались изменения. В парк приехали многочисленные строительные вагончики, тракторы, бульдозеры и прочая рабочая сила. Пруд почистили, устроили лесенки, чтобы удобнее было пакостить, и его, разумеется, загадили моментально.

Полувековые деревья перепилили на дрова за нескромность. Вернули убогий бюстик Васи Алексеева, которого свергли в запале, и недовольные начертали, помнится, на осиротевшем постаменте: «дермократы, будьте вы прокляты». Бюстик революционной шпаны вернулся, отлитый заново, с особенно гадкими, сглаженными чертами. Надпись еще видна: ее не слишком затирали, соблюдая плюрализм и всенародное примирение.

Снесли кольца с лесенками, убрали качели. Посулили построить много хорошего для детей — ну, не помню уже, что им нужно: казино там, бар, и вообще сказочный мир. Не построили.

Раскатали дорожки, понаделали низких оградок, проехались катком по алкогольному гайд-парку, долбанули железной грушей по зданию администрации, проделавши там дыру в три человеческих роста, и уехали.

Теперь в нашем парке все гладко, ровно. Воет ветер. Пустынно и очень прилично, всюду вежливые газоны. Входишь и идешь, не задерживаясь. Быстро проходишь по вылизанным дорожкам. Выходишь на три буквы, повинуясь незримому указателю.

Тянитолкай

Было дело, мне попалась милая карикатура. Сидят на скамейке бабушки, а мимо идут детки. Бабушки показывают на деток, а детки — на бабушек. И все говорят: «Это наше будущее».

Как это верно.

Смещаются акценты, развивается мышление.

Я рос общительным ребенком (поначалу).

Любил бабулек всяких.

Однажды, когда я учился в первом классе, мне дали задание придумать десять задач на вычитание. Было десять яблок, взяли одно, осталось девять. Было девять груш, взяли одну, осталось восемь. На цифре семь я сломался.

Сидел и тоскливо глядел в окно, на скамейку, где грелись бабушки. Потом написал: во дворе сидело семь старушек. Одну старушку увезли. Осталось шесть.

Если во дворе никого подходящего не было, а я гулял, то приходилось прибиваться к этим старушкам. Я это делал охотно, у меня была похожая на них прабабушка, которая часами выслушивала мои разглагольствования. Я ей сказки рассказывал — свои и про Айболита.

Так что, понятно, я стал рассказывать про Айболита и тем, на скамейке. Стою в коротких штанишках, размахиваю руками — захлебываюсь! Дошел до Тянитолкая. Они смеются! Одна подается ко мне и шепчет в ухо поганым беззубым ртом: «Ну, а говняшки-то, говняшки откуда у него выкатываются? »

Резонанс

Любому ребенку с яслей известно, что между патологоанатомом и трупом устанавливается особая связь. Они общаются. Я не думаю, что доктор (? не уверен) общается с душой, потому что душа уже улетела. И также не думаю, что он общается с мертвым телом, потому что бессмысленно. Скорее всего, он обращается к остаточной жизни, которая сохраняется в ногтях и волосах, покидая их в последнюю очередь. Он как бы слизывает эту жизнь, словно капельку героина с кончика иглы.

Это общение происходит без слов. Оно заметно по особому взгляду и размеренной мимике.

Однажды я видел, как в судебно-медицинский морг привезли двухнедельный труп цвета малевического квадрата и такой же загадочный. Он был лысый. Глаза были выпучены, рот свернут в приоткрытую удивленную дудочку.

Доктор взял циркулярную пилу для черепа и на секунду завис над ним. Он перешел к нему без паузы, на вдохе, а выдыхал еще у предыдущего стола, где только что закончил работу. Доктор чуть сдвинул брови и тоже вытянул губы в трубочку. «Ну, ты какой, — говорило его лицо. — Ну, что же… » Следя за ним, я понял, что он копирует выражение лица клиента, настраивается с ним в резонанс.

«И даже тобой, таким хорошим, я сейчас займусь, — читалось в лице доктора. — Я оценю твою особенность синхронизацией наших ротовых трубочек».

Все, несмотря на маски, отшатнулись, когда состоялся разрез. Из черепа вылилось нажитое: даты, люди, среднее образование, первый поцелуй.

Начинка сменилась. В череп засунули нижнее белье усопшего. Натянули обратно лицо, которое содрали, словно колбасную шкурку. Поиграли ножом. Пошли дальше.

Книгопродавцы

Я не очень понимаю, с какой-такой радости вдруг накинулись на Маринину и Донцову, которых за 15-миллионные тиражи увековечили прямо на тротуаре золотыми прокладками. Это всего лишь мелкий фрагмент общегосударственной ситуации.

Книготорговые отношения вообще показательны. По ним о многом догадываешься.

Вот, на выбор, три эпизода, которые я непосредственно наблюдал.

Первый состоялся году в 93-м и поразил меня накалом покупательского негодования. Собственно говоря, это был не совсем покупатель, он просто подрулил к лотку и протянул халявную лапищу пошшупать силиконовую сисищу на обложке Плэйбоя. Плэйбой тогда только возник, и сисища была всем в диковину. Лоточница лопнула:

— Пятьдесят! Пятьдесят за просмотр!

Сластолюбец отпрыгнул и зашипел:

— За просмотр — пятьдесят! Совсем ополоумели, твари! Скоро за подход будут брать! Суки проклятые!

И быстро ушел, распираемый яростью, придерживая через карман взбесившийся генетический материал.

Вторая сцена тоже была ничего. Там тоже был лоток, в котором работала молодежь. Подошел кто-то знакомый, завел разговор, который по ритму и сиплым междометиям напоминал рэп.

Потом попросил:

— Дай говна какого почитать!

— Гы, гы! Дай ему «Сварога»! (Бушков)

— Точно! Дай ему, пусть читает!

А третья сцена разыгралась в подземном переходе. За тамошним лотком прижились и орудовали субъекты, к которым я давно уже присматривался. С такими лицами куму стучать, а не прекрасное доносить до наивного люда. И вдруг у них кто-то что-то украл — и взял-то всего пустяк, не больше той же марининой. Меня поразила отлаженность подземного судопроизводства: приговор еще не успели вынести, а уже привели в исполнение.

С продавцов слетела сонливость:

— В угол его! В угол! — крикнул первый, перелетая через лоток.

Преступник уже и так был в углу, где его жамкал второй.

Трендюля загремели на весь вестибюль. Три по уху и один в глаз, плюс поджопник. Вор, приволакивая ногу — очень интеллигентный мужчина, между прочим — побежал в метро. А я прикидывал: вот в лавке Смирдина, например, куда Пушкин захаживал, что бы случилось в такой ситуации? Куда бы двинул этого мерзавца господин Смирдин?

Да и глупость совершенная было думать, что народ понесет с рынка Гоголя и Белинского. Он их несет НА рынок.

Как тот достоевский герой, который, внимательно дыша и глядя «Льдинкой», показал моему родственнику полную сеточку и осведомился:

— Братья карамазины не нужны?

Тарасик

В Колтушах, в институте Павлова, работал мой отец. Он был нейрофизиологом и занимался, среди прочего, обезьянами из лаборатории Фирсова. Если кто помнит, был такой документальный фильм, «Обезьяний остров». Его-то герои и жили в Колтушах, и даже Фирсову откусили пальцы за науку и процедуры классического обусловливания.

Я этих обезьян хорошо помню, любовался на них в огромной клетке, специально воздвигнутой в тех же Колтушах, на свежем воздухе (это они были в клетке, а не я, я был снаружи).

Обезьян было четыре. Главным считался Бой, который сидел паханом в углу и молчал. Но видно было, что при надобности он всем устроит ослепительный «Ащ». Чита и Гамма вели себя сдержанно, они смахивали на студенток-отличниц, уже хлебнувших горя. Ходили сдержанно, в глупостях не участвовали. И, наконец, был Тарасик, записной весельчак, который без устали трудился на публику. Мочился из-под потолка водопроводной струей, насиловал автомобильную шину, прыгал, ухал, кривлялся.

Замечательный был.

Сейчас не вспомню — может быть, это и не обязьяны были вовсе, а местные какие-нибудь, столько лет прошло.

Масленица-2003

Пошел я на Масленицу. Взял дочку и отправился в Парк имени 30-летия ВЛКСМ, чучело жечь.

Я вынужден был признать, что в эфире нечто разливается. Что-то я не припомню таких гуляний. Такой, можно сказать, массовой народной потехи. Раньше бывало потише.

Там и радостей-то было немного: горка, карусели, ларек с блинами, какой-то опасный мед из бочонка, лошадка, блаженный концерт, санки. Нет, вру: получилось много, но только никуда не пробиться. За блинами стоять надо час. За каруселями — два. За лошадкой — полчаса. Вот мы за ней и постояли. Покатались.

Но дело не в этом: все вокруг было пропитано какой-то угрюмой и вместе с тем ожесточенно-праздничной атмосферой.

Жутковатые массовики затеяли кулачные бои. Образовались стихийные ринги, не протолкнуться. Для самых маленьких — отдельный аттракцион: кто первым сорвет с другого шапку. Пообещали в мегафон, что будет стенка на стенку, но мы уж не пошли, потому что крики раздавались слишком страшные.

Рядом торговали славянской литературой про языческих богов и рецепты, как печь блины, плюс сказки онежских жителей, лесных и речных.

Ходили какие-то всё, непонятно, кто.

Не поймешь, что такое вышагивает — то ли матрешка, то ли блин переодетый, то ли наложница бога Перуна. Круговорот пива. Повсюду колышется странное раздражение, непонятная недоделанность — вроде как все замечательно: и горка есть, и карусели хорошие, и опять же лошадка, но как-то оно зыбко, хочется большего, тучи над городом стали, в воздухе пахнет грозой. Да и погода неплохая: солнышко там, завтра выходной, а все-таки пробирает ветром.

Короче говоря, сильно сложный конгломерат: Прощеное Воскресенье, Жертвенное Чучело, 8 марта, милиции много, шашлычок горит, все черно-белое. И чувствуется, что черным на белом эти события по нраву, разве что маловато будет, тоскливый азарт в глазах, ненатуральный хохот с прогибом кзади, руки чешутся. В башке — сплошное укрепление вертикали, готовность номер один.

Пу-цу

Однажды ко мне приехал в гости хороший человек из Германии. И вспоминал, как я ему когда-то иголки ставил.

А я и не помню!

Кому я их только не ставил.

До сих пор в башке сидит: 9 полуоборотов по часовой стрелке — это бу, а шесть полуоборотов против — это се.

Бу — подается энергия, се — изымается. Нас даже учили, что половой акт — это очень мощное бу.

Смотря для кого.

Я больше всего любил пень-бу, пень-се. Это когда не знаешь, как лучше, и просто втыкаешь, да пощелкиваешь пальцем. Переводится как «ни то, ни се».

Вот что я хорошо помню, так это как воткнул пень-бу, пень-се отчаянному и рисковому Жене Горному, одному из отцов Рунета. Куда-то в область холки-загривка. И забыл! Я вообще часто забывал снять, да. Сидим мы так, выпиваем по чуть-чуть. Уже часа полтора прошло. И вдруг у Жени глаза округляются, как у какого-то зверька из мультфильма; губы вытягиваются в дудочку, а брови сдвигаются: у-у-у! что это там у меня такое?

Я полез к нему за шиворот — и точно, пень-бу, пень-се там! Уже волдырь образовался.

Я скорее выдернул занозу, потому что будет плохо: вытечет ян, а за ним следом — инь. И получится состояние «ни яна, ни иня», инь-ян пу-цу.

У меня ин-ян пу-цу часто бывает.

Коржик

Это было очень давно. Я прогуливал школу и пошел в кино посмотреть южно-азиатский фильм про тамошнюю черную жизнь.

В фойе было пусто, я пришел первым.

Потом туда явились еще двое: Он и Она, молодые, хорошие. Подобным людям надо ходить на фильм «С любимыми не расставайтесь» или «Не могу сказать прощай». Он в этом случае волнуется, понимая, что фильмом таким подготавливает Ее к созерцанию звезд и восприятию Светлого. Или наоборот: все Светлое Она уже восприняла и теперь хочет посмотреть фильм.

Девушка ела коржик.

Молодые присели на банкеточку, не касаясь друг дружки и глядя в разные стороны. На их лицах читалась наивная робость, приправленная нарождающейся независимостью.

Аленушка укусила коржик, и юноша зарычал. Не поворачивая головы, он гаркнул:

— Ну хватит жрать!

Та не отреагировала. Сыпались крошки; с совершенной индифферентностью она глядела перед собой и жевала дальше. Молодой человек не менее бесстрастно рассматривал выставку детских рисунков.

 

Дело №

Купил я книжку Шендеровича «Здесь было НТВ». И читаю ее.

Книжка правильная. И никто меня не переубедит.

Тут я сделаю довольно неуклюжий ход и расскажу одну историю. Мне не хотелось ее рассказывать, но придется. Навеяно не только книжкой, но и ЖЖ, и прессой, и всеми прочими стихиями, в которых часто бушует — простите, дамы, — Яростная Пиздёжь.

История моя про то, Как Всё Бывает, Когда Дойдет До Дела.

Несколько лет назад я ехал в метро. Было поздно, двенадцатый час ночи. В вагоне со мной соседствовало человек двадцать. Напротив, чуть левее, расположилась довольно спокойная компания молодых людей: три штуки. Я бы не взялся сказать, кто они и откуда. Лет по двадцать пять — тридцать, одеты солидно — в пальто и шапки, без наворотов, не слишком дорого, но и не бедно. Один был с палочкой, сидел в середке. Я решил, что он инвалид какой-нибудь южной кампании, а двое других — его бывшие однополчане.

Тут в вагон вошел сильно датый дядя.

Он, продвигаясь к дальнему, угловому сиденью, имел несчастье задеть среднего молодого человека, с палочкой, и сбить с него шапку. И не заметить этого. А борзо так сесть, куда хотелось, и захрапеть.

Шапку медленно подняли, с интересом осмотрели и небрежно отряхнули. Надели обратно. Посидели в молчании, выдерживая паузу. Потом товарищ потерпевшего встал. Сунув руки в карманы, он прошел к дремавшему дяде и, ни слова ни говоря, провернувшись на одной ноге, взмахнул другой. До уровня собственного плеча. И врезал каблуком в нетрезвое ухо. Оно встрепенулось, да и глаза раскрылись, и весь тот дядя мигом проснулся, что-то бормоча, но следующий удар пришелся ему прямо в рот. Уже вторым каблуком. Молодой человек вращался, как балерина. Действие разворачивалось в полуметре от меня. Из дяди потекла кровь. Молодой человек вел себя, словно его завели ключиком или вставили в задний проход самый-пресамый хороший энергайзер. Ноги так и мелькали. Дядя мычал, плохо понимая, что происходит. Пьяная анестезия немного его выручала. Молодой человек наносил по его черепу все новые и новые удары. Ботинки у него были, как мне показалось, особо утяжеленные, с железом.

Пальто дяди окрасилось красными соплями и слюнями.

Вагон молчал. Там ехали разные люди, различного физического достоинства. На них никто не обращал ни малейшего внимания. И они сидели тихо. И я сидел тихо.

Наверное, я не должен был сидеть тихо. Верно? Ведь нас же со всех сторон учат не проходить мимо, когда кого-то бьют. Правда, мое заступничество привело бы к единственному возможному результату. Это было очевидно. Но что за недостойные соображения, правда?

Меня ничуть не парализовало, я совершенно трезво оценивал свои возможности.

Молодой человек, утомившись, сел к товарищам.

Моего присутствия эта троица, конечно, вообще не принимала в расчет и даже не осознавала его. Смею надеяться, что напрасно.

Поезд подъехал к моей станции. Я встал. Встал и дядя. Шатаясь, он подошел к дверям. Троица переглянулась. Мастер ближнего боя улыбнулся и сделал руками приглашающий жест. Все трое встали. Средний, опираясь на палочку, старался не отставать.

Я понял: мужику не жить.

В следующую секунду я уже мчался по эскалатору. Мужик только заходил на него, не подозревая, что ему наступают на пятки.

Очутившись наверху, я подскочил к дежурной и, задыхаясь и оглядываясь в страхе, что меня вычислят, велел ей срочно звать ментов, потому что дядьку, что едет за мной, уже убивали, а сейчас убьют совсем. Лента эскалатора ползла пустая, но я отлично знал, кого она везет, пока невидимого. Дежурная нажала на кнопку, загудел зуммер. Я не видел дальнейшего: выкатился на улицу и быстро на чем-то уехал домой.

В общем, похвалиться нечем.

К чему я это все развожу? Получилось довольно путано. Возможно, мне не стоило проецировать единичный эпизод на общегосударственную ситуацию.

Я хочу сказать, что когда дойдет до Дела, вся Яростная околополитическая Пиздёжь моментально умолкнет и сделает на караул, который устал.

Вот и весь Шендерович.

Вихрь-Антитеррор

Однажды у нас на даче сбежал бык.

Это происшествие разбудило одну местную бабушку. Бабушка уже давно жила без коры и мало чем себя проявляла. Уйдет, бывало, в лес на три дня, травки покушать, так никто и не беспокоится.

Но тут известие о быке всколыхнуло в бабушке некий архЕтипический — а может быть, архИтипический — страх. В ее гаснущем уме бык связался со стихийным бедствием вообще, и бабушку очень расстраивало, что никто не относится к событию с той серьезностью, которой оно заслуживает.

Она суетилась, ковыляла по двору кругами, сводила брови и таращила глаза. Еще она бормотала и грозила пальцем.

Бабушка приняла меры.

Она отломала прутик и заперла на него тяжелые ворота: просунула его в железные дырочки, замок от которых давно потерялся.

Я потому вспомнил эту историю, что до меня долетели очередные больничные новости.

В нашей больнице решили приготовиться к терроризму.

Там в заборе была дверца. Через нее обитатели общежития — то есть основной медицинский состав — проникали на служебную территорию.

Эту дверцу заварили.

Звонок другу

Когда моему ребенку надоел Тетрис, из Тетриса вынули батарейки и вставили в игрушечный сотовый телефон, который я купил еще летом, подвергаясь жесточайшему прессингу.

По силе действия этот телефон немногим уступает железному барабану, который мне опрометчиво купил в детстве дядя и который (барабан, а не дядя, дядя жив) просуществовал ровно до моего тихого часа, а потом пропал.

Сотовый телефон испускает ликующие звуки, последовательно имитируя свинью, петуха, собаку и прочих абонентов. Очень, между прочим, ловко схвачена самая суть этого устройства.

На этот телефон наступил кот, когда я не ждал.

— Алё! Как дела? — заорал телефон.

Кот шёл соблазнять новую толстую кисточку, очень пушистую. Он рассчитывал вступить с нею в противоестественную связь. Поэтому он мрачно оглянулся на приветливый телефон и пошел дальше.

Телефон разразился ему вслед восторженным кудахтаньем.

Молодые львы

Я соскучился по высоким молодым людям в черных пальто.

Мне их не хватает. Они оживляли город.

Правильно говорят: что имеешь, того не ценишь. Я их, правда, не имел — скорее, возникали контрпоползновения, но я всегда очень ловко уворачивался.

Эти люди появились осенью 94 года. Они наводнили улицы, и мне казалось, что это вечно один и тот же человек, который начал дробиться и отражаться в капельках питерского тумана. Он излучал уважительный восторг и назойливо заражал прохожих разными идеями. Одет он был в расстегнутое черное пальто, волосы торчали продвинутыми стрелочками в соответствии с модной тогда моделью. На плечи падал мокрый снег. Непогода не производила на молодого человека никакого впечатления. Он поймал меня и попытался продать игрушечное канадское пианино.

Я сморозил глупость:

— У меня нет детей.

— Прекрасно! — уверенно улыбнулся молодой человек. — Но у ваших-то знакомых есть!

Он вынул из-за пазухи разноцветное пианино и заиграл гадость.

Я бросился бежать. Молодой человек прощально взмахивал руками, как ворон крылами.

Распродав все пианино, молодые люди сколотили маленький капитал и сделались мормонами. Теперь они перемещались парами, в черных же парах, с опознавательными табличками и в темных очках. Закалившись в процессе торговли музыкальными инструментами, они перестали улыбаться и переходили к делу с механическим бесстрастием.

— Вы читали Библию?

— Да.

— Но вы, конечно, хотите еще лучше знать Библию?

Меня не покидало ощущение, что они гомосеки. Шагают, бывало, на свою явку — сосредоточенные, сдержанно улыбаются, рукой отмахивают шаг, рукава закатаны, пиджаки на плечах. Совершенные гомосеки!

Вообще, очень опасная Церковь.

Мне рассказывали про одного гинеколога. К сожалению, профессия этого доктора ничему не научила. Он познакомился сразу с двумя девушками из племени мормонов, после чего проникся, преисполнился и вознамерился присоединиться.

Он соблазнился многоженством. Но вскоре выяснилось, что многоженство гинекологам не положено.

Так что он еле вырвался.

Напрасно ему обещали, что в случае мормонства в специальной секретной скале высекут его имя, место работы и год окончания медицинского института.

Кричали об этом вслед.

Городу 300 лет: 300ЛЕТ — 200300

Странной цифрой 200300, которая начертана на щите, дело не ограничивается.

К сожалению, есть и картинка.

На этой картинке Петропавловская крепость и прилегающие строения представлены в виде электрокардиограммы. И, если кто не понимает, написано: Пульс города. Или «Пульс твоего города», не важно.

Я, как врач, предупреждаю, что от подобной кардиограммы даже такому водопроводчику, как губернатор Яковлев, должно стать не по себе. Это очень плохая кардиограмма.

Лучше бы им сделать энцефалограмму, а контурами взять Смольный, Мариинский дворец или Морскую Резиденцию. То, что получится патология, никто все равно не поймет. Во-первых, на энцефалограмме черт-те что бывает. Во-вторых, патологию еще отразить надо, своими мозгами. А как ее отразишь, когда все болеют.

Нормально будет, дело говорю.

Проходной двор

Я был знаком с гитаристом Юрой Наумовым, который соорудил группу «Проходной двор».

Да и я, если разобраться, явился в жизни Юры одним из многих проходных дворов, по которым он скитался в поисках лучшей доли.

В 1984 году Юру выудил откуда-то мой покойный приятель, который вечно откапывал на помойках всякую сволочь, но тут ему повезло найти настоящую жемчужину.

Юру только что выгнали из новосибирского университета за нахальную песню про свиней и непочтительное рисование негров. Он забросил за спину двенадцатиструнную гитару и явился в Питер. Играл он так, что мы забывали про все на свете.

Кроме гитары, Юру ничто не интересовался. Знакомясь с женщинами, он сразу назывался импотентом; не пил, не курил и не ширялся. Гитара была ему сразу и куревом, и харевом, и бухаловым.

Юра появлялся в компании барабанщика, которого не помню, как звали, и Кэт — знаменитой питерской бляди и наркоманки. Ей в свое время, я слышал, удалось заразить триппером не только Рим, но и Сайгон. Барабанщик был безнадежно влюблен в Кэт, которая вероломно играла с ним и называла «Маськой». За это Юра сказал ей, что если еще раз услышит, как она называет барабанщика Маськой, то он, Юра, лично свернет ей шею.

Юра пел песни, читал восхитительные колхозные и криминальные поэмы, которые вряд ли где есть — по-моему, он так и не положил их на музыку. Охотно и с готовностью рисовал злополучных негров, от которых и вправду несло зоологией за версту. Еще он рисовал онанистов, заставляя их заниматься простенькой мультипликацией.

А не менее злополучную песню про свиней спел, когда пришел ко мне в гости. Юра забросил на магнитофон катушку с фоновой записью барабана и баса, и начал петь.

Незабываемо.

Настроен был сугубо антисоветски.

В те годы я глючил: разгуливал в шляпе и длинном сером пальто.

— Не знаю, не знаю, Лёха, — приговаривал Юра. — Любовь к таким польтам — она… — и качал головой. — Счастливого Пленума!

Теперь и не узнает, наверное. Мимо пройдет.

Серёня

Серёня был у нас в студенческой группе.

Огромный, низколобый, угрюмый и мудрый земляным нутром. И еще звериным. Так что у него, получается, было два нутра.

Идеальной эпохой для Серёни была бы, я думаю, Гражданская война. Ничего лучше лагеря Махно человечество для Серёни не придумало. Пограбить, да запить самогонкой — вот и вся красота.

К четвертому курсу наши доценты не так, чтобы очень его воспринимали. В смысле, воспринимали не всерьез. Спрашивали мало. На ответах не настаивали.

Стряслась у нас однажды терапия. Мы уже доковыляли до четвертого курса и расхаживали в халатах по праву, а не так, для порядку.

Завели нас, помнится, в кабинет, рассадили и стали зачитывать толстую историю болезни. Монотонно. Жалобы при поступлении. Жалобы по жизни. Жизнь, как она есть. Свинка в положенном возрасте, навсегда. Осмотр при поступлении. Осмотр в отделении. Кардиограммы с первой по двадцать первую. Рентген. Анализы.

Молчание было кладбищенское. Даже мухи молчали.

Серёня сидел в оцепенении, уставясь на свои бесполезные руки. Ему было так себе, он еще не пил пива.

Мертвая тишина.

Наставник наш между тем дошел до места:

— В крови больного был обнаружен антистрептолизин…

И тишина нарушилась.

Серёня, которого никто бы не посмел заподозрить в малейшем интересе к предмету рассказа, вдруг хищно и азартно выдохнул себе в пах:

— О.

… Серёня славился простотой подхода к любому делу.

Дочка у него была, двух лет. Мы его спрашивали:

— Серёня, как же ты? Тебе, наверно, тяжело. Ведь с ней гулять надо!

Серёня мутно смотрел и пожимал плечами:

— А чё с ней гулять: в лужу посадил — и домой.

Вообще, он был покладистым и добрым, готовым поддержать здоровую мысль. Как-то раз я засиделся у него до позднего вечера. Наконец, засобирался домой; Серёне захотелось меня проводить. Мы не шибко соображали, вышли довольные. На улице я увидел приближающуюся женскую фигурку и сразу предложил Серёне познакомиться «с этой прошмонденью» (увы и ах, я так и сказал) и пригласить ее в гости.

Мое предложение встретило полное понимание Серёни. Он изготовился очаровывать.

Правда, с этой фигуркой домой пришлось идти ему одному. Через десять шагов оказалось, что это была его жена Верка, возвращавшаяся домой после вечерней смены. Она молча взяла Серёню и увела его от меня.

Международный Мемуар

Я, собственно, вообще ничего такого сказать не хочу.

Просто вспоминаю, как всегда.

В 1981 году я жил напротив общежития прядильно-ниточного комбината. Нас даже водили на этот комбинат, чтобы мы там восторженно и профессионально сориентировались. В нас видели будущих мотальщиков. Но мы не слишком пропитались этим соблазном, и комбинату пришлось прибегнуть к дешевой зарубежной силе.

В одно прекрасное утро я выглянул из окна и увидел шеренгу понурых и тощих гномов, одетых в серое и грязное. Казалось, что это мыши, а то и вши. Ничего личного, как принято выражаться. Какое создалось впечатление, про такое и говорю.

Выяснилось, что это вьетнамки, которые приехали выполнить свой прядильно-ниточный интернациональный долг.

Они смотрелись совершенными зэками.

Ходили строем, глядели в землю.

Потом освоились и стали в неимоверных количествах закупать кастрюли, тазы и холодильники. Почта стонала под грузом чудовищных отправлений.

Принарядились в брючки-блузочки, обнаглели. Держались особняком и русских не подпускали, потому что русские, конечно, очень большие, и дружба народов получится сильно болезненной.

Однажды мы с приятелем попытались завязать лирическое знакомство. И выкрикнули, изображая многообещающее гусарство, единственное, что знали по-вьетнамски: название ихней газеты, «Куан Дой Нян Зан». Кукольного вида красавица оглянулась и на чистейшем русском языке ответила:

— Мы не понимаем по-русски!

С тех пор они, по-моему, изрядно размножились.

Я не против. Но только вот что: во дворе дома, где я живу теперь, восточного вида девочки презрительно удивляются тому, что моя дочка не разговаривает по-азербайджански.

Это уже новая тема, которая, конечно, никакого отношения не имеет к вьетнамцам. И к их приезду. И к размножению. Абсолютно никакого.

Удивляются, смеются, и мальчик Рустамчик ходит такой, маленький, но очень упитанный, как колобок. А точнее, как его дядя, с которым он гуляет, потому что мамы у Рустамчика нет, недавно задушили, после папы, которого я даже слышал, как убивали в 1999 году, я проснулся от выстрела: его застрелили из пистолета на углу проспекта Стачек. Говорят, что он держал все местные магазины и продавал в них наркотики после семи часов. На дерево, возле которого его бизнесу был положен конец, приколотили кладбищенскую дощечку, и она провисела целый год, в цветочном окружении.

А потом пропала.

Горе, короче говоря.

Символы Бедности

У нас во дворе гуляют Символы Бедности.

Во всем мире Символам Бедности положено рыться в помойном баке.

Они и роются. Товарный знак отрабатывают.

Я не хочу сказать, что все это ерунда. Какая-нибудь бабушка, очень возможно, и вправду ищет хлебушек.

Но только сдается мне, что подавляющее большинство роется в баке, потому что нравится.

Я часто вижу, какие сложные вещи они оттуда тащат. Какие-то радиодетали, схемы с болтающимися проводами, дощечки.

Такое с голодухи-то и не придумаешь взять.

Потом конструируют безумные машины для воздействия на соседей космическими лучами.

В доме напротив как раз живет один человек, который давно жалуется. Он ученый, ночами не спит, книжки читает. Во всем доме, бывает, огни погашены, а у него лампочка горит.

Я с ним однажды познакомился, и он сразу сказал, что КГБ обрабатывает его психическими лучами.

Но это, конечно, не КГБ. КГБ обрабатывает целую страну единым чохом, на черта ему этот ученый.

Это помоечный пенсионер-радиолюбитель что-то изобрел, а в патентном бюро его, как и полагается, послали на хер.

Так что все гораздо сложнее, чем кажется. Речь идет о философии, образе жизни, внутренней склонности. Парижские клошары, например — это ж отдельная категория существ, гордых и независимых. Один к моей жене, помнится, подошел на Северном вокзале. Очень галантный, настоящий француз. Ногти черненькие, в глазах чертики. Сеточку держит в руке, а в ней — бутылка красного вина и длинная булка торчит. «Мадам не откажется со мною позавтракать?»

Это не Символы Бедности.

Символ Бедности — это я. Полез сегодня в карман, пересчитал мелочь и ужаснулся.

Канарис

Если я правильно понял, в наших школах постепенно возвращаются к самому главному: военно-патриотическому воспитанию.

Это очень хорошо, потому что иначе образование будет неполным, и школьные годы не будут вспоминаться как нечто прекрасное и неповторимое. Я, например, каждый день вспоминаю своего военрука. Это был маленький морской колобок в чине полковника, которого за его подводный образ службы дали прозвище Канарис.

Я уже знаю, что стоит заговорить про военруков, как сразу со всех сторон полетит: «А у меня! … А у нас! … » Потому что тема неисчерпаемая. Но, смею заметить, такого Канариса, какой был у нас, не было ни у кого. Никто же не станет отрицать возможность уникальных явлений — рогатого поросенка, скажем, или беременности в доме престарелых. Вот и Канарис рулил, как принято выражаться.

Во-первых, он плохо разбирался в падежах, родах и прочих мудреных штуках. Например, он говорил: «метание ручного граната», «отравляющие газы особенно опасны в лесной момент оттаивания снега», «главная корабельная старшина» и «марш перед боевой знамя части» (это разновидность поощрения). У меня была целая тетрадочка, куда я все писал, но она потерялась.

Если ему говорили про «скрещивающийся огонь», то он, обладатель двух собак, поправлял нас: «Скрещиваются только животные». А если ему называли «подглядывание» в качестве одного из методов разведки, то он возражал: «Подглядывают только в туалете!»

И строгий был. «Баранов! Сейчас я тебя вызову, сниму штаны…» А тот ему, неблагодарный, в ответ: «Вы мне не симпатичны!»

Во-вторых, он по собственному почину выпускал стенгазету «Патриот Родины», куда писал белые стихи:

«Получат отпор любые агрессоры,

Откуда бы они не исходили».

«Мы шли сквозь дым и пожарищ».

«Над мирным небом стран социализма

Царят мир и счастье на земле».

Кульминацией военно-патриотического образования была поездка на стрельбище в Дибуны.

Она так и врезалась мне в память: маленький автобус; Колобок-Канарис, затянутый в кожаное пальто, сидит к нам лицом. Толстые ножки расставлены, ширинка расстегнута, в ширинку вложены перчатки.

А мы хором поем: «Наши жены — пушки заряжёны!»

Хорошо!

Пора все это вернуть.

Венец Природы

Шила в мешке не утаишь.

Сидел я на диване и смотрел фильм про аллигаторов. Диктор мне объясняет, что к аллигатору нельзя подходить сбоку, только спереди, потому что так он не видит.

— Ему рот мешает! — говорю я с дивана.

А жена как клюнет монитор, прямо носом! Сидит и умирает: смеется.

— Чего смеешься-то, — спрашиваю.

— Знаешь, как ты это сказал?

— Ну, как?

Она давится:

— Высокомерно.

Инь и Ян

Инь и Ян встретились в вагоне метро.

Я только не понял, кто из них кто.

Для удобства будем считать, что Ян пошел справа. Это была женщина. Почему я решил обозначить ее как Ян, будет видно из описания Инь. Ян постоял, чинно выдерживая паузу, а после вздохнул и завыл: люди-добрие, поможите пожалуста, нас тут собралось на вокзале всего сорок четыре чижа, царь-царевич, да король-королевич, сапожник, портной и Черт Иваныч с рукой за пазухой.

Едва Ян закруглился с перечислением невезучих соплеменников, как слева нарисовался Инь. Это был герой Бэрроуза: высокий молодой человек с длинными волосами, в очень грязной футболке и гнусных штанах. Молодой человек был при дудочке. Дослушав про незадачливых чижей, обосновавшихся на вокзале, он объявил, что сейчас сыграет для общего удовольствия. Голос у Иня был как у сильно простуженной первоклассницы и, когда Иня посадят, этот голос обязательно поможет ему определиться в тюремный птичник. Либо ему что-то отрезали за неуемную любовь к музыке, да он не унялся, либо уже кто-то из слушателей вогнал ему одну дудочку в горло, но вогнать — не наступить, и он ею поет.

Инь, приплясывая, двинулся по проходу; он весело играл на дудочке. Навстречу ему проталкивался Ян, воплощенное горе. Никакого противоречия: в каждом Ине есть чуточку Яна, и наоборот.

Посреди вагона Ян, наконец, столкнулся с Инем нос к носу.

Это были Лед и Пламень, Пепел и Алмаз. К сожалению, они не слились в космической гармонии; они разошлись. Инь заплясал дальше, а Ян приумолк и мрачно свернул к дверям. Может быть, эта пассажирка не знала чижей и просто продавала ручки, я не разобрался, но тем хуже для нее.

Поллит. Ру

С нашим народом можно сделать все, что угодно. Ход отечественной истории зависит лишь от того, кому это угодно сделать.

Был один такой случай, когда выбирали Президента, в 2000 году. Может быть, я уже где-то рассказывал эту историю, но хоть убей, не помню, где и когда. Пересмотрел старое — пусто. Не знаю, расскажу еще раз.

Вообще, я на выборы не слишком хожу. Но тогда не пошел, а просто побежал, потому что сильно страдал с утра, а школа, где все это событие происходило, преобразилась в народный буфет. Поэтому я быстренько справил малый долг и спустился в школьную столовую. Там за ночь уже расцвело общество изобилия. Товаров было много, а населения, повыбитого прогрессом, — мало. Я, да какой-то дед с палкой. И мы с ним устроили эстафету поколений.

Дед, успевши купить, что ему было нужно, сидел и отдыхал от купленного за столиком. Я подсел, оздоровился и пришел в общительное настроение.

— Ну что, отец, — я обратился к нему довольно фамильярно. — За кого голосовали?

— За Зюганова, — довольно чмокнул дед, вспоминая выпитое. — А вы?

— За Явлинского.

Дед удовлетворенно кивнул:

— Тоже ничего!

Библейский Мемуар

Сегодня (21 апреля 2003 года, последняя неделя перед Пасхой) я расскажу одну историю, которая началась два года назад, то есть намного раньше, конечно, на самом-то деле, а завершилась только позавчера, да и в том нет уверенности.

Пусть это будет моим скромным вкладом в предстоящие Пасхальные торжества.

Итак: я уже говорил, что имею удовольствие знать писателя Олега Постнова. Мы познакомились очень давно, году в 87-м, но виделись крайне редко. Вообще почти не виделись, потому что Постнов живет в сибирском Академгородке.

В декабре 2001 года он, наконец, объявился у меня, и мы славно посидели. А через пару дней, когда Постнов уезжал и стал недосягаем, у меня объявилась Библия.

Про эту Библию я слышал не один раз. Она была старая, конца позапрошлого уже века, и хранилась у — страшно выговорить — мачехи моего отчима. По каким-то непонятным мне старческим соображениям та решила от нее избавиться. Носила в букинистический магазин, но Библию почему-то не взяли, обозвав малоценной (то ли Библию, то ли мачеху). Тогда мои родичи пристали ко мне: не нужно ли? Ну, везите, пожал я плечами. Тем дело обычно и кончалось: разговорами. Но тут ее взяли и привезли. Огромный разваливающийся фолиант, кило на шесть. Открываю. И вижу фиолетовую дореволюционную надпись: Сия Библия принадлежит Николаю Александровичу Постнову.

Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Связался с Постновым, тот отнесся несерьезно, уехал. Библия осталась лежать у меня. Более инородного предмета мне в жизни не попадалось. Чужая, чужая вещь! Мне даже некуда было ее положить, пришлось поставить ребром не на полку, а на самый стеллаж. Не открыл ни разу, предпочитал свою, новейших времен.

И вот Постнов объявился снова.

Я вынес ему Библию, и он охнул. Однако та волшебным образом влезла в его маленький по виду портфельчик, и тот, стараниями другого великого литератора, Клубкова, даже застегнулся.

(Вообще, картина того, как два столпа российской словесности, Постнов и Клубков, мчатся сквозь ночь к закрывающемуся метро, отягощенные, но, безусловно, направляемые и поддерживаемые Библией, заслуживает отдельного фотографического описания. В другой раз).

Постнов позвонил мне крайне удивленный. Оказалось, что Библия принадлежит его двоюродному прадеду. Более того: по семейно-историческим причинам он и не мог бы ее получить иначе, чем через меня, потому что в противном случае Библию давно бы сожгли. Как она очутилась у мачехи отчима, неизвестно. Та и сама не помнит. Он уже звонил домой и всех там привел в шок и трепет.

И этого мало: он ведь принес эту Библию, без которой, чужой и домой рвущейся, в моей комнате сразу сделалось хорошо, в дом, где делил временную питерскую квартиру с двумя товарищами. Товарищей, людей бывалых и трезвых, охватил священный трепет. Наломали вдруг вербы, отказались съесть уже готовые пельмени, вспомнив про пост. Просветлели лицами. Короче говоря, что-то через меня прошло такое-этакое, что-то мне случилось через себя провести. А дальше не знаю, что будет.

Каждый этап этой цепочки, сам по себе, отдельно взятый — ничем не примечательное, материальное, событие. А вместе — вроде бы и чудо. Вообще (повторюсь), чудо творится из реальных молекул. Чудесны, по-моему, не явления, а сочетания явлений.

Карамелька

В автобус погрузились старушки, штук пятнадцать. Я ничего худого не хочу сказать. Жить каждому надо, а ехать — тем более. Деться некуда, и я слушаю. Рассказывает старенькая бабушка двум таким же, очень вдохновенно:

— Все умерли!

Те не верят:

— Неужели все?

— Все, все умерли!

Пауза.

— Катя умерла…

Пауза.

— Вера умерла…

Пауза.

— Юра напился пьяным и с окна выбросился…

— Он с какого был года?

— С тридцать седьмого. А Катя — с сорокового…

— Надо же!

— Тетя Маруся себе все комнаты отписала. К ней потом подселили соседку, но умерла, и все тете Марусе досталось.

Слушаю, мысленно сравниваю со знаменитым блокадным дневником. Ничего не изменилось, никакой разницы.

— А тетю Марусю поселили в дом хроники…

Как это точно. Как правильно.

Хроника, она же жизнь, карамелькой кажется только сослепу. Надо зрить в корень — часа через полтора я в этом сам убедился. Возле метро ходила еще одна старушка, очень похожая на рассказчицу. Она таскала на себе два щита с призывом покупать конфеты, и сама, для наглядности, тоже была одета конфетой.

Кулибин

Каждым народом владеют демоны. Паразитируют, науськивают, ведут носителя к своей недостойной цели. Но действуют слаженно, дружно, вызывая к жизни ту или иную организацию общества.

Наша беда, а может быть, и спасение, в том, что нашим народом владеют РАЗНЫЕ демоны. Им никак не договориться между собой, всякий тянет на себя кусочек бездуховного одеяла. Поэтому ничего внятного не получается, и все, может быть, обойдется. Иначе вышло бы полное светопреставление, потому что у нашего народа колоссальный потенциал. Единодушное служение какому-то отдельному бесу привело бы к фантастическим достижениям культуры и техники.

А пока этим творческим потенциалом пользуются мелкие бесы. Наполняют население, кто в лес, кто по дрова, злобной и сильной волей.

Знал я когда-то одного молодого человека, моего тезку — знал очень плохо, в этом мне повезло. Если бы этого Лешу пожирал какой-нибудь высокоидейный бес, он бы придумал, скажем, летающую тарелку или открыл богатырское антивещество. Но в бесах согласия не было, и возобладала совершенная шпана. Леша стал наркоманом и благополучно сел.

Посидев, он вышел и каким-то невероятным провидением устроился работать медбратом в больницу, в травматологическое отделение. Подпускать его к наркотическим препаратам было строго-настрого запрещено, однако Лешу подпускали, потому что деваться было некуда. Допускали, правда, в присутствии доктора, под пристальным контролем. Потому что Леша прекрасно умел запаивать ампулы, нагревая их зажигалкой, в сортире. Предварительно отсосавши вкусное и напрудивши невкусное — например, димедрол.

И дело выглядело так.

Поручают, стало быть, Леше сделать наркотический укол. В сопровождении доктора Леша идет в процедурный кабинет. Под строгим взглядом доктора отпирает сейф ключами, врученными ему на три секунды. Вынимает ампулу. Насасывает шприц. Ампулу, по инструкции, в присутствии того же доктора накрывает газетой и раскатывает в порошок молочной бутылкой. Идет по коридору, воздевши шприц к небу. Доктор топает рядом. Входят в палату. Там уже обнажилось хамское операционное поле, жаждущее укола и не въезжающее в высокую наркотическую идею. Леша вонзает иглу. Давит на поршень. Шприц пустеет. Доктор удовлетворенно кивает и уходит. Леша тоже удовлетворенно кивает и тоже уходит, к себе.

Операционное поле, поделенное природной щелью надвое, мучается. Оно не получило укола. Ему больно. Оно не понимает, в чем дело.

И никто не понимает.

Потому что Леша заранее высверлил в поршне полость и прикрыл его шторкой на крохотной, расслабленной пружинке. Раствор, будучи введен под сильным давлением, переходит в поршень и не переходит в больного.

Бес облегченно вздыхает и шепчет Леше ласковые слова.

Микромир

 

У нас водились коммунальные соседи по фамилии Кудряшовы. Маменька Марья Васильевна и ее дочка Наташа, на большого любителя.

Марья Васильевна была деревенских корней, не умела читать и работала сторожем в «яслив», будучи естественным клоном бабуси из фильма про операцию Ы. Вспоминала свою молодость, как ехала на телеге:

— А парень-то мне говорит: ты штаны надела? А я ему: нет. Вдруг он мне: а не боишься, что надует? А что я понимаю, еду дальше. Чего он такое говорит, думаю.

Это она потом пересказывала докторские речи, про которые у меня уже где-то было: «У тебе, кудряшова, вся перепенка хрящой затянувши».

А у Наташи, когда подросла, образовались кавалеры. Один любил ее деструктивной любовью, опасной для жизни имущества. Она уже давно посоветовала ему вернуться на переделку в материнское лоно, а на двери так и хранился отпечаток его пролетарской пяты. Он бил пятой, но дверь отворялась наружу. Прошло много лет, а отпечаток все был.

Марья Васильевне наливала Наташе перед обедом рюмочку для аппетиту. Это не прошло бесследно, и Наташа стала из Кудряшовой — Редькиной, привела домой мужа-сережу. Я был свидетелем их помолвки.

Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем — столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама.

О содержании объяснения я догадался позднее. Он, сволочь, сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Годом позже она заволокла его в ванну, пустила холодную струю, сунула под струю его голову. Из наташиного рта вырывался свист пополам с цитоплазмой:

— А говорил, что вместе пиво пить будем! вместе!…

— Не надо шею, — горестно мычал Сережа Редькин.

Народившемуся младенцу бабушка Марья Васильевна самолично распрямляла гнутые ручки и ножки под песню «Коля, Коля, Николай, сиди дома, не гуляй». Она знала, о чем поет, ибо в народных песнях — великая мудрость. Коля потом, благодарный бабушке за инвалидность, сидел бы дома послушным мальчиком и действительно не гулял. Но моя маменька, проходя мимо, успела вмешаться и остановить бабушку, о чем потом сильно жалела.

Потому что Коля вырос в молодого человека по кличке Фарш. И несколько раз ограбил мою маменьку. На пару с братом, который тоже не очень удался, потому что созрел в сортире, когда его мама спала там, набираясь сил для отхождения плодово-ягодных вод.

Потом братья привели в квартиру всю окрестную наркомафию, и пришлось уезжать. Раскаиваясь и терзаясь сохранностью ножек. Были, конечно, и другие причины с ними расстаться. Я ведь тоже был не подарок. И простейшие, когда им приходилось оправдываться и огрызаться, указывали моей маменьке на сложнейшее, то есть на меня и на мои художества. Это была недопустимая ситуация. Мне, может быть, тоже следовало выпрямить ручки и ножки. Но у меня бабушка работала педиатром, исключено.

 

Економика

 

Моему тестю пришло письмо от двоюродного брата. Я, в глубине души не мысля себя вне политики, решил внести посильный вклад в политическую жизнь и привести это письмо полностью. Перед очередными выборами. Бобу хотели от электората? Будет вам бонба. Ловите. Имена изменены.

«Здравствуй, Станислав Петрович! Пишу тибе я, Савелий с Украини. Пишу на русском языке. Долго я не писал, небыло козирной карты, накрыть твоего Донкихота Ламанческого, сейчас появилась такая возможность? Но с первых строк, передаем наилучшие пожелания в Вашей жизни!

Продолжим Славик дискусию: Где ты видел, чтобы, когда либо, был курс долара 1 долар к 28 русских рублей, где ты видел такую дономинацию и конвертацию национальной валюты? Это во первых; у Путина и Лукашенка уже давно едет крыша, сунется фундамент и идет замыкание по фазам?!

От такой политики, економических преобразований беспорно абалдеть можно! Реформы Росии привели к работе печатного станка денежного рублевого? Цени виросли в сотни, тисячи раз — возник ажиотаж на спрос твердой валюты? Дефицит инвалюты долара сопутствовал еще повышению цен таким образом покупательная возможность долара в Росии возросла относительно его стоимости в своей стране? Чего и хотели США? Аналогические процесы произошли во всех странах СНГ.

Таким образом граблятся багатства стран пост-ком-пространства? Почему Путин не принимает меры до восстановления справедливого курса национальной валюти (рубля)? А вопрос в том, что руководство страни, состоит с капиталистов, олигархов, которые заинтересовани в твердом доларе? Понижение курсу (долара) приводит к уменьшению капитала? Не вигодно это и компродоржской буржуазии, чем выше курс долара, тем дешевле обходится рабочая сила в средине страни, тем више прибили буржуазии?

Так Станислав, если тебя интересуют эти вопроси економики, я смогу продолжить эту дискусию, преград непознания для меня не существует вовсе? Теперь уже я все знаю!?

Чтобы все светить в економике, нужно описать 2е тетрадки? Стабильная цена долара, позволяет США приобретать продукцию стран СНГ за бесценность? за 1 долар в Росии 28 русских рублей за 1 долар в Украине 5 – 33 в Белорусии не знаю, там туши свет вообще?

Спрашивается Станислав Петрович, что это за политика Путина в таком грабеже, он не знает ничего? Напиши Славик коротко, что есть 2а види «демократии» 1) социалистическая 2) капиталистическая

Соц—демократия основивается на суто-демократической основе? Расчеты производятся за золотим запасом страни? А это очень легко вичислить курс русского рубля; у скоко разов, разов золота в стране, тоесть Росии больше или меньше, чем в США, такий должен бить и курс, так и в других странах СНГ. её конвертация?! 2) капиталистическая форма «демократии» А Американская. Основывается на сделочной махинации и девальвации денежных единиц, стран мира. Но никогда в Росии в 28 раз золота не будет меньше, чем в США? Это абсурд? Путин и Лукашенко об этом еще раз подчеркиваю не знают, почему я уже не смогу описать? Нету возможности в таком кратком письме? Но главное я Слава подчеркнул?

Хотишь получить гонорар, денежное вознаграждение и не малое, постарайся в руководство страны Росии В. Путину, сообщить!?

Даю 100% гарантию! В этом я уверен окончательно! У меня такой возможности, пока не существует, все мои письма перехватываются местной чиновничьей еллитой? Нужно находить другой контакт? С уважением твой брат Савелий, тетя Елизавета Самсоновна. Извинуй, что долго не писал, небыло козырной карты, економических преобразований стран СНГ! Скоро я постараюсь если получится написать заметку в газету? Бувай здоров»».

Салтан и киты

 

Да. Придется мне писать школьную книжку-хронику. Никуда не деться.

Выходим мы с несмышленой отроковицей из школы. Звучит вопрос:

— Папа, а ты знаешь, почему умерли киты?

  • Нет. А разве они умерли?
  • Да, почти все, наполовину
  • Не знаю. И почему же?
  • Ребята играли на берегу. Они надували полиэтиленовые пакеты и бросали в море. И пакеты уносило водой. А потом ушли. А потом умерли киты, потому что у них все горло забилось этими пакетами.
  • Так. Ясненько. Кто рассказал?
  • Учительница.
  • Угу. Еще что было?
  • К празднику готовимся! У нас будет сценка. Папа, мама и ребенок. Женьке соску принесут! и слюнявчик!
  • Ну, ты, конечно, мама?
  • Да. А папа… он прямо салтан у нас какой-то!
  • Султан, ты имеешь в виду?
  • Да, султан.
  • Но почему?
  • Потому что мамаш целых шесть штук. Султан!
  • А папаша один?
  • Да. И ребенок один.

Я задумался, но быстро сообразил, что папаша еще невелик и не смог воспроизвестись многократно.

 

Бляны

 

Прихожу за дочкой в школу. А двери в класс заперты, и наша учительница при дверях.

— Что там? — киваю.

— Поют.

— ???

— Репетируют к празднику. А ваша не поет. Сидит, молчит и рисует что-то. Отказывается.

— Понятное дело. Небось, там «мама дорогая» поют.

— Ну и что? В школе не бывает «хочу — не хочу!» В школе есть «надо»!

Ребенок потом вышел угрюмый, плюется. Разучивали, говорит, «жили у бабуси». Вот оно как обернулось. Написали всем сложную песню на листочек и подыгрывали на гармошке.

Ну, мы с учительницей беседуем непринужденно.

— Я, — говорит она, — математику всегда любила, а литературу никогда не любила.

Тут поднимается родительская делегация: бессменные организаторы чаепитий и подношений. Предводительница подходит и говорит деловито:

— Я завтра блянОв попеку.

Учительница одобрительно закивала.

— А можно и мы покушаем? — спрашивает остальной родительский комитет.

Учительница доброжелательно согласилась.

 

Друг с Соляриса

 

Случилось мне на днях посмотреть старый советский фильм «Друг». Это кино сняли в порыве противоводочного умоисступления. Он, может быть, вышел бы и не таким плохим, когда б не четко сформулированная государственная задача, проходящая сквозь фильм красной ниточкой мулине.

Если кто не помнит, там вот про что: к алкоголику является большущий говорящий пес и начинает его исправлять. Алкоголик сопротивляется, потом поддается, потом почти совсем перековывается, но в итоге срывается и сдает-таки друга на мыло. А сам попадает на дурку. Алкоголика играет Шакуров, и делает это очень убедительно. Я думаю, он обошелся без грима и спецодежды. Как вышел в трениках из дома, так и снялся. Кто играет пса, не знаю, но говорит за него Шерлок Ливанов.

В общем, получился своеобразный «Солярис» для орков. Пес являет собой воплощенную совесть. Герой наставляется и вразумляется. И так далее. Например, пес заставил его купить газету «Правда». Шакуров спрашивает: интересно, как эта газета называется? А пес ему: видите? чего ж вы удивляетесь, что правду пишут. В таком вот ключе.

И вдруг я сообразил, что фильм намного ужаснее, чем задумывали в ЦК. Это непредумышленно получилось. Пес не метафорический. И не реальный. Он — галлюцинация. Он с самого начала приглючился Шакурову. И все исправление было заведомо обречено на неудачу. Это уже неважно, какие он подавал советы — может быть, он и совестью выступал. Но в структуре психоза, потому что белая горячка состоялась еще в начальных титрах. Никакого Соляриса и никакой вероломной дружбы. А только полнометражный делирий с логическим концом. Агитация приобретает совершенно иные формы, мрачные, кафкианские. Алкогольные зрители должны вешаться после первого появления пса.

 

Грифы

 

Перелистал семейный альбом и порадовался: ни одной фотографии с кладбища. Это здорово. У нас в роду были люди, которые обожали фотографировать похороны.

Стоит себе гроб, в нем лежит кто-нибудь, а вокруг собралась неприветливая компания и смотрит в объектив. И только покойник не смотрит. Он смотрит в небо, потому что это ему важнее теперь. Да и то не очень, потому что глаза закрыты.

Есть такие похоронные люди, которые обожают сам ритуал; событие, его повлекшее; собственные виды на такое же будущее. Планируют, где будут лежать. Им не терпится поскорее переправить окружающих за оградку. И лечь рядом. Они так хорошо во всем разбираются, что просто ужасно.

Помню, хоронили моего деда, двадцать лет назад. И была там, на кладбище, одна далекая старушечья родственница, в черном вся, и губы поджатые. Она, по-моему, на кладбище вообще жила. Стоит и смотрит на дедова брата, дядю Колю. Еще живого. И спрашивает дедову сестру, такую же ворону с погоста:

— Николая-то где хоронить будешь?

— А тут, тут и буду, — закудахтала сестра.

Николай же, будто слышал их речи, убивался по брату, моему деду. Уже сразу и готовился, не откладывая дела в ящик, благо и ящик есть. Полез прямо в гроб, чтобы лежать там. Ему налили водки — он и повеселел! Гляжу — стоит уже, улыбается! Тут и солнышко выглянуло, все стало хорошо! Николая хоронить, как же. Он их всех пережил, царствие небесное.

Сонные уколы

 

В последнее время меня посещают какие-то странные сновидения. Они, понятно, всегда странные, но в этих есть нечто новое.

На днях увидел себя входящим в православный храм, в сопровождении какой-то четы. Эта чета меня туда и привела, хотя люди, насколько я помню, были крайне несимпатичные. А в храме — будочка с пожилым католическим священником, чисто выбритым, в берете. Приветливо приглашает рукой: мол, извольте, исповедуйтесь. Сидит там себе, закутанный в синюю с фиолетовым мантию, очень добрый. Я почесал мимо: что это еще за дела. Походил внутри немного — все очень чуждое, непривлекательное.

Тут мои сопровождающие ахают: оказывается, происходит какой-то праздник, и я должен был целовать небольшой крест, стоящий в стаканчике для карандашей, на столике. В стороне, сразу и не заметишь. И то, что я этого не сделал — очень плохо. Я быстренько, многократно прикладываюсь к этому кресту, а заодно и к некоему кулечку, который лежит рядом. Вот, вроде, и все.

А сегодня всю ночь подтирал тряпкой лужицы рицина. Но перед этим активно убивал этим рицином разные деревянные предметы: шкафы, секретеры, бюро. Насасывал в шприц и вкалывал.

Письмо перед расстрелом

 

Есть в одной школе, где супружница моя трудится, некий французский Клод. И Клод сей, пожив среди наших, пропитался красным следопытством. Оказывается, у него был какой-то родственник, который угодил в наши родные партизаны и сражался против общего неприятеля. Клод специально поехал, нашел деревеньку, устроил там своему брату (или дяде?) маленький музей. Молодец, что тут скажешь.

Еще у Клода был другой родственник, который, уже в составе французского Сопротивления, угодил в лапы к фашистской гадине. Корректная фашистская гадина, постукивая тросточкой или там стеком по сапогу, позволила ему написать письмо домой, перед расстрелом. И, ни на йоту не отступая от садизма, которому присягала на верность, отправила это письмо по назначению.

Так вот: прощальное письмо этого второго французского родственника Клод попросил перевести на русский язык мою супружницу — для местного музея первого родственника. Или что-то вроде того, если я вдруг перепутал. Короче говоря, письмо так и называлось: «Письмо перед расстрелом». Из самого настоящего концлагеря. Начиналось оно так:

«Дорогой дядя! Рад был получить твое письмо, я узнал, что у тебя болит палец. Желаю тебе скорейшего выздоровления, меня же только что известили, что расстреляют в полдень; сейчас три часа дня, а потому, как видишь, минуты мои сочтены.»

Письмо было очень почтительное, без истерик. Смертник передавал приветы семье и посетителям кафе «У Жоржетты». Закончил словами: «Да здравствует Франция!»

Моя исправная переводчица явилась к Клоду и говорит:

— У его дяди палец болел, я не ошиблась?

— Да! Палец у него болел, видите ли!

Супружница моя погрустнела лицом и сказала, что даже прослезилась, когда переводила — такая выдержка, такой трагизм ситуации.

Клод всплеснул руками:

— А, уи! Вы что! Семья вздохнула с облегчением! он был тиран и деспот! И жена была очень счастлива.

 

Ребятам о зверятах

 

На Западе с детьми обращаются неправильно, устраивают им оранжерею. Вырастая, такие дети впадают в экзистенциализм и кормят психоаналитиков.

Не далее, как нынче вечером вспоминали об одной французской семье, весьма состоятельной и знатной. Глава семьи работал при французском консульстве в Питере, а моя жена работала при его дочке учительницей английского языка, а заодно — и гувернанткой немного. Дочке было не то 6, не то 7 лет, очаровательное дитя по имени Амандина.

Однажды они пошли в цирк.

Выступали клоуны. Вышли двое, низенький и высокий. Долго ссорились из-за огромной бутылки с надписью «40 градусов». Потом они ее выпили из горлышка и описались. Этот случай даже попал в один мой рассказ.

Публика ревела, стонала и лежала. На глаза юной Амандины навернулись слезы. Прерывающимся голосом она спросила:

— Why are they laughing? (Почему они смеются?)

— Because (Потому), — процедила жена.

Дети должны сызмальства приучаться к настоящему и непреходящему. Я, когда был в возрасте Амандины, ужасно любил цирк. И ликовал, когда вкруг арены разъезжал медведь на мотоцикле с коляской, а за медведем развевался огромный красный флаг. Эта поездка означала апофеоз не только цирковых, но и вообще достижений. Теперь-то я вижу, что этот медведь в нас крепко засел, на всю долгую зиму.

Мой дедушка сидел рядом, и лицо его при виде медведя с флагом торжественно каменело. А на глаза, как у трепетной Амандины, наворачивались слезы, но — гордости.

 

О любимом народном сериале, лживом до бесконечности

 

«Менты» непотопляемы и бесконечны. Они продолжаются и удаляются от реальности.

Актеры не гримируются и не играют. Иногда подрисовывают себе фингал, но часто и подрисовывать не надо.

Капитан Ларин появляется все реже. По слухам, ему сильно мешает токсический образ жизни. Я думаю, уровень фильма можно повысить, если заснять капитана Ларина в реальной обстановке и растянуть на семь серий, по количеству дней запоя.

Я, конечно, знаю, о чем говорю, потому что мой собственный брат, двоюродный, сумел-таки поработать милиционером. Кузен выпивал поллитру, вешал на плечо автомат и шел наводить порядок.

Однажды звонит мне, из Москвы:

— Дядька-то твой, мой папаша, знаешь, что учудил? Арестовал я на Тверской блядь, привел домой. Стал обхаживать. А он спал за стенкой. Вдруг проснулся, выскочил и без слов отымел. Представляешь? Мне полчаса понадобилось договариваться, а он  раз — и готово!

В телефонной трубке послышался дядин рык, запрещавший кузену рассказывать дальше.

Потом позвонил сам дядя. Не поздоровавшись, выпалил стихи собственного сочинения, про кузена: «Доктор придет, из дурдома. Спросит у нас: где опер Рома? Доктор придет из психушки, Роме нальет из чекушки».

Сделал паузу, набрал воздуха:

«К Роме придет врач нарколог! По совместительству он проктолог! Есть у него с водкой клизма, чтобы лечить от алкоголизма!»

 

Волеизвержение

 

Электорат наглаживали и натирали, бережно покусывали, аккуратно облизывали, крепко сжимали, нащелкивали по роговой черепушке.

Так как делалось это, в основном, женскими руками-устами (в числе кандидатов было много женщин), Электорат не мог не напрячься. Он вздыбился и зазвенел, как струна, испытывая позыв на волеизвержение.

Меня там неприятно поразил буфет; женские кандидаты слишком ревностно взялись оберегать семейный очаг — ни тебе пива, ни водочки, сплошные коржики. Мне пива и водочки не хотелось, но я ж не один возбудился.

И в результате я излил свою волю в подставленную, дрожавшую от жадности горсточку кандидата-мужчины. В последнее время он тоже стал активно наглаживать Электорат. Не очень приятно, но я пересилил себя, не желая быть уличенным в гендерной тенденциозности. К тому же неизвестно еще, в чем большая извращенность — давать себя наглаживать ему или Полномочному Представителю Президента в Северо-Западном Округе. Или женскому коню с яйцами в милицейских погонах, который копытом своим не очень-то ласково наглаживает.

Вообще, все это очень хорошо. В прежние времена Электорат не возбуждался. Приходил и извергал свою волю бесстрастно, равнодушно, как будто прожил с этой престарелой гориллой в пиджаке и галстуке сорок лет — и что же с ней теперь, разводиться? когда все слюбилось и стерпелось. И радости бывали в этом браке, и горести, как всегда. Лучшее — враг хорошего.

 

Магический круг

 

Что-то ныне творится на Валааме?

Я мало где бывал, но иногда вдруг припомнится то какая ненужная улица при гостинице Дэйз-Инн, то ржавая бочка с водой на польской границе. Как-то они там, думаю? Небось, ничего. Вот и Валаам — замкнулся ли он в себе, как ему и положено, или продолжает развязные связи с обывателями?

Ведь Валаам образца восьмидесятых, скажем, годов, привлекал не своей святостью, а, напротив, узаконенным разгулом и распоясанностью. Туда обычно и плавали не монастыри смотреть, а предаваться пароходному и береговому бесовству. А бляди, вопреки суровому морскому закону, были, по-моему, даже зачислены в команду, навсегда, и даже имелись там, думаю, пустовавшие героические люльки, память о мореплавательницах, погибших от дурных болезней. Поплачь о них, пока ты живой.

Валаамским водоплаванием меня премировали родители за то, что я живым вернулся с морских сборов, где, Бог миловал, не поплавал, и вот теперь мне давалась такая возможность, под присмотром Бога же, к которому приближался наш теплоход. Очумевший, не получивший от мамы и жены позволения выпить, я дремал где-то близ машинного отделения и плохо понимал, куда и зачем плыву.

А на Божьем судне кипела жизнь. Морские женщины не таились и подсаживались к нам откровенно — это было позднее, когда мы проследовали в видеозал. В зале, дабы приблизиться к мистике монастырей, нам показали «Американского Оборотня в Лондоне» и «Греческую смАковницу». 1989 год плыл себе и не тонул, и фильмы эти не тонули вместе с ним. Потом раздались крики, удары и прочее. Происходило то, за чем и поплыл теплоход.

Имея в душе Оборотня под смАковницей, которая и так его, и сяк, мы выгрузились; первым, что я запомнил на всю жизнь, были тучи июльских слепней величиной с кулак. И мне стало ясно, что незримые силы, уберегшие монастыри от краснознаменных дьяволов, продолжают свое отпугивательное дело: нас не пускают, нас гонят из-под Покрова.

Весь этот гогот, спровоцированный покупкой нигде не продававшейся водяры; все эти дикие нырки в болотную тину солдатиком и гениталитетом; все эти фантики да огрызки, все оголтелое экскурсионное бесовство ничуть не вредило мудрым монастырским стенам и их обитателям. Жители острова очертили магический круг, и ни одна сатана не посягнула на центр окружности.

Нас пытались вразумить. Милосердно гудели колокола. Благообразный мужчина, пораженный красной волчанкой, самозабвенно рассказывал нам про красоты и знамения. Я почти внял его речам и подошел к ужасному обрыву, усыпанному скользкой листвой. Сатана приступил: прыгни, но не он отступил, а я — не искушай! Терпеть не могу высоты потому что. Но красотой насладился и наслаждался бы дальше, когда бы не волшебные слепни, не могшие простить мне просмотра Оборотня перед святыми местами, да и желания выпить — тоже.

…Верится мне, что сделалось там, как встарь: бьют птицу, рыбу, зверя; врачуют лихого человека, торгуют спичками и солью. С высочайшего попущения — сигаретами и водярой. А бесы сгинули, обожженные магическим кругом. Веруют и трепещут.

 

Крючкотворчество

 

Вчера мне понадобился дверной навесной крючок, который набрасывают на петельку. Такой крючок еще налаживал доброй памяти инженер Птибурдуков, готовя его для действующей модели нужника.

Ну, вот понадобился крючок. От кота запираться на ночь, а то у него половое самоправосознание растет с каждой съеденной миской.

Прихожу в хозяйственный магазин и вежливо, даже затравленно, интересуюсь: нет ли у вас дверного, накидного крючка?

— Какого это еще крючка? — презрительно спрашивает седая торговая дама.

— Ну, такого, — я показываю пальцем крючок и отверстие, не очень прилично. — Вы что, — спрашиваю, — в туалете на даче не видели, как крючок набрасывают?

— Я на шикарные дачи езжу, где ничего не набрасывают, — надменно ответила та и поплыла прочь.

Тогда я подошел к другой продавщице, шарапова ее фамилия против жегловой, и выспросил у нее приличный крючок за двенадцать рублей. А с чеком подхожу к прежней, седой:

— Вот, — говорю, — крючок для шикарных сортирных дач. Ознакомьтесь для общего уровня.

А сам все гадаю: какие же там, на шикарных, стоят замки? Походил, присмотрелся, ужаснулся. Или нет. Шикарные естественные отправления охраняют мифологические существа. Например, та страшная собачина с порога Аида, где те же процессы, если вдуматься. Или Сфинксы, между которыми нужно пройти, как в «Бесконечной истории», а те распахивают очи и наповал бьют пришельца струями хлорки. Или другие Сфинксы, которые задают входящему загадки типа «Куда король пешком ходил?» Не отгадаешь — череп и кости плюс полное опорожнение кишечника.

Значит, подаю ей чек с такими мыслями. А она:

— Да какие шикарные дачи! — кричит раздраженная, седая, почтенная продавщица.

И я понимаю мигом, что на даче, куда она ездит, если это вообще не деревня какая немыслимая, нет никаких Сфинксов и не осталось ни одной загадки. И крючок никуда не навешивается, ибо не на что, а просто задирается подол на огороде, и не себе одной, поди, да и бегут вприпрыжку за комсомолом, как в старину.

 

Мармеладная участь

 

Слушал маршрутные песни, занимался анализом. Песни не виноваты, им задан размер, а он урезает смысловые галлюцинации. «Жениха хотела, вот и залетела» — это понятно, почему плохая песня: в нее никак не засобачить, например, слово «выскабливание», более уместное в рок-музыке.

А вот про «Уммм, уммм, мне это надо, надо» я вовсе не понимаю и сильно нервничаю: вдруг это что-то мне нужное, поскольку без этого «кружится моя голова» и «мой Мармеладный, я не права»; не права, что не выпила Уммм с утра или не сделала его в структуре утренней гигиены. Правда, в способности Мармеладного быть советчиком я не уверен, потому что фигур с такими кликухами держат под нарами, и никто вокруг не интересуется их мнением, особенно насчет Уммм.. Протыкают ложку гвоздем — и привет, сразу вырисовывается правота Большинства.

 

Возвращение и новые маневры Дона Хуана

 

Эту историю рассказал мне писатель Клубков. Он заявил, что сам ни о чем таком писать не собирается, а если и напишет, то совершенно не то, что я. «Бери, — говорит, — рассказывай».

 

Недавно Клубков переехал и поселился невдалеке от приятеля, вдруг захворавшего пьянством. Он захотел похмелить его пивною пластиковой бутылью, и сделал это, и ушел, и вернулся проведать товарища часа через три. Приятель отворил, и Клубков отшатнулся. Он не понимал, что произошло. Приятель постарел лет на десять. За три часа на лице его успели проступить все мыслимые пороки, и он плотно засел в них, не думая выбираться. Потом Клубков сообразил, что обознался, что перед ним не сам приятель, а легендарный окрестный сосед, давно шагающий дорогой Воина. Имя ему было Иван, то есть Ванечка, Хуан, Игуан.

Ванечка тоже приметил, что соседу от пластиковой бутылки. сделалось недостаточно хорошо.

— Я сходил в аптеку, помог другу боярышником, и он не дождался опохмелки. Продержался ровно две с половиной минуты. И вот, видишь: выпил боярышник и валяется, как говно, и видит сны. Он улыбается, но мне с моего места не видно.

Ванечка осмотрел Клубкова:

— Тебе, — сказал он, — надо поправить точку сборки, ногой.

И дальше Клубкову пришлось нелегко, ибо Ванечка вел себя мирно, а дело хотел сделать доброе, и открытый конфликт исключался. Он норовил поправить точку сборки исподтишка, и Клубков уворачивался.

Сели посидеть, побеседовать, и Ванечка пожелал:

— Только без патетики!

— Ну, если только в пространство…

— Ну, если в пространство, то можно и с патетикой. Я ненавижу стихи!

— А кто же их любит?

Ванечка, брат Кактуса-Мескалито, тишком все пытался поправить ногой точку сборки Клубкова.

Потом вышел племянник Ванечки: молодой человек с усиками, типичный гангстер сицилианско-корсиканского племени.

Клубков отвел его в сторону и признался:

— Я испугался.

— Еще бы, — сказал племянник.

Племянник, похожий на мафиозного наполеона, признался в ответ:

— Самое страшное, что я видел в моей жизни, это мой дядя. Если захочет сесть на стул, то сядет мимо, но точку сборки вправит — быстро и верно.

Клубков сбежал, едва не забыв портфель. А то могли наступить скверные магические последствия.

Дао — оно и в Мексике Дао. Несгибаемый Воин идет неизбежным путем, не думая возвращаться. К тому же у него не было денег на обратный билет. Растеряв свой отряд, Дон Хуан вернулся почти неорганическим.

 

Безоговорочная Капитуляция

 

В августе 1990 года мы сели в поезд «Ленинград-Берлин».

Это случилось впервые. Советская власть еще хорохорилась, и все представления о загранице, особенно о Фашистской Германии, были живы. Во всяком случае, в моей маме, которая нас провожала и для которой одна мысль о том, что единственное чадо едет в самый Берлин, в логово, была невыносима. Наверное, ей подсознательно мерещилось заключительное мгновение весны, когда добрый немец Отто падает на мостовую, сраженный пулей. А супругу мою волокут к Мюллеру, которого, между прочим, еще не нашли.

Но первый же немец, какого мы повстречали, опровергал эти мрачные мысли. Это был молодой, довольно грузный и рыхлый субъект, долговязый, в черных мешковатых штанах и черной жилетке, не достававшей до пупа. Он торчал в коридоре, и я попросил у него прикурить от сигары. Или саму сигару, забыл. Сразу, без предисловий, поезд еще не успел тронуться.

Оказалось, нам ехать вместе. Мой немецкий очень и очень плох, но в живой обстановке я быстро припомнил самое важное, и вот мы уже сидим в купе и весело разговариваем.

Немца звали Олаф. В нашей стране он чему-то учился, и правильно делал, потому что на родине этому все равно не научишься. Теперь он ехал на каникулы во Франкфурт-на-Одере и хвастался только что прочитанным романом. Он сдвигал брови, выкатывал глаза и строил губы так, что казалось, будто он вот-вот произнесет либо Штрумпф, либо Пферд. Нечто подобное он и произносил. Роман, пухлая вещь в мягкой обложке, был запланирован к прочтению давно, и Олаф читал его с немецкой педантичностью, добросовестно. В этом романе, как особо указал Олаф (да больше ему ничего и не запомнилось), автор подробно описывал свой первый оргазм.

Олаф попил нашей наливки. Он просто и без церемоний запускал руку в штаны и чесал себе задницу в присутствии дамы.

Когда открылся вагон-ресторан, Олаф сходил туда и вернулся с курочкой. Мы переглянулись, думая о млеке и яйках. Олаф уселся и съел ее так же старательно, как прочитал роман.

На следующий день он так освоился с нами, что уже позволял себе мелкую критику чужих порядков. В Вильнюсе, на стоянке, мы прослышали, что где-то есть пиво и долго бегали по вокзалу, разыскивая это пиво, но так и не нашли. Олаф, когда мы вернулись, осуждающе качал головой и взмахивал руками.

— «Wo ist Bier!» — фыркал он. – «Где Пиво?»

В переводе выходило, что это никакой не Порядок, если кто-то слышит про Пиво и сразу вскидывается: где Пиво?

— Ordnung? — высокомерно и сердито допытывался Олаф. — Это — порядок?

— Ordnung, — улыбался я.

— Das ist nicht Ordnung, — строго отрезал Олаф.

Мы утешили его, сказав что скоро у нас, может быть, все-таки будет Новый Орднунг, он же Порядок, и Bier будет продаваться беспрепятственно.

Потом выяснилось, что этот любитель Орднунга что-то намухлевал с визой и сильно боялся, что его прижмут, но ему повезло. Пограничные собаки плевать хотели на его визу, их интересовал багаж с мозговой косточкой.

В Польше мы купили арбуз и решили показать Олафу настоящий Орднунг. Достали Русскую Водку и пригласили пить. Олаф с удовольствием согласился. Начинал он вполне по-русски: пил до дна, не морщился, не закусывал, не запивал. Но вскоре не выдержал темпа и стал отказываться, да не тут-то было. К утру он представлял собой жалкое зрелище.

— Арбузику, Олаф! — предложил я, орудуя в арбузе ножом.

Обессиленный Олаф свесился с верхней полки:

— О, Мелоне, Мелоне, — зашептал он с вожделением.

Жена моя презрительно подтолкнула к нему арбуз:

— Мелоне, Мелоне… Опохмелоне!…

 

Зло

 

«Не убоюсь я зла» — что это значит?

Есть такая неприятная болезнь: антропоморфизм. Мы часто приписываем человеческие черты различным явлениям, которые нас пугают.

Тогда как ко злу эти домыслы не имеют никакого отношения.

Я помню два случая, когда меня здорово напугали, до столбняка. В первом случае я гулял в Таврическом саду, мне было лет семь. Будучи образцовым паинькой, я прилежно собирал себе маленький гербарий: обрывал листья со всяких кустов, и только потянулся за сиреневым, как на меня напала какая-то горбатая старуха. До нападения она шла себе, глядя под ноги и что-то бубня под нос, заложив руки за спину; она не была ни сторожем, ни тайным координатором подпольного тогда общества Зеленых, Розовых и Голубых; но она вдруг резко свернула и бросилась на меня, стала орать, да в придачу такое, что я ни слова не понял.

Второй случай произошел в цирке. Меня повели полюбоваться на дрессированных якобы яков. Яковы, якобы дрессированные, бежали трусцой вкруг арены, а я созерцал их, сидя в первом ряду. И неожиданно один, самый резвый, повернулся прямо ко мне, пригнул рога и впрыгнул передними копытами на бордюр, а может быть, на поребрик. Я окаменел и отравился собственным адреналином; потом-то мне стало ясно, что это было нарочно придумано, и як этот ничего ужасного не хотел. Он вообще ничего не хотел: стоял и слюняво жевал какой-то травоядный приз за образцовое послушание; глаза у него были бесконечно равнодушные, все ему казалось по сараю. Прикажут — поставит копыта, прикажут — откинет. И жизнь-то ему обрыдла давным-давно.

Мой испуг в обоих случаях был вызван тем, что я наделил животных человеческими желаниями, пускай и непонятными мне. Я приписал им намерения.

Со всяким злом, если раздеть его догола, та же история.

Ничего оно не хочет, ко всем безразлично.

Можно чуть-чуть продвинуться рогом.

Можно и не двигаться.

Ничего личного, как принято говорить.

 

ФашЫсты

 

Объевшись за майские праздники военным кино, я вдруг подумал, что на нас, если верить кинематографу, всегда нападали ФашЫсты.

Последнюю крупную войну я не трогаю. С ней все ясно.

Но вот и в 1812 году были ФашЫсты. И даже восстание Пугачева подавили ФашЫсты. И белогвардейцы были ФашЫсты. И татаро-монголы, разумеется. И рыцари на Чудском озере — те вообще были чуть ли не самые первые ФашЫсты.

Ивана Сусанина, как все отлично знают, растерзала ФашЫстская Гадина.

Бывают, конечно, исключения; я не стану так уж уверенно утверждать, что в «Войне и мире» Бондарчука французы — ФашЫсты. Но от общего настроения никуда не денешься. Я почему-то не видел чтобы в штатовских фильмах про войну, скажем, Севера и Юга, или про индейцев, если только это не продукция студии ДЕФА, в каких-то других исторических лентах, или в китайских фильмах, или еще в каких западно-восточных, которые мне попадались («Ран» Куросавы, например), противник оказывался ФашЫстом, хотя его и там не слишком жалуют. На войне, как на войне, дело неприятное, но житейское. Я, понятно, не касаюсь Джеймса Бонда, это другая статья.

Тенденция плавно перетекает в детские сказки, где, наконец, проявляется в полную силу. Здесь и «Илья Муромец», и, конечно, «Финист Ясный Сокол», классический образчик жанра, где про главного ФашЫста залихватские старушки, на которых нападать — смертный грех, распевают песню:

«Картаус, Картаус,

Где ты взял рыжий ус?

И еще есть вопрос:

Где ты взял длинный нос?»

 

Чкалов

 

Разгребая бумажные завалы, я нашел школьное сочинение моего дяди, которое он написал 3 августа 1959 года в возрасте 14 лет.

Привожу целиком с сохранением авторской орфографии и авторской пунктуации.

 

ЧКАЛОВ

 

На берегу Волги, очень крутом и высоком, стоит дом.

Кажется, все тут сработано на веки: и этот дом с причудливыми вензелями, и эти толстостенные конюшни, и сараи, и это крыльцо из почерневших плах. Даже водосточные трубы кажутся сделанными не из железа, а из чугуна. Дом этот, широкими окнами и просторным балконом сквозь ветви садика смотрит на Волгу. На балконе и в садике так тихо, что слышно, как шуршит падающая осенняя листва груш. Листья падают изобильно и зажигают землю желтоватым, ярким пламенем. Дом в эти минуты кажется запущенным, покинутым навсегда. На балкон вышел человек. Не смотря на позднюю осень, он в одной рубашке, у которой расстегнут ворот. Лицо у него суровое и обветренное. Голова сидит на плечах твердо, а шея сильная. Это — Чкалов. Он приблизился к обрыву и, чуть расставя ноги, смотрит на Волгу, на ее песчаные отмели, на далекие озера. Идя на Волгу, он сказал, что все это напоминает ему картину Левитана «Над вечным покоем», художника, которым можно гордиться. Так Чкалов продолжал свою мысль, только что высказанную друзьям, собравшимся на его даче.

 

Олеся

 

В магазине при кассе томится девушка купеческого достоинства.

К бюсту пришпилен ярлык, напоминающий ценник. Со стороны могло показаться, что я рассматриваю носитель, но мне просто никак было не прочитать, что там написано.

Подошел поближе: «Олеся».

Вдруг я подумал, что это название только одной груди, а вторая пока еще ждет своего поэта.

 

Ничего, что маловат — все равно: Виват

 

Я в который раз убеждаюсь, что в нашем народе живет неистребимое желание чуда; потому, наверное, и теорию Дарвина он принял на ура, со всеми вытекающими из нее представлениями. Самозарождение жизни есть случайность со столь малой вероятностью, что вполне подпадает под разряд чудес.

И все волшебное таится, конечно, не в звездном скоплении, а где поближе, да погаже, чтобы рукой подать. Где безнадежнее, там и волшебство: верую, ибо нелепо. Я уже знаю, что нет на свете пруда, возле которого не томился бы одинокий рыбак, который непонятно, на что рассчитывает. Он не прячется от жены, не пьет водку; он искренне ловит. Вот и нынче: проезжая в троллейбусе мимо нашего парка я увидел такого рыбака, сторонника самозарождения рыб. Он, видимо, знаком с Аристотелем и знает, что если могут самозародиться черви, то и рыбы не хуже, а по Дарвину так даже и лучше. Пруд наш давно вычистили, выложили бетоном, провели две трубы для освежающей ирригации. Рыб там, на глубине в девяносто сантиметров, не может быть ни при каких обстоятельствах. Но рыбак верил и будет вознагражден за свою веру полумертвым рыбункулусом.

Это не более, чем путевое наблюдение; я хотел сказать совсем о другом, вне связи с Дарвином и рыболовством. Получасом позже я осмотрел новую статую Петра, что на Большом Сампсониевском проспекте.

Петр был ничего себе мужчина; с меня примерно ростом — по обманчивому закону перспективы. То есть «ничего» для человека, но для памятника маловат. Получается, что Петр стоит еще в своей Юности, а не в Итоге Славных Дел. К тому же в монументе плохо отражены хромосомные нарушения Петра, в которых того заподозрила наша кафедра биологии.

Вид со спины немного огорчил: уж больно там оттопыриваются широкие, до промежности достающие, ботфорты. Они являют пустоты, и кажется, будто Петр снимает или теряет штаны, а то и вовсе с ним сзади происходит нечто досадное для правителя. И это не очень вяжется с его петушиной грудью-колесом; вообще, мне показалось, что создатель, ваяя Петра, слишком часто звал его про себя «петя, петя».

Но в целом скульптура не противоречила моим представлениям о красоте памятников, ибо этих представлений у меня отродясь не существовало, а потому и сказать мне больше нечего.

 

Эзотерика: деликатное рукопожатие

 

Временно возвращаясь в город с дачи, немало потерпев от загородных антарктических холодов, я припадал к окну электрички: город встречал меня призывными, уютными огнями тюрьмы — милые, милые Кресты!…

Впрочем, за городом не так уж и плохо, приятно приложиться к сонму дачников — проклятых, как выразился гениальный Быков, «врагом пингвина и ужа». Я потом напишу про дачу подробнее, там я сделал ряд любопытных натуралистических наблюдений. А пока скажу только, что я, отдыхаючи, времени даром не терял и читал «Апокалипсис Открытый» Сведенборга. Он меня, признаться, несколько разочаровал. Ангелы рассказали Сведенборгу, что весь Апокалипсис постигнет исключительно представителей Церкви Реформаторов — разных там лютеран, кальвинистов, любителей англиканства. А нас, православных, будто и нет. Это все равно, что Зюганову, скажем, ангел открыл бы, что Апокалипсис уготован исключительно Союзу Правых Сил. Я даже представил, как Зюганов съедает книжку со свиным удовольствием, от которой во рту у него становится сладко, но в животе от которой через пять минут делается горько — не этими ли книжками кормят его на маевках, где он только и улыбается с больным напряжением?

Короче, Сведенборг разочаровал. Везде-то в Писании, если верить ему, разбросаны Аллегории и Подобия. И не было никакого Рувима, не было Иакова, Израиля, и Чермное море было не море. Под всяким именем, под всякой травой ли, деревом или горой понимается либо Истина, либо Правда, либо их Понимание, либо Религиозное Направление.

Так, я с удивлением узнал, что под конями в Библии всегда и везде подразумевается Понимание Слова. В том числе — под Апокалиптическими. Или — непонимание Слова.

Поскольку чтение Сведенборга я упорно сочетал с прослушиванием музыки на «Маяке», у меня сложилось впечатление, что наши мастера эстрады знают больше, чем говорят в открытую. Не так-то они просты, как мне казалось. Газманов, например, обнаружил неожиданную духовную глубину, когда спел «Мои мысли, мои Скакуны» — после Сведенборга с конями эти слова наполняются совершенно иным, сокровенным смыслом. А Лещенко — тот исподволь внедряет идею о преемственности культур и религий. Он обладает тайным знанием и выдает его по крупицам. Я специально посмотрел в словаре, когда услышал у него: «Соловей Российский, славный Птах». Он еще фараонам пел, этот российский соловей, вот что я думаю теперь.

Будем дальше разбираться, почитаю Джона Ди.

 

О сэре Фрэнсисе Бэконе

 

Я думаю, что Бэкона напрасно подозревали в том, что он в действительности — Шекспир, или наоборот, это все равно. Шекспир писал, как есть, а Бэкон судит с апломбом о вещах, в которых ничего не смыслит; за взятку сидел, к государю подкатывался — я в истории не силен, но государь, по-моему, та еще сволочь, раз не умер со стыда; я бы сразу казнил, да выслал, если бы кто-то стал меня так внаглую возвеличивать. И все-то у него, у Бэкона, складно: и Земля у него по центру, и Солнце гуляет вокруг (может, оно и вправду так, откуда мне знать, но только не надо с такой вот уверенностью рассуждать, Сократ был честнее – «я знаю, что ничего не знаю»). А этот в Бога верует на словах, а сам потихоньку выстраивает свою Вавилонскую башню; и разум, такой молодой, у него впереди. Я еще не дошел до «Нового Органона», но уже представляю, что он там нагородил, одно название чего стоит. Слова выхолащивает, как матерый марксист: вернем-ка, дескать, исконное значение слову «магия». И вот уж у него не магия, а физика для специального класса специальной школы. Толкует о чем-то категорически — по его мнению, логарифмов, если он их не знает, и вовсе нет (может, и нет, я тоже не знаю, но молчу же).

Закладывает, короче говоря, храм науки, но магия потом ему и всем нам подгадит. Чему равняется корень из трех? Никто до сих пор не знает, а это и есть магия, но нашим достаточно, наши посчитают до пятого знака, на глазок — и хорош, уже ладят шаттл Колумбию. Все на соплях ведь.

Смерть Фрэнсиса Бэкона как автора «Великого Восстановления Наук» весьма показательна. Он умер от простуды, которую подцепил, когда начинял курицу снегом — хотел проверить, как скоро она испортится.

Теперь перед любым холодильником, особенно если в нем хранится бекон, есть повод задуматься и снять шляпу.

Еще вот что: опыт с курицей помешал Бэкону осуществить более зловещие планы: «…мигрени облегчаются вскрытием лобовой вены; а облегчается ли боль во лбу надсечением черепа?»

 

Святое семейство

 

Мы соседствуем на даче с очень странным семейством. Мама и трое детей — 8, 11 и 13 лет; папа трудится в городе.

Как бы эту странность обозначить?

Я никогда не встречал таких детей. Все в них нормально и хорошо, даже слишком: играют в обычные игры, носятся, ходят с мамой на рыбалку, едят мороженое, смотрят фильмы, знают компутер. Дочка моя с ними корешится.

Не к чему придраться.

Правда, мама уж очень молчаливая. Пошутишь, а она в землю смотрит, разговаривает еле слышно, не купается, не загорает, при первой же возможности (плохая погода) спешит в город и ребятню прихватывает.

Ну, да что в этом такого?

Вот что удивительно: эти дети никогда не капризничают. И не возражают. И даже не просят ни о чем. Ну-ка мою пигалицу загонять спать — да это рехнешься сначала, а потом еще раз рехнешься. А эти, стоит маме скомандовать тихим голосом, идут беспрекословно, гуськом, не оборачиваясь.

Еще странность: им не позволили взять на дачу велосипеды. Докопаться до причины не удалось, хотя где же еще кататься, как не на даче? Не разрешили, и все; не в наказание, а просто.

«Папа» не разрешил.

Этот папа — приветливый, благообразный субъект с бородкой, приезжает на иномарке. Не в чем его упрекнуть.

Но у меня почему-то, когда я слышу от них слово «папа», мороз по коже идет.

Чемодан

 

У меня совершенно незрелые отношения со временем. Я должен, казалось бы, относиться к нему философски, а вместо этого отношусь с чувством острейшей неприязни.

На антресолях обнаружился чемоданчик лет, по моим прикидкам, семидесяти, веревочкой перевязанный, а в нем — несметное количество семейных фотографий, начиная с 20-х годов. И я вынужден признать, что чувствую себя крайне неуютно при созерцании этой неизменной последовательности: бабушке шесть лет, бабушке тринадцать лет, матушке пять лет, бабушке двадцать лет, матушке десять лет, бабушке сорок лет, мне пять лет, бабушке семьдесят лет, мне десять лет, дочке пять лет…

Попадается, конечно, замечательный материал: дед, в шинели и валенках, с непокрытой головой, возглавляет убитую горем толпу, слушает репродуктор: Сталин зажмурился. Неприятно и дико ощущать свою историческую сопричастность через близкого родственника, который в моей памяти никогда не ассоциировался ни с шинелью, ни с уголовно-генеральными секретарями. Впрочем, дед, помнится, сам показал мне люк на Мытнинской улице, на крышке которого он заливался тоже слезами, когда отвоевался другой народный любимец, владимир-ильич.

А мне-то и вспомнить будет нечего, я получился не из слезливых, хотя на моей памяти эта публика мерла пачками, а я, бесчувственный, только посмеивался в кулак. Над покойниками. Стыдно до слез.

Вот еще один снимочек, сильно жуткий: дед нарядился в школу Дедом-Морозом, и все встречают новый, 1952-й, год. Много детишек — но что за лица! Партсобрание зайчиков, белочек и снежинок; угрюмые, потупленные взгляды, замороженные позы. Дед застыл с корявым посохом и строго смотрит в глаза национальному ряженому, который вообще непонятно, зачем обозначился на этом торжестве: не то черкес, не то чечен, в папахе, с нарисованными усами, в галифе и при кинжале. Подбоченился, нахмурился, как будто сейчас объявит бухарину приговор, и тоже смотрит на деда. Губы сомкнуты. То есть все безмолвствуют — интересно, сколько времени продолжалась эта чопорная пантомима на деле?

А некоторые фотографии я сразу отложил и спрятал. Невозможно смотреть.

 

Незримый бой

 

Я еще в раннем юношестве знал, почему наша милиция плохо ловит преступников.

В чем дело, дошло до меня в вытрезвителе — но был я там не зачем-нибудь, а в качестве понятого дружинника, помощника милиции.

Милиция выворачивала карманы, а студентов-медиков привлекали к составлению описи.

Мой словарь, между прочим, обогатился тогда новыми аббревиатурами. У всех доставленных и приволоченных обнаруживался единый джентльменский набор, малая потребительская корзина, вот она:

 

НОСПЛАТОК

БРЮЧРЕМЕНЬ

ЛОМРАСЧЕСКА

РАЗНЫЕ БУМАЖКИ

 

Насчет последнего я часто задумывался: это-то, может статься, самое главное! Это может быть, например, квитанция от чемодана Корейко!

Но ни с кем своими догадками не делился, будучи оборотнем в форме дружинника — то есть в повязке. Мне полагались еще свисток и фонарь, но такого даже у самой милиции не было, поэтому она бьет молча и не глядя.

Судьба неразумного

 

Бессонница выдалась экзотическая.

Часу в первом ночи во дворе началась пальба. Не какая дурная, а настоящая, пистолетная. Бахнуло раз восемь.

Я метнулся к окну, чтобы выглянуть и узнать, какого рода вещь угодит мне в лоб. Но одумался, притих, затаился.

А после всю ночь за окном орал чужой кот, который застрял на дереве. И я его слушал.

Он и сейчас там торчит. И что сделаешь? Высоко.

Наступил день, и неразумный уличный кот был спасен трактористами.

Они, эти грубые и неотесанные мужики, ловили в кузов трактора железо, летевшее с крыши. Но вот — никогда не надо раньше времени дурно судить о людях! Потому что они, будучи на деле душевными и жалостливыми, уже хитровато поглядывали на кота, они уже решили его спасти, но тянули время: пускай хлебнет лиха, умнее будет. И вообще, спешить некуда.

Потом началась спасательная операция. Трактор подъехал к дереву, крякнул, задрал кузов — тоже чем-то похожий на этих мужиков. А главный тракторист перебрался на дерево и отодрал кота от сука. Тот раскровенил спасателю лицо, за что был назван блядью.

Кот, однако, не внял уроку.

Через полчаса я, выйдя во двор, увидел, как он ходит и громко орет, нарываясь на неприятности. Умный на его месте сидел бы тихо, в подвальчике специально существующем. А этот выступал. Минутой позже он уже молча мчался, болтаясь, захваченный девочкой на роликах.

Карма такая.

И вообще эту карму надо тонко прочувствовать, прообонять.

В магазине напротив, например, два человека лет тридцати принялись за автомат с игрушками. И вытащили с первого раза, но только совершенно неопределимую, неназываемую. Это были такие розовенькие ягодички, плюшевые.

Счастливцы ржали, захлебываясь: Надо же! с первого раза — и сразу жопа.

Гаврош

 

Какая-то усталость в разных членах, и все же — дата.

Двенадцать лет назад в нашей стране случилось очередное ГКЧП.

Я думал — стыдно ли рассказывать о тех днях, или нет?

Решил, что нормально.

Давайте сначала восстановим обстановку. Человек, который все свои двадцать с небольшим лет подозревал, что нечто не так, но не имевший источников информации, вполне мог рехнуться от одного Шаламова, не считая других публикаций. Именно таким человеком я и был, мне тогда было двадцать семь лет. Поэтому не стоит удивляться тому, что я, услышав по радио разные приятные вещи, заболел острой паранойей. Машина защитного цвета, ехавшая где-то в отдалении, по своим делам, возбуждала во мне мысли о колоколе, который звонит по мне — ведь я же, как-никак, Солженицына и Булгакова перепечатывал на машинке!

Машина проезжала мимо, и я с облегчением вздыхал: еще не войска.

Ближе к вечеру обстановка накалилась.

Я, уже осатаневший от любви к советской власти, решил идти на баррикады.

Я всерьез думал, не взять ли с собой топор, но домашние отговорили меня.

В голове мешались события прошедшего дня: демонстрация, митинг, собчак, карикатурная корова-ГКЧП, ненавистные в будущем казаки (якобы), которые проскакали по Невскому верхом с развевающимися трехцветными флагами, им аплодировали, им хотели дать, их хотели напоить, но нечем было — факт, уже достаточный для революции.

Чем была прекрасна эта сомнительная революция? Я всех любил.

Я прибыл на Исаакиевскую площадь около двух часов ночи. Там уже ходил один нынешний ЖЖужер, я не буду его называть, потому что не знаю, понравится ли ему это. Он готовил коктейль Молотова из бутылки, жидкости и тряпки.

Перевернули компрессор. Я, как сущностный пролетарий, выковырял из Исаакиевской площади булыжник в качестве оружия на все времена.

Сверкали софиты, зачитывались манифесты.

ГКЧП, устрашившись отступило, и стало Щастье.

Я был юн. Юн, юн, юн, юн, юн.

 

Грибалка

 

Мы набрали две корзины грибов, разных-преразных. Колоссальное удовольствие.

Грибы напоминают нас: есть яркие ядовитые негодяи с белыми прыщиками, их видно за версту, обойдешь стороной. Есть скользкая, бомжеватая гнусь уркиного посола, к которым и прикоснуться тошно, их тоже обходишь. А есть и с виду порядочные — покуда не снимут шляпу, и ты их туда не лизнешь.

Собирали вдоль Полосы: взлетной, близ военного аэродрома. Раньше, когда начинался взлет, лучше было ложиться и прикрывать голову, ногами — к ядерному грибу. Теперь все тихо, взлетов нет. Помню, собирали мы там грибы с моим дядей, так он тыкал пальцем в каждый десятый метр этой полосы и гордо восклицал: здесь! здесь! здесь! Это были места, в которых он, считавший лес одной большой вольной рюмочной, отмечался. Афоризм у него, между прочим, был такой: «Напиток дрянь, но идейка недурна».

Грибов было очень много. Я говорю так потому, что в этот лес, помимо нас, в течение часа высадились три электрички, не считая машин, да по-моему, кто-то еще из-под земли, а мы все равно не остались в накладе, и никто не остался.

Брали все, даже те грибы, от которых слизняк откусил. Если откусит слизняк, я не возражаю. Вот если бы человек — это будет совсем другое дело.

Ну, были и досадные моменты. Мне показалось, что милые и трепетные дамы, к которым я всегда хорошо относился в их глобальной совокупности, повязали косынки и превратились в одну зычную Галю и Любу. Это хорошие имена, и я прошу одноименных знакомых и незнакомых не обижаться. Но тут они стали не именами, а пароходными позывными в мозговом тумане.

Галя! — басило слева. Люба! — трубило справа.

Пришлось отрываться. Стало полегче, но иногда под боком взвизгивало: евдокия!

Мы ушли от них. Мы, наконец, остались одни. Они настигли нас в поезде, на обратном пути, и расселись вокруг.

 

Озорной

 

На улице — осеннее столпотворение тракторов, и у каждого — своя нехитрая миссия.

Дети любят, когда трактор.

Моя так очень любит. И я любил.

У меня был пластмассовый, ярко расцвеченный, трактор; я почему-то звал его Озорным. Озорной продавался только в Москве, в Питере не было, и дед привез мне его из командировки. Этот Озорной воплощал в себе идеал трактора, но — игрушечного, а не настоящего. Я не хотел полного правдоподобия. Идеал был впитан в ходе знакомства с книжками да журналами, где из картинок явствовало, что именно так должен выглядеть настоящий игрушечный трактор. Совпадение реальности с идеалом вселяло в меня душевный покой. Идеальный предмет обладания сообщал идеальность самому обладателю.

Однажды мы пошли гулять, я тащил Озорного за веревочку. Оглянулся и увидел, что у него нет заднего колеса, большого.

Мы помчались назад, но было поздно. Какие-то школьники уже нашли колесо и с интересом плавили его над костром.

Я отреагировал неописуемо. Даже сейчас мне, наверное, не удастся передать всю гамму тогдашних чувств. Если бы мне позволили посадить изуверов на кол или сварить в кипятке, я сварил бы и посадил, и не только их, а вообще все человечество.

Дед, конечно, привез мне нового Озорного. Но я остался к нему равнодушен. Изгнание из рая состоялось, я знал теперь, что Озорной не вечен.

 

Баба Валя

 

Эта пожилая женщина будила такие страсти, что я не вправе обойти ее молчанием. Она преподавала в нашей школе химию. Она стояла особняком, непредставимая в человеческой ипостаси; она внушала священный трепет. Ни один другой педагог не подвергался столь неуемному, испуганному осмеянию; известно, что болезненный юмор такого сорта говорит о величии мишени.

Мясная гора, стопудовые слоновьи ноги, лицо викинга, темные почечные кольца вокруг глаз, химическая завивка. Невозмутимость скалы, беспощадность акулы, скуповатый юмор удава, натягивающегося на кролика. Ее звали Бабой Валей, ее боялись все, от первоклассника до директора.

Она восседала за кафедрой колоссальных — под стать ей — размеров. Однажды под ней хрустнул стул. Глаза в естественной темнокожей оправе округлились, но больше не дрогнул ни единый мускул. С достоинством императрицы, перешагнувшей на балу через сползшее исподнее, она вышла и вернулась с креслом.

Страх, который она вызывала, был иррационален.

Раздавала тетради, осталась одна, не подписанная, желтая.

— Чья это тетрадка?

Молчание.

— Чья это тетрадка?

Хозяйка, уткнувшись в парту и не видя тетради, но зная, что это ее тетрадь, издает писк:

— Какого она цвета?

Негодование, юмор:

— Фиолетовая!

Хозяйка, не поднимая лица:

— Ой, нет, это не моя, моя была желтая.

…О предстоящем опросе говорилось так:

— Завтра я вас трону.

Предположительная, но уже неизбежная, оценка:

— Я тебе поставлю лебедя!

Рассказывала нам о ёнах.

Меткость и доходчивость оборотов при редкой немногословности. Ходили слухи о ее антисемитизме, но чего не знаю, того не знаю. Помню только, что некий Дайн, учившийся классом старше, пострадал. У него, восьмиклассника, была привычка при разговоре брать собеседника за талию. И вот он, забывшись, взял.

На педсовете Баба Валя искренне возмущалась:

— Такой молодой, а уже руки кладет!

Я посвятил ей бессчетное множество рисунков и стихов. Рисунки начинались просто: я рисовал черные концентрические круги, и все уже в предвкушении гоготали, зная, что это — Глаза. Иногда ими одними дело и ограничивалось. Стихи ходили по рукам; к окончанию школы я даже разродился Венком Сонетов, и все-то мне было мало; я даже в институте, по старой памяти, не мог остановиться и все сочинял.

В мужьях у нее был физрук, коренастый живчик, наглый, охочий до старшеклассниц. На перемене он заходил к супруге в лабораторию и выходил порозовевший, довольный. Ему наливали химический реактив.

А на экзамене Баба Валя просто прошла по рядам и всем сказала, где и что написать. Четверок не было.

Она уж умерла.

Несколько лет назад она вдруг приснилась мне: почему-то печальная, без ног, на дощечке с колесиками, в руках — утюжки. Порывалась на что-то пожаловаться, но я растворился.

 

Упущенные возможности

 

Читаю очень хорошую книжку, «Избранник», вышедшую из под пера Павла Мейлахса. И там у него про военкомат написано. Я и вспомнил давно забытое дело: как меня приписывали. Слово такое поганое, что так и тянет каламбурить, особенно в заголовке, но не стану.

В 10-м классе отправили меня, как сейчас помню, на Невский проспект — да только не лорнет наводить на барышень в муфточках, и даже не цилиндр трогать по случаю действительного статского, а посетить медкомиссию, разоблачиться там до трусов и обозначиться, наконец, в качестве убойного материала. Приступить к выполнению самой важной для государства миссии.

Рожа у меня на тот момент была самая пэтэушная, сущий гопник, с усами, с хайрами. Как раз на развод.

И много там было таких, но уже настоящих уличных, которых с трудом отловили и загнали, куда положено. Оказалось, что я попал туда в самый последний день приписки, поэтому общество выдалось донельзя развязное — отбросы, дезертиры, родиноненавистники. Сплошные ракальи с канальями.

Всех, как были, в трусах загнали в обшарпанную комнатку, где висела мутно-зеленая карта с красными и черными стрелами. Перед картой прогуливался ветеран и еле слышно рассказывал о боях. Тихо, но в то же время как-то агрессивно, с надрывом. В несчастного деда летели бутылки и яблочные огрызки. Отбросы развлекались, ожидая вызова к майору. Дед делал замечания. Наконец, сорвался, затопал ногами, завизжал, брызжа слюной под одобрительное улюлюканье.

Тут меня позвали к майору.

Майор записывал анкетные данные. Никогда не знаешь, где ждать подвоха. Почему-то майор хотел знать, где родился мой отчим. Я сказал ему правду: в Северном Китае. Это действительно было так.

— Го, го, — сказал довольный майор. — Наверное, предок Маодзедуна?

И записал меня в артиллерию.

 

Суетный мытарь

 

Автобус номер 66 водит жадный и суетливый мудак.

В этом автобусе нет кондуктора, и деньги собирает водитель. Не знаю, почему — наверное, сам водитель и придумал сэкономить на кондукторе. Потому что во всех других автобусах тот есть. Не может быть, чтобы не было соискателей, уж одного-то нетрудно найти.

Останавливает, значит, автобус и открывает переднюю дверь. Народ ругается, толпится, ползет мимо него, а он наблюдает, как зверь из клетки. И мелочь сгребает. А снаружи непривычная к такому обращению публика скачет, напрыгивает на двери.

Потом все двери распахиваются, выскакивают матерые зайцы, терпевшие до последнего. Народ загружается.

Эконономность, похоже, сидит у водителя в генетическом наборе.

Он все-таки переживает за стоящих на улице. Ему хочется интенсифицировать и оптимизировать процесс. Если выпадает замереть у светофора, в десяти шагах от остановки, то он нарушает правила и открывает любимую переднюю дверь. Чтобы быстренько отстреляться, собрать мзду и подкатить к будущим пассажирам уже облегченным. То есть обремененным денежно. А не мариновать их на улице. Совесть, короче говоря, перед светофором просыпается, приоткрывает один глаз.

Сидит, слюнит сдачу с полтинника, алчно придерживает его свободной лапой. Билетов не выдает. Уже не видит других, что проходят мимо, тесня застрявшего клиента. Можно ссыпать ему горсточку мелочи достонством в рупь. Я, бывает, показываю календарик. Его устраивает.

 

Опыт утреннего коммуникативного акта

 

Трамвай. Поднабит.

Мне выходить. Я ближусь к двери.

Вокруг — вздохи:

— Аххх! Эхх. — Выкрики.

Рядом:

Хрррррррррррр, кха-кха. Кххххха!!!!… (увлажненно).

— А ты что?

— А я к Васе.

— А-а, ну как он? Я думал, ты к Владе.

— Да я от Влади.

— Ну и че, где он?

— Да у шайбы.

— Ну, да… хе-хе. Дает, да?

— Ну так.

Моя нога медленно, медленно, для меня незаметно, соскальзывает, срывается на ступеньку.

— Уй! Урр.. ты держись, да.

— Да ничего.

— Да ептыть.

 

Обыкновенный Фашизм

 

Весь день — в какой-то тоске. И нате: получаю свежайшую историю под самое что ни на есть настроение. Обрадовался ужасно.

Случай этот произошел в походе, устроенном одной школой — нет, подымай выше, Гимназией. Она однажды была даже Гимназией Года. И всякие походы были предметами ее неумеренной гордости, они торжественно обставлялись, задолго планировались, годами вспоминались. Устраивали торжественные линейки постфактум. У нас, помню, тоже бывали какие-то походы. В октябрьскую там рощу какую-нибудь, глубоко лесную, подметать в ней листья. В сорока километрах от городской черты. Или в Петродворец. Это все не то, здесь речь идет о походах с ночевками, с кострами, с подобревшими учителями.

В описываемый раз лагерь разбили на территории воинской части, что на Ладожском Озере. Наверное, ратный дух местных традиций и навеял дальнейшее, хотя место хорошее, охраняемое.

В отряде восьмого класса был ученик с фамилией не то Юггдеев, не то Еггноев — за что купил, за то продаю, никому не хочу плющить национальные яйца. Заполз он как-то в палатку, снял штаны и наклал в обеденную миску своему товарищу. При свидетелях. А тот куда-то, как нарочно, вышел. Все, как увидели такое дело, сперва отпрянули, замахали руками, а потом бросились вон. И этот выполз следом, радостный. Вернулся хозяин миски, увидел содеянное, пришел в неописуемое бешенство. Выскочил из палатки с мискою на-отлет и заехал ею в лицо, да не тому, и пошла потеха с этой миской, благо много в нее входило.

Я, пока слушал, думал: вот едут ребята в поход. О чем они думают? Какие у них грезы, фантазии? Сходить на рыбалку, собрать грибов, посидеть у костра в обнимку, благоговейно полюбоваться закатом. Посетить краеведческий музей.

Дело дошло до директора.

Директор назвала действия участников Обыкновенным Фашизмом.

 

Пропорции бунта

 

Мне тут пришло в голову, что вечно склоняемое отечественное воровство есть тот же самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Только пропорции не всегда сопоставимы. И водопроводный кран роняет каплю, по которой Платон начинает судить о существовании океана.

Вспоминается вот что.

Зима. Скользко. Мне три года. Я в валенках с галошами (между прочим, я всегда предпочитал говорить «галоша», а не «калоша», так как последняя напоминает мне какое-то имя, причем оскорбительное).

Моя бабушка — толстая, неуклюжая, толстошубая, — пихает меня — такого же толстого и толстошубого в переполненный трамвай номер двенадцать. Галоша падает. Немедленно некая бабушка, не моя, бездумно бредущая куда-то мимо остановки, подбирает ее и так же молча, за неимением шеи не поворачивая головы, ковыляет дальше, то есть продолжает путь.

Моя бабушка перестала впихивать меня в трамвай. Трамвай поехал.

— Постойте! — закричала моя бабушка. — Возьмите вторую! Возьмите вторую галошу!

Незнакомая бабушка не обернулась и шла себе, куда хотела, унося галошу в руке.

Снег. Черные деревья, черные птицы, черно-красные галоши. Бессмыслица.

 

Филимонов

 

Близ Обводного канала стоит одноэтажный сортир. Его построили со сталинским размахом, с элементами — от рифмы никуда не деться — ампира. Но строение уже много лет как забросили и заколотили за естественной ненадобностью.

Я давно говорил, проезжая мимо: сделают Бар. И сделали. Да как назвали — «Рим»! Я уже писал о старом Риме и его обитателях. Но теперь, при взгляде на бедненькие среди слоновых колонн, бесполезно веселящиеся гирлянды, от вероятных посетителей становится зябко. Прежняя аура здания не изменилась ничуть. И лепка нависает, как встарь, покрывая и благословляя стыдное дело.

В прежнем же Риме, что на Петроградской, посетители немного напоминали наивных и безобидных героев аверченковской «Шутки мецената». Среди них не было серьезных гадов. Они казались малышами из подготовительной группы.

Их звали по фамилиям, как героев Достоевского. Был такой Филимонов. Не знаю, где он учился и чем занимался — Филимонов, и все, похожий на развеселого филина. Впрочем, эпоха не та. Разве можно сравнивать проходного, достоевским офамиленного героя — какого-нибудь Лямшина, скажем, — с Филимоновым? Вроде бы, да. А на самом деле — нет, совершенно разные люди.

Никаких серьезных дел за ним, по понятиям тогдашней «системы», не было.

Помню, он пытался заинтересовать нас наркотиком: таинственно озираясь, Филимонов развернул газетный обрывок, где хранил нечто, похожее на кофейное зерно.

— Так это ж Зерно, — разочарованно протянул мой приятель, опытный наркошник.

Видимо, в природе действительно существовало такое явление, имевшее определенный, хоть и малый вес в торчащих кругах. Я в этом разбирался плохо и до сих пор не знаю, чье это было Зерно. Филимонов, однако, победоносно вертел башкой.

Приятель мой попытался проделать над этим Зерном какие-то манипуляции — не то пожевал, не то скурил в папиросе, да без толку.

В другой раз Филимонов, норовя нам угодить, предложил по-настоящему серьезное дело. Он пообещал сдать нам десять ампул промедола, для чего ему требовалось прибегнуть к целой армии могущественных посредников. Мы сделали стойку.

Через каждые двадцать минут, на протяжении пяти часов, Филимонов звонил мне с докладом о таинственных перемещениях вымышленных, как я теперь понимаю, наркокурьеров. Наконец, неустановленное слабое звено было обнаружено, арестовано и убито правоохранительным органом. Операция провалилась. Мой товарищ успел настолько разнервничаться и до того переполнился надеждами, что с горя ширнулся галоперидолом.

Однажды Филимонов вставил себе в жопу лилию, нагнулся и так сфотографировался. Фотография ходила по рукам римских дам, которые благосклонно ее рассматривали. Это последнее, что мне о нем известно. После этого акта от Филимонова не осталось даже фамилии. Она превратилась в смутно знакомую абстракцию.

 

Статус в пальто

 

Приснится же такое — даже неловко. Я, вообще-то, побаиваюсь снов, они у меня вещие бывают.

Гуляю я по окрестностям и знакомлюсь с двумя особами, с которыми, постепенно заползая в какое-то кафе, начинаю говорить о мистике. И очень выходило для них интересно, а еще — для одного типа за столом, который назвался Главным администратором по Лампе. «И по людям», — добавил. Там готовили оркестр, и виднелась какая-то Лампа. Тип просто проникся ко мне всей душой. Ну, после девицы отправились купаться в прорубь, а я заглянул в другое кафе, но спиртного не брал, хотя мне предлагали. Потом вернулся в первое, где забыл на столе кофе и хотел его выпить. Главный администратор тут как тут, крутится, навязывается в друзья. «Не трогать его кофе!» — приказывает кому-то. И говорит, что самого его зовут Статус. В этом месте я пошел побродить по помещению и наткнулся на вертящиеся стеллажики, типа книжных, сплошь утыканные маленькими кружками колбасы на палочках. Ну, я взял один, другой, жую. Вдруг баба в белом: это, мол, денег стоит, каждый кружок — восемь рублей. Выгребаю деньги, а баба превращается в Главного администратора Статуса и предлагает отрезать кусочек побольше. Я зачем-то соглашаюсь, отдаю последние деньги, беру этот кусок, возвращаюсь к столику с кофе, где тот же Статус меня уже ждет. И, откуда не возьмись, рэкетир: глядит на колбасу, которую я в папку прячу, и спрашивает хмуро, где я ее взял. «У входа, на улице», — отвечаю. Тот молча уходит. Оказалось, что там, на улице, рэкетиры запрещают торговать этой колбасой, и Статус нарушил это правило. «Быстро бежим!» — говорит мне Статус, уже одетый в черное пальто, и вылетает через черный же ход. Я мчусь по другой стороне улицы и вижу, как Статуса крутят какие-то вооруженные молодцы, приговаривая: «Сейчас мы вам устроим — тебе, как главному, достанется побольше». Ну, а я и поменьше не хочу и просыпаюсь.

До того ужаснулся, что побежал перекурить это дело.

 

Мастер без Маргариты

 

В любом деле бывают профессионалы, даже среди билетеров-кондукторов.

Вообще говоря, хороший билетер должен быть юрким и щуплым, подобно хорьку. В час пик такой билетер ударяется об пол, оборачивается древесной мысью или тощим серым волком. Он стелется брюхом, наступая себе на рулон; проскальзывает меж ног, выкусывая и сплевывая липовые документы. На ходу он предупреждает о близости линейных контролеров: «Се, гряду! Но те, что грядут за мной, еще страшнее».

Таким билетером при подобающей комплекции может работать любая шушера.

Но я тут встретил настоящего мастера. Он был Румяный, размером с кита и неопределенного пола. В толще спрессованных тел он двигался, благоухая ворванью, свободно и легко, словно нож в масле. И ни одна рыбешка не ушла от его пластинчатой пасти.

Перед выходом я попытался повторить его маневры, но ничего не вышло.

 

Про уши на макушке

 

Когда моя жена работала с непослушной мелюзгой, она говорила: «Намылю глаза и заставлю есть манную кашу с комками!» На что мелюзга округляла еще не намыленные глаза и восхищенно гудела: «Ирина Вячеславовна, вы все самые страшные наказания знаете!»

Не все.

В пионерском лагере у нас была прачка Евдокия Макаровна, угрюмая и неразговорчивая баба. Про нее ходили жуткие слухи: говорили, что она, если рассвирепеет, поднимает свою жертву за уши.

Верилось в этом с трудом. Действие пугало своей необычностью, а потому — дикостью. Простое таскание за ухо было делом понятным, хотя и нежелательным. Поднимание же за уши не укладывалось в голову и не рисовалось в воображении. Оно почти приравнивалось к смерти, которая тоже возможна лишь для других, но не для себя.

Я верил этой страшилке не больше, чем историям про черную простыню: чуть-чуть.

Однажды я подговорил приятелей устроить шутку прачкиному внуку, очень гнусному и слюнявому шкету. Мы вырыли яму, совсем не глубокую, по колено. Прикрыли лапником, присыпали песком, пригласили шкета и предложили прыгнуть. Просьба его не насторожила: он прыгнул и провалился. Конечно, он ни капли не поранился, но рев поднял такой, что шишки попадали.

Я пребывал в благостном заблуждении, полагая, что мне ничего не будет, потому что я тоже был внук, только докторский. Я считал себя неподсудным и неприкосновенным. Впоследствии это заблуждение здорово испортило мне жизнь.

Короче говоря, прачка подкараулила меня, когда я был один в умывальном павильончике. На меня пала тень, я отшатнулся. Лицо прачки, и без того корявое, растянулось в оскале; она быстро подошла ко мне. И подняла за уши.

 

Скетчи и драмы

 

Дочкина элементарная и не очень классная учительница простодушно призналась, что терпеть не может чтение и русский язык. Можно только позавидовать: здоровый сон, железные нервы.

Взять хотя бы моего приятеля, хотя он учит не русскому языку, а английскому: он ужасно переживает из-за всякой ерунды. На днях возмущался сочинением по Чосеру (!). Тинейджер, дескать, откровенно написал, что до Чосера вся английская литература была очень скучной.

У меня, если честно, тоже есть такое ощущение, хоть я и не специалист. Мэлори — он до Чосера был или после? Замечательно пишет, только я никак не соберусь дочитать.

Тот же мой приятель с ядовитыми интонациями рассказывал про некое собеседование:

— Какие произведения Шекспира вы знаете?

— …………………..

— Что вообще писал Шекспир? Пьесы, повести, романы, скетчи?…

— Последнее — как вы сказали?…

— Скетчи…

— Вот не их.

Выяснилось, что Шекспир написал один роман, но экзаменуемый читал его давно и забыл название.

Я переговорил еще с одним учителем, и он рассказал мне про Пушкина.

Пришла красивая и стройная, получила вопрос: «Борис Годунов».

Вскоре стало ясно, что «Бориса Годунова» она и в руки не брала. Экзаменатор стал осторожно выяснять, что же она все-таки брала в руки, и оказалось, что ничего такого пушкинского.

Тогда он метнул ей спасательный круг:

— Назовите, пожалуйста, даты жизни Пушкина.

Красивая возликовала:

— Пушкин родился в 1799 году и умер в 1881.

— От чего же, скажите, умер сей знаменитый поэт в столь преклонном возрасте?

— От холеры.

 

Сладкоежка Путин

 

Я человек не продвинутый, на БГ не попал, да и не пробовал, зато попал в кинотеатр «Весна» на «Праздник Сладкоежек».

Устроители накрыли ковровой бомбардировкой все окрестные школы, раскидали приглашения, и в зал набилась тысяча человек. Дочерь моя проявила натиск, перед которым я сдался и пришел.

В холле, обтекаемый толпой ребятишек, скандалил пожилой моряк, который явился играть в бильярд. Ему строго говорили, что бильярда не будет, но моряк не унимался.

На входе в зал нам выдали чупа-чупы и жвачки. Едва мы развернули чупы, грянула песня про супружеский идеал:

«Такого, как Путин, полного сил!

Такого, как Путин, чтобы не пил!…»

Там были еще песни, казавшиеся ее началом и плавным продолжением.

Потом началось действие, которым руководили два клоуна женского пола: Просто Клоун и Толстый Кот. Первой шла зарядка для всего зала: встать и сымитировать стирку, почесать животик, потянуть ножку. Аудитория возрастом в 4-12 лет чесала и тянула. Потом выскочил Кот и закричал:

— Привет, тусссссовка!… Ну что, поколбасимся? Оба-на!…

— А давайте покукарекаем, чтоб нас Москва услышала!…

— А теперь полаем, как собаки: ав, ав!…

— А сейчас я пойду в Нирвану и предскажу вам ваше прошлое, настоящее и будущее! Ваше прошлое: вы лаяли и кукарекали! Ваше настоящее: вы слушаете мой бред! Ваше будущее: программа кончится, и вы пойдете домой!…

Дальше образовались конкурсы. Девочек и мальчиков выводили на сцену; девочкам давали большие мешки-сачки, а мальчикам — надувные молотки, чтобы загонять в эти девичьи сачки воздушные шарики. Чистый фрейдизм.

Затем Кот крикнул:

— Я щас конкретных пацанов позову! Есть такие?

— Есть!! — заревел зал.

И Кот вывел на сцену пап с сыновьями. Я сидел в последнем ряду и вжался в кресло. Папы выходили под увертюру из бандитского сериала «Бригада». И там, на сцене, становились Шоколадными Снайперами, метая шоколадки в детские кульки.

Следующим шел конкурс «Мистер Обжора». Пригласили мальчиков; поручили им взять игрушки с внутренним чупа-чупом и добираться до последнего ртом. Нечто вроде популярного собирания ртом кубика Рубика. Я еще подумал: почему это упражнение для мальчиков? Чему их учат? Но сразу и успокоился, потому что на сцену потянулись девочки — участвовать в конкурсе «Мисс Пухлые Щечки». Праздник достиг диабетического апогея. Девочкам вручили чупа-чупы, велели сунуть в рот и произнести: «Я люблю мороженое, сливки и пирожЕное». Потом добавили второй чупа-чуп. Потом воткнули третий и четвертый. Девочки не подкачали:

— Ммммммм!… Мммммммм!….

Закончилось все дискотекой с пляшущими ведущими. Тут-то меня и достали засосом в прыжке: я выслушал Шоколядного Зайца и Глюкозу: «Я буду вместо, вместо, вместо тебя, твоя невеста…» Иногда музыку останавливали, чтобы дети подпевали. Все зрители хорошо знали слова, и многие родители тоже.

У выхода возникла давка.

Какая-то разъяренная женщина наседала на билетершу:

— С опухшей рожей, пляшет посреди сцены!… Барррррррррдак!…

— Вот-вот, — кивала билетерша, выпучивая глаза.

Это ругали Кота.

 

Репка (продолжение предыдущего)

 

Я совершенно забыл рассказать про Репку. Массовики выбрали несколько ребятишек в возрасте от 5 до 10 лет, увели их за кулисы и научили некоторым словам.

Затем была показана собственно «Репка».

Репку играл мальчик лет восьми. Массовик:

— Посадил дед репку…

Репка:

— Ё!…. Ё!….

Дед (6 лет):

— Ну, ёлки-палки!

Приходит бабка:

— Убила бы!… Убила бы!…

(Далее все реплики с приходом очередного персонажа повторяются дважды. То есть бабка говорит «убила бы» дедке, дедка говорит «Ну, ёлки-палки» бабке, а потом — Репке, а Репка кричит: «Ё!… Ё!…»)

Внучка (7 лет):

— Я вас умоляю!… Я вас умоляю…

Жучка (10 лет, муж. пола):

— Поздняк метаться!… Поздняк метаться!…

Кошка (8 лет):

— Я не такая!… Я не такая!…

Что сказал малюточка, игравший Мышку, я не разобрал, он был совсем кроха, в черных очках. Он изрыгнул нечто тюремное, но очень тихо.

Дальше — все вместе, по цепочке, на бис. Ё!…. Ё!…

 

Этюд

 

Зря моя жена ничего не записывает. В моем исполнении теряется половина сюрреализма.

Пришла она в магазин за мясом. Рассматривает подсохшие останки. Тут вмешалась продавщица:

— Могу порубить!

На продавщице было пять слоев краски государственных тонов. Триколор.

— Нет, не стоит.

— Подождите минутку, я приведу мясника.

Ушла. Вернулась в сопровождении исполинской гориллы. Горилла шла вяло, с бессмысленным взором, неся перед собой огромные волосатые лапы. Может быть, выпила, а может быть, обкурилась. Остановилась и застыла. Продавщица, подобно конферансье, простерла руку и объявила:

— Мясник.

Мясник схватил ее за волосы, отогнул голову назад и впился засосом в рот.

Потом упал на табуреточку.

Продавщица прислонила его к холодильнику, накрыла теплой дерюжкой, и он задремал.

 

«Мы вам тоже написаем в щи» (А. Галич)

 

У нас на дворе юбилей Конституции, которая становится буйным тинейджером и скоро, я думаю, понесет пубертатные изменения. И вообще что-нибудь понесет, в простонародном смысле. С марта будущего года начинаю ждать.

По этому случаю мне лучше написать что-нибудь гражданственное. Вот я и напишу про наш семейный гражданский поступок. Дело было при Советской Власти, в 1990 году. Мы, приглашенные не слишком разборчивой общиной экуменистов, которая плохо въехала в наш внутренний мир, покатили знакомиться с Бургундией. О том, как протекало мое воцерковление, уже написано в цикле «Мемуриалки».

Но я написал не обо всем: там ведь были и другие православные христиане, не только мы. Русская группа была представлена чадами покойного Александра Меня, числом человек в десять. Люди это были глубоко идейные, нервные, настороженные, с напряженными улыбками. И с этими людьми была одна женщина в теле, которого чуть бы побольше — и перебор. Звали ее Людмилой, она всюду лезла и называлась работницей ленинградского радио. Одолжила нам кипятильник. Взяла телефон.

Веры в ней, по ее собственному признанию, не было никакой, но она утверждала, будто чувствует, что уже очень скоро поверит. Ходила на все богослужения, а эти мероприятия у экуменистов были своеобразные: винегрет из молитвенных обращений разных народов мира, плюс самобытная музыка. Иногда устраивались какие-то крупные службы в честь непонятных событий. Так что Людмила не без некоторой озорной веселости рассказывала:

— И все легли на пол и так, знаете, поползли к этому алтарю, что ли. И я со всеми там тоже ползала, тоже молилась…

Эта она мне рассказывала и показывала, потому что я на богослужении не был.

— Грамотно работает, — сказал по поводу этих действий понимающий человек из группы Меня, по фамилии Пастернак.

И рассказал мне, что Людмила — сотрудница КГБ и подослана специально.

— Что ж, примем мученическую смерть, — Пастернак, молвив так, пожал плечами с искренним и печальным восторгом: пустяк!

Ему виделись львы и печи.

Мы приняли его слова близко к сердцу и насупились, с Людмилой уже не дружили.

Вернулись в Ленинград, там — звонок: Людмила.

— Верните, пожалуйста, мой кипятильник.

Мы скорчились от хохота и торжества. И стоически отказались.

— Верните!… Верните!… — звонила она потом.

Мы молчали. Мы хотели наказать КГБ и подорвать его мощь. Вот так один не вернет кипятильник, два, сто человек, миллион — и конец тайной полиции. Звонки продолжались, постепенно затухая — как и сама эпоха:

— Верните мне мой кипятильник!… Верните мне мой кипятильник!… Верните! Верните!…

 

Иван

 

В дремучей Новгородчине жил некогда Иван.

Его деревня, где насчитывалось штук пять домов с вялотекущей внутренней жизнью, отстояла от центра первобытной цивилизации верст на пятнадцать.

Каждое утро Иван спозаранку отправлялся в поход, продиктованный шопингом. Он ходил в пиджаке, широкополой шляпе и рубахе со странным стоячим, но мягким воротником, вокруг которого была пущена ленточка. В этом костюме Иван смахивал на пастора, невзирая на болотные сапоги. Он шел за горючим внутреннего сгорания и к вечеру возвращался, прихватывая за сочные бока кокетливые кочки.

Он даже умер прямо на дороге, и его нашли лежащим ничком, при одном сапоге.

Денег у него не бывало, Иван периодически, по старой памяти о съестном, питался корками, местной скотохозяйственной валютой. Он больше не нуждался в пище. Он был действующим целеустремленным механизмом, наведенным на далекие магазины. Его стеклянные глаза смотрели злобно и в то же время доверчиво.

Признав во мне городского жителя, Иван захотел со мной общаться. У него было высшее образование, и он посматривал на односельчан не без простительного презрения.

Он приподнял шляпу и подступил к плетню. Медленно раскрывая рот, Иван простер руки и обратил мое внимание на местный туманный простор. Он начал издалека:

— Ты посмотри, Алеша, — сказал он взволнованно, — ты посмотри, как здесь хорошо! Живи не хочу!..

(Я не хотел.)

Он продолжил, и я решил все это сократить.

— Слушай, Иван, давай ёбнем, — сказал я.

— Давай, — быстро сказал Иван и воровато оглянулся.

Я сунулся под куст смородины, где прятал бутылку с украденным у тещи спиртом.

— Быстро, сука, — процедил я и загородил Ивана.

Долговязый Иван придержал шляпу и запрокинулся круглой скобкой. Глаза его выпучились, пиджак разошелся.

— Вот, Алеша, — сказал он, — я сразу понял, что ты человек. И знаешь, когда я это понял? Когда ты сказал: Иван, давай ёбнем. Вот просто так сказал, без всяких этих, ты сам знаешь.

Через два дня он снова стоял у плетня.

— Вот ты, Алеша, — обратился ко мне Иван, приветственно приподнимая шляпу, — правильный человек. Не то, что все эти, — и он негодующе повел подбородком. — Ты как мне сказал? Иван, давай ёбнем — и всё, как отрезал. Ты молодец.

— Понимаешь, — открылся мне Иван через неделю, — мы с тобой друг друга поймем. Я четко понял, что ты нашей, правильной крови. Когда ты мне сказал вот так, без всяких этих самых: Иван, давай ёбнем — я про тебя сразу все узнал.

— Дерьмо, а не мужик, — строго сплевывал на него мой тесть, а теща поддакивала. — Все на халяву хочет, а потом нагадит. Тьфу!

Иван вскоре признался мне

— Ты, Алёша, настоящий человек, не то что твоя родня. Ты ведь мне как сказал? Я помню! Ты мне по-простому, как родной человек, сказал: Иван, давай ёбнем….

Когда угодил в город, позвонил мне:

— Помнишь, Алёша, как ты мне сказал?…

 

Идиотская привычка

 

Идиотская привычка, которой не знаю уже, сколько лет: разговаривать во время стряпни с тем или иным животным. Предугадывать желания, сокрушать надежды.

Наша соседка Мария Васильевна разговаривала с котом Кузей так (шипела):

— Мяса хочешь? Все мясо съел! Жопа тебе, а не мясо!

Существо смотрело с пола не без ласкового вожделения. Сдержи Мария Васильевна свое слово, хватило бы двум тиграм.

 

Философия

 

Недавно по телевизору показали мусульманского ученого, который математически доказал существование Бога. Он, правда, был осторожен и не стал уточнять, кого доказал — Иегову или Аллаха; он просто подсчитал молекулы с атомами, учел разные векторы и вывел, что все в мире взаимосвязано. Если кто чихнет, то это мгновенно аукнется каждому — от соседей до дальних пульсаров.

Поэтому я подумал, что беда шизофреников заключается в слишком хорошем восприятии этой связи. Ее богатство столь велико, что мешает употребить его к собственной пользе. Человек теряется и не отличает «главного» от «второстепенного». А «главное» для человека — это умение выживать, то есть вещь в галактическом масштабе смехотворная и ничтожная. За деревьями теряется лес. Зато в лесу все деревья сливаются.

Ведь когда «космический фонон с элементами китайского разврата пронзает пространство», это что-то означает, да? А фразу «кольцом самотворчества крепко обезопасим себя вовне» я почти понимаю.

Короче говоря, положение совершенно безвыходное. Как только забудешь о собственной пользе и пропитаешься гармонией, сразу заболеешь и попадешь на укол.

Наверное, первобытный человек улавливал связи гораздо лучше, потому что понимал мало, а чувствовал много. Это потом он нажрался познавательных змеиных яблок и двинулся по корыстной тропе, обращая внимание лишь на вещи, которые можно пошшшупать с пользой для своего ненасытного желудка.

Вот вам Хайдеггер, если угодно. А не угодно, так и ладно.

 

Тепло для женского сердца

 

Когда мой шурин впервые пришел в зону, устроившись туда прорабом, ему было не по себе. Все ходят какие-то потусторонние, жмутся к стеночке, сплошные тени — ночной дозор.

— Петухи, небось? — спрашиваю.

Шурин посмеивается:

— Да там все время кого-то петушат. Поди разбери их, чего они.

А потом ничего, он привык. Но не совсем.

Сидят они с бухгалтером и расписывают спецодежду на всех. Распределяют обмундирование по совести.

— Ну, — говорит бухгалтер, — первыми женщин оденем.

И откладывает стопочки, самой грубой ткани.

— А я пошел, — говорит. — А ты оставайся тут. Пускай они заходят.

В дверях остановился, почесал в затылке:

— Все-таки я их зря женщинами назвал, не по-людски может выйти.

Шурин остался один.

Заходит первая женщина, ранее мужской детина под два метра ростом, в ушанке, да с топором. Держит топор в руке.

Шурин обмер.

Но женское сердце мирное, отходчивое. Ищет тепла и ласки.

— Где тут мне сапоги? — басит. В структуре поиска тепла.

 

Мертвые души: Ноздрев и Чичиков

 

Картина с натуры в пересказе жены. Она у меня к слову чутка и внимательна. Конечно, текст несколько сокращен за счет неизбежных повторов уточняющей направленности.

Итак: пляж, жара. Мамушки-бабущки-детушки и примкнувшие к ним. Вода кипит и кишит, бухточка наша. В тенечке, присмотрев себе корягу, расслабляются двое: он и он. На повестке дня — портвешок. Коммуникация разворачивается в повышенных тонах (один настроен относительно миролюбиво).

— Блядь, так ты идешь купаться, или нет?

— Да на хуй, я не пойду.

— Не пой-дешь?! Ты знаешь, блядь, кто ты? Ты эгоист, получается?

— Да почему я эгоист?

— Да получается, ты будешь тут один сидеть, а я пойду купаться, правильно?

— Да посижу здесь…

— Ну и все, блядь!

— Не хочу я купаться!

— Ну и сука же ты после этого! Все, я пошел один, блядь, купаться…

— Чего это я сука?

— А потому, блядь, что эгоист! Все, я пошел с мостков.

Межденно продирается через замусоренный лесок, выруливает на мостки. Второй, качаясь, подходит к кромке воды, где плещется народ, и ждет, когда первый выплывет с мостков из-за осокиных зарослей.

А вода слегка подцветает.

— Тьфу, нахуй, блядь! Что это за сопли? Ты где меня искупал?  Я думал, блядь, тут чисто, детей купают, а теперь весь в соплях!… Ну, блядь…

Втторой подначивает:

— Это дети и насрали.

— Что? Это дети насрали?

Второй тычет в него пальцем, из-под ногтя сочится потрвейн:

— Гы-гы-гы!… В гавне!…

Папаша сбоку:

— Вы все же потише, тут же дети.

— Это ваши дети! Они и насрали! А я в гавне!… Все, нахуй, если на мне хоть один прыщ вскочит, я тут все дома вокруг сожгу…

Бредут на корягу.

— Короче, ты едешь со мной в Девяткино?

— Да ну… не знаю даже…

— Что, блядь? Я, на хуй, тебя спрашиваю: ты едешь или не едешь со мной в Девяткино, в банкомат за деньгами?

— Ладно, ладно!.. Я еду с тобой в Девяткино.

— Ну и все, на хуй! Мы едем с тобой в Девяткино..

Придворный Хоррор

 

При нашем дворе состоялся хоррор.

Иду я мимо одного дома, что по соседству. Только что купил кислого молока и пошел ругаться. То есть – возвращаюсь в магазин.

Вдруг из подъезда вылетает совок, полный мусора; весь мусор рассыпается.

Выходит уборщица, молодая, не раз замеченная.

Приговаривает-покрикивает: блядь! блядь! блядь!

И видит, как едет автомобиль, прямо к совку. Уперла руки в боки и ждет, как тот будет совок давить. Но автомобиль этот совок объехал.

Тогда она метнула в него метлу, и та застряла в автомобиле, и он уехал с ней. Я видел, что метла еще новая, пробег (то есть пролет) наверняка небольшой.

Как же ей, пролетарше, теперь пролетать над гнездом кукушки?

Теперь понятно, почему молоко было кислое. И черный кот совсем взбесился у меня: наблевал мне под ноги как бы кусочком шерсти, подставил меня; жена сказала, что это я принес с улицы. А после он же, уже застигнутый и вынимаемый под мышки из таза, нассал-таки в него на весу, чего давно добивался.

И жена говорит, что эта олимпийская метательница иногда стоит у нас под лестницей и бормочет.

 

Риторическая мольба

 

Сколько же на мне теперь всякого наворочено-навешано!

Часы.

Крестик.

Кольцо.

Пачка беломора.

Зажигалка.

Бумажник с карточками, паспортами и удостоверением почетного человека для проезда везде и всегда.

Корочки члена СП — это распальцовка для издательств и редакций.

Какие-то мятые чеки.

Мобилло.

Расческа.

Ключи.

Спички.

Мелочь.

Квитанции.

Записная книжка с телефонами.

Записная книжка для рассудительных мыслей и планов.

Ручка.

А как же было раньше хорошо! Ничего не было. Одна деревянная лопата. Или трактор на веревочке, чье колесо фашисты сожгли в топке, и я плакал горше, чем по Сергею Лазо.

Однажды купили деревянную коричневую лошадь на зеленой подставке с колесиками.

Я пришел с ней в песочницу. Пришлось уйти.

Все заревели, заорали и стали требовать себе такую же, сейчас же.

Не надо мне росы с парным молоком, не надо босиком по траве — зашейте карманы!

 

Горько на дне

 

Меня всегда интересовало: как-то им приходится там, живущим на дне Тихого океана?

Ведь живет же там кто-нибудь. Ох, и плющит же их!

Наверное, у них несладкая жизнь. Они совершенно раскатаны в осклизлые блины и, вероятно, как-то условно фосфоресцируют, выражая бесхребетное недовольство друг другом. Мозгов у них, разумеется, нет никаких, иначе бы они поперлись наверх, полюбопытствовать.

Есть только усики и щупики для унылого секса и каннибализма.

Ползают, поглощают плоское на первое и второе. Тоскливо им там, среди весьма вероятных чудовищ с колоссальным запасом административной прочности.

Ничего, стерпится-слюбится. У нас же все путем большей частью. Они бы не выдержали. У них, конечно, тоже есть Властная Вертикаль, но до чего же плоская!

 

Абсолютно свободные ассоциации

 

По всей видимости, Прусту полагалось глубоко чтить профессора Фрейда хотя бы за метод свободных ассоциаций, когда липовый чай с печеньем тянет за собой уже съеденное первое и второе, но он, неблагодарный, предпочел отмолчаться, хотя именно восприятие момента и образует утраченное время.

Но вот какая штука может прицепиться. Я был еще мальцом, и меня выслали в магазин, за чем-то (зачем-то)? И там, в те времена, образовалась большая очередь за курами — в Питере курицу называют курой, вы знаете, вы уж простите.

А в самом конце стояла приличная дама лет сорока-пятидесяти, в черном каракуле. (Ассоциативный ряд: написал это сперва от руки, и получились черные каракули).

Вот — фрагмент утраченного времени во всей его полноте. Дама беседовала с той, не вполне дамой, что была впереди, и вдруг выпучила глаза, провернулась на одной ноге и прикрыла накрашенный рот, едва не подпрыгнув; и вообще стала похожа на куру, которую хотела купить. При этом она словно проглатывала опетушенное яйцо из еще не купленной куры. Стояла поздняя осень.

Собственно говоря — все. Что это? К чему это? На какую мне лечь кушетку, чтобы разобраться и понять, зачем это запомнилось? Оно ничего за собой не тянет. Оно ни с чем не связано и похоже на ошметок старой программы, поверх которой поставили новую.

На хрена мне обретать сей эпизод?

Она, поди, померла давно, а я про нее пишу, вот для чего, все понятно.

 

Arbeiten Sie bitte

 

В переводе с тевтонского это призыв поработать, адресованный неполноценным народам с поддельными черепами.

Жена рассказала историю.

Не худо было бы провести у нас Олимпиаду по иностранному языку для педагогов, всероссийскую – россияне не хуже греков по языческой части. Слава богу, не осрамиться, благо никто больше и не будет участвовать. Выявить лучшего предподавателя.

И это все придумало такое ведомство, как Институт Гёте. Призвали на помощь французов: чем наградить победителя?

Само собой, вынести его кресло на сцену. А дальше?

Дальше стрясется раздача призов. Французские гобсеки с гарпагонами, не сказать бы грубее, проявили обычную прижимистость. Предложили надарить пакетиков-сумочек с пластиночками, календариками, афишками. И все на французском языке.

А вот Институт Гёте еще раз явил нашему государству Новый Порядок. Они там, в институте, подошли к призу обстоятельно. Вот, представляем их план в действии Барбароссы. Летим на крыльях фантазии. Победительницей становится какая-то несчастная, заторканная училка из провинции. Приехала в Питер с большими тратами и трудом.

Ей дарят 142 тома Гёте. Может быть, их 139 или 141, я всего Гёте постранично не помню.

Ну, хорошо, я признаюсь: приврали мы.

Сорок два.

Гёте далеко до Лукьяненко и Перумова так же, как обоим – до Гёте.

Но не меньше. (И это уже не крылья фантазии, крылья отсохли. Предложение серьезное, от которого нельзя отказаться, но нельзя и допереть до родной, сожженной хаты).

Стоит она над этими томами, руками разводит. Дали, мол, вам сорок два тома, чтобы вы überallись. Дойчланд, Дойчланд. Она уж, небось, анекдот припоминает про склеротичную барышню на вокзале:

  • Носиль… Нет, насильник!… Нет, потаскун!… А-а, Ein Gepäckträger!…

 

Слово пастыря

 

Правда, чужого, Фомы Аквината. Наша масляна бородушка что-то пока долдонит в телеэкран. А этот все продолжает уже с того света, 800 лет или сколько-то. Но мы-то уже понемногу начинаем с ними дружить, верно? И некоторые наши догмы неплохо бы конкретизировать? Вообще, всякая любовь не к Богу лично, а к кому-то еще, есть грех и сучья свадьба по самой сути человеческой сволочи, и плод ее подлежит истреблению, и даже при непорочном союзе он подлежал гибели, но после все же воскрес.

 

Итак, небольшая проповедь:

 

Т. 1, вопрос 23, ответ на возражение 3, повесить плакат, оставить памятку в ванной и на холодильнике:

 

«Бог любит всех людей и [вообще] все сотворенное, поскольку желает каждому благо; но Он не желает всем и каждому какое угодно благо. И поскольку Он не желает некоторым такое частное благо, как жизнь вечную, то о таких и говорят, что Он ненавидит их, или отвергает».

 

Броуновская пробка

 

События броуновского движения подчас принимают удивительный оборот.

Дворовый (придворный) магазин.

— Вазмы карзынку!…

Ну, это фон.

Три кассы. Три очереди. Длинные. Стою. Что-то купил. По-моему, одну морковку и пакет молока.

Двигаюсь лентой mru.

Передо мной – простецкого вида мужчина в штормовочке. Держит карзынку, ставит. Там – хлебушко, ржаной дедушко, нарезанный (из анекдота: вот вышел Репа – и дела на перо).

И с этим всему головой, хлебной, случилась какая-то неразрешимая, логарифмическая проблема.

Мужик давал стольник. Хлебушко ценился и ценится у нас низко, рубликов тринадцать. Свиньям на корм идет.

Кассирша:

— У меня нет десяток!…

Мужик:

— Что же мне делать?

Ионеско какое-то

Кассирша:

— Идите в ту кассу! – кажет пальцем.

Постоять, что ли? А как же!…

— Что мне делать-то?

— У меня нет десяток!… У меня нет десяток!… У меня нет десяток!…

Словно ее допрашивают про золотые в ЧК.

— Идите туда!

Постоять.

Мужик швырнул стольник, забрал ржаного дедушку для семейной хлебной головы и вышел. Карзынку оставил! Гюльчатай не моргнула глазом.

Семья народов! Только нет любви, ветер с моря дул.

 

Частный случай зеркального заблуждения

 

Все же от корочек члена Союза Писателей есть очевидная польза. Дело было так. Это все о доблестях, о подвигах, о славе… да приложится!

В кои веки раз ребенок, когда мы возвращались из школы, пожелал нести ранец. Он же, рюкзак, неимоверно тяжелый! Но ребенок уперся. Хочу. Ну, валяй.

Хорошо.

В вагоне метро над ребенком склонился хмельной дядечка-пассажир таежной выделки и осведомился:

— Девочка, скажи, ты из какой деревни приехала, что рюкзак на спине везешь?

Дочка в это время читала журнал «Принцесса».

По зеркальному недоразумению получалось, что именно о своем деревенском происхождении слегка подзабыл тот ездун. И неправильно отразился в девочке. И во мне.

Дальнейшая беседа происходила между потомственным петербуржцем, как выразился о себе ненавистник рюкзака, и папой девочки. Девочку папа отодвинул в сторонку читать журнал дальше.

Выслушивая от коренного, еще «петровской» пивной закалки петербуржца слова и словосочетания «пизда», «в пизду» и «в какую пизду», папа достал вишневые корочки СП и сказал, что хоть его, папы, дед и пахал землю, но не путал школьного ранца с невыездным котулём, набитым неграмотной картошкой. Потом папа помахал перед носом петербуржца корочками члена СП и пообещал посадить на десять лет без права на самоубийство.

Папа настолько застращал дядечку, что тот – оказалось, нам суждено было выходить на одной станции – спрятался за колонну с изображением металлургических подвигов и ждал там, стоял, следил, пока мы уедем на эскалаторе.

 

В потемках

 

Снова метро.

На контроле, кому-то – зычный рык:

— Я не видела, что у вас внутри!!…

…Сижу, читаю Клайва Льюиса, «Пока мы лиц не обрели», про Амура и Психею.

Рядом садится солидный дядя в очках, чтобы лучше видеть. Распахивает газету, заголовок – на весь криминальный лист: «ТРУСЫ-«НЕДЕЛЬКА» ОТ МЕРТВЫХ МИНЕТЧИЦ».

Я встал и пошел к выходу.

Пока мы лиц не обрели.

 

От двух до пяти

 

В этом случае, конечно, натикало больше. Итак: один московский детский садик остро нуждался в показе младшей группе постановки, повествующей о преступлении с наказанием. То есть – «Доктора Айболита».

Обычно родителей-пап продают в Деды-Морозы. А тут отчаянно понадобился Бармалей – и нашелся: вполне такой себе папа, малыш у него трехлетний, в садик ходит, а папа уже откинулся от хозяина.

И вот – утренник. Выходит Бармалей. В понимании папы, который сами знаете где, изрядно оттрубил, Бармалей выглядел так. Папа был в сатиновых семейных трусах до колен и домашних тапочках. Не исключено, что, была еще какая-то шапочка, но я не поручусь. Остальная же шкура папы, решительно обнаженная, была покрыта куполами и соборами, а на коленях у него были звезды, и все, как положено, не какое-нибудь Тату, потому что делал Специалист. От двух до пяти.

Папа, конечно, побольше пяти отсидел. И всяко побольше двух. И не законник был, ибо негоже законному вору иметь семью.

Состоялись полный аншлаг и бис. Обсад, аплодисмент и дивертимент. Персонал рыдал от обожания и обожения папы. И детки чужие, понятно, завидовали – наверняка — своему товарищу, мгновенно приподнявшемуся в иерархии.

 

Особенности национальной охоты (мой вариант)

 

Я уже рассказывал, что родственничек мой московский, дядя, — большой любитель принять на грудь. Непоправимо. И что он в доме своем содержит четверку собак.

Так вот одна из них охотится на дядины фрагменты.

Приползет себе дядя с грехом не пополам, а на 99 процентов, приляжет поспать. Пасть (дядя) распахнет ради беспрепятственного храпа, пустит слюнку.

Тут-то к нему и подкрадывается один из любимцев.

Он, жадная до дикости всякой сволочь, начинает охоту на дядины зубы. Извлекает их из пасти и тащит к себе на остров сокровищ к прочим отбросам.

А дядя потом ищет, расстраивается.

Еще сильнее он расстраивается, когда тот же охотник находит и приносит тете плоские, удобные для сокрытия фляжки с напитками. Вынет из-под дивана и принесет.

Просыпается дядя.

А тетя рядом сидит, с садистским восторгом на лице, держит пустую флягу, крутит ею, нагибает. Феминизмус вульгарис. Уж сорок лет вместе, пора привыкнуть – ан нет. Показывает: всё! Аллес генуг!…

 

Неожиданный мемуар детского возраста

 

Когда я был мал и проявлял интерес к Пифу, меня повели созерцать его в Большой театр кукол. Там Пиф ехал на велосипеде и пел:

 

На сытенькое пузечко

Совсем другая музичка,

Совсем другая песенка,

Совсем другая жизнь…

 

Он поел.

После спектакля маменька спросила у бабушки, чьи бы это могли быть стихи.

— Некрасова, конечно, — ответила бабушка.

С ней стали спорить. А она работала в сберкассе. Пошла туда, попила с подругами чаю, прочитала стих и торжествующе доложила:

— Все в один голос сказали — Некрасова!…

Чуть позднее, когда там же был прочитан уже мой стих, сочиненный на уровне развития Пифа, сберкасса в один голос воскликнула:

— Есенин!…

 

Низшая математика

 

Однажды одноклассница позвала мою дочерь на день рождения. 10 лет. В кафе «Манилов».

Ну, отвел ее туда на три часа. Там родительница была, новорожденной. Так что, думаю, ничего страшного.

Веду обратно.

— Чем, — спрашиваю, — занимались?

— Конкурсы были, — говорит. — Клоуны устраивали. У них программа специальная.

— Например?

— Ну, например, конкурс на Лучшую Принцессу. Подкладывали на стул грецкие орехи, и надо было попой сосчитать, сколько их там.

Мне захотелось вернуться и побеседовать с клоунами, но мы уже слишком далеко отошли.

— И ты выиграла?

— Не, я проиграла.

Ну, еще бы. Ведь гимназия элитная. Даже мальчики участвовали в конкурсе на Лучшую Принцессу, и тоже выиграли, как и все остальные девочки, а нам куда, мы разночинцы.

Я думаю, кафе не случайно назвали «Маниловым». Манилову запросто могла прийти в голову такая мечтательная игра. И Чичиков поторопился заехать к нему со своей мертвечиной. Иначе увлекся бы так, что и забыл бы про миссию. Уехал бы окрыленный, но не дальше Ноздрева. Тогда уж название впору менять: «Обломов».

И вообще — между мертвыми и нормой должно быть что-то промежуточное. Типа того.

 

Дядя Саша

 

Оказывается, в конце 20-х гг. ушедшего века самыми дешевыми папиросами были «Тары-Бары», а самыми дорогими – «Дядя Костя».

Я попытался вообразить переход от плебейского к престижному во временном континууме. Сколько нужно Тары-Бары, чтобы отождествиться с Дядей Костей?

Налицо два полюса иерархии, очень трогательная шкала.

Мне сразу вспомнился мой дядюшка, который однажды живописал такого – правда, того звали дядей Сашей.

Стоит, значит, длинная очередь в пивной павильон.

Ну, разумеется, полно завсегдатаев, циркулирующих из павильона и в павильон, подобно самому пиву. И дядя Саша среди них – не последний. Но вот он стоит от очереди в сторонке, щурится на весеннее солнышко. На нем непривычный пиджак, лакированные ботинки.

— Дядь Саш! Ты пиво-то будешь?…

— Не, — якобы равнодушно и несколько свысока, снисходительно так, отзывается дядя Саша. – Я в гости сегодня иду.

Просто пришел постоять.

Все шепчутся: ого, дядя Саша в гости идет.

Он чуть улыбается, дистанцируясь от хвоста.

Но стоит, руки за спину.

Ощущает себя Дядей Костей.

 

 

Мальтийские соколы

 

Вчера писатель Клубков, попивая кофий, рассказывал совершенно фантастические вещи. Конечно, они диковинные только после пристального рассмотрения, а поначалу звучат совершенно банально. Не знаю, почему он про это ничего не пишет. Ну, раз он не хочет, я сам расскажу.

Клубков устроился сторожем в православную церковь. Это современный заменитель котельной. Если Клубкова одеть в кожаную тужурку, да присобачить наган, то никто не обманется его разночинными очками над бородкой. Сто раз подумают, прежде чем кощунствовать и святотатствовать.

В церкви Клубкову дают поесть: второе из «мальтийской столовой», которая неизвестно, где находится. У православной церкви с этой столовой договор, а кушать могут только исправные, но бедные прихожане, по талонам.

— А с мечетью у них договора нет? — спрашиваю. — Можно было бы шашлык покушать.

Клубков задумался:

— Нет общих экономических интересов, — рассудил он в итоге.

Так вот. Во второе из мальтийской столовой иногда выливают первое, в тот же судочек. Получается вполне православная хряпа, которую съешь — и худо-бедно перекантуешься в этом мире, а там — Воскресение.

Клубков немного сошелся с церковным старостой. Этот староста — не иначе, как под влиянием католической ереси — подражает святому Франциску и окружает себя разной животиной. Был, например, уродливый и эволюционно тупиковый кот-мутант, который где-то наедался и не ловил мышей. Однажды староста увидел целое комсомольское собрание этих мышей, всплеснул руками, схватил кота и посадил его в самую кучу, но кот, посаженный, индифферентно сидел и провожал мышей равнодушным взглядом.

Потом староста охладел к коту и стал прикармливать крысу.

«Животное хорошее, — нравоучительно и строго сказал он в ответ на клубковское недоумение, сидя на корточках: староста метал куда-то под груду хлама маленькие кусочки хлеба. — Санитар. Если кормить в прихожей, в дом не пойдет. А если пойдет, то беда, ни за что не выгонишь».

Однажды Клубков, получивший в одном судочке мальтийское первое и второе, которые сделались обоюдно единосущными, вылил все это дело крысе.

Староста пришел, увидел на полу макароны и чрезвычайно возбудился: «Ты что?!!… Так нельзя! Надо хлебушком!…»

Сел на корточки и начал метать.

Теперь попробуем резюмировать: русский писатель служит сторожем при православном храме, питается харчами из мальтийской  столовой и кормит крысу католическими макаронами.

Сесть, вникнуть и разглядеть бездну, приоткрывающуюся на ровном месте.

 

Рыночные отношения

 

Рынок.

Ослепительный день.

Жена пришла в мясной павильон чего-нибудь такого купить.

За прилавком — мясники, Он и Она, очень похожие на людоедов. Он рубит, Она продает. Ножи-тесаки в руках. На покупателей поглядывают, будто те сейчас превратятся в товар.

Диалог.

Он:

— Почему эти ёбаные козлы не берут тонкий край?

Она:

— Да потому что ёбаные козлы, потому и не берут тонкий край. Не расстраивайся, Гриша, они ничего не понимают в мясе, зато мы с тобой все понимаем.

 

Нас было много на челне

 

Вчера побывал на судьбоносном собрании писателей СПб. Ну, не совсем на собрании, а на том, что ему предшествовало. Времени не было на собрание.

В который раз я почувствовал себя инородным включением. Ровесников там почти не было, хотя я далеко не юноша. Штук десять, может быть. Остальные – заслуженные, седые, почтенные зубры, о которых мне ничего не известно.

Я присел с краю, вяло прислушался к разговору двух старцев, сидевших позади.

— …Я уже давно ничего не читаю. Писать некогда… Да и не пишется ничего. Последние известия только смотрю.

— Да. Я тоже только последние известия смотрю. Моей это не нравится.

— А что ей не нравится?

— То, что последние известия смотрю.

— А ей чего надо?

— Собрание сочинений, говорит, надо готовить.

— Да… Молодые, не понимают ничего…

— Я уже начал фамилии забывать. Смотрю и думаю: что за рожа? Вон там, в углу, кто такой стоит?

— Это Фоняков.

И так далее.

Я, конечно, и не думал злословить. Наверняка эти люди написали много интересного и нужного, а я не читал. Я и сам забываю, что написал. Иной раз обрадуешься: чудесная тема! Глядь – а у меня уже это есть. Такая досада.

В общем, я посидел и дематериализовался, хотя там собирались решать судьбу демократии и принимать Устав. Потому что в прошлом году губернаторша призвала к слиянию петербургского отделения с основным, антисемитским СП России. Тогда, мол, и денег дадим, и площадь. А иначе – «и кроватей не дам, и умывальников».

Я, разумеется, против слияния с антисемитским СП. Но я на прощание пригляделся к залу и понял, что слияния не будет. Вопрос решат без меня.

 

Лабиринты судеб – не они ли судебные лабиринты?

 

Перебирал документы.

Сколько их, самых разных книжечек и корочек. И каждая где-то числится, ведет свою закулисную канцелярскую жизнь, о которой я не подозреваю. Военный билет как-то живет, своей судьбой. Слава богу, она с моей больше не пересекается. И паспорт живет, и диплом доживает.

Вообще, у человека много бумажных судеб. Взаимоналожение вызывает гром среди ясного неба.

Очень многое вручалось мне в какой-то дикой обстановке. Взять, например, тот же паспорт. В 1980 году, когда я отмечал 16-летие, мой дед в разгар застолья встал и, весь трепетно содрогаясь, вручил мне повестку на получение серпастого в штанах. Дед был человеком старой закалки, он страшно возбудился. Я тоже немного возбудился, но не страшно. А деду казалось, что наступает какая-то замечательная действительность.

Она оказалась не особенно замечательной. Паспорт выдавали торжественно. Мне пришлось переться в дом культуры, где, кроме меня, было еще штук десять неофитов. Деталей не помню, разве что концертное выступление про советский паспорт. По-моему, этот номер был единственный, а дальше сразу перешли к раздаче и нелепому прощанию-напутствию. (Между прочим – откуда в штанах Маяковского взялся паспорт? Там же облако.)

Дедовы чаяния не сбылись. Через пару лет меня, паспортного, он чуть ли не проклял, когда я уже вполне освоился в новой жизни и явился к нему в темных очках, чтобы скрыть рожу, абсолютно разбитую на танцах.

Новый паспорт мне выдали с импровизацией. Три года назад. Я, по-моему, рассказывал.

— Так, Смирнов! Получите! — (женщина-майор-или-капитан-милиции).

— А как быть с прежним? У меня все на него записано…

— Не знаю. Езжайте в Москву. Любите Москву?

— Нет.

— Полюбите.

И ведь права оказалась: к Москве у меня возникли самые теплые чувства. Может быть, правда, дело и не в Москве. Призрак свободы и нереализованных возможностей.

 

Пират

 

Кафе «Манилов», где отметили дочкино рождение, запомнилось.

Нет, все прошло достаточно гладко. Могло быть гораздо хуже, выбери мы, скажем, клоунов Сардельку и Жужелицу. Но Пират не подкачал. Тоже из Мертвых Душ, зато ответственный.

Когда с ним договаривались и он был без костюма, Пират показался мрачным. Еще он сосредоточенно пил пиво. Однако преобразился и вел себя очень корректно – я даже простил ему шутки типа «руки трясутся, девочки – что, отмечали вчера? а, папа?»

Особенно виртуозно Пират владел хлыстом. Сначала, с пистолетным хлопком, он разрубал бумажные листы, которые детишки держали в руках. А потом они все по очереди держали в зубах огромную горящую самокрутку, а Пират гасил ее ударом хлыста.

Дочка оказалась самой трусливой. Она с удовольствием поджигала самокрутки другим, но сама брать это дело в рот отказывалась. Поэтому вместо нее пришлось выступить мне. Засунули в зубы колоссальный косяк, подожгли, потушили. Я живо заинтересовался этим делом и спросил у Пирата, не может ли он так же потушить беломоровый окурок. Пират уверенно ответил, что может, но не хочет портить мне костюм. Костюму цена – три рубля в базарный день, но я не стал настаивать.

В общем, было весело.

Конечно, нашлись вещи, меня удивившие. Например, красное освещение в сортире, от которого можно заподозрить у себя либо мочекаменную болезнь, либо геморрой – в зависимости от размаха потребности. Или странные рисунки с голыми фигурами – вполне целомудренными, но в откровенно прикладных позах. Или винно-водочная музыка со словами «размножайся, кто как хочет». Или бесплатные газеты с броскими заголовками «Глубокая глотка берлинского фестиваля» и «Инфернальная Мальвина».

Но это ерунда.

Под конец все разобрали связки воздушных шаров и вышли на улицу. Разом их выпустили, и это был самый светлый момент. Правда, на четвертом этаже высунулась ужасная уголовная харя, кошмарно курящая; ощерилась в улыбке и захватила одну связку, приветственно и развязно нам кивая. Но потом отпустила. То ли вспомнилось счастливое время, когда она так вот еще не улыбалась из окна, то ли рука ослабла по той же химической причине, что породила улыбку.

 

Золотая Доза

 

Известно, что когда пишешь о чем-нибудь, надо либо хорошо владеть материалом, либо не владеть им вообще. Середина гибельна.

Был у меня в студенческие годы приятель, о котором я уже когда-то говорил, по прозвищу Братец. Выдающийся торчок и косарь, земля ему пухом. И вот я однажды, курсе на втором, задумал написать великий роман про наркоманов. Слухи о Братце уже гуляли вовсю, и я обратился к нему с просьбой выступить в роли научного консультанта.

— Мне, Братец, — сказал я ему, — нужен человек, который что-нибудь знает о наркотиках.

Братец пристально изучил меня, надменно просиял и внушительно молвил:

— Ты, братец, очень правильно сделал, что обратился ко мне, потому что о наркотиках я знаю ВСЁ.

На слове «ВСЁ» он вытаращил глаза и сделал выдох.

Роман я, к счастью, так и не написал. Зато его написал сосед Братца, живший двумя этажами выше. К тому времени я уже очень хорошо разбирался в наркотиках и мог оценить негодование специалиста.

— Вот пришел он ко мне, — сокрушался Братец, — и просит проверить, что он там накропал. И у него написано: «Он сделал себе инъекцию двух кубиков омнопона». Ну как мне ему объяснить, что надо писать: «Вмазался двумя кубами хорошего»?

Сосед, в отличие от меня, не сдался и одолел тему. Да так, что даже удостоился снисходительной братцевой похвалы. В финале он рассказал про Золотую Дозу. Золотая Доза – вещь исключительно романтическая, это способ самоубийства, когда половину смертельной дозы вводят внутривенно и приходуются, а половину – «в бэк», то есть внутримышечно, в бедро. И, счастливые, угасают.

Герой романа пошел еще дальше: он выплыл на середину озера в надувной лодке. Ввел себе Дозу и, на грани радостного беспамятства, ударил иголкой в борт.

Потом уже, в начале 90-х, я с удивлением наблюдал, как автор торговал плохоньким, полукустарным изданием этой штуковины в электричке. Жаль, Братец не дожил. Или дожил, не помню. Все равно жаль.

 

Погостить на погосте

 

Плохо переношу кладбища.

Добро, если бы молча, а то все с подобающими разговорами.

Видел надгробье с открытой датой. Перечислено человек пять, последней идет бабуся с датой рождения «1914», а далее – пропуск.

Непорядок, надо как-то определиться с датой заранее.

Вообще, похоронное сознание воспитывается смолоду. Меня, когда мне было шесть лет, повели на Большеохтинское кладбище знакомиться с могилами предков. У ворот продавали венки, а у меня было отменно развито чувство прекрасного, и я заорал, чтобы мне немедленно купили такой же.

Больше не водили.

Жена говорит, что лучше бы мне тогда купили венок, а то гештальт остался незавершенным. Вот новый русский, попроси его сын, купил бы ему и венок, и кусок кладбища, и совок бы дал, и трупы привез.

Еще видел собачьи могилы, с памятниками. Почему-то сплошные собаки, ни одного попугая, ни одного хомяка. И крестов нет. Ну, дело времени.

…Я озвучил все это, и мне сделали замечание. Попеняли за антропоцентризм.

По-моему, мировыми событиями движет борьба не между Добром и Злом, а между Простым и Сложным. Высшая Сложность это когда Все Есть, а Высшая Простота – когда Ничего Нет.

Человек сложнее собаки, а потому ему, конечно, неприятно захорониться с ней рядом. Оппонентам следует быть последовательными. Давайте тогда уж поставим памятник жертвам пенициллина.

 

Одышка

 

Ко мне неровно дышит работница сберкассы.

Здоровый образ жизни дает мне право считать, что я не давал ей к этому никакого повода.

Я хожу в сберкассу один раз в неделю. У нас хитрая система оплаты дешевого интернета, надо оплачивать квитанцию, а потом еще и устраивать ей утомительный факс.

Так вот эта работница систематически расцветает при виде меня. У нее просто восторг изображается на лице, вся сияет.

Моих примерно лет, ничего резко запоминающегося, да и я прихожу черт-те какой — небритый, мрачный, полусонный.

Все ее ругают за то, что она копается, как кура, и я бы ругался, но теперь не смею. Расползаюсь в ответной улыбке, выдавливаю какие-то нейтральные процедурные слова.

Знать она меня никак не может, квитанция заполняется на имя жены.

Совершенно рязановская ситуация, но развивается, скорее, по Джармушу. Не очень, то есть, развивается. Пожалуй, не развивается совсем.

Позвать ее некуда и незачем. Открытый конец при закрытом.

«От ненужных побед остается усталость».

Вообще, раздражает, когда те – какая-нибудь собирательная Прекрасная Дама — от кого ждешь неровного дыхания, дышат безмятежно и беспрепятственно, а у тех, от кого ничего не ждешь, начинаются пневмопаузы.

 

Как малые дети

 

Пошли с французами в ресторан.

Я предлагал «Бородино», но Ирина выбрала беззубый «Парнас» с цыганами». Цыгане-то и запели сразу, едва мы вошли. «А монисто сверкало, цыганка плясала и визжала заре о любви». Я надеялся, что и медведь у них попляшет в пролетарских цепях, но обманулся в надеждах.

Вообще, у цыган на удивление жестко очерченная этническая специализация. Либо жулят, либо пляшут. Знаю еще одного, который неуловимо мстит – и все.

С французами было ничего. Семь человек приехало, одна семья. Их привезла богатая бабушка; у нее помер муж от рака, и она подала иск, и доказала, что он работал на вредном заводе. Ей и отвалили немерено сколько, а я сразу вспомнил чернобыльца, который ходил ко мне в поликлинику чуть ли не ежедневно, но так ничего и не доказал.

Я не умею связать по-французски ни слова, и дочка ненамного меня опередила, а потому мы с полным правом самоизолировались. Правда, с теми, кто говорил по-английски, пришлось побеседовать – тем более, что мы ждали заказа часа полтора, да еще местный вентилятор нас совершенно заморозил, как на Смоленской дороге.

Нам задавали забавные вопросы. Например, знаем ли мы, кто такой Папа Римский, и канонизирован ли Распутин. Слева от меня сидел шпион, прикинувшийся адвокатом, который вынюхивал, где находится питерская военно-морская база. Я проболтался и уже собрал вещички, их немного.

Он вообще меня провоцировал. Спросил, хочу ли я, чтобы Россия вошла в Объединенную Европу. Я уел его встречным вопросом: а хочет ли Объединенная Европа, чтобы в нее вошла Россия?

Тем более, что в начале восьмидесятых, как откровенничал один пенсионный военный, мы уже были вполне готовы войти в Объединенную Европу и даже дойти до Парижа за неделю.

Наконец я вздохнул с облегчением, потому что пришла пора прибегнуть к безотказному средству продолжить международный диалог. Я вынул Беломор, и все живо заинтересовались. В стоимость Беломора никто долго не верил; закурил его лишь адвокат, и то поначалу вставил папиросину не тем концом и стал сосредоточенно поджигать. Я метнулся исправить дело и походя заехал шпиону по носу.

Шпион был потрясен Беломором, записал его название и нарек «маленькой сигарой».

Так я сдал ему все наши секреты.

 

Кольцова

 

Страхи дачной детворы материализовались в старой бомжихе по фамилии Кольцова.

Кольцовой на вид от восемнадцати до девяноста лет. Она водится в развалившемся сарае. Сарай продуваем четырьмя ветрами, но прочно заперт на замки. Никто и никогда не видел, как Кольцова обитает внутри него.

О Кольцовой известно, что она, по словам местной детворы, убила пятерых и ограбила троих детей, прибегнув к услугам беспризорной собаки.

Кольцова скрытна и объявляется, когда ее не ждут.

Впрочем, мне повезло повстречать Кольцову. Да, здоровье-то уже не то, чтобы убивать пятерых. Если бы молодость знала, если бы старость могла.

Она шла с кавалером. Тот был похож на нечто среднее между шелудивым Полканом и былинной чуркой, которую вытесывают из столбов для увеселения неблагодарной детворы.

Не люблю людей, которые носят себя, боясь расплескать. А ведь это неблагодарность. Могут и плеснуть. Кольцова шла, ступая вдумчиво и неуверенно, не сгибая ног. В скорбной косынке, в куртке с надписью «Professional» на спине.

Сложился диалог.

Кавалер: — Мне жабы нравятся больше, чем лягушки.

Кольцова: — Ну и выйди замуж за жабу.

Кавалер: — А ты у меня не жаба?

 

Исход

 

У нас был ремонт.

Основное событие ремонта позади, остались мелкие недоработки, сомасштабные основному событию.

Соседи недовольны. Мы в говнище — и вы будьте в говнище, вот она, национальная идея, которая объединяла и объединяет всех на тыщу лет, назло заморским ассенизаторам.

Дело в том, что в нашем доме образовались мыши. Раньше их не было, потому что в подвале были кошки. Но вот подвал заколотили, и стали мыши.

Вся лестница ловит мышей, кроме нас, потому что у нас живет кот, и вот уже все вожделеют и жаждут его выделений, а Ирина моя говорит, что это очень показательно для гуманитарной семьи, торговать этим делом.

Ее поймала бабка из нижней квартиры и строго сказала:

— Вы там ремонтируете, а у меня мыши! Они все ко мне побежали. И я держу под кроватью длинную палку, чтобы гонять их всю ночь.

Не зеленые ли животные?

И не особое ли уже устройство руки у бабки, не вполне обезьянье, чтобы уже можно было взять палку?

Я в свое время чуть не убил эту бабку бутылкой, которую в окно выбросил, и тоже были какие-то невнятные претензии — небось, к тому, что промахнулся, и вот теперь она осталась жить в мучениях, с палкой под кроватью.

 

Окна

 

Старые рамы-подоконники пришлось отнести на помойку. Я совсем замаялся их таскать — тяжелые, сволочи, грязные, и я сделался сущим чертом.

В очередной заход подползаю к помойке и вижу, как какой-то уютный мужичок, похожий на артиста Павлова, уже крепит мои окна к своему жигулю. И посматривает на меня с мрачной опаской, поджавши губы. Озирается-косится.

Ладненько так крепит, ровненько, по-хозяйски.

Вот странности людской натуры: я же их выкинул, эти окна, они мне не нужны, но я почему-то тоже поджал губы, насупился, не порадовался за мужичка. Что бы такое, думаю, ему сказать, какую-нибудь пакость. И, как назло, ничего в голову не пришло.

Вернулся домой угрюмый, сел пить чай. Пожаловался на мужичка жене.

— Хотел, — объясняю, — ему сказать что-нибудь, да не придумалось.

Та, угадав мои чувства, сказала метко и исчерпывающе, обращаясь к воображаемому мужичку:

— Может, ты еще и отсосешь бесплатно?

 

Суперкнига

 

Осведомленность детей вылезает наружу, куда ни ткни.

На даче, например, соседская девочка Оля десяти лет отлично знает, что люди с пятой группой крови живут до 700 лет, что не мешает ей пытать отдельных улиток за огородно-полевой вред, который они причиняют.

Я и сам в том же возрасте похвалялся тем, что «знаю не только все плохие слова, но и что они значат».

А в начале 90-х жена соприкоснулась с начальной религиозной подготовкой. В школе, где она работала, такая была — не закон Божий, но что-то вроде.

И вот пошло-поехало. Показали начальным классам Библию, стали ее листать, показывать, да рассказывать.

Молчание. Недоумение, перерастающее в негодование, которое сегодня, наверное, не все поймут:

— А где же робот?

Сегодня это многим непонятно. В те времена по ящику гоняли библейский мультфильм протестантской выдержки, где по библейским местам (sic) путешествовали современные американские дети и с ними робот, чтобы обстановка приблизилась к бытовой и обыденной, да еще, по-моему, собачка. Не распяли, к сожалению.

 

С любимыми не расставайтесь, или Братья и Сестры

 

Давайте-ка я вам кино перескажу, которое вчера посмотрел.

Фильм был японский и назывался «Годзу» или «Гозу», я так и не знаю, что это такое, и не надо мне пересылать ссылки на первоисточники, потому как мне и незачем это знать. Удивительно, что без Такеши Китано, потому что про мало что про якудзу, так еще и про двух братьев-якудзов, вполне в его духе. Один брат совершенно спятил, убил собачку, ибо ему чудилось, будто она за ним следит, и главный якудза велел другому брату, младшему, свезти родственника в мелкий городишко, где то ли дурка, то ли просто могильник. В городишке братец удрал, и младший пускается его искать.

По ходу поиска разные люди сцеживают собственное молоко для продажи детишкам, во снах преобразуются в слюнявых коров, и вообще.

Братец вдруг обнаруживается, но оказывается, что он уже сестра, совсем не похожая на прототип особа. Сестра сообщает младшему ряд интимных подробностей: тот, мол, младший, онанировал на фотографию совокупляющихся собак, и тому волей-неволей приходится поверить, что да, это брат, каким-то бесом превратившийся в сестру.

Он привозит сестру к главному якудзе, который порнографически озабочен. Якудза увозит сестру к себе, чтобы уестествить. Он уже немолод, у него не стоит без поварешки в жопе, засунутой туда ручкой, сантиметров на пятнадцать. Зато с поварешкой, которая так и торчит из жопы разливательной частью, все очень славно. Младший брат, конечно, возмущен. Он заявляется к якудзе и устраивает потасовку, в результате чего герой-любовник вдруг садится на поварешку, и та проталкивается до упора, от чего он светлеет лицом и моментально кончает. Тут противник подводит к торчащей разливательной части электрический ток, и якудза светлеет еще сильнее, уже посмертно.

Разделавшись с якудзой, младший брат увозит сестру куда-то и начинает ее уестествлять сам, потому что это для него впервые — не с сестрой, а в принципе. Сестра потрясена размерами его хозяйства. Когда уестествление заканчивается, брателло видит, что аппарат не вынимается назад. С любимыми не расставайтесь, значит. Выясняется, что это не какой-то дешевый вагинизм, а рука старшего брата, которая крепко удерживает аппарат внутре. Наконец брат отпускает брата, потому что брат на брата не пойдет, и старший брат, весьма сорокалетний, начинает вылезать из сестры по родовому пути и вылезает совершенно. Говорят, что такое уже было у Ларса фон Триера, и хорошо, что я теперь об этом знаю, ибо не выношу такой незатейливости, тем более тиражированной. Вылези оттуда поросенок или гаишник с трубой-пистолетом для контроля за скоростью фрикций — другое дело, а обычный мужик — это неинтересно.

Я уже не однажды, в самых разных исполнениях, слышал историю про директора и секретаршу, которых было не расцепить; их так и понесли из кабинета, сидящими на носилках и накрытых простыней, как скульптурную группу на торжественное открытие. И еще я много раз видел неразлучных собак. Теперь мне ясно, что это не мышцы какие сокращаются, дурные, а это дружные родственники там скрываются, бдительные — будущие тести и тещи, ревнивые братья и сестры или, на худой конец (sic), какая-нибудь строгая дуэнья.

Облегчившись, сестра абсолютно расцвела, и они зажили втроем очень хорошо.

 

По ком звонит колокол

 

Приходил писатель Клубков, рассказывал о храме, который он сторожит.

Вообще, ничто не меняется. Разве что котельных не стало, а так человеку с даром, какой не всякий поймет, только и остается, что сторожить, потому что кроме положенного по призванию такой человек обычно ничего не умеет и не желает делать. Ну что может сторожить Клубков? Его же первым украдут, приняв за мощи какого-нибудь старца.

Храм, как я догадываюсь, вполне обычный православный храм. В ящике письменного стола лежит Кастанеда со штампом приходской библиотеки. Чтобы бить врага, надо знать его оружие, и наш бронепоезд готов переехать дона Хуана со всеми его дьяволами.

Сидит звонарь. Всегда унылый, пока не развеселится. Подходит к нему поповская дочка лет двенадцати, спрашивает:

— Ты чего такой сидишь?

— Да как же — сейчас отслужат, меня осуждать начнут.

— За что осуждать?

— Так работа у меня такая!

— Какая такая?

— Да людей убивать.

— Как — людей убивать?

— Так, убивать.

— А кем же ты работаешь?

— Да палачом!

Малышка поверила, и ее долго утешали, и объясняли ей.

 

День ВДВ

 

Я очень ценю ВДВ, потому что они меня, подлеца, защищают, пока я тут кайфую. Тем паче мне непонятно, почему ВДВ надо показывать, как дрессированных медведей.

У нас в Питере, тьфу-тьфу, пока никого не взорвали и не захватили. В этом я вижу непосредственное участие верховного главнокомандующего, который всеми командует, а значит, он тоже ВДВ. Власть решила сублимировать недостачу. Возле станции метро «Проспект Ветеранов», на зеленом пятачке, разыгралось представление с поимкой террористов и абстрактным боем-междусобоем.

Гремела пальба, рвались дымовые шашки. Под песню «А теперь привыкайте, ребята, к десантным, овеваемым всеми ветрами войскам» негодяев выкурили из будки, убили, запинали ногами. Последние шашки, в знак отступления, дюжий боец раскидал вокруг себя в машинально-показательном плясе.

Старшина заорал в микрофон:

— Зрители! Поприветствуйте десантников! Такой праздник, ебёна конь!..

В отдалении маячила одинокая женская фигурка с какой-то поклажей, замотанная в черное на мусульманский ряд. Может быть, это была уже обезвреженная переодетая шахидка. Может быть, зрительница, а может быть, и настоящая Фатима.

Тем временем город наполнился настоящими победителями в тельняшках, хотя боевые действия еще продолжались.

 

Бандит

 

Эпизод вспомнился, едва я увидел, как на соседней улице снесли пивной зал. Потом понял, что показалось – слава Богу, стоит.

Я туда давно уже не ходил, но все равно стало жалко. Это же, как-никак, фрагмент биографии.

Знал я одного самородка, который лечил людей от пьянства методом убеждения. «Представьте, — говорил он, — большое корыто и огромную волосатую лапищу, которая коварно в это корыто наливает». Так вот это был зал, где как раз имелась за стойкой такая лапища, и она всем наливала, и мне тоже.

Однажды я завернул в этот зал, когда он стал по счету уже пятым или четвертым.

Послушная, услужливая лапища в закатанном рукаве принялась за работу, даже вспотела.

Я сел за столик, и все последующее как-то выветрилось. Когда я немного пришел в себя, передо мной сидел веселый молодой человек в очках, спортивном костюме и с короткой стрижкой. Молодой человек, Олег, знал всех в этом зале. Он разгуливал меж столиков, дружелюбно беседовал с лапищей и клиентами лапища, ходил за кулисы.

Он явно был своим человеком и пользовался уважением.

В какой-то момент я спросил:

— Скажи, ты Бандит?

— Бандит, — довольно закивал он. – Поехали?

Я задумался.

— А куда? – спросил я после паузы.

— А куда скажешь.

Поразмыслив, я почему-то решил, что мне хочется на проспект Просвещения.

— Давай, — с готовностью согласился Бандит. – Завернем только в одно место, разберемся быстренько.

И он побежал ловить машину.

А я вышел, посмотрел, как Бандит ее ловит, и пошел домой.

 

Брат Роже

 

Убили брата Роже.

Он возглавлял экуменическую общину в бургундском местечке Тезе.

Я видел его в 90-м году. Мы, оседлавши волну перемен, гостили в общине, выдавая себя за дружественных православных ортодоксов. Не то чтобы мы были неверующими, нет, все крещеные – и мы с женой, и наш приятель, но ортодоксами мы, разумеется, не были. Равно как и экуменистами. Мы были отпетыми сволочами – я говорю о себе и моем товарище, жена-то искренне верила в мир, дружбу и возможность объединения церквей ради всего хорошего. А мы не особенно интересовались духовной жизнью, все больше разной халявой. Опять же за границу попали, париж-транзит, не дай себе засохнуть.

Но брат Роже даже на нас двоих произвел достаточно сильное впечатление, чтобы мы хотя бы на время встречи с ним оставили свои хищнические замашки.

Община представляла собой не какой-нибудь монастырь, а скорее, летний лагерь для молодежи всех стран, которая там соединялась всеми возможными молодежными способами – и душевно, и физически. Брат Роже обычно не показывался и являлся гостям лишь в специально назначенный день, однократно.

Это выглядело довольно торжественно. Он уже тогда был старый, а теперь ему и не знаю сколько лет. Невысокий старичок, в белом, в шапочке, похож на римского Папу. Он говорил самые общие слова под тихие песнопения и свечи, в специально оборудованном гроте – по-моему, это был грот. Во всяком случае, мы куда-то спускались. И несмотря на весь антураж, побуждавший к благочестию через различные репрезентативные системы, от брата Роже действительно веяло чем-то особенным, благочестивым. Не скажу, что святостью, но что-то было.

Я мало про него знаю. Он много общался с матерью Терезой, а в годы войны систематически кого-то прятал от немцев. Не то евреев, не то сопротивленцев.

Какая-то истеричная дура ударила его ножом, четыре раза. Скорее всего, глубоко верующая во что-то. И это порождает глубокие сомнения в экуменизме.

Я совершенно не понимаю, зачем было его убивать.

 

Кто с шестом к нам придет

 

Все говорят, что власть у нас глупая. Нет, она очень умная.

Вот что рассказал один подполковник милиции.

Лет восемь тому назад он заправлял Псковской областью. Или в Псковской области. В смысле не кому-то, а чем-то — может быть, каким-то фрагментом этой области.

И вот явились к нему ходоки-мужички, донельзя разгневаны. Мать-перемать: явились эстонцы, ничего не объясняют, что-то строят, как у себя дома, и помалкивают.

А известно, что у эстонцев давно есть виды на Псковскую волость, а то и на Кемскую волость. Они когда тормозят, а когда и без тормозов.

Приехали, значит, да еще в форме какой-то, в шапчонках и при погонах. Ладят какие-то жерди-шесты, устанавливают их на чужой земле.

Подполковник, конечно, не разбирался в особенностях политического момента. Связался с руководством, с Москвой: мол, гасить их сразу или подождать?

Ответ был таинственный: наблюдайте.

Подполковник вышел к ходокам и тоже сказал: не трогайте. Наблюдайте.

Мужики восприняли указание на-ура, буквально. Окружили эстонцев кольцом и стали наблюдать.

Наблюдали несколько дней, молча, и подходили все новые. А кольцо постепенно сужалось.

На пятый примерно день пришельцы быстренько повыдергивали свои жерди с палками, да ноги в руки.

Не надо никого гасить и мочить, надо наблюдать.

 

Промокашка

 

Мой тесть, моряк в анамнезе, очень живописно рассказывал про Ура-Губу, что близ Печенги.

У меня так не получится, конечно, шестьдесят процентов потеряется.

Были в той Ура-Губе проездом два мичмана, Груша и Павлов. И еще шофер грузовика, в котором они приехали.

Они везли зарплату и остановились покушать.

Денег был целый чемодан. Матрос в те годы получал 3.80 — табачные, а вот тесть мой уже получал 23.80 — за класс и еще за что-то. Так что это были огроменные деньжищи, нечего и говорить.

Водителя взяли с собой, тоже покушать. А чемодан оставили в кабине. Дверцу захлопнули, ручку вынули. Она у них была этаким квадратом: вставил — вынул. И пошли закусывать. Первое, второе, третье, спирт не в счет.

Вернулись, отворили дверцу — нет чемодана!

У Груши через всю голову побежала седая прядь. Заглянули в кузов, под колеса — почему-то пусто. Что делать?

Бросились к местному начальству. То отреагировало мгновенно: позвонило в экипаж, и очень скоро поселок был оцеплен матросами, которых сняли с трех подводных лодок. И пошли прочесывать, дом за домом. Никого не впускают и никого не выпускают.

Нету!

Груша и Павлов — белее смерти; жалобно пробуют перевести стрелки на шофера: дескать, это его кабина. Но он все это встретил презрительным хохотом: я — шофер.

Каратели тем временем дошли до последнего дома. Там жил древний дед со своею старухой и разбитым корытом, в котором держал самогон. И гнал его.

— Да ну его, — говорят матросы. — Чего его обыскивать. Он же до края села дойдет — и завалится.

— Да, — подхватывают все, — чего его смотреть.

— Нет, — решают они через минуту, — давайте все-таки поглядим.

Полезли в печку — а там чемодан! Заслонкой прикрыт.

Больше всего деда жалели сами матросы, чьи братья едва не пострадали от деда. «Засунул бы в снег, — говорили они, — и жил бы, горя не знал».

Деда приняли под руки. И он очень привычно, словно давно ждал этого, заголосил, как в народном кино:

— А на тюремной скамье!.. А на скамье подсудимых!..

Его вели через поселок, расспрашивали о чем-то, но он как пел эту песню, так и продолжал петь.

 

Парнокопытные

 

Дома состоялась дискуссия о парнокопытных.

Я читал детектив Калеба Карра «Алиенист». Перевод радовал вообще и восхищал в частности. На словосочетании «дерзкое парнокопытное», относившемся к лошади, я застрял. Не знаю уж, кто постарался, автор или толмач.

— А что, — спрашиваю, — разве лошадь — парнокопытная?

— Да, — ответил тесть, немного подумав.

— А свинья?

— А свинья — нет.

Тесть изложил теорию. В его представлении парнокопытные те, кто ходит или бежит сразу двумя передними копытами, а задние подтягивает как придется. Лошадь, по его мнению, ходит именно так. И собака тоже.

А вот свинье наплевать, куда и когда какую ногу ставить, поэтому она непарнокопытная.

Для разрешения вопроса пришлось обратиться к иллюстрированному французскому словарю «Ларусс».

 

Уроки мужества

 

Про 1 сентября всегда найдется, что написать.

У жены вчера состоялся педсовет. Там всерьез обсуждали, как проводить минуту молчания в начальной школе. В честь известных бесланских событий.

— Вы соображаете? – спросила жена. – Чтобы начальная школа – молчала минуту?

И вообще.

Дошло до того, что ребенок отказывается ехать в парк на карусели. «Вы что – забыли, какой сегодня день?» Да не то, чтобы забыли, но у нас тогда ежедневный траур должен быть с запретом каруселей и пони.

В прошлой школе, откуда мы сбежали, все это дело было поставлено грамотно. У нашей учительницы, когда жена к ней приближалась и ласково спрашивала о чем-то, всегда начинался нервный тик. Видимо, смутно ощущала некоторое умственное неравенство. И лицо у нее всегда было, словно брюквы наелась. Однажды, по заранее разработанному плану, эта особа из разряда сознательно овулирующих женщин вдруг сказала голосом огородного информбюро:

— Внимание! В школе бомба!

Половина второклассников стала блевать от ужаса, у половины началась истерика.

Ну, кто прошлое помянет – тому известно, что. Теперь у нас другая школа, гимназия при Русском музее.

…Утренняя картинка, свежая: папа ведет дочку. Класс пятый. Бантики, цветы.

Дочка:

— Ой, блядь, как холодно!

Папа, угрюмо:

— Не выражайся.

Это, можно сказать, первые впечатления сегодняшнего дня.

А торжественная часть состоялась в филармонии. Тесть пришел в восторг:

— Филармония! Я там работал! В подвале, с аккумуляторными батареями… Самого Мравинского видел. И все вокруг него столпились раболепно.

В зале тесть возбужденно и жарко зашептал:

— Я тут все, все облазал!…

Торжество озадачило. Зачем-то выступил главный доктор Центрального района. Впрочем, он передал привет от губернаторши.

Потом на сцене развернулась аллегория: хореографические девочки, одетые в какие-то хламиды и туники, что-то изображали. Наверное, это были музы. Все совершенно непонятно. Я сидел и вспоминал капустник четвертого курса, где у нас на сцене танцевала очень похожая остроконечная кондилома.

 

Базис и надстройка

 

Побеседовали с великим писателем Клубковым о Шекспире. Клубков читает про него какую-то книжку, где то доказывается существование Шекспира, то опровергается.

И вот один из несокрушимых доводов в пользу существования Шекспира. Оказываются, есть упоминания о его папе. Папу Шекспира оштрафовали за вываливание на улицу говна, а потом оштрафовали еще два раза за то же самое.

Против этого не попрешь.

И я подумал, что даже если ты напишешь «Гамлета», то в твоей аутентичности все равно будут сомнения, а вот если насрешь на дороге, то какой-нибудь Тацит непременно запишет это в «Анналы».

Лучше, конечно, совместить одно с другим, чтобы талант не пропадал, а присутствовал в виде избытка, приложения к бытию.

 

Похвальная ностальгия пиву

 

Между прочим, еще о депутатстве. Тут промелькнула тема: депутаты хотят в три раза увеличить штраф за принародное питье пива.

Я бы, хоть пива давно уже не пью, этот закон немедленно торпедировал. Потому что это откровенный поворот к советской власти.

Мы уже слабо помним, что каких-то пятнадцать лет назад распивать пиво на улицах считалось делом нехорошим. Нет, конечно, случалось даже и не пиво, но для этого требовался определенный эмоциональный накал. И все равно не принародно, а в каких-то закутках. Помните старые крокодильские карикатуры, где алкоголики (напечатал сперва: лакоголики) заправляются на помойке по трое? Все так и происходило, разве что цвет лица не был еще юмористически зеленым.

В те времена я стеснялся пить пиво в показном режиме. И пива-то было мало. Очень остро вспомнил, как отработав день в петергофской поликлинике, спешу на поезд, в последний момент затолкав в портфель две бутылочки. Я пил их не на вокзале и не на подступах, нет. Поезда вечером ходили пустые, но я дожидался перегона между Петергофом и станцией Красные Зори, и дальше до Стрельны, потому что там никто не садился, мертвая зона, и я ехал один в пустом вагоне. Вот тогда и только тогда я лихорадочно сворачивал пробки и спешно заливал в себя этот мутный литр, пока никто не видит. За окном — тьма с далекими огнями, середина ноября, зловещие колхозные угодья.

Сегодня это, конечно, звучит дико.

Все началось году в 92-м, когда на вечерних улицах стали вырастать штабеля с первой продукцией «Балтики». Никто уже не таился. Я тормозил рядышком в любую погоду, в самый лютый мороз, лил в себя и лил это дело, жидкую демократию.

 

Северяне

 

В сотне-другой метров от моего дома, во дворах, расположилось нездоровое желтое здание: Факультет Народов Крайнего Севера. При педагогическом университете имени Герцена.

Стоит там, сколько себя помню.

И внутренняя динамика этого строения замечательно отражает мировые демографические тенденции.

Я все удивлялся: для кого этот факультет? Если для тех, кто ничего не знает о Крайнем Севере, но ужасно хочет узнать, то почему там бродят сплошные якуты и чукчи?

А если это факультет для самих народов Крайнего Севера, то чему их там такому учат, всему сразу? Не быту же Крайнего Севера, который они, возможно, и подзабыли?

В общем, здание исправно приходило в упадок.

Больше всего досталось шайбе-пристройке. Двухэтажная шайба осыпалась, испакостилась, обезлюдела, и в ней много лет жил бомжом милейший поэт и прозаик Алексей Давиденков.

На нем наступательное влияние средних широт и закончилось.

Начался вдруг ремонт, на неизвестные деньги затеянный, и поэта выселили. Он был обречен в своем геополитическом противостоянии.

И я увидел, что напрасно называю север крайним.

Все стало, как и должно быть и скоро будет на Бескрайнем Севере: открылось кафе «Любимый хабиб».

 

Преисподняя

 

Собес, как известно, место сатанинское.

И вот его глубинная связь с преисподней начала обнажаться, и грим поплыл, и штукатурка посыпалась. Шила в мешке не утаишь. Чем-то это мне напомнило все ту же кинговскую Башню, которая вот-вот завалится, когда лопнут Лучи.

С моим отчимом получилась незадача: перевод пенсии затянулся на семь месяцев. Не могут нигде найти ни отчима, ни пенсию, ни перевод — файл улетучился. «Позвоните завтра, — важно и басом сказали. И добавили, значительно понизив тон: — Надо поднять файлы». Как будто это штанга или, еще безнадежнее, пожилой пенис.

У отчима в пенсионном фонде нашлись знакомые шишки.

— Вам все равно туда надо зайти, — сочувственно молвила знакомая шишка. — Вам надо оформить пенсию на доживание. Вы не обижайтесь, это у нас такой термин, и она побольше.

Шторка уже отошла и потянула тленом, но это не все.

В тот же собес зарулила моя тетя. Ей взбрело в голову перевести пенсию на пластиковую карточку.

— Я эти вопросы не решаю, — сказало ей очередное Я из легиона. — Идите к Усопшим.

Тетя смешалась.

Оказалось, что деньги на карточки переводят в той же комнате, где разбираются с Усопшими и выплатами Усопшим.

Возле дверей стояла такая толпа откровенных покойников, что тетя передумала.

Они, трясущиеся, там и множатся, извлекаются из небытия, призываются на службу бумажно-перьевому сатане. Расползаются по городу, ходят и чего-то хотят.

 

Из мира животных

 

Поэт Вадик Пугач рассказывал о своем попугае.

Однажды попугай захворал, у него из задницы высунулась и стала торчать какашка.

Вадик вызвал ветеринара.

Ветеринар пришел.

— У попугая понос, — сказал он строго.

Вадик смутился и возразил:

— А по-моему, запор.

Ветеринар сделался еще строже:

— Это — попугай. А у попугаев понос — как запор.

Потом этот попугай сдох.

Вадик еще много чего рассказывал о попугаях и их способностях. Один, например, разговаривал вполне разумно. Когда кто-то шел в ванную, он кричал: «Мыться будешь?» А если в сортир, осведомлялся: «Какать будешь?»

Этот попугай тоже погиб, его прищемили дверью.

 

Бабушка и диктант

 

У дочки в классе есть мальчик Васечка.

Этот мальчик, как иногда выражаются, удивительно моторный. В свои десять лет Васечка перенес шесть сотрясений мозга.

Все очень просто: увлекся, бежит, бежит, и вдруг — стена. Патогенез предельно ясный.

Не будучи большим интеллектуалом вообще, от сотрясений Васечка пострадал дополнительно. Ну, не то чтобы сильно, но успевает средне. Конечно, без колов, только двойки.

И вот на родительское собрание явилась разгневанная бабушка. Это был не дедушка из «Чучела», это была фигура порешительнее.

Бабушка потребовала в категорической форме, чтобы все родители сдали деньги на лечение Васечки. Потом она пообещала, что если хоть кто-то в классе назовет его дураком или даже дебилом, то она подаст в суд и на обидчика, и на его родителей.

Все притихли, напуганные бабушкой.

И вот вчера состоялся итоговый диктант. Васечка первый день, как вышел с больничного, пришел.

Все политкорректны.

Ну, обзывают друг друга, как положено, говнами и жопами, но Васечку не трогают. С бабушкой не шутят.

Учительница строго повернулась к доске и вывела название диктанта: «Кабан Вася».

Потом повернулась к классу и повторила вслух, автоматически:

— Кабан Вася.

 

Пусть всегда будет мама

 

Моя пигалица начала изучать размножение. Предмет у них называется «Окружающий мир», и им все подробно рассказывают — про сперматозоиды, яйцеклетки и так далее. Нет, насчет «так далее» я погорячился, там у них сплошные недомолвки. Четвертый класс, чего же тут хотеть.

Стали вызывать к доске и спрашивать о разнице между мальчиками и девочками. Дескать, мальчики сильные и смелые и все такое. А девочки перед ними бессильные и якобы не смелые. О главной разнице, конечно, ни гу-гу, и все осведомленно шушукались на сей счет.

Я в ее годы — ну, чуть помладше — был полный идиот в половом вопросе. Сочувственно спрашивал маменьку, не тяжело ли ей приходилось на целине. И уточнял: с животом. «С каким животом?» — недоумевала маменька. «Ну, ведь там я сидел», — отвечал я, застенчиво потупив взор. Я полагал, что сидел там всегда.

На эту тему даже песня была: пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я. Это потом ее исковеркали и обезобразили. Я слышал, например, как Жириновский говорил, что песню эту поют неправильно, и надо так: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я, председатель ЛДПР». Хотя в чем-то он прав, ибо всегда был и всегда будет как универсальный, корневой архетип.

Ну вот, а потом детям дали креативное поручение: показали картинку, где были нарисованы поджарый папа и мама с огромным животом, и велели нарисовать эту семью через год.

Все нарисовали поджарого папу, поджарую маму и мелкое дите. И только моя отроковица, радуясь и веселясь, нарисовала маму снова с большим животом. Прихихикивала и всех толкала локтем, вся в меня.

Я бы еще и не то нарисовал, я сразу стал вспоминать линчевскую «Голову-ластик».

Медицина меня испортила. намедни жена листала журнал и наткнулась на выставку восковых фигур в кинотеатре «Нева»: женщина-свинья, сиамские близнецы, мужчина с головой-паразитом и автономный женский торс.

«Один пойдешь, — сказала жена. Потом, не сдержавшись, сказала еще, в сердцах: — Это все твои ебаные персонажи».

 

Аффективные омрачения

 

Читал кое-что про Будду.

Приводится одна древняя теория: «Все живые существа суть Будды: живое существо — это Будда с аффективными омрачениями, Будда — это живое существо без аффективных омрачений».

Ах, как мне понравились эти «аффективные омрачения». Я целый год искал себе что-нибудь этакое, чтобы повсюду говорить. Лучше не найти.

Я даже запел что-то.

Вышел в кухню и говорю жене:

— Ты знаешь, что все живые существа суть Будды?

Та, заранее глумливо:

— Где ты это прочитал?

— В книжке.

— Я думала, в календаре.

Дальше у нас состоялась просветляющая беседа, не без аффективных омрачений.

— Все, — говорю я ей, — все суть Будды. И я Будда, и кот — Будда.

От волнения у меня образовалась каша во рту, и я сказал «Бугга».

— Вот-вот, — обрадовалась она, — именно Бугга!

— Все живое — Будда, — твержу.

— А говно тоже живое? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю. — Но в нем есть микробы. Вот они — Будды. Но с аффективными омрачениями. Как и мы.

 

Перстень

 

У меня есть перстень.

Может быть, это просто очень широкое кольцо без псевдодрагоценных вкраплений, превращающих его в перстень.

Эта вещь появляется в поле моего зрения с исключительной назойливостью. Ее мне передала женщина, которая даже не родня, а непонятно кто, умерла уже, но передала адресно, мне лично.

Сначала я прикидывал, не серебряный ли это перстень. Хамская исчерченность его внутренней окружности привела меня к выводу, что нет, не серебряный он, какая-то дрянь. На перстне изображены знаки Зодиака, из чего я заключаю, что он уж наверняка не имеет никакой ценности.

Но он всплывает.

Я прячу его, засовываю куда подальше, но он всплывает. Давеча его нашла дочка и подсунула мне в очередной раз.

Я смотрю на эту кошмарную, безобразную штуковину, и ощущаю непреодолимое желание ее надеть. Фродо?

Носить такой перстень неприлично. Но он, вот сию секунду надетый, начинает забирать власть. Прежде всего, он внушает мне, что ну ее на хер, эту работу. Не надо работать. Далее, он подсказывает мне, что я должен куда-нибудь выйти, на улицу, и там вот так походить, в перстне. О дальнейшем перстень умалчивает, но мне кажется, что он неплохо осведомлен и в дальнейшем.

  1. S. Он еще и не снимается, сука.

P.P.S. Он потерялся, и я знаю, что навсегда.

 

Нервное

 

Мне надо срочно менять обстановку и куда-нибудь ехать. Я чувствую, что нездоров, что впечатления обыденной жизни, вполне невинные, вызывают у меня реакцию несоразмерной мизантропии. Нужно куда-то, где мне не придется ходить в магазин и на почту, ездить в автобусе, слушать новости.

Сейчас вот постоял в гастрономе, в очереди. Стоял-то за сущей ерундой. Но стоять пришлось долго. Потому что те, что стояли впереди, вызвали мясника и приказали ему показывать, что он там нарубил, потому что этих людей совершенно околдовал стук его топора.

И он им показывал, и эти люди требовали перебить им чеки, потому что он нарубил лучше того, что они уже купили.

«Вам фарш говяжий или с добавкой свининки?»

На лице отображается генетическая борьба говядины со свининой; свинина побеждает по закону сродства, но тут подтягиваются новые силы, и покупается еще много куриных бедров, и печень, чтобы без жилок — или это сердце? границы стираются. Достраивают эти люди себя, что ли, куриными бедрами, свиным сердцем, коровьими копытами?

Давным-давно моему отцу предлагали вступить в отряд космонавтов. Если бы он не заболел и не умер, то я, возможно, тоже стал бы космонавтом. И питался бы на МКС не бедрами куриными, но зубной пастой из тюбика, и плавал бы там, не имея в себе ни грамма. И постепенно истончался бы, таял костями, а мое демоническое сознание, наоборот, усиливалось бы и распространялось в вакууме. Строго взирая на Землю и нанося на карту круглосуточные магазины для стратегической бомбардировки.

 

Черт

 

Я все-таки очень счастливый и везучий человек, не без ангела-хранителя.

Сейчас иду себе, подходит некто, просит закурить. Дальше плетется рядом — интересуется: сколько мне лет, есть ли семья, давно ли курю. Отвечаю лаконично и холодно.

Тут выясняется, что он черт и соблазняет меня.

— Выпить хочешь?

— Не хочу.

— А машину хочешь? Мицубиси? Вот прямо сейчас?

— Не хочу Мицубиси.

Черта слегка пошатывало, и он малость тормозил. Осведомился, что мне надо для счастья и готов ли я сию секунду отдать за это все, что имею.

Я отвечал формально. Но теперь-то понимаю, что по существу. То есть что я, наверное, все-таки счастлив, а если чего и не хватает, так это же будет несчастье, когда всего будет хватать.

— Молодец! — изумлялся черт, сбиваясь с шага. — Отвертелся! Молодец!

Пришлось садиться в троллейбус, куда я не собирался, чтобы отделаться от нечистой силы.

 

Обыденность как она есть

 

Существование мое в общем и целом мелкое и обыденное, и события со мной приключаются тоже убогие, микроскопические, унизительно-бытовые. Меня ни разу не похищала летающая тарелка, я не попадал под минометный обстрел и не хватал за жопу Клаудию Шиффер. Я нахожусь во власти каких-то жалких, оскорбительных трансформаций действительности.

Вот только что мне сделали удаленную операцию по перемене пола. На расстоянии. Меня всегда интересовала Вторая Жизнь, которую человек, ничего о том не зная, ведет в многочисленных документах — ведь он оставляет после себя след в виде росписей, расписок, заявлений, объяснений и так далее. Из всего этого выковывается новая фигура, абсолютно самостоятельная и в то же время неразрывно связанная с оригиналом. Тот живет себе и не знает, что во второй ипостаси созрел уже, например, для ареста или для той же операции.

Короче говоря, зашел я в метро продлить льготный проездной. Карточку такую зеленую, именную. Я уже больше года с ней ездил, продлевал, и все было замечательно. Но сегодня этой идиллии был положен конец, потому что в компьютере под номером моего паспорта значилась Бутузова Светлана Николаевна.

Так я и стал Бутузовой Светланой Николаевной.

Из окошечка выдачи мне сообщили об этом с плохо скрываемым торжеством. Там во весь голос, на весь вестибюль ликовали и радовались, что вывели меня на чистую воду. Даже звучала какая-то задорная удаль, бесшабашность, побитая временем. В такие фигуры, наверное, выродились боевые «Девчата» и почтальонши из волги-волги вместе с трактористами. Запал есть, а задачи измельчали.

— Так продлевать вам на Бутузову или нет? Но вас будут останавливать, имейте в виду.

То есть они и продлили бы, коли в компьютере сказано, что я — Бутузова. Никаких препятствий к этому в окошечке не видели. Предъявленный паспорт не произвел на окошечко ни малейшего впечатления.

И кто эта Бутузова? Может быть, это сигнал свыше: взять псевдоним, наполнить авторучку влагалищным секретом и писать дамские романы по 12 штук в год? Или я пересекся с параллельным миром, где я не я, а и в самом деле Светлана Николаевна. Интересно, чем я там занимаюсь по жизни? Блядь, наверное, еще та.

 

Пускай живут

 

Дача совсем потеряла привычный облик. Никого не узнать, сплошные новые лица. Снедаемые алчностью хозяева решили сдать все, что построили, все комнаты и чуланы. Мы снимаем времянку, стоящую на отшибе впритык к сортиру, который граничит с наружной стороной кухни — жаришь себе яичницу и одновременно прислушиваешься, провожая ее, чужую уже, в последний путь.

Со всеми приходится вести себя сдержанно, здороваться — так и всегда было заведено, однако нынче собралось видимо-невидимо незнакомцев; какие-то сильно зрелые мужики с ежиками седоватых волос и в простодушно растянутых майках сидят на корточках и снимают на видео своих юных татуированных жен с колясками, а жены между тем воркуют себе над младенцами: «Ах ты, говнюха! Ах ты, говнюха!»

И сами младенцы, очаровательные, очень похожие сразу и на маму, и на папу.

Вот они все, постояльцы, особенно внимательно и зорко ждут, когда же я с ними поздороваюсь. Я сижу в деревянном креслице, тесном, как деревянное платьице, как раз неподалеку от сортира, читаю Лоренса Стерна — ибо некогда состоял в сообществе его имени — и с удовольствием кланяюсь всем, кто с гордо поднятой головой вступает в кабинку или выступает их нее, помахивая персональным рулоном.

Созерцание, мирное созерцание без созидания и разрушения, нарушаемое разве что комаром.

 

 

Преображение

 

На днях мне было явлено сновидение повышенной сложности, которым не могу не поделиться.

Будто сидим мы с приятелем в каком-то занюханном учебном классе, а исламские радикалы раздают пачки каких-то листов. Все брали, а мы с приятелем отказались. Исламисты посмотрели на нас неодобрительно, но ничего нам не сделали.

Дальше мы идем по некой улице, довольно пустынной. И вдруг с небес раздается хрустальный звон. Задираем головы и видим, что солнце растроилось и расчетверилось, превратилось в плавающие круги. А потом все небо прояснилось, и утвердилось одно, новое, солнце: желто-зеленое с красным крестом в середине. Ясно и безоблачно. Внутри нарастает восторг. И мы вопрошаем мысленно: что, неужели? И нам кто-то, тоже мысленно, отвечает: да, свершилось Царство Божие. Теперь все будет иначе и хорошо. От этого мне несколько жутко и радостно.

Приятель куда-то смылся, а я увидел себя в помещении, напоминавшем провинциальный кинозал. Там разворачивались первоочередные преобразовательные мероприятия. На сцену выгнали человек десять грешников, которых Иисус (я Его пока не видел, но знал, что Он уже в зале) весело и добродушно пожурил, быстренько назначил какие-то легкие наказания, и они исчезли.

А я очутился за столом вместе с Иисусом. Вокруг стола сидели люди, и каждый выражал свое сокровенное, истинное. Я же знал, что мне не о чем говорить – только о ежиках.

Иисус был без ног, калека, сидел на стуле, и весь казался каким-то приплюснутым, похожим на краба, с намеком на панцирь, но очень привлекательным, хотя и с некрасивым лицом. Он с дружеским участием приглашал всех по очереди выступить.

Наконец, дело дошло до  меня.

— Ёёёжики, уууууу! – немедленно воскликнул Иисус, вытянув губы в трубочку. Конечно, Он от века знал, что ежики – в моем ведении. – А Я ведь ежика сделал голым!

Этим Он намекал, что последующее обрастание ежей иголками является моим творческим взносом в миросозидание.

Дальше я не помню, и сейчас меня только сомнение терзает: отчего крест на солнце был толстый и красный, аптечный?

Неуверенное послесловие

Перечитывая написанное, я поймал себя на невольном хмыканье: точно! Было такое! Надо же! Совсем из головы вылетело!

Письмо не помогло.

Я напрасно старался.

Старая черепаха памяти втягивает лапы и погружается в непроницаемый сон.

2002 — 2006

 

Пассажиры

Это маленькие рассказы-впечатления о поездах, троллейбусах, автобусах, трамваях и тех, кто в них ездит. Они накапливались, и вот их набралось достаточно, чтобы показать вместе, ибо концентрация всегда способствует впечатлению. Они создавались в дневниковом режиме, и этот налет сохранился.

 

Желание

Иногда возникает желание придумать поезд.

Но все поезда уже придуманы. Пелевин, начитавшись Голубой стрелы, придумал Желтую. Уже существует Паровозик из Ромашкова. Есть жуткий поезд Блейн, за которого Кинг достоин безжалостного психоанализа — чего-то там насчет удержания и отпускания. Самый, по-моему, симпатичный поезд — у машиниста Лукаса работы Микаэля Энде (не путать, конечно, с писательницей Лукасом Ольгой, у нее нет поезда, но и она разъезжает туда-сюда, от Петербурга до Москвы и обратно).

Есть достоевский поезд, разводящий своих мрачных пассажиров по угрюмым романам. Есть толстовский, со следами Анны Карениной на осях-колесях. Даже была сомнительная скороговорка «поезда-поезда».

У Масодова есть атомный бронепоезд. У Сорокина — ломтевоз. У Корецкого – поезд с баллистической ракетой.

Поезд всемогущ, и советская группа «Земляне» обращалась к нему с такой, если я только ничего не путаю и не перевираю, молитвой: «Поезд, пока не поздно – надо любовь спасти».

Стоит на запасном пути, как нас уверяли на кафедре микробиологии, и наш бактериологический бронепоезд. А у Александра Покровского вообще не счесть поездов – правда, они временно превратились в подводные лодки.

У Агаты Кристи есть «Восточный экспресс» и «Тайна голубого поезда».

Но хочется чего-то своего. С вагоном-рестораном и проводницами неизвестного назначения и следования. Что-то вроде Красной стрелы, только без почивших в бозе Хрюна и Степана с их подозрительными друзьями-попутчиками.

И красного цвета тоже, пожалуй, не надо. И долгих стоянок при буфетах. И чтобы станционный колокол по ком-нибудь звонил.

Теперь — откланяюсь и отправлюсь на самый обычный, зеленый поезд. Называется Электричка.

Ручьи

 

Ехал я вчера (тут у меня постоянное вчера-сегодня, пусть вас это не смущает, потому что наполовину дневник) в электричке: лето же началось. Ну, и люди начались. Что о нем скажешь, сидевшем напротив? Будто и ничего. Загадка, которых шесть миллиардов. Лет пятидесяти, в трениках, очень обиженный кармой: весь в бородавках; ведь бородавки — следы многократного кармического отягощения. Мне так, во всяком случае, рассказывали мудрые книги. У меня их на руках было полно, но я еще в школе свою карму выправил, и все они сошли от колхозных ядохимикатов, и мне теперь доброжелательно улыбается Будда. Иногда, правда, случится какая-нибудь немыслимая гадость, а Будда все лыбится, и начинаю сомневаться в адекватности его чувства юмора. Ну да Христос с ним, с Буддой.

Так вот: сидел он, весь в бородавочках, с болезнью даже, я бы сказал, Реклингаузена, при которой образуются многочисленные жировики, с собачьими глазами и телефоном в кармане. Телефон зазвонил, и он торопливо заговорил: да, я в Ручьях, буду дома через сорок четыре минуты, везу свежие грибы. Помолчал, выдержал удивленную паузу и пояснил: Строчки. Видно было, что он на что-то надеется, что очень рад строчкам. Благодаря этому грибному сбору ему зачтут один грех, и какая-нибудь бородавка отвалится, отсохнет .Отлепится, сидит. И вроде, успокоился. И вдруг раскрыл пакет с этими ведьминскими строчками, понюхал оттуда и расстроился снова. Так расстроился один мой кот, когда лизал-лизал у себя под хвостом, а потом вдруг перестал, задумался и понюхал, и ему морду перекосило. Поэтому со своими строчками в пакете он, пассажир, ехал уже вконец опечаленный, безнадежный. Думал заслужить ими нечто, но выходило, что нет, не заслужил… Тоска в его глазах сгущалась с каждым километровым столбом, но только версты полосаты попадалися одне. Он начал нервничать, озираться, о чем-то бормотать. Ушел и унес свою ношу в тамбур, ему стало невыносимо сидеть.

 

Гармонь

 

Впервые ощутил в электричке желание подать убогому гармонисту. Потому что он разбудил соседа напротив, который храпел так, что хотелось добавить ему насморка для полного перекрывания кислорода. Не подал: тот снова вырубился от веселой песни и сам подключился к основному инструменту своим, вспомогательным. «Детство, детство, ты куда ушло», — пел гармонист. А его аккомпаниатор уже давно сопел, как я догадался, о том же — с момента посадки и до самой высадки. Между прочим, на пальце у него было кольцо всевластья с рунами для транспортных срунов и храпунов.

 

Кое о чем забыл

 

Бью челом, с дачи сбежал, холодно.

Затеяв сериал о пассажирах, я по оплошности забыл назвать кое-кого из тех, кого сам же и прихватил себе в попутчики. В частности, ехал со мною толстенный Фома по фамилии Аквинат, которого на богословских хлебах раскидало так, что он еще не полностью выгрузился из типографской пекарни, а уже претендовал на два места, имея в себе два тома, побольше и поменьше; на меньшего я приобрел собачий билет, но контролер был настроен против, хотя больший все налегал на какие-то индульгенции. Толстый Фома достал меня требованием обсуждать только те вещи, причины которых самоочевидны; мне же они самоочевидными не казались, и я заслушался историей другого своего спутника, Стивена Кинга, чей рассказ о Волках города Кальи тоже не был самоочевидным, но зато довольно захватывающим. Да и места этот Кинг занимал поменьше Фомы, и вообще он угодил под колеса пять лет назад — меня по специфике прошлой – врачебной — профессии просто притягивают инвалиды, так уж написано на роду. А если какой монашествующий хомяк и угодил под телегу, то это уже совсем другой механизм травмы.

 

Гранин

 

Вчера в электричке расплачивался за праздное любопытство. В вагоне ехал старичок, как две капли воды похожий на писателя Даниила Гранина. Я Гранина однажды видел и отношусь к нему доброжелательно.

Я заинтересовался старичком и даже сел напротив, чтобы его изучать. Проклятый дед обрадовался и сразу вступил в разговор. Я спросил у него в лоб, не Гранин ли он («Кто такой?» — удивился старичок). Оказалось, что это железнодорожник.

«Железная дорога», — бросил он проходившим мимо контролерам. Со строгим достоинством. Но потом его поволокло на литературу, он стал рассуждать о недавно почившем в бозе Быкове (Василе), Солженицыне, Николае Островском. И я задумался: может быть, это все-таки Гранин? Может быть, он просто очень скромный? Ведь поразительно был похож, феноменально. Одно смущает: зачем он назвался перед контролерами железной дорогой? Неужели сжульничал? Досадно такое крохоборство в известном писателе. Пожилой человек, между прочим, а я с ребенком был.

 

Мешок

 

Речь, вообще говоря, пойдет не о пассажирке, а о ее мешке.

Пассажирка – обычная дачная бабушка, хлебосольная, живенькая такая (неспроста!)

Мешок у нее завелся примечательный. С красными полосами поперек и красным шрифтом покрупнее и помельче: ПОДАРОК ИИСУСУ ХРИСТУ. ПОДАРОК ИИСУСУ ХРИСТУ В ДЕНЬ ЕГО РОЖДЕНИЯ.

Строчек восемь.

А из мешка проступает простенькое барахлишко; покушать что-то в фольге, яблочко.

Был такой мультик: «Подарок для самого слабого». Прислали в лес огромный ящик. Для зайчика, конечно. Ну, все самые слабые – волки там, лисы, медведи и не помню еще, кто там живет в лесу – передрались, доказывая слабость ума. А ящик открылся, и вышел оттуда Лев Рыкающий всех пожирать, кроме зайчика. Кто имеет мудрость, тот сделает вывод.

 

Путевая заметка

 

Электричка.

Едут: я. Неизвестный дедуля. Неизвестные сопроводительницы дедули, они же его спутницы.

Дедуля (с удовольствием повторяет четыре или пять раз):

— У меня удостоверение есть , — (втолковывает ахающим от изумления соседкам). — Но я билет-то беру. Восемь рублей — что мне? Смешно. Пятьдесят копеек зона. Зачем это я буду за так ездить?

И его простое лицо улыбается. И все радуются за него и за всех людей. И я радуюсь его простому улыбающемуся лицу, сознательности которого радуются все другие люди.

«Жива страна, — думаю про себя, — коль не стоит село без праведника». Бессознательно и без особого желания повторяя живого покамест классика.

Пришел контролер. Никакого билета у дедули не было, было удостоверение, но он и здесь не воспользовался документом, а стал, наглядевшись на зайцев и обиженно повинуясь традиции, совать мытарю взятку достоинством в десять рублей.

Я понял, что на дедулю в космической перспективе полагаться нельзя. Его добронародная и просветленная простота были вызваны склерозом и нарастающей энцефалопатией.

Но село все-таки стоит. У меня был билет. Да. Не все еще сгнило.

 

Акустика

 

Еду с дачи.

Слева — молодое семейство: он, она, некто вроде дочки и такса.

Едва уселись, такса затеяла омерзительный визг. Ехать мне было долго, и я расстроился.

Но умная псина поняла, где находится, быстро угомонилась, и мои нервы успокоились соответственно. Электричка весело неслась, размахивая мороженым.

Однако вдруг я услышал скрипучие, газоиспускательные звуки, которые были во сто крат отвратительнее таксиных. Я никак не мог установить источник, крутил головой. Потом увидел и понял, что хозяин таксы, недовольный ее сном, будит ее, делая так губами. Та морщилась, но он не унимался и делал дальше.

 

Денисы и Дионисы

 

Сколь отрадно возрождение античной культуры стихосложения в двух дебильных молодых людях, что заняли переднее сиденье троллейбуса. Одиночное. Они сидели друг у друга на коленях, являя собой образчик патологии влечения. В своем недуге они утешали друг друга стихами.

Один читал громко и складно, что-то про крокодилов и плаванье в бассейне с неизбежным кусанием – я не успел записать, к сожалению; потом – про кукушку, которая чешет ему часы.

Другой вторил тихо, но в унисон, судя по взаимному благодушию.

А троллейбус стоял на Литейной пробке, как влитой. Пробка образовалась на славу: поучительная и познавательная. Вокруг стояла тишина.

Когда двери распахнулись, влюбленная пара  с клиническим – поверьте специалисту – диагнозом на лице, одним на двоих, в обнимку помчалась навстречу зоологическим чудесам, ради которых зоопарки не надобны, их везде предостаточно.

 

Что нужно для романного геройства?

 

Не так уж много.

Чтобы попасть в мой роман или во что другое, человек может сделать, к примеру, такую вещь.

Напротив меня, в электрическом поезде, сидел юноша лет семнадцати-двадцати, и он слушал плеер (в роман попал). Без машинки вполне нормальный и заурядный, в соединении с плеером он вмиг обернулся редкостным идиотом. Веселое цоканье маршировало прямиком в мозговое представительство половых функций. Безымянный молодой человек полностью растворился даже не в музыке, а в предмете. Он не просто слушал цоканье, он облизывал плеер, слюнявил; изумленно отводил руку с плеером, чтобы рассмотреть его во всей полноте инженерного замысла. Потом подносил обратно к лицу, прикладывая то к левой, то к правой щеке – по-христиански. Глаза его плавали, ни на чем не задерживаясь, рот искривлялся в инопланетном резонансе.

 

В Москву! В Москву!

 

Мое путешествие было скромным и тихим, и все события подобрались какие-то скромные и тихие.

В поезде проводница остановила меня, когда я шел курить:

— Вы в который тамбур идете? — (подозрительно).

— Вон в тот.

— Вы настоящий пассажир!

Звучали и другие странные вещи. Например, некая мама урезонивала дочку: «Солнышко пропало — туалет закрыт».

…В самой Москве я по привычке глазел на разные объявления. В метро попадались такие, каких я в Питере не видел — например, обучение танцу живота. У нас не учат почему-то, плетемся в хвосте у столицы. Еще в метро же висят большие рекламные щиты, где написано про какие-то волшебные крутящиеся кольца с молитвой. Девять, семь, три или одно?

Также: «Профилактика случайных связей». И лечение закономерных.

Брат рассказал, что по площади Хо Ши Мина бродит врач-гинеколог, пассивный педераст, и всем предлагает за бутылку водки орально-генитальные услуги.

 

 

По жизни

 

  1. В троллейбусе:

— Не, я вообще по жизни езжу так

 

  1. Метро. Доисторическая бабулька с клюкой, сидит рядом; еле шевелится — и то, похоже, больше душою. Ко мне:

— За Московскими воротами — какая будет?

— Электросила.

— На «Скороход» здесь выходить?

Эхе-хе. На Ковер-самолет.

 

 

Банда

 

В нашем районе сформировалась банда карманников. Орудуют в троллейбусе № 20.

Их все уже знают. Похоже, что они так и не довели до конца ни одного дела.

Стоит им втиснуться и вздохнуть с облегчением и надеждой, как контролер объявляет: «Осторожно, в троллейбусе карманники». Публика очень быстро их обнаруживает по рукам, трясущимся в естественных карманах и полостях тела. Салон наполняется радостным и свирепым узнаванием. Карманников изгоняют на улицу.

На улице те потерянно стоят, шипят и ругаются скверными словами.

Они, в основном, страшные тетки с расплющенными лицами. Есть еще один или два мужика, в перекрученном галстуке.

Их очень жалко.

Создается впечатление, что это вовсе и не карманники, а какая-то компания, которая некогда выпила боярышник и уже не может остановиться в галлюцинаторных метаниях.

 

Банда-2

 

Сегодняшнее происшествие.

Я втиснулся в автобус, а следом — женщина.

— Отдайте мой кошелек, пожалуйста, — обратилась она к пассажирам. — Там очень важные карточки. Заберите деньги, а кошелек отдайте.

Никто не шелохнулся.

Женщина монотонно повторила:

— Отдайте мой кошелек! Пожалуйста. Копейки заберите, а кошелек отдайте.

— Да кто же отдаст, — послышалось из толпы.

Появились первые гипотезы.

— Это женщина, которая на задней площадке мальчика искала! «Вы не видели тут Жорика? Жорика не видели?» Вот она и шныряла повсюду! Отвлекала внимание жориком! Никого не нашла и не расстроилась даже! И вышла!

Мне показалось, что это разумное предположение. Если в автобусе ни с того, ни с сего начинают искать жорика, то это очень подозрительно.

Потерпевшая уже помалкивала.

К моему изумлению, тема жорика плавно и неуловимо логично перетекла в обсуждение политических симпатий. Кто-то, оказывается, голосовал за Единую Россию, а кто-то за Зюганова. В диспут постепенно втянулся весь салон.

Вдруг я понял, что карманники — это все пассажиры автобуса, и это они сейчас отвлекают друг друга с тоски, потому что им больше некого грабить. Кроме меня. И я поспешил к выходу.

Водила, конечно, был с ними в доле. Видя, что я ускользаю от карманников, он вдарил по тормозам так резко, что у меня отлетела интимная пуговица.

 

Универсальный солдат

 

Картина: утреннее метро, станция «Нарвская». Эскалатор на подъем, самый верх.

Пассажиры, выруливающие на финиш, обнаруживают, что им навстречу перемещается солдат.

Здоровенный детина в камуфляже шагнул на лестницу-чудесницу и сосредоточенно движется как бы вниз. То есть идет на месте. Как заведенный, пригнув голову, размеренным шагом – чтобы и вправду не обогнать эскалатор. Лицо бесстрастное, каменное, трезвое, но лучше бы пьяное.

Развлекается на манер пятилетней «девочки, скажи восемь».

Публика цепенеет, спешит куда подальше.

Через какое-то время воин привлек внимание местной секьюрити, на него гаркнули.

Вышколенный служивый сразу послушался, отошел в сторону и весело вынул мобилу.

Я присмотрелся – нет ли где регочущих однополчан и побратимов, или подруг хотя бы. Не было никого.

Уже не важно, уйдет ли такой из части с оружием или останется в ней. Мысленно он давно отовсюду ушел. И холодно взирает на приключения скорлупы.

 

Форма и содержание

 

Ребенок вернулся из-за границы. Едем в метро.

«Очень непривычно, — заявляет, — что все вокруг по-русски говорят».

«Неважно, — отвечаю, — по-каковски; главное — что».

Ребенок с чувством закивал: да, мол.

И правильно: сели в поезд, а там гуляет огромная бабища. Торгует престижнейшим и элитнейшим журналом «Гламур». Ну, какая у нас элита в вагоне? Никакой. Никто и не покупает. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

Бабища села со своим гламуром и вдруг заорала, глядя перед собой:

— Вот если бы пиво продавали, так сразу бы потянулись! Ебаный Ванька, женщине подарок не сделать!… А у меня отец воевал! Хоть бы все мужчины передохли!..

…За городом меня подкараулило еще одно хитроумное отличие от Парижа.

Дано: электрички по расписанию — в 18.12 и 18.34.

Изменение 26 августа: 18.12 пойдет в 17.49.

Приходит поезд в 18.20.

Спрашиваю кассиршу: что это за рейс?

Она, с жалостливым презрением: «Это 18.08».

 

Колебательный политес

 

Иду себе к эскалатору. Станция «Нарвская».

Посреди платформы – маленькая мимическая группа: два возбужденных человека, нахмуренный милиционер и заинтересованный станционный смотритель.

Милиционер (недоуменно и с угрожающими нотками):

— Вам что, вагона мало?

Первый человек:

— Это он меня вытолкнул!

Второй человек:

— Нет, гад, это ты меня вытолкнул!

Они, получается, не разошлись в дверях и выкинули друг друга из вагона.

Я вспомнил фрейдистов, которые утверждают следующее: если двое не могут разойтись в дверях и маневрируют вправо-влево, порождая синхронные колебательные движения, то этим якобы вежливым людям на самом деле хочется вступить друг с другом в половую связь. И я припомнил многие случаи, когда я с кем-то не мог разминуться, и ужаснулся своей латентной извращенности. Там ведь и женщины были, и дети, и ветераны войны, и даже, по-моему, комнатная собачка.

А эти двое – настоящие, здоровые мужчины. Никакого подсознательного умысла. Не умеешь посторониться – получи в рыло.

 

Зеркальные бездны

 

Мелочи обыденной жизни, как всегда, являют глазам зияющие пропасти.

Еду в троллейбусе. Сижу. Передо мной — какой-то дед, затылок седой.

Встревоженная контролерша болтается взад и вперед, трудовая пчела. Подошла, настороженно уставилась мне в левую бровь и спросила, обращаясь ко мне же, сидящему в единственном экземпляре:

— Молодые люди, я вас видела?

Откуда я знаю, чума, что ты видела.

Лучше бы не видела, потому что отражаться в сознании, которое напоминает треснувшее зеркало, опасно для здоровья. Вообще опасно отражаться в постороннем сознании. Хочется набросить на него платок, как на то же зеркало или, еще лучше, как на клетку с придурковатым попугаем.

 

Пеннивайз

 

Видел в метро клоуна, на станции Невский проспект, внизу.

Не рекламного зазывалу с листовками и пирожками, а вполне заурядного, бытового. Рассмотрел его только со спины: высокий, возвышается над всеми, как баскетболист; на голове — огромный зеленый цилиндр с широкими полями, примятый; фиолетовая куртка; белые с красным, очень пестрые штаны с такими широкими штанинами, что будто в мешках идет; желтые штиблеты. Длинные патлы, под мышкой — сумка-тележка в красную клетку.

Сосредоточенно ковылял к переходу на Гостинку.

Народ не особенно реагировал. Лет пятнадцать назад — да, пожалуй, а нынче ничего такого.

Я немного прошел следом, присматриваясь. Может быть, это материализовался чей-то герой — кинговский Пеннивайз или помельче, мой собственный. Мне иногда попадаются мои герои — бомжи, например, с котами на плече; один такой даже в метро проезжал.

В общем, ничего не понятно.

Не исключено, что это специальный аттракцион для местной милиции по случаю всеказарменного праздника. Непорядок, сгустившийся в неопознанный шагающий объект. Я думаю, контролерше хватит воображения не пропустить клоуна без жетона, сунься он снова в метро, а милиции хватит фантазии посадить в обезьянник.

 

Код активирован

 

Однажды на станции я поймал разбойника.

Дело было так: шагаю я по платформе (метро «Кировский завод»), прямо к Ленину, который окаменел у дальней стенки. Вдруг мне навстречу несется женщина лет 25-30, растрепа. Спотыкается на каблуках и орет:

— Помогите! Кто-нибудь! Телефон, мой телефон!..

Оборачиваюсь и вижу личность, которая во всю прыть улепетывает к эскалатору. И я побежал. Тут подошел поезд, и личность нырнула в последний вагон. Я — следом. Вижу: сидит, отдувается телефон крутит. Увидел меня и выскочил обратно на платформу, и я за ним выскочил. Догнал его, сбил с ног, отобрал телефон и вручил барышне.

Случай довольно заурядный, хотя я, конечно, не каждый день ловлю разбойников. Не стоило и рассказывать, когда бы не одно но: все эти погони, прыжки, удары совершенно не в моем обычае. Более того: я и не думал за ним гнаться, и сознание активно сопротивлялось, но только внутри вдруг включилась неизвестная программа. Я сорвался с места не думая, в секунду, ноги сами бежали, а все остальное тоже само делалось. А голова вообще не помогала, только жалобно и тщетно меня тормозила.

И вот я подумал, что, может быть, я на самом деле был когда-то опасным и секретным агентом, а потом мне стерли память, и я стал заниматься черт знает чем: писать всякую херню, переводить, редактировать, обед варить. Но в действительности во мне дремлет секретный материал, и фамилия моя — Икс-Файл.

Может быть, во мне скрываются и другие способности. Я ведь эту барышню потянул за рукав в вагон, чтобы уехать подальше от греха. Но она совсем обалдела и подумала, наверное, что я за этот телефон потребую от нее половой признательности, и не пошла. Двери закрылись, поезд поехал, и я видел, что разбойник уже снова ковыляет к барышне. Ну, если дуре написано на роду быть битой, то даже супермены бессильны. Но вдруг я сумел бы, как в фильме «Привидение», бесплотно просунуться сквозь стенку вагона и следить? Остановить поезд? Устроить с преступником дуэль в туннеле? Да мне теперь кажется, что запросто. Но я поздно сообразил и поезд уже далеко уехал.

Сейчас я думаю, что я вообще сложный и замаскированный полицейский робот.

 

Боярыня

 

Пустяк, но запомнился.

В метро мне не хватило места на лавочке сбоку, где помещаются три человека. То есть место было, потому что там отлично помещались целых два человека, но места этого было мало.

Вообще, место в метро оставляет в памяти след. Когда на выходе видишь, что туда, откуда ты только что встал, уже кто-то усаживается, внутри набухает иррациональное раздражение. Хочется, чтобы это сиденье пустовало всегда, в память о тебе, и поезд так бы и ездил.

И я сидел, как на жердочке. Я нынче не толстый и не худой — так, средний. Молодой человек слева был вообще худощавого, научно-исследовательского сложения: сидел, уткнувшись в какие-то бумаги.

Зато справа от меня расположилась скала.

Она не шевельнулась ни на дюйм и даже не дышала. Сидела плотно и умиротворенно, поблескивая перстнями. От нее слабо тянуло печкой. Лица я не видел и не стал смотреть, когда приехал, куда мне было нужно. Умозрение и без того перестраивало лавочку в розвальни, а женщина-скала трансформировалась в голосистую Боярыню. Которая едет в ссылку. За окнами темно, мелькают огни, объявляются следующие станции: Молочная, Говяжья, Докторская, Ветчинная…

 

Беловоротничковая преступность

 

Еду я давеча в метро.

И волей-неволей прислушиваюсь к разговору молодых людей, студентов.

Тема меня живо заинтересовала. Они вполне серьезно обсуждали, как бы это им исхитриться и сделать профессора, которому экзамен скоро сдавать, хронически недееспособным. Подумывали травить его снотворным.

— Раз проспит, два проспит…

— Это статья!..

— Нет, если снотворное, то никакая не статья!

Тут я вышел, а они так и продолжали вынашивать планы, поехали дальше.

Дома мы с женой обсудили ситуацию и решили, что это юрфак.

Типичное чистоплюйство, хитросплетения в духе Агаты Кристи, которые непременно раскроются. Чем умнее злодей, тем скорее он попадется.

Надо быть проще. Я говорю это со знанием дела, потому что потом ехал еще и в автобусе. Там тоже были молодые люди, двое, но явно не из университета. Они сидели; один говорил, а другой слушал и кивал:

— Трепанацию ему, блядь. Потом нассу в мозги, и хабарик туда вверну, а потом снова вдарю.

Это уже ПТУ, его современный аналог — колледж. Наверное, тоже экзамены на носу.

 

Под страхом казни

 

Сегодня 16 февраля, время заряжать бесконтактные проездные билеты.

В троллейбусе номер двадцать, на задней площадке, обосновался пожилой ебанько, в куцем и драном пальтишке. Глаза подернуты пленкой, как у мертвой птицы. Из дальнейшего крика выяснилось, что ему семьдесят три года.

К ебанько немедленно порулила билетерша классической наружности: неохватная вся, зад поддернут к затылку, в толстых шерстяных рейтузах. С прибором наперевес, проверять бесконтактные проездные билеты на предмет их заряженности.

Короче, что тут говорить.

Ебанько уворачивался от прибора и прятал карточку. Он озабоченно и монотонно бормотал, что не даст себя расстреливать из автомата.

— Не дам расстреливать.

Билетерша, торжествуя от морального и физического превосходства, крикнула:

— А как же компьютер? Когда компьютер вам заряжает?

— Компьютер, — бывалым тоном возражал ебанько, — это другое дело. А это автомат чтобы расстреливать, я не дам.

— Да у вас там не пойми что нацарапано!

— Потому что чернила! чернила, блядь, не пишут на карточке! Чернила!

— Возьмите нормальную ручку!

— Я десять нормальных пробовал! Меня в сорок первом году расстреливали, я не позволю автоматом расстреливать.

— Так! Давайте карточку, я сейчас буду ее проверять!

— И нечего, и нечего…

— Мужчина, у вас с головой все в порядке?

Задумался. Пауза. С неожиданным достоинством:

— Я думаю, что да…

Ладно, занавес.

 

О телепатии

 

Все-таки хорошо, что телепатия если и есть, то не очень. Потому что иначе существовал бы риск непроизвольно присоседиться к чужому внутреннему миру и там даже застрять, как это случалось с инопланетянами Воннегута.

Сегодня, шестого числа ноль шестого месяца и ноль шестого года я, как и полагается в такой день, купил фильм «Шайтан» и сел в автобус номер шестьдесят шесть.

Этот автобус хотя и не полностью сатанинский, стремится к совершенству и надеется со временем заработать себе призовую шестерку. Он ездит без кондуктора. С одной стороны, это очень хорошо и приятно. С другой стороны, водитель пропитывается Мировым Злом. На остановках он сначала выпускает всех в переднюю дверь, а прочие не открывает, чтобы никто не прошел мимо него, не заплатив. Ему почти и не платит никто, суют разные документы, и он пропитывается дальнейшим сатанизмом.

И вот сегодня я порадовался, что не владею телепатией и не могу соприкоснуться с его охотничьими помыслами. Какая-то девушка, красивая роковой красотой, вдруг отскочила от передней двери и побежала к средней, которую он уже открыл. У нее, конечно, не было билета. Я следил за лицом водителя в зеркальце. И видел, как он следил за бегом девушки. Когда та начала выпрыгивать из автобуса, он очень ловко поймал ее дверями и зажал, как зажимают пальцами нос, проворно, и прокатил ее немножко под ее же визг. И еще сказал у себя в кабине громко: «Вот так!»

Он здорово насобачился, очевидно.

 

Оболонь

 

Еду я в электричке, народу очень много. Зной. Но все какие-то некреативные сидят, читают сканворды, жрут эскимо.

А надо мной сконцентрировалась молодежь.

Я, вообще говоря, люблю молодежь. Я и сам молодежь без малого. И вообще думаю, что бывают люди. Но не всегда.

Так вот эти были креативны до того, что их хватало на весь вагон. Реготали, взвывали и всплясывали на большой пластиковой коробке пива «Оболонь». Ну, а другую, распечатанную Оболонь они уже жрали. Плясать на Оболони было прохладно, а вокруг — очень жарко.

И тут пришли контролеры. Не какие-нибудь осоловелые дядечки, уже насобиравшие десятирублевок на рагу с пивом, а женщины с настолько неустроенной личной судьбой, что у них глаза были белые.

— Нет билета? Отдавай Оболонь!

И стали отнимать Оболонь, катать ее по проходу.

А одна, совершенно светлая от ненависти, сказала зайцу:

— Так вот чтоб у тебя так стоял, как ты оплачиваешь!

Я по глазам приметил: не пустая угроза. Лучше уж бегать за Клинским.

 

Коврик

 

Троллейбус. Квадратная кондуктор.

Нависает над какой-то дамой и качает головой с издевательской укоризной. Видимо, не впервые за день.

— Коврик здесь что же – для того положен, чтобы вы попой сели?

— Какой коврик??…

— Коврик!!

— И?…

— Это мое место, разве непонятно?

— Откуда я знаю, что оно ваше? Кондуктор всегда в другом месте сидит!

— А коврик зачем же положен?

— Да я такой коврик возле двери не положу!

— А зачем же сели?

Затихание, бормотание, шипение, медленно сходящие на нет – В. Набоков, «Николай Гоголь».

 

Апельсиновый Рай

 

На задней площадке троллейбуса я оказался по соседству со словообразующей машиной.

За две минуты езды я полностью ознакомился с особенностями обыденного функционирования машины.

Начала она с того, что стала давать соседке, бабушке с тележкой, советы насчет рационального поднятия тяжестей. И еще говорила о пользе заблаговременного планирования, так как башкой мы наперед ничего не думаем. Потому что сама она надорвалась на кладбище, которое посетила на Троицу, убирала там с могилки палую листву, а листва-то сырая и тяжелая («Да, да», — кивала старушка), но словесная машина подумала: как же так! «Наши покойники будут лежать под листьями с наших же деревьев!…»

Это место я не особенно понял.

Потом машина перешла к разговору о пенсиях, и старушка оживилась. Машина рассказала, как пришла в столовую и заказала себе пищу, а продавщица ответила, что сдачи нет, и придется подождать. Зимы ждала-ждала природа. Через полчаса машина напомнила о сдаче. «А та мне вдруг и говорит: давай, вали отсюда на хер! Вы знаете, мне стало так плохо… Вот вы не поверите, я уже два года хожу мимо этой столовой и никак не могу зайти, а продавщица уже, может быть, уволилась или пьяная сидит, кто ее разберет…»

Старушка, сочувственно: «А я пришла покупать апельсины. Пошла на контрольные весы и вижу: восемьдесят грамм не хватает! Целого апельсина. Пошла к продавцу, а он мне говорит: вы его съели».

Слушая этот разговор, я решил помечтать. Вообразить себя Суперменом – летающим, в обтягивающем сине-красном трико. Который спасает униженных и оскорбленных и переносит их в Апельсиновый Рай, где никогда не обвешивают: уплатил за кило – кило и получи. Я долго мучился, но странное дело! Я никак не мог преобразиться в своих фантазиях и стать Суперменом. Мне почему-то не хотелось.

Тогда я снизил планку и стал воображать себя Микки Маусом. Знаете, из старых мультфильмов, где он сидит на Луне и дремлет, а на Земле творится волчий беспредел, но вот до Микки долетают вопли обиженных, и он метеором срывается вниз, выставивши перед собой огромный кулак.

Но и Микки Маус мне как-то не покатил. Неохота спасать, и все! Что за притча – не понимаю.

 

Жизненное пространство

 

Широко и беспрепятственно распространены вот какие пассажиры: это огромные женщины солидных лет, и годы эти тягучими своими жирами перетекают в преклонные. Они, эти женщины в просторных панамах и летних платьях, достаточно добродушны, ибо для зла им остается не особенно много места, но и своего они не упустят.

Еду в метро, стоя. Ниже – лысоватый папа с дочкой. Может быть – дядя с племянницей.

Женское пассажирище надвигается с левого фланга и томно выдыхает, одновременно ухитряясь кудахтать, ибо висит на волоске ее жизнь:

— Уступи мне место, деточка, уступи!

Деточка уступает.

И вот здесь начинает проявляться особое качество таких пассажирок: они начинают суетиться, притягивать к себе кульки, брать на колени чужие сумки и ворковать:

— Да вы садитесь, садитесь, тут места хватит!

А сами, противореча сказанному, медленно, неуклонно расползаются по сиденью, так что место оборачивается узенькой щелью.

Уже кто-то и встал, потесненный, еще один, другой, и места довольно, а она все воркует и приветливо приглашает, а девочка-дочка-племянница все стоит.

И широкоплечий мужчина, сидящий напротив, из-за моей спины обращается к папе-дяде:

— Ты блядь такая, а ну, пускай она садится! Сука, пизда ты нерусская! Что ты сидишь тут, пидор хуев, по ебалу хочется?

Пространство вокруг расползшейся по лавочке женщины пустело на глазах. Она автоматически, округливши глаза, продолжала приговаривать, соображая мирком да ладком, как будто месила тесто в собственной голове:

— Да садитесь, садитесь, мы все поместимся!

Дочка-племянница уже сидела рядом с дядей ли, папой. Оба смотрели в пол.

— Ну, блядь! – не унимался супротивный ездок.

Я так до конца и не вник в происходящее – что тут такое? мне было выходить, и всем было выходить, и все разошлись по делам, которых в прекрасном и яростном мире всегда до черта.

 

Хычины и трубочка

 

Электричка. Душная, набитая изрядно.

Семейство: супруг – по виду Шариков, но уже питерец в третьем поколении, супруга и двое детей-подростков.

Отец:

— Вот сейчас попьем колы и поедим бананчиков.

Перехватывает взгляд моей жены:

— Мы вам мешаем?

— Вы нас забавляете.

После пары бананчиков отец ударяет себя по лбу: хычины!

— У нас же есть хычины!

Они и в самом деле положили на бумажную тарелочку два хычина, один на другой. Тарелочку держал отец, а прочие члены семьи склонялись и откусывали по окружности. Отец сердился:

— Отцу-то, отцу-то оставьте! Откусите отцу!

И пояснил окружающим, что у него сломана челюсть, и он не может откусывать, но зато умеет жевать. Старший сын откусил ему от хычина и плюнул на хычин, а отец подъел сплюнутый на хычин хычин и стал рассуждать о глубине укуса: вот мать кусает поглубже – не то что ты!

Действительно: мать выкусила хычин со знанием дела и знатно попотчевала главу семейства.

Тем временем где-то вдали шел мороженщик.

Двери вагона разъехались и ворвалась женщина с сахарной трубочкой в руке.

— Верните мне деньги, — сказала она тихо.

— С какой же стати?

— Оно надкушенное!

Обертка была надорвана, и виден был след зубов, подкрашенный помадой.

— Оно растаяло, дура ты блядь!…

Мороженое полетело торговцу в рожу.

И правильно, даже если растаяло. Потому что не я придумал, что человек звучит гордо.

 

Большаки и проселки

 

Мне повезло прокатиться в пригородном автобусе: пустынные трассы, редкие остановки, отрешенные пассажиры.

И вот сложился у меня кинематографический стереотип касательно подобного путешествия в США. Знойное шоссе. Чаппараль. Дрожащая атмосферная перспектива. Одинокая остановка. Прикрыв лицо шляпой и вытянув ноги, на скамейке дремлет стереотип. Он и холоден, и горяч, он уверен в себе. Заслышав слегка испуганный автобус, стереотип приподнимает шляпу, лениво потягивается, входит в автобус. Для него тут везде салун, у него повсюду два кольта и сапоги с задранными носками. Он молча едет, развалясь, у него кожаные яйца в обтяжку.

А вот заходит пассажир близ поселка Янино. Беззубо кланяется и лихо всех приветствует, но все отворачиваются. Он, однако, не расстраивается. Всем он знаком. Плюхается на сиденье. Штаны на нем такие, что не разберешь, кожаные ли яички или пропиты уже.

В душе – Чаадаев и Хомяков, объединенные пивной литровой бутылкой.

 

Покамест все.

 

Мизантропический Постскриптум

Я ничего не имею против поцелуев на эскалаторе – здесь тебе и молодость, и романтика. Но только не надо это делать со свистом и чавканьем, от которых рекламу не слышно про волшебные болюсы Хуато.

 

Но это я уже брюзжу, завидую молодым..

 

 

2004-2006

 

Мо-Менты

 

( написано при непосредственном участии моего брата Романа Мельникова, бывшего оперуполномоченного – иначе откуда бы мне узнать?)

 

 

(Московские Менты)

 

Про милицию, как и про армию, что ни напишешь – все хорошо.

Про медицину труднее, потому что примешивается абстрактный гуманизм, который побуждает приукрасить действительность. Зато в историях про милицию любой гуманизм приобретает юмористический привкус.

Все, что последует за этим предисловием, соорудилось благодаря оригинальным идеям моего брата Романа Мельникова, бывшего московского мента, земельного опера, а ныне – респектабельного адвоката.

Почти все имена и фамилии подлинные, но вот кто, что и в какой последовательности сказал и сделал – уже додумано.

В том, что оперативные события тесно и порой неожиданно соприкасаются с медицинскими, нет ничего странного, потому что клиенты у нас одни и те же.

 

  1. Хроническое вдохновение

 

Мой брат Роман Мельников живет с родителями: моим дядей и, соответственно, с моей тетей.

Поэтому дядя хорошо ориентировался в интимной жизни местного отделения милиции, где Роман был на хорошем счету и занимал первое место по раскрываемости районных злодеяний. Секрет успеха будет виден из дальнейшего.

Дядя без устали сочинял следственно-розыскные стихи:

 

«В отделении беда! Оперов зажопили!

Потому что опера обезьянник пропили!»

 

Есть и стихи более подробные, с элементами психологического профилирования:

 

«После пятого стакана

Есть идеи у Романа:

«Лучше будем водку пить,

Чем преступников ловить!»

У Романа нет идей,

Кроме водки и блядей».

 

Вообще, настоящий опер должен быть похожим на тех, кого он ловит. Этого требуют оперативные соображения, и Роман весьма успешно маскировался.

У Трех Вокзалов ему неоднократно предлагали сексуальные услуги. Роман хмурился и отказывался.

— Для отсидевших – скидка! – кричали ему вдогонку.

 

  1. Свои среди чужих и чужие среди своих

 

Как легко догадаться, дядя сочинял стихи не на ровном месте.

Однажды возникла мысль захватить матерого, опасного отброса, злостного негодяя. Осведомители дали наводку: подсказали, по какому адресу тот лежит, бездыханный от черных дел и порочной жизни. Возмездие неотвратимо. Опера собрались и пошли, пешочком, потому что машины, конечно же, им никто не дал.

По дороге завернули в подвальчик. Он, может быть, физически и не был подвальчик, но по внутренней сути соответствовал всему подвальному, цокольным этажам души.

Взяли по двести, потом еще по четыреста. Потом еще по чуть-чуть. Как у Кролика в гостях – «и они посидели еще немножко, и еще немножко, и еще немножко».

— А, хер с ним, с преступником. Давайте не будем его сегодня задерживать!

Это решение созрело давно; требовалась внутренняя химия, чтобы его сформулировать и озвучить.

Вернулись в отделение утром, усталые. Честно сверкая глазами, сказали, что ездили, были, сидели в засаде, но дверь им не открыли – видимо, почуяли что-то звериным чутьем.

— Вы хоть своим-то, своим-то не пиздите, — сказали в ответ. – Своим-то зачем пиздеть?

Оказалось, что злодея уже прищучили, и совсем по другому адресу. И уже выбивают из него демократизатором чистосердечную явку с повинной и раскаяние на десяти страницах. А тот адрес был неправильный, там школа находилась.

 

  1. Кощунство

 

«Он теперь будет думать, что муровца напугать может!» — примерно так орал Жеглов, имея в виду Фокса.

Но муровцы тоже люди. Их можно напугать, не все им подвластно.

Однажды Роман, свободный почему-то от милицейского дежурства – а может быть, и не свободный, прогуливался с товарищем по Старому Арбату.

И сел посидеть на урну. Устал.

Он ведь, брат мой Роман, очень большой – метр девяносто ростом, а весом – вообще страшно подумать. Понятно, что ноги гудят.

Только присел, как сразу пришлось вставать. Подбегает какой-то лохматый, строгий, похожий на хиппи:

— Встаньте сейчас же!

— ???

— Это наша урна! А вы кощунствуете! Уходите скорее! А не то, не дай бог, сейчас Магистр придет!

Ну, против лома нет приема. Ушли, опасливо озираясь.

 

  1. Зову я смерть – мне видеть невтерпеж

 

Люди-менты, с которыми работал Роман, были самые обычные: Денис, Остап, Будулай. Но был и самородок: доктор Золотарев. Он и в самом деле был доктором-психиатром, разъезжал на «скорой» и вдруг, по диковинному капризу сознания, осиротил медицину и обогатил своей персоной милицию.

Особенно переучиваться не пришлось.

Доктор Золотарев знал много интересного и поучительного. Однажды – не знаю уж, в какой из жизней, милицейской или врачебной, он с этим столкнулся – пересказал от лица пациента местного дурдома мистический случай. Пациент лежал с белой горячкой, но дело, конечно, было серьезнее. У нас принято рядить в сумасшедшие людей, приобретших опыт общения со сверхъестественным.

Вот что рассказывал этот несчастный.

— Стою я на трамвайной остановке и вижу – Смерть! Стоит рядом, костлявая, глазищи – во! Ну, я повел ее к себе, домой. Привел. Только собрался трахнуть, а тут мои пришли. Вот я и здесь!

 

  1. Имидж – ничто, жажда — все

 

Доктор Золотарев, перекрасившийся в столичные менты, пил в день четыре бутылки водки.

Я не поверил.

— Не может быть, Роман, — сказал я жестко. – У нас, знаешь, тоже не ангелы были в больнице. И сам я не ангел. Не бывает такой работы, чтобы беспрепятственно жрать четыре бутылки. Всему есть предел.

— Я сам не верил! – клялся Роман. – Но он умел.

Однажды доктор Золотарев, еще в его медицинскую бытность, явился по вызову на дом.

— Где врачу руки помыть? – спросил он строго.

Кудахча, его затолкали в ванную, показали полотенце.

Оставшись один, доктор Золотарев вынул ноль-семьдесят-пять и выпил всю.

И забыл, зачем приходил. Молча вышел из ванной и ушел.

 

  1. Изолятор дяди Тома

 

— А что, Роман, — спросил я, задумываясь о национально-этнических материях, — случалось ли тебе задерживать негров?

— А как же, — обрадовался брат. – Был такой, на нашей женился!

Наша соотечественница, на которой женился негр, была учительницей. И начались у них мир и любовь, доходившие до идиллии. Пока к молодоженам не пришел мужнин товарищ. Оказалось, что в этом этносе существует обычай делиться женой со всяким входящим. Нет, не ищите во мне расистских намеков на гастрономические обычаи – делиться не в смысле пищи, а в универсальном, общечеловеческом смысле совокупления.

Учительница не до конца прониклась этой традицией и отказалась, так что ее задушили.

— А стё я сделал не так? – изумлялся муж, доставленный к Роману.

Я указал Роману на то, что все случившееся – отпетая ксенофобия и кросс-культурная нетерпимость, если не что похуже.

— За что же ты закрыл негра? – пытал я Романа.

Брат, довольный, смеялся и рассказывал дальше, уже про немцев.

Эти немцы строили отделение Сбербанка и наняли каких-то гастарбайтеров, южных и местных тоже, которые сразу же украли у них мыло и что-то еще.

Возмущенные немцы явились в милицию, требуя найти злодеев.

— Они что, не понимают? – изумлялся Роман.

— Ты же не понял негра, — заметил я.

К этому намеку брат остался глух.

— Мне надоело, и я повесил на стену портрет Жукова, — закончил Роман. – Они перестали приходить.

 

  1. Все флаги в…

 

— Ну хорошо, — сказал я Роману. – С неграми и немцами понятно, разобрались. А кого ты еще забирал? Из гостей столицы?

Брат охотно признался, что не раз забирал выходцев из южных республик.

По ходу рассказа я обратил внимание на то, что в милиции почему-то нет никакого национального вопроса. Едва он возникает, как сразу решается в рабочем порядке и в памяти не задерживается.

Некий азербайджанец, по словам Романа, явился постоянно жить и насиловать пожилых женщин. Тащил их в гараж и забивал им куда ему надо железную трубу.

Когда дорогого гостя взяли, в кабинет к Роману выстроилась очередь из желающих этого гостя допросить.

Роман воспользовался демократизатором – дубинкой, если кто не знает. Прочистил ею преступный желудочно-кишечный тракт. Сначала снизу, а потом, без паузы – сверху.

— Дай мне киньжял!.. я зарэжусь…

Справедливости ради добавлю, что и к братьям-славянам тоже, случалось, стояла очередь.

 

  1. Репа

 

Но если с ментами по-человечески, то и они, бывает, реагируют по-человечески.

Однажды произошел некий торжественный праздник по случаю Хо Ши Мина.

И целая толпа каких-то взволнованных людей оставила под его памятником цветы, много. Я вообще-то не уверен, что это ему исключительно памятник, я этот памятник видел – там высечен-выкован косоглазый богатырь, сидящий на корточках, но уже привстающий в национально-освободительном пафосе. Полуголый, конечно, потому что все такие богатыри живут почему-то очень бедно. При всем уважении к Хо Ши Мину – ничего общего, кроме свободолюбия. И надпись-цитата: что-то насчет того, что нет ничего дороже независимости. Двусмысленная фраза.

А возле памятника ошивался бомж Репа, и он приметил цветы.

Говорит Роману и его напарнику:

— Вы бы спиной повернулись, а я цветы соберу.

Ну, менты гуманно отвернулись, и Репа обрадованно взялся за дело.

А потом в отделение явилась целая возмущенная делегация. Из тех, кто наиболее активно возлагал.

— Найдите вора!

Пошли. Видят: лежит Репа, с двумя бутылками водки. И говорит:

— Мне бы в вытрезвитель, помыться.

Так что составили акт, чтобы все было по закону: «Задержан Репа…»

Все счастливы.

 

  1. Високосный год

 

— А вот однажды мы поймали людоедов, — разоткровенничался брат.

Эта история заслуживает отдельного развернутого рассказа, который, может быть, и будет написан. Я только опасаюсь, что меня упрекнут в пресловутой ксенофобии, нетерпимости к чужим гастрономическим обычаям, людоненавистничестве и едоненавистничестве. Про пидоров, например, и говорить не хочу, а ведь Роман их целое гнездо расколошматил, они детей втягивали в орбиту своих сфинктерных интересов.

Так вот: осень 1996 года. В квартире засели два рыла: некий бомж, ошивавшийся там по знакомству с дедом-хозяином, и его гость, семейный человек. Отдыхали, закусывали. Вдруг раздается звонок: какой-то молодой человек ошибся дверью. Шел выше, с двумя бутылками бухла. Отдыхающие и говорят ему: «Чего ты будешь пить свое бухло где-то там? Давай ты его с нами будешь пить!» Тот согласился, подсел к столу. Бутылку выпили, а вторую он им не дал, тогда они с криками «Бухло для братвы зажимаешь, падло!» затеяли его топтать и топтали часа два.

— Ну, все, — говорит один. – Выкидываем его.

— Нет! – возражает другой. – Он нас заложит! Давай-ка его кончать!

Ну, раз братан захотел, так тому и быть. Поволокли в ванную, перехватили горло бутылочной «розочкой», распороли живот. Первый выкроил печенку, а второй уже приплясывает рядом, со сковородой.

Труп сволокли во двор, закидали осенними листьями. Вернулись, сообразили: «Нет! Пойдут собачники гулять, и собаки нароют, чего не надо». Исправились: оттащили гостя к ближайшей школе и бросили в люк, где теплотрасса. И тем утешились. Пожарили внутренность, покормили ею девиц, которые пришли мыть-убирать – 14 и 18 лет, обе неграмотные; и деда покормили, и собаку покормили – всем доставили удовольствие.

Бомжа Роман взял первым. Тот поначалу отнекивался, и Роман приложил его к сейфу головой, два раза. Тогда в арестанте проснулись таланты, и он написал на восьми страницах «чистуху», со всеми подробностями, которыми откровенно упивался.

— Этот фрукт нам очень помогал на допросах, — сообщил Роман. – Если кто вздумывал упираться, мы обещали посадить его к людоеду. А тот и вправду все ныл, да ныл: «Ребята, чего-то есть хочется». А мы ему: «Ну, извини, дружище, наше меню тебе не понравится».

— Раздел я его, — продолжал Роман. – Он стоит, весь в пятнах каких-то. «Это что?» «Да это сифилис».

Подельника забирали из семейного общежития. Там стояла прочная железная дверь, и никто не знал, как ее вышибить. Уже хотели звать черепашек-ниндзя, но тут один опер – Денис, по-моему, — разделся до трусов, начал покачиваться, колотить в дверь и орать:

— Волллодя!… Давай водку жрать!…

Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Загремели засовы, и хозяин, к немалому изумлению жены, немедленно заработал в табло, а браслеты ему надели еще в полете. Жене позже, когда ей в общих чертах рассказали, что к чему, сделалось не по себе, но и черт с ней, раз у нее любовь такая злая.

Семьянина повезли на заслуженный отдых. В машине Роман завел с ним разговор:

— Послушай, — сказал брат, — я все понимаю. Ну, выпили. Ну, поссорились. Ну, подрались. Ну, убил. Но зачем же ты ел?

Тот очень долго размышлял. Потом удивленно развел руками:

— Високосный год!..

 

10 Йодная сеточка

 

Бывший доктор Золотарев до службы в милиции прошел школу, достаточную для работы с любыми людьми.

Орудуя в системе московской скорой помощи, он ездил на всякие вызовы и кое о чем впоследствии рассказывал.

Однажды, например, возникла банальная ситуация. Некая вредная пенсионерка терроризировала подстанцию, заставляя кататься к ней ежедневно, если не чаще.

И вот поехал Золотарев.

Бабушка квакает:

— Подновите мне йодную сеточку! Так хорошо!..

«И спускает, — рассказывает доктор Золотарев, — свои сраные панталоны. А там, на жопе, написано йодом слово из трех букв, уже побледневшее. Ну, я подновил, к ее удовольствию и бесконечной благодарности».

 

11 Импортные тараканы

 

Устраиваясь на работу в милицию, доктор Золотарев хорошо понимал, что нажитых навыков не растеряет.

Первым пожаловался Денис. Называю его условно, персоналии не так важны.

Денис был недоволен действиями американских парашютистов, которые испортили в отделении милиции связь.

Доктор Золотарев лечил его, как и всех остальных, пенициллином. Так он называл водку.

Вторым занемог Будулай, встревоженный нашествием импортных тараканов.

Потом настал черед моего Романа. Роман явился на службу с тяжелой головой и сразу увидел маленьких черепашек, которые резвились у него на столе. Стараясь не привлекать внимания, Роман стал осторожно сбивать их щелчками.

Доктор Золотарев, сидевший напротив, пристально следил за Романом.

— Что, теперь и у тебя?! – не выдержал он.

Повел, полечил.

Сам доктор Золотарев сдался последним и увидел ящериц.

 

12. Если где-то человек попал в беду

 

У одного военного майора случилась беда: неизвестные негодяи сняли колеса с его запорожца.

Несчастный побежал в милицию.

Он как раз сидел и давал показания Левченко, когда вошел Роман.

Левченко возбудился и полез в стол за бутылкой.

— Рома, ёбнешь?

— Да.

Роман подошел и с силой врезал майору по шее.

Потом, конечно, наступило идиллическое примирение, и все они ёбнули, благо их как раз трое было.

 

  1. Кого ты хотел удивить?

 

Специфика службы вынуждала Романа дружить с патологоанатомом из ближайшего морга.

Доктор был ласков и иначе, как «Ромушка», к Роману не обращался.

От доктора ушла жена, которой не нравилось, что тот постоянно пьет.

— А мне это нравится, что ли? – негодовал доктор.

В один из рабочих визитов Роман не выдержал:

— Ну и запах у вас, — изрек он сдавленно. – Я сейчас прямо здесь сдохну.

Взлет бровей:

— Ромушка, а кого ты тут этим удивить хочешь?

 

  1. То ли люди, то ли куклы

 

Ночь, улица, фонарь – разбитый, конечно. Аптеку на фиг.

Поступил ложный вызов: изнасилование, которое если и было, то как в анекдоте – контрольное в голову.

Роман и группа здоровья прибыли в общежитие; на месте происшествия обнаружилась разнузданная молодежная оргия. Милиционеры пришли в неописуемую ярость. Набросились на генерацию «П», раздраконили, пригрозили расстрелом с последующими пытками.

Кое-что конфисковали: преступный парик, сдернутый походя, и резиновую женщину, которая там почему-то была, заодно со всеми. Кто-то пригласил и забыл, даже не потанцевал.

Свалили все это дело в отделении.

Утром Роман явился на службу, а там – сюрприз.

Друзья усадили резиновую женщину за его рабочий стол, надели парик и еще веник засунули кое-куда.

Потом, конечно, ее трахнули – не все, но избранные, которых мало, хотя и званых было немного.

 

  1. Ну, а если вдруг кому-нибудь из нас тоже станет туго…

 

…Милицейский друг, конечно, придет на помощь.

— Роман! – кричал в телефон сослуживец Романа, которому стало туго по причине выходного дня. – Идем в баню! Бери двух блядей и приезжай!

Легко сказать – бери двух блядей. Их всюду полно, а когда понадобятся, глядишь – и нету ни одной. Под ногами не валяются. То есть существуют и такие, которые валяются, но эти в баню не ходят.

Роману, однако, повезло. Искомые фигуры откуда-то появились, и очень быстро. Как-то он ухитрился свистнуть, звякнуть и с первого раза попасть в яблочко.

Приехали в баню, сослуживец уже пляшет от нетерпения.

Посидели, выпили, вроде бы немного помылись. Тут подруги заартачились. Одна тоже стала плясать и показывать ниточку от тампона, который из нее торчал.

А вторая, которая Роману меньше нравилась, заявила, что никого другого, даже сослуживца, не хочет – только Романа.

Ну, вышвырнули их и сели пить дальше.

Сослуживцу это вышло боком.

Он явился домой и стал жаловаться жене:

— Ты представляешь – Рома-мент привел х..вых блядей! У одной месячные, а вторая дурная!

Исполнительный лист и тапочки по почте.

 

  1. Операция «Арсенал»

 

В Москве проводилась очередная операция «Арсенал». В ходе такой операции обязательно надо найти оружие или хотя бы боеприпасы. Ну, полгода ничего не находили, а в этот день найди! Окажешься в сводке, и еще будешь героем дня. А если в другой день, то не будешь героем дня. Поэтому Романа вызвал Бойков, его начальник. Брат, мучившийся с похмелья, вошел, напихав полный рот жвачки.

— Значит, так, Роман! – сказал Бойков. — Вот тебе адреса, бери экипаж вневедомственной охраны. Езжай прочесывать. Ты должен что-нибудь там найти. У тебя, кстати, есть что найти?

— Ну, найдется, — буркнул Роман. Начальник интересовался, нет ли у него в загашнике чего-нибудь, за что привлекают по 218 статье УК РСФСР. И надо было, чтобы это что-то нашлось в кармане у какого-нибудь бомжа.

Конечно, у Романа «что-то было». Правда, он не хотел расставаться с этим «что-то», да и брать на нахалку бомжа ради убогого начальника ему тоже не хотелось. Вообще, такая практика незаконна, зато эффективна и полезна. В известной  ситуации с Кирпичом был прав Жеглов, а не дешевый и сопливый моралист Шарапов с его красивыми фразами про закон-кистень. Любой закон – кистень, только надо знать, кого этим кистенем бить и за что, а это зависит от того, в чьих руках кистень. Но существует и другая сторона медали: если мент сшивает кому-то нахалку, то он расписывается в собственном бессилии. Дескать, нет у него других методов против Кости-Кирпича. Роман шил нахалки лишь в исключительных случаях, опять же ради справедливости. Ну, побоку лирику.

Роману были хорошо известны все адреса, которые дал Бойков. Кроме пустых бутылок, быть там ничего не могло.

«Так. Макака, Шкипер,  Лозовая… Ну их на хуй…» — рассуждал Роман, перебирая обитателей  клоак.

— Ладно, мужики! Поехали на Гримау-16!

Через десять минут Роман легким пинком открыл дверь помещения, отдаленно напоминавшего человеческое жилье. Там обитали три существа, анатомически близкие к людям, а также тараканы, от которых все стены, пол и потолок были черными. Еще там стоял резкий запах перегара, перемешанного с мочой, калом, плесенью и еще какой-то гадостью. Двое человекоподобных сидели за столом, на котором стоял открытый флакон с гигиеническим фитоароматом, валялись растрепанные бычки и прочая дрянь.

— Это еще что за хуйня! — заорало существо, распахнув беззубую пасть и обдавая гостей жутким смрадом.

Оно попыталось встать, но едва оторвало зад от убогой табуретки, как поймало татуированной грудью тяжелый кулак и грузно приземлилось обратно. Табурет сложился, как рыбацкий стул, и существо плюхнулось на пол.

— Команды пиздеть не было, — сказал Роман. — Так, это что за уебище у вас? – Он указал на третье существо, лежавшее на том, что служило когда-то диваном.

— Это Витька в гости зашел… Он хороший парень, — отвечало второе существо, предположительно женского пола.

— Хорошему парню у тебя, лахудра, делать нечего. Эй, чучело! Где документы? Ты че, оглох?! – сержант склонился над лежащим.

— Ром, предупреждаю сразу, я их в машину не посажу, — сказал Роману второй сержант.

— Да боже упаси, на кой они нужны, — успокаивал тот.

— Ребята, я что-то его никак не растормошу, — пожаловался первый сержант, тщетно колотивший резиновой палкой по заднице лежащее тело.

Рома выплюнул сигарету, которую тут же подобрал хозяин, и потащил особь за шиворот. Но когда, рискуя заразиться, прикоснулся к телу, тут же почувствовал неладное, ибо оно было необыкновенно твердым и холодным. Роман схватил Витю за волосы; из носа и полуоткрытого рта Вити вытекала сукровица.

— Ну, пиздец! Не дай бог, мокруха!

— Ребята, ну он же спит — не трогаете его, пожалуйста, — вразумляла хозяйка.

Роман, не обращая на нее внимания, достал рацию, стал связываться с дежурным. Искать в этой норе телефон было глупо и нелепо. Доложил обстановку и стал дожидаться группы, руководства и скорой.

— Татьяна, -обратился он к хозяйке, — давно он у вас дохнет?

— Да уже второй день, — ответил за нее хозяин, — я его около «биржи» встретил (так называлась на местном диалекте поганая пивная). У него три бутылки водки было. Я его в гости пригласил.

— И замочил! – рявкнул Роман.

— Как можно!.. Все нормально…

Роман уже не слушал — зачем? Если выяснится, что труп криминальный, то время для общения будет. А если криминала нет, то и говорить не о чем. Пускай участковый работает. А вот и он, легок на помине, с папкой.

— Что у тебя здесь?

— Не у меня, а у тебя. Труп. Возможно, криминал. Посмотри – может, знаешь его.

— Нет, ни разу не видел, — ответил участковый.

Тут подоспели доктора, Роман их знал, хорошие ребята.

— Боже мой, Рома, опять ты нам какую-то гадость подсовываешь, — заворчал доктор Игорь с напускным недовольством. — Держи перчатки, я пока насилия не вижу.

Приехали Бойков и начальника розыска.

— Ну что тут, криминал? Нет?

— Похоже, сам, — ответил доктор.

Бойков что-то шепнул на ухо начальнику розыска, тот кивнул и подозвал Романа.

— Роман. Так, чтобы никто не видел — сунь этому красавцу в карман патроны, штук пять. Потом с понятыми изыми и через дежурку отправь на экспертизу.

Брат натянул перчатки, оставленные докторами, и стал обшаривать карманы трупа. Нашлась справка об освобождении: «Чугунов Виктор Александрович, 1963 г.р. , уроженец … г. Куйбышев. ..Осужден на 9 лет лишения свободы… суд Воронежа… ст. 146 ч. 2 п.п …. УК РСФСР. Ранее имел судимости… по ст. 144 ч. 2 УК РСФСР… к З-м годам лишения свободы… 1980 г…»

То есть кража и квартирный разбой.

— Хороший Витя парень! – злобно сказал Роман, обращаясь к хозяевам.

Вскоре протокол был готов, патроны изъяты. Можно было ехать. Тут вмешалась ранее равнодушно молчавшая хозяйка:

— Ребяты, а что случилось?

— Подох ваш Витя!! Когда же вы наконец сдохнете! Хоть бы черный маклер какой-нибудь вас прибил! Только не на нашей территории! — орал участковый,  которому поддакивали понятые-соседи.

— Витя… что же умер, да? Правда? — блажила хозяйка — Как же так… он же где-то бутылку спрятал.

Операция «Арсенал» успешно закончилась. Патроны обнаружены, а преступник, незаконно их хранивший — выявлен. Это ранее неоднократно судимый Чугунов Виктор. То что он умер, «не зависело от воли субъекта преступления».

 

— …Ну, хорошо. А как же Вихрь и Антитеррор? — спросил я. — Участвовал?

— Конечно, — пробасил счастливый Роман.

— По той же схеме?

— Естественно.

Про «Путину» я не спрашивал, не тот профиль, не водоплавающий. Но так и видел дохлого браконьера без имени и возраста, а рядом, на песочке — подброшенную мертвую щуку из рыбного магазина.

 

  1. Не вооружены и не очень опасны

 

Улица полна неожиданностей. Тем более, когда улица понимается не буквально, а в обобщенном смысле, с оттенком личностного профилирования.

Вот поймали менты бомжа, страшного и ужасного, в валенках, летом.

Приволокли в отделение.

— Раздевайся!

Одежда отламывается пластами и ломтями, состригается шапка, открываются сокровенные чесоточные тайники.

Валенки остаются.

— И валенки снимай!

Ни в какую.

— Ты что, урод, капризничать собрался? А ну, снимай!

Нет, и все.

Взяли в замок, растянули, зафиксировали, сорвали валенки. А в валенках – доллары, тысяч восемьдесят: набиты, примяты, утрамбованы.

Роман в этом задержании не участвовал, потому что иначе моментально оставил бы службу и зажил полноценной жизнью.

— Что, — спрашиваю, — с бомжом?

— В бомжатник отправили.

— А с долларами?

Загадочное молчание.

Другого придонного жителя Роман отлавливал сам. Состоялась операция по задержанию банды, но состоялась чуть раньше, чем следовало, поторопились, пришли в пустую хату. Основные уголовные преступники еще не подтянулись, и сидел там одинокий наркоман, почти уже перешагнувший грань между былью и небылью.

Менты – руки в боки, разочарованно вздыхают.

Наркоман, огорченный за оперов, вынул гранату и бросил им под ноги.

«Ну, все», — подумал Роман. Но взрыва не вышло, граната была без взрывателя.

Навалились всем миром, ногами негодяя, сапогами, кулаками, палками. Потому что случилось покушение на милиционера, подрасстрельная статья.

Правда, на суде наркоман виртуозно выкрутился. Сказал, что и не покушался, потому что знал, что граната плохая.

— Ничего, — сказал Роман. – Все равно скоро сдохнет.

Так и вышло.

 

  1. Расстрига

 

Помимо доктора скорой помощи Золотарева (ныне мента) в милиции служил еще один незаурядный человек, Дима Ляхов. Он закончил институт прикладной математики на родине, во Владивостоке. А потом пошел учиться в духовную семинарию С первого же курса его прикрепили к духовнику, которому Дима через несколько месяцев поведал о том, что он полгода вообще не пьет. Духовник, услышав о таком достижении своего подопечного, тут же налил ему и себе водки в большие глиняные кружки и повелительно произнес : «Пей!» Когда Дима беспрекословно подчинился, духовник спросил: «Сын мой, ответь, что близит человека к дьяволу?» Дима стал перечислять: «Не убий, не укради..» «Нет не только это, -оборвал его духовник, — Гордыня, гордыня нас губит, ибо возрадуется сердце Люцифера если возгордится сын человеческий!  Когда ты сказал мне о том, что уже полгода не пьешь, я понял, что ты возгордился. Поэтому и велел тебе выпить, чтобы победить в тебе гордыню.»

Дима это понял по-своему и со своим соседом по келье начинал каждое утро с вопроса: «Брат мой, а мы не возгордились?»- после чего выпивал с ним по кружке водки. Но руководство семинарии поняло по-другому, а потому Диму отчислили со второго курса с интересной формулировкой: «За прегрешения, несовместимые с ношением духовного сана, за пьянство и прелюбодейство.»  Ну куда теперь податься такому человеку? Конечно, в милицию. Спустившись с небес на землю, Дима все-таки не забывал наставления духовного отца. И каждый день боролся с гордыней. Причем настолько активно, что перенес эту борьбу в массы: в частности, боролся с гордыней местных БОМЖЕЙ. В кругу товарищей по оружию Дима получил кличку «Расстрига». В один прекрасный день, Диму уставшего от борьбы с гордыней и мирно отдыхавшего дома в своей квартире на первом этаже, навестили представители нечистых сил, которые в огромном количестве лезли в окно. Видимо, Дима не очень хорошо учился в семинарии, а посему стал бороться с нечистью не молитвами, а применил против чертей табельное оружие, разрядив в окно две пистолетных обоймы — 16 боевых патронов. Наверное, Бог в тот момент не дремал, и в зоне обстрела не оказалось прохожих… Дима после этого был отправлен куда следует, в сугубо мирское заведение. Милицейская карьера расстриги, прервалась так же, как и духовная.

 

  1. Высшая мера

 

В отделении милиции бушевал банкет по случаю Дня рождения. Конечно, такое событие не могло обойтись без бывшего доктора Золотарева. Точнее, оно-то могло, но сам он не мог. Все хорошо, но завтра рабочий день, а потому неплохо бы выяснить меру. А  как узнать меру? Что есть истина? На этот вопрос нашел ответ Золотарев.

— Меру! Меру, мужики, надо знать,  — важно произнес бывший доктор и тут же без чувств рухнул со стула. Сразу всем стало ясно, что вот она – мера! Значит, больше нельзя!

 

  1. Пенаты

 

Доктор-милиционер Золотарев угодил на милицейской службе в опалу. Начальству, видите ли, как жене патологоанатома не понравилось то, что он пил по 4 бутылки водки в день.

Как истинный русский офицер экс-доктор, а теперь уже и экс-опер Золотарев уехал жить к родным пенатам… В деревню, в глушь — правда, не в Саратов, а поближе, в деревню близ Малаховки. И вернулся в медицину. Пошел работать терапевтом в какую-то деревенскую поликлинику. Бедного доктора там только и ждали, караулили между сериалами.

Является одна (рассказывает доктор), пищит: «Знаете, дохтор, у меня тут чешется, а тут болить!»

Первым желанием доктора было надеть пищащей бабке на голову помойное ведро, но вот досада — нельзя! Хамить — снова нехорошо. Доктор задумался и решил поиздеваться.

— Вы знаете, — начал Золотарев,- в Голландии разработан принципиально новый, но очень эффективный метод лечения: уринокопротерапия.

Доктор назначил такое лечение: помазать голубиным пометом те места, где чешется и болит. После чего 2 часа (никак не меньше!) не справлять малую нужду. Потом (через 2 часа) надо помочиться и смыть этой мочой голубиный помет. И надо так делать минимум 2 раза в день на протяжении двух недель!

Через две недели приплыла утицей довольная бабуся:

— Дохтор! Представляете — помогло! Как же мне хорошо!

И тут же следом за бабушкой в кабинет ввалилась делегация других бабушек, но только ужасно возмущенных:

— Это как же так, дохтор!!! Вы Марье Ивановне назначили, а нам — нет!

— Хорошо! Назначаю всем! — ответил доктор. Через две недели на Золотарева поступила коллективная жалоба от родственников счастливых пенсионерок. Им не понравился оригинальный метод. Жалобе дали ход, а может быть, и нет.

 

  1. Конфискат

 

Может быть, и проскочило это где-то у меня, а может быть, и забылось.

Брат мой работал неподалеку от дома. Там как раз отделение милиции было.

И сделалось однажды затмение как бы на полчаса: у гостей столицы конфисковали 200 литров спирта.

Гостей обозвали персонами и нонгратами, а спирт притягивал к себе, как магнит. Ибо сместилась небесная ось.

Сначала, конечно, поделились со всеми начальниками, но спирта после этого все равно осталось 80 литров.

И тогда оперативники решили тоже остаться на сверхурочную работу, которая длилась около недели, но вероятно весьма, что несколько дольше.

Во всей заурядной этой истории трогает маленькая деталь.

У брата дома живут животные: четыре собаки, ворона и голубь – или попугай вместо вороны, я запамятовал.

Ночью мой дядя выводит их погулять. В основном, собак.

И вот вообразите: ночь. Звезда препирается со звездою. Часа три ночи вообще-то.

За окном РУВД – негаснущий свет. Там работает мой брат. Форточка открыта. С периодичностью в четверть часа туда, в форточку, просовывается рука. Это дядина рука. Со стаканом.

 

  1. О горных свистающих раках

 

И вот уже все они перемешались в моем сознании: мой брат Роман, доктор Золотарев, Денис, Будулай и прочие.

Роман иногда звонит мне из Москвы в Петербург – якобы для получения врачебной консультации.

Но в действительности он и сам неплохой диагност.

И обычно желает лишь, чтобы я его похвалил.

Поэтому беседы у нас получаются сугубо феноменологические, описательные. Многое, если не все, становится ясным с первого слова.

-…Вот позвонил мне, Леха, товарищ и говорит: что такое, вокруг меня сплошные раки. Полная комната раков.

Брат солидно интересуется:

— Какие они?

— Коричневые.

— Что ты с ними делаешь?

— Складываю в спичечный коробок.

Где-то я об этом уже написал. Не иначе, как повторился в другом цикле. События жизни – они же похожие, как розановские опавшие листья. Почему я сказал, что они розановские? Потому что у Шпета и Соловьева они, скорее всего, были бы точно такими же.

 

 

2005-2007

 

Приложение

 

СТИХИ И ПЕСНИ МОЕГО БРАТА РОМАНА МЕЛЬНИКОВА – НЕ ПОЭТА И НЕ БАРДА, НО ЧЕЛОВЕКА УВЛЕЧЕННОГО.

НЕ ВСЕ, НО ИЗБРАННЫЕ. ДВЕ.

 

Возвращение.

 

Позади лай собак и конвой.

Поезд мчит до родного вокзала.

Я опять возвращаюсь домой.

В пятый раз начинать жизнь сначала.

 

У вагона встречают друзья.

А тебя не видать на перроне.

Потому что тебе нужен я,

как кнопарь на кармане при шмоне.

 

В твою дверь не ударю я лбом

для того, чтобы бросить предъяву.

Что сошлась ты с позорным жлобом,

кореш  дал мне на крытку маляву.

 

Этот фрайер тебя сфолонил.

засветив свой лопатник с капустой.

Я тогда этапирован был за вольтаж,

кормить вшей Златоуста.

 

Пусть спокойно живет фрайер твой.

До тебя же мне просто нет дела.

Я воспитанный жизнью блатной,

не смогу допустить беспредела.

 

Чтоб моя развернулась душа,

а тоску и  печали рассеять.

Пойду лучше к своим корешам,

Водки выпить на старом бассейне.

 

                                                             2003 г.

Исповедь поэта.

 

Прости мне, Боже, старые грехи!

Что поле жизни не добром засеял!

Хотел как Пушкин я писать стихи,

Но ближе мне Высоцкий и Есенин!

 

Да! Зло травлю я горькою отравой,

А не глаголом жгу сердца людей!

В душе поэта бьются Бог и дьявол,

И неизвестно, кто из них сильней!

 

Я на коленях не стою перед иконой,

Свои грехи пытаясь замолить!

Но, все таки, я Богу шлю поклоны,

За то, что он не дал мне ум пропить!

 

Досадно, что мундир без орденов,

Хоть к славе дьявол мне указывал дорогу!

Но нету на груди и куполов!

За что я очень благодарен Богу!

 

Кому при жизни душу я отдам!

Тот после смерти пусть меня помянет!

Ведь я не посещаю божий храм!

И в дьявольский кабак не очень тянет!

 

Мне рано ставить между датами черту!

Пусть кто-нибудь другой ее проводит!

Я все равно куда-то попаду, в ворота рая,

или преисподние!

 

Кто на пегаса сел, тем не страшны ухабы!

Я говорю седым и молодым!

Мне дела нет до розы с черной жабой!

Догнать бы только с белых яблонь дым!

 

                                                           2006 г.

 

 

 

 

ПРАВОСЛАВНЫЙ  ДНЕВНИК

очерк  нравов  и  безнравственности

 

  1. Крушение парадигмы

Это, конечно, сильно сказано — «парадигма».

Никакой особенной парадигмы в советском сознании не было, разве что хроническое оглушение, да, как выражаются буддисты, аффективное омрачение.

Вопрос о Господе Боге для меня всегда решался в надменно-юмористическом ключе. Помню, слушали мы с отчимом запрещенный радиоприемник, который кто-то смекалистый нарочно переделал так, чтобы тот ловил клевету и ускользал от глушилок. Ускользнуть от них не очень-то получалось, но это если слушали «Немецкую волну» или «Голос Америки». А христианские передачи даже и не глушил никто, потому что новое поколение коммунистов воспринимало их с блудливым недоумением и не принимало всерьез.

Мне было дико слышать про Иисуса Христа, который что-то там заповедал. Я таращил глаза и хватался за тогда еще плоский живот. Родители мне с удовольствием вторили, качая головами и поражаясь нелепице.

Все это переменилось как-то резко и сразу, году так в 87-м, когда картина мира расползлась по швам и, по удачному выражению Шекли, «все декорации плавно, как жирный поросенок на роликовых коньках, укатились под стеклянную гору, только чуть быстрее». Зазвонили колокола, на экраны страны вышел документальный фильм «Храм» (в показательной связке с не менее нашумевшим фильмом «Рок», где бесновались метафизические оппоненты храма), отовсюду полезли упитанные батюшки, да размножились сувениры на тему 1000-летия крещения Руси.

Крещение, можно сказать, повторилось, но либеральный Михаил Сергеевич не последовал примеру Красного Солнышка и не стал загонять язычников в реку. Он предпочел эту реку подвести и обрушить.

Все стало — можно!

И мы, естественно, радовались всему, что стало можно, лишь потому, что это стало можно.

— Можно! — ликовал я в своей отдельно взятой квартире.

Покойная бабушка, робея и стыдливо краснея, лезла на антресоли и вынимала оттуда иконы, надежно припрятанные еще в 30-е годы. Я и не подозревал об их существовании. Квартира наполнилась таинственным светом, в котором угадывался аромат ладана.

Как выяснилось, замужество за офицером МГБ и 70 лет советской власти нисколько не отразились на первобытных страхах и представлениях бабушки. Она с готовностью восприняла закат атеизма и сразу же очутилась в самой гуще мистических событий.

Возвращаясь с лавочки, что во дворе, она важно делилась последними новостями:

— Женщины сказали, что завтра — День Черной Звезды.

— И что же теперь? — язвительно спрашивал я.

Бабушка самодовольно замыкалась в себе:

— Не знаю. — И повторяла: — День Черной Звезды.

 

  1. Большой Доктор Никита

Отечественное богостроение переживало подъем.

Мне, объевшемуся социалистической манной кашей до расстройства мозгов, казалось теперь, что чудеса рядом — достаточно протянуть руку. Да воздастся человеку по вере его. Они и материализовались прямо напротив моего рабочего стола в лице Большого Доктора Никиты. Он даже внешне походил на попа: был дороден и бородат, вид имел хитрый и вроде как весь распух от всевозможных чудес, набитый ими под маленькие, вдумчивые глазки.

Чудеса и диковины — передай дальше! Рэй Брэдбери, копирайт.

Доктор Никита явился для меня авторитетом по многим причинам.

Во-первых, он, едва пополнил собой наш коллектив и кротко уселся за стол, положил перед собой очень умную книгу.

Во-вторых, он пришел уже законченным доктором, после ординатуры, на настоящую работу, тогда как я был всего лишь интерн.

В третьих, мы происходили из одного питомника, но он был двумя курсами старше.

В четвертых, он, как и я, участвовал в институтских капустниках, и я его хорошо запомнил. Он играл толстого негодяя в пафосной самодеятельной пьесе про Сократа.

В пятых, он недавно окрестился и знался с попами.

В шестых, он утверждал, будто обладает начальными экстрасенсорными способностями и ясно видит, например, что мое недоразвитое правое легкое вросло в печень (впоследствии не подтвердилось), а подкорка кипит на манер кастрюли, намереваясь сбросить крышку сознания и выплеснуться (подтвердилось отчасти).

Я сразу прозвал его Тепловизором — с присущим мне гаденьким свойством глумиться над авторитетами, втайне им поклоняясь.

Перечисленного хватило, чтобы я очертя голову бросился в океан соблазнительных намеков и мучительных мистических недоговоренностей пополам с туманными предчувствиями.

Никита и по сей день остается представителем опаснейшей разновидности шарлатанов — безобиден, это раз; искренне верит в свое шарлатанство — два.

Он-то и познакомил меня с отцом Николаем.

Обычные ныне отцы в те времена казались мне не менее заурядными, нежели инопланетяне, которые, как явствовало из газет, тоже существовали вовсю и готовились открыться всем коллективно и каждому лично.

Поэтому одного вида церковнослужителя было достаточно для того, чтобы наполнить меня трепетом, своего рода беззвучным внутренним рокотаньем. Но без елейности. Не замечен, не привлекался.

 

  1. Отец Николай

Отец Николай, служивший в Спасо-Преображенском соборе, приходился Большому Доктору Никите крестным отцом.

Это, между прочим, было показательно, такое скорое — даже по тем временам — крещение. Это лишний раз доказывало, что Доктор Никита знает что-то такое, что словами не выразить, но очень важное. Церковь еще только-только поднималась с колен, еще только начинала поглядывать на храмы, приспособленные под свеклохранилища, еще и шума-то большого не поднялось, а Никита уже приобщился тайн и теперь по праву оперировал чудесами. Не то чтобы творил сам, но порывался влиять на ход событий. Об этом позднее.

Дома мы как-то сразу решили войти в церковное лоно, без особенных колебаний. Окреститься, а потом и повенчаться. Шел второй год супружеской жизни, и брак нуждался в укреплении — мы, понятно, не признавались в этом не то что друг другу, но и сами себе.

Так что я законспектировал Евангелие.

Выписал оттуда все самое важное, как мне показалось.

Отец Николай, гедонического вида каланча и здоровяк, принял меня благожелательно. В храме было пусто; я по мере сил благоговел. Все вокруг представлялось мне непонятным и странным, но я считал, что стоит мне приобщиться к мистике через некие таинства — и дело помаленьку разъяснится. Верующие виделись мне особым кругом посвященных, а мне только того и надо было — войти в круг посвященных и обособиться, и самодостаточно удовлетвориться. В церковь, в компанию Гербалаевых (см. повесть «Прощание с Гербалаевым»), в Союз Писателей — куда угодно.

Сбиваясь и путаясь, я лепетал:

— Я тут Евангелие законспектировал…

Отец Николай почему-то не впечатлился и рассеянно сунул мне Православный Катехизис: почитайте для начала.

Я ушел в состоянии некоторой спутанности. Но Катехизис — не без усилий — прочел, узнал о ереси Ария и решил, что основательно подковался.

Никита, выслушивая меня, загадочно улыбался, вздыхал, закатывал глаза и непонятно — не понимал, я полагаю, и сам — рассуждал о тайных силах, которые контролируют каждый нас шаг. Я совершенно не ощущал этого контроля и нервно оглядывался, призывая небо вразумить меня, дабы я нанес ответный удар.

Тут-то и наметились чудеса. Коньком Никиты было стечение различных обстоятельств. Во всем он усматривал знак. И мне советовал усматривать, не зевать.

Меня вызвали в приемное отделение, я захватил свой молоточек и резво побежал. В приемнике — не по мою, правда, душу — сидел на лавочке отец Николай. В кожаном пальто. Он радостно улыбался, показывая железные зубы и приобнимая какую-то девицу.

Два неслиянных мира соприкоснулись.

Забыв о своем деле, я помчался обратно в ординаторскую.

— В приемнике — отец Николай! — выдохнул я, выкатывая глаза.

Доктор Никита тоже выпучил глаза, вскочил, и мы побежали вместе смотреть на отца Николая.

Сказать ему нам было, в общем-то, нечего. Мы тупо улыбались, стояли и созерцали его, а он скалился в ответ. Он действительно пришел по какому-то постороннему делу, нас не касавшемуся. И продолжал тискать свою знакомую. Или это мне сейчас так припоминается.

Но я уже понял, что вот оно, началось.

 

  1. Рубикон

Крещение, произведенное над нашей супружеской четой отцом Николаем, в подробностях не запомнилось.

Помню, что отрекался от черта (но хоть не зарекался).

Помню, что был отведен в алтарь целовать образ, а жену туда не пустили — к некоторому моему смутному высокомерию (черт не дремал и не особенно испугался ладана).

Еще помню, что тесемка крестика запуталась в момент надевания, из чего Доктор Никита впоследствии сделал, естественно, выводы столь же невнятные, сколь и грозные. Он не сомневался, что это знак, признак и происк. Возможно, что на сей раз он и вправду попал в цвет.

Мы с женой вышли из собора и обрадовались солнышку, которое веселилось не по-осеннему. Не совру, если скажу, что на какое-то время действительность немного преобразилась и засияла. И проводила нас в своем сияющем качестве до самого метро, где быстренько затуманилась и восстановилась в прежнем уродливом виде.

Но дело было сделано. Теперь я приблизился к Никите в мистическом отношении, а потому мог надеяться на пусть неосознанное, но все-таки уже освященное и, стало быть, действенное противостояние неустановленным темным силам.

За врагом ведь далеко ходить не надо, только помани.

Силы эти, значит, сгущались и требовали немедленного отпора.

В этом опасном деле нас наставил Водяной — таинственный, иррациональный физик, почему-то работавший при больнице и преспокойно носивший белый халат.

Я уже рассказывал о нем в другом месте, но личность красочная, не грех и повторить другими словами.

 

  1. Трое в тени Водяного

Итак, Водяной. Как его звали на самом деле, не знал никто. Прозвище свое он получил благодаря делу всей жизни: электролизу воды. Каким-то образом он получал воду живую и мертвую — и все-то на девяносто девять процентов, для окончательного триумфа не хватало малости. Лет сорока пяти, сильно лысый, с выпученными — опять-таки водянистыми — глазами; сутулый, с монотонной речью.

Его держали неизвестно зачем. Парадигма сломалась не только в моем сознании, но и в администрации больницы. Решили, что всяко может повернуться — небось, и получится живая вода. Ну, не совсем живая, но койко-день немного понизит психотерапевтическим эффектом. И Водяного не гнали, держали в цокольном этаже.

Водяной, конечно, не ограничивался водными процедурами. Они были способом его существования, а так он мыслил глобально и был по складу, конечно, системным аналитиком.

Мы пересекались в столовой, куда регулярно наведывались Доктор Никита, я и еще одна моя однокурсница, вздорная девица Галина с уклоном в эзотерику. Мы брали капусту, салатик, изо дня в день, и Водяной брал то же самое. Он изгибал голову вправо, поглядывал искоса и объяснял на одной ноте разные вещи.

Например, он сказал, что начавшаяся перестройка — универсальный космический процесс, затрагивающий даже миграцию змей. Грядут серьезные катастрофы, и он написал об этом письмо в обком партии, но оттуда пришел ответ не лезть не в свое дело.

Катастрофы всегда оставались партийной прерогативой.

В один прекрасный день Никита, наслушавшись от Водяного последних сводок о диспозиции темных сил, заявил, что настало время провести акцию и ударить. У него были нелады в семье, и он хотел дополнительно повлиять и на эту проблему.

Он сказал, что вечером нам предстоит посетить три храма. И посетить не просто так: во-первых, их надо объехать, пока длится вечерняя служба. Во-вторых, поставить в каждом свечу. И в третьих, ни разу не пересечь воду, когда мы будем кататься по городу. Потому что вода смывает какую-то силу и ослабляет суммарный эффект. То есть не ездить по мостам, что чрезвычайно усложняло задачу. Нам следовало управиться часа за полтора.

— А как же метро? — спросил я. — Мы ведь будем проезжать под водой.

Никита, подумав, ответил, что под водой — не в счет.

Еще он сказал, что чем больше будет участников, тем лучше, и позвал Галину, обязав ее быть в платке.

 

  1. Безадресный экзорцизм

Задача была не из легких.

В Питере образца 87 года действующих храмов было поменьше, чем сегодня. Задача, соответственно, усложнялась. Концы были неблизкие, да еще эта зловещая вода, которую нельзя пересекать. Да время поджимало, так что мы изготовились к марафону.

Встретились в кафе на площади Александра Невского.

Никита, едва поместившийся на стуле, достал из-за пазухи маленький пузырек.

Я с надеждой потянулся к нему, но выяснилось, что это всего-навсего святая вода.

— Не помешает, — скромно изрек Никита, разливая воду поровну в кофейные чашки. В кофе, конечно.

Никита предупредил, что темные силы не сдадутся без боя, и чернуха — которая, как мне сказали впоследствии, вообще «лётает» — будет усиленно проявляться.

Тут к нам подвалил какой-то мало что безумный по жизни, а еще и подвыпивший урод, наговорил гадостей и отвалил.

— Ну вот, видишь? — печально заметил Никита. В его голосе звучала не только печаль, но и торжество.

Я вспомнил, что у троллейбуса, в котором я ехал на встречу, сорвало усы, посыпались искры.

— Ну вот, ну вот, — кивал Никита.

Эти посиделки я потом изобразил в маленькой пьесе «Неофиты» — довольно пустой и ничем не примечательной, но тогда актуальной.

Мы не стали задерживаться, пора было в путь. Служба уже начиналась, и мы двинулись в Лавру, прихватив по пути Галину — очень серьезную, укутанную в платок.

Поставив свечу, мы выскочили на набережную и поймали какую-то машину, чтобы доехать до метро. Нам повезло, но не очень. Машина пролетела по маленькому мостику, через какой-то поганый ручей, о котором мы не то что не думали, но и не знали.

Мы охнули.

— Все пропало, — огорчился я.

Никита, поразмыслив, ответил, что это, конечно, плохо, но ничего.

Наверное, он так сказал потому, что ручей был маленький. Скорее всего, то была речка Монастырка. Но истечение ручья явилось, по нашему общему мнению, очередной выходкой мирового зла.

В метро наступил час пик, нас толкали, мы бежали, спеша на Петроградскую сторону, во Владимирский собор. Мы ехали насупленные, расстроенные вмешательством ручья и смыванием силы. Поэтому не испытывали никакой благости и поставили свечу без особого трепета. Третью мы зажгли на Смоленке, успев к самому концу службы. Но настроение было испорчено.

Никита объявил, что так или иначе акция удалась, и мы показали темным силам, что тем придется постараться, чтобы нас согнуть.

Из него мог выйти неплохой каббалист, он весьма тяготел к буквальному пониманию слова. Он, разумеется, понимал, что в Писании много иносказаний, но полагал, что худа не будет, если следовать и букве. Это он, как я рассказывал в другом месте, удивил меня, метнув с Литейного моста в Неву каравай хлеба. Поздним вечером, в темноте, достав этот каравай из портфеля. «Ты отпустил хлеб по водам? — удивился я, к тому времени уже немного разбиравшийся в священных текстах. — И что же будет?» «А Бог его знает», — ответил Никита с напускной бесшабашностью.

 

  1. Неофитовы будни

Моя религиозная жизнь ни в коем случае не исчерпывалась периодическими атаками на невидимые силы, которые устраивали мы с Доктором Никитой.

Во многом она, моими стараниями, постепенно уподоблялась той жизни, какую и должно вести в православной традиции.

Зная свою натуру, я, правда, предусмотрительно рассудил, что не буду соблюдать все праздники и посты сразу, а только некоторые, да и в церковь не собирался ходить каждое воскресенье — разве что через одно. Жена оказалась активнее: приобретала святоотеческую литературу, в том числе — на церковнославянском языке, которого я не понимал и не очень хотел знать. Она постепенно наполнялась умильным светом, впадая в так называемую прелесть; в ней появилась некоторая нетерпимость, желание покрикивать и указывать — с немедленными оговорками, что я, дескать, никого не хочу судить, но…

Я думаю, что стал бы прилежным христианином, когда бы не посты.

Я по характеру человек несдержанный. У меня колоссальное терпение, и я успешно справляюсь с забегами, так сказать, на длинные дистанции. Но вот в сиюминутных желаниях мне нет никакого удержу.

Поэтому постился я исключительно накануне причастия. И до сих пор не знаю, была ли мне в этом польза. Особенно тяжело бывало с утра, когда нельзя ни пить (в том числе воду), ни даже курить — я держался, но не был уверен, что это хорошо: закуривать беломорину сразу по выходе из храма. Сатана меня уже и не искушал, а просто спокойно сидел в кармане, в папиросной пачке, и дожидался окончания службы.

И вообще — по сравнению с той гадостью, что обитала и обитает в душе, съеденная котлета проигрывала в своих демонических качествах. Я так и писал в одном рассказе: почему святое причастие не может соседствовать в моем животе с безобидной котлетой, но запросто уживается с тварью, которая сидит у меня внутри и не думает вылезать?

Кстати, о котлетах. Не то чтобы я без них не мог прожить, но едва начинался пост, как сатана вооружался умозрительной котлетой, садился в кухне и начинал меня соблазнять. Я, конечно, держался. Но дьявола в дверь, а он в окно.

Однажды, помнится, я твердо решил не вкушать ничего мясного, потому что на следующий день предстояло слушать литургию в исполнении чуть ли не митрополита.

Ходил кругами вокруг холодильника и воздерживался.

Потом заглянул — а там пирожные-картошки, жена купила, штук десять. Я решил, что про них в Писании и других церковных текстах ничего не сказано.

Жена пришла домой и увидела меня лежащим на диване, в изумленной посткартошечной прострации, с холмообразным пузом.

Наверно, впоследствии именно аскетизм притормозил мое продвижение по лестнице Якова.

 

  1. Братья и сестры

Но мне мешал, конечно, не только аскетизм.

На литургиях я послушно повторял, что верую во единую апостольскую церковь, но сам постоянно ловил себя на том, что не испытываю никакого соборного чувства.

То есть мне, по идее, следовало ощутить свою общность со всеми прихожанами, но этого почему-то не происходило.

Помню, на Пасху, которую мы однажды встречали в маленькой церквушке под Питером, в поселке Сусанино, я усиленно воспитывал в себе любовь к какому-то мелкому дядечке в поношенном пиджаке и с огромным наростом на лбу. Дядечка, судя по гневному шипению батюшки, не часто захаживал в храм, но теперь, когда прощали всех подряд, норовил испросить на халяву всеоставления грехов и причаститься. Батюшка пошел против традиции и не простил грешника, но тот пролез-таки причаститься и потом хитро подмигивал исподлобья всем вообще и мне в частности.

И я, допуская в уме, что мы с ним суть ветви единого и невидимого ствола, душевно не желал с ним сливаться и хотел, чтобы он ушел.

Такое же чувство возникало у меня по отношению ко многим мамушкам, бабушкам, мужам с горящими глазами, юродивым бабонькам и прочей публике.

Да и знакомые не радовали впечатлениями.

Я не был одинок в моих клерикальных интересах; едва ли не весь круг моего общения так или иначе, повинуясь духу времени, либо втянулся в церковную жизнь, либо соприкоснулся с ней.

И мне рассказывали про батюшку, который крестил деток и увидел в руках у какого-то малыша игрушечного зайца с оторванными ушами.

«Уберите идола», — строго распорядился батюшка.

А потом рассказывали про бабульку, которая добросовестно повторяла слова попа не помню уже какие — что-то насчет «кадила пред Тобою», но бабулька не вполне разбирала текст, и честно убивалась по поводу своей безнадежной греховности: «я крокодила пред тобою» — не смущаясь ни на секунду. Крокодила в церковном тексте вполне укладывалась в ее тараканьи, языческие представления о мире.

Да и батюшки иногда проявляли несдержанность: гнали подобных бабулек с исповеди, крича: «Уйдите! уйдите с вашими глупостями!»

Потом я доподлинно узнал, что звучали такие, например, вопросы: грешно ли пИсать налево или грешно пИсать направо. В общем, на какую сторону это делать?

Все это усиливало мою и без того непомерную гордыню, от которой я искренне старался отплеваться, но только сильнее хотел закурить и пойти домой.

 

  1. Бремя неведения

Тем временем Доктор Никита все дальше и дальше уходил от меня в своих мистических странствиях и прорывах.

Я вообще перестал понимать, о чем он говорит.

Обычные, заурядные темные силы его уже не волновали. Он небрежно отмахивался от них, утверждая, что есть дела посерьезнее. В частности, отмахивался от Гребенщикова, которого считал отпетым дьяволом и не хотел слушать. Теперь Гребенщиков был изжит и сброшен с корабля современности. Никиту, по его словам, заботили гады покрупнее, и он не признавался, какие именно. Загадочно и кротко улыбался, молча.

Однажды, поскольку его семейные дела не только не улучшились после нашего славного сражения с нечистью, но даже пошли еще хуже, он пришел ко мне домой, принес иконки, свечку, фотографию жены. Заперся в комнате и просидел полтора часа, безмолвно созерцая эти предметы. Не хочу глумиться — возможно, это была молитва или медитация, но по лицу было непохоже.

Потом он пригласил меня в крестные отцы для своей малолетней дочки, я согласился.

В дальнейшем я озаботился: крестные должны принимать живое участие в судьбе своих подопечных. Я же понятия не имел, какое принять участие. Никита и его больничное окружение, в которое влился настоящий экстрасенс профессор Журавлев, не утруждались объяснениями и лишь намекали на какие-то туманные действия. Я должен был «делать», а что — непонятно.

Поэтому я, естественно, не делал ничего.

Лет через десять я все-таки попытался сотворить нечто и написал сказочную повесть «Место в Мозаике», которую посвятил и своей дочке, и никитиной, благо они тезки. Мне казалось, что этим я внесу какой-то вклад в умственное и духовное развитие обеих.

Никита повесть прочитал и запер в письменный стол. Решил покамест никому не показывать. Он усомнился в ее душеспасительном потенциале — пожалуй, что и правильно. Не знаю, вынимал ли он ее оттуда впоследствии.

Последнее наше общее дело, какое я помню — поход в гости к каким-то жутким, жабообразным бабам, жившим в роскошной старинной квартире на Невском. Никита уверял, что они очень сильны в каком-то астральном смысле и могут «делать». Мы просидели два часа в полумраке, за столом, почти ни к чему не притрагиваясь. Бабы молчали. На пике безмолвия, длившегося — если не считать ни к чему не обязывающих междометий — уже час, младшая баба, самая продвинутая и раздутая, противным вздорным голосом объявила, что хочет погадать по Евангелию. Было прочитано наугад несколько отрывков, и каждый раз Никита обводил собравшихся торжествующим взглядом. Очевидно, прочитанное чему-то соответствовало. Комментариев не было.

Я ушел с облегчением. На прощание жабы взяли у меня почитать братьев Стругацких, которых я через полгода еле вытребовал назад.

 

  1. Ячейка

Вскоре наши с Никитой пути разошлись.

Моя интернатура закончилась, и меня перевели в петергофскую поликлинику. Я отбивался, как мог, но государство тогда еще было в силе, и мне пришлось сдаться.

С тех пор мы виделись редко. Никита бросил государственную медицину, прокатился в Непал, изучил психоанализ и мануальную терапию, после чего на квартирный прием к нему стали записываться за полгода вперед. И здесь он меня обошел.

А я, не видя новых соблазнов, повернулся к православной церкви передом.

Меня, конечно, тянуло куда-нибудь полиберальнее. Я успел пообщаться с непримиримыми православными и собирался держаться от них подальше при всем уважении. Был такой Сергей Юрьевич, ныне покойный, учитель музыки в школе. Весьма пожилой человек, о котором ныне либо хорошо, либо ничего, но у меня так не получится. Ярый антисоветчик и диссидент еще при советской власти, своими взглядами он приближался к Новодворской, если не превосходил ее. Представьте себе на минуту, что Новодворская ударилась в крайнее православие — вот вам законченный Сергей Юрьевич. Мы с женой какое-то время были вхожи в его дом, так как знали его жену, которая была моложе лет на тридцать и полностью находилась под мужниным влиянием. Я почтительно слушал непримиримые монологи Сергея Юрьевича, который похаживал, неприятно улыбался и пускал папиросный дым сквозь лошадиные зубы. Сдуру я показал ему свои юношеские рассказы — очень тогда еще немногочисленные. Православная чета пришла в ужас от моей бездуховности. Супруги полагали, что писать можно только о Боге и внутреннем свете. Сергей Юрьевич и сам пописывал стихи, довольно складные, но пропитанные такой недосягаемой святостью, что никакая светская критика не представлялась возможной.

Надо ли говорить, что все это отпугивало меня от строгих монастырских подворий и отбивало охоту путешествовать по святым местам — Сергей Юрьевич любил такие паломничества по разным забытым церковкам и монастырям. В глубинке тихо и радостно творились мелкие чудеса, однако я боялся мест, где ни выпить, ни покурить, ни книжку почитать. Я читал наших поэтов-философов и выбирал в пользу Бердяева, Соловьева и современных Меня и Шмемана в противовес, допустим, Ильину.

Наконец, нас с женой прибило к Ячейке, которая сформировалась вокруг либерального отца Алексея Крылова, настоятеля Чесменской (Андрея Первозваного) церкви.

 

  1. Тимуровцы

Чесменской церкви повезло больше, чем многим другим: ее превратили в музей Чесменского сражения. В храме расставили разные морские экспонаты, выстроили панораму битвы — по-моему, на месте алтаря. Музейный статус требовал внешней ухоженности, и здание содержалось в чистоте и порядке. Да и место было такое, что даже интуристы могли забрести ненароком, а церковь очень симпатичная, не вполне даже православного вида — что-то в ней есть не то чтобы готическое, а скорее, из сказок западноевропейских писателей.

И вот сей храм вернули по назначению.

Экспозицию еще не свернули, а службы уже шли — правда, только воскресные. На фоне панорамы. Отец Алексей жил неподалеку, и мы с друзьями помогали ему переносить складной алтарь и прочую нехитрую утварь. А после службы заносили обратно. «Мы пахали» — это сильно сказано, конечно. Я пару раз помог — и все, но наши друзья, через которых мы с батюшкой и познакомились, были активными тимуровцами.

Прихожан тогда было раз, два и обчелся, все свои. Ну, бабоньки какие-то заглядывали, куда же без них, а основное ядро составляла не то что наша, но близкая нашему семейству команда.

Отец Алексей — человек мирный и, главное, вменяемый, без непримиримости, да и светского мира не чурался. В нем не было агрессивной самодостаточности. У нас пару раз даже были общие посиделки опять-таки у друзей, и он приходил туда запросто, в цивильном платье. Я неизменно надирался, выводил его на балкон и делился своими прозрениями насчет ветхозаветной публики и сути данных ей откровений. Отец Алексей с ласковым пренебрежением пел мне, что я ничего не понимаю, что это все были неграмотные пастухи, и что же с них взять.

Я переводил разговор на другие конфессии — все-то у меня выходило с каким-то ерничеством, с подъелдыкиванием. Тот же с не меньшим презрением начинал их ругать, но так, что мне и по сей день непонятно. «Ну что там буддисты! — отец Алексей вытягивал бородатые губы в трубочку, выпучивал глаза и дудел: — Я листик, я листик! И что?…» До сих пор не разберу, что он имел в виду.

Нелюбовь к постам у меня между тем сохранялась и усиливалась. Меня никак нельзя было назвать исправным прихожанином. Вскоре я, однако, с тревогой обнаружил, что в дорогой мне жене происходят неприятные и разительные перемены. Ее лицо приобрело овечье выражение воинствующей кротости, а ячейка, собиравшаяся вокруг отца Алексея, сделалась для нее вторым домом.

Разговаривать с ней стало невозможно.

 

  1. Среди мамушек и кумушек

В нашем доме постепенно поселилась так называемая благодать. Я вовсе не хочу посмеяться над благодатью вообще и отрицать ее существование. Я говорю лишь о том наваждении, что поселилось у нас.

Все вдруг стало рассматриваться сквозь призму греховности и безгрешия, с налетом вызывающей кротости, готовой смениться не менее кротким негодованием. Как это сказано у Ильфа и Петрова: «Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением всю обитель».

На днях я прочел изумительную фразу: «Фанатизм — избыточно компенсированное сомнение» (Робертсон Дэвис). Кусал локти, что сам не додумался и что не прочитал раньше. Как бы она мне помогла! Это ведь все объясняет — и уринотерапию, и феминизм, и убежденность некоторых инвалидов в том, что одна нога лучше двух. Дело тут не в целебных свойствах урины и не в праве женщин на самоопределение — в этих вещах никто не сомневается. Сомнения касаются собственной, личностной значимости приверженца.

Чтобы заглушить сомнения в себе, он лупит дубиной всех, кто смеет усомниться вокруг. Постепенно отождествляя себя с уриной и прочими тотемами.

Посиделки у отца Алексея случались каждое воскресенье, после службы. И жена моя туда зачастила, искренне считая, что все там присутствовавшие искренне желали ей добра. Ведь христосуются же они на Пасху, ведь повязывают себе черный плат, смиряясь и укрощаясь!

Но дело обстояло совсем иначе.

В дому у батюшки действительно было неплохо все, что касалось его семейства — и матушка была очень мила, и поповны — кровь с молоком. Матушка пекла пироги, и все пили чай.

Приходила и пара других приличных людей — регент, в частности, очень милый человек.

Зато большинство кумушек-ровесниц, с которыми сошлась моя дорогая супруга, было из породы акул, предпочитающих откусывать руку при положении в рот пальца. Мне довелось кое с кем пообщаться в миру, вне церковных стен — сущие хищные волчицы с погаными языками.

Поэтому слово «ячейка», которым я именовал эти сборища, в моих устах постепенно приобрело издевательский оттенок. Но жена, внезапно обретшая в той компании иллюзорную идентичность, нипочем не желала расстаться с галлюцинацией.

Тем, кого интересует, чем это кончилось, могу сказать сразу: тем и кончилось, что шила в мешке не утаишь. Из-под овечьих шкур периодически раздавался волчий рык, и я жалел, что рядом нет Никиты, который быстро бы выяснил цвет их вредоносной ауры. Все сошло на нет постепенно, без резких телодвижений, с соизволения Божьего. Я не буду сплетничать и злословить, перечисляя их мелкие пакостные делишки. Зачем? Быльем поросло, аминь.

 

  1. Саботаж

Сладкая благость, поселившаяся в дому, вызывала во мне протест и желание бунтовать.

Конечно, все дело было в детской болезни левизны, но я, не имея ни умения, ни желания перенаправить энергию в какое-нибудь спокойное русло, не отдаляясь при этом от матери-церкви, предпочел перечеркнуть все — и хорошее, и плохое.

Разумеется, не вполне осознанно. Просто начал делать то, что мне нравилось. Открыто не выступал, но создавал атмосферу, несовместимую с кротким отправлением культа — кем бы то ни было.

Отличился на освящении квартиры. Отца Алексея специально позвали в гости, чтобы он выполнил обряд. Для меня любые гости всегда ассоциировались с приятным застольем. И я стал внутренне готовиться и даже изнывать.

Отец Алексей пришел. Прямо на обоях, елеем, были начертаны некрасивые масляные кресты — он, по-моему, был к этому непричастен, это жена сама постаралась по причине рвения. Бесы, которых прогнал высокий гость, перебрались куда поудобнее — в мою голову. Пришли и какие-то другие гости, так что я счел возможным настаивать на приобретении трех бутылок водки. На столе стояли осточертевшие пироги и прочая дрянь. Домашние воспротивились; я, почитавший отца Алексея своим человеком, обратился напрямую к нему, рассчитывая на поддержку. Батюшка не брезговал выпить за компанию. К моему отчаянию, тот вежливо отказался, сказав, что не видит в этом никакой острой надобности. Но я видел и не мог наблюдать, как такой серьезный повод пропадает впустую. Плюнув на гостей, я вырвался из заломленных рук, которыми меня удерживали, и ушел в бар «Флаг-Мэн», откуда вернулся злой и изрядно на кочерге. Житие в освященной квартире начиналось так себе, средненько.

Главным же, по-моему, было то, что я устал ждать мистических откровений. Я ужасно завидовал оставшемуся в прошлом Никите, который что-то такое ловил прямо из воздуха. Никакого личного мистического опыта я так и не приобрел, и это меня раздражало.

На Пасху я вновь отличился. По-моему, тогда я постился в последний раз — но не весь Великий Пост, разумеется, для такого подвига во мне не было никаких схимнических резервов. Один день. Изголодался, озверел, с трудом выдержал пасхальную службу. После нее все по старой традиции двинулись к отцу Алексею на квартиру. На сей раз все было устроено по моему вкусу. Пирогов даже не было видно за батареями бутылок.

 

  1. Момент истины

Думаю, что тогда и наступил некий момент истины — и для меня, и для всех. Не высокой истины о Господе и православной церкви, а скромной истины о моем месте в религиозной жизни окружающих.

Об этом я тоже вскользь рассказывал в другом месте, теперь можно и поподробнее.

Представьте мои нечестивые чувства: оголодавший человек, раздраженный долгим стоянием на ногах, отчаянно желающий поспать, но еще отчаяннее желающий чего-нибудь хлебнуть. Благотворное действие самой Пасхи почти не сказывалось. Так, между прочим, бывало не всегда. Запомнились и достаточно светлые моменты: как я рассказывал, одно время мы ездили на Пасху в Сусанино, в маленькую церковь — ту самую, где причащался человечек с рогом на лбу. И на меня там благотворно влияло неизвестно, что — может быть, праздник — в том самом мистическом смысле, которого я отчаянно искал. А может быть, идиллическая среда: ночь, село, пахнет дымом. Или близость мест, где детство прошло — мне даже казалось иногда, что эта церковка со стареньким попом ждала меня всегда, была под боком, только я не знал. Когда тот старичок помер, новый батюшка мне не понравился — разбитной какой-то, перекати-поле. И очарование претерпело серьезный ущерб. Или нет? Не знаю. Я давно там не был.

Но вернемся к хлебосольному отцу Алексею. Вид бутылей с водярой и виски наполнил меня отнюдь не пасхальным блаженством. Я подцепил огурчик и нажрался за десять минут. Лил в себя все подряд, фужерами. Народа набилось столько, что все не помещались, многие сидели на лестнице. Следить за мной было некому, потому что жена застряла среди чинных и ненатурально ласковых кумушек.

Мне на глаза попались московские гости: радонежцы. По-моему, они попали не совсем туда, куда стремились, потому что сами представляли некое ультраправое крыло с уклоном в «Память», а отец Алексей был намного левее и либеральнее. Москвичи явно чувствовали себя не в своей тарелке.

Взбодрившись, я подошел к одному и заявил, что его личное православие мне не нравится, ибо оно сиволапое и звероподобное. Запахло дракой. Нам вовремя налили, и через две минуты мы обнимались с реакционером, выкрикивая «Христос воскресе!»

Дальше случился досадный провал, а потом я вдруг очутился за столом. Гостей сильно поубавилось, и водяры почти не осталось. Появились привычные пироги, кумушки гулили и ворковали. Хлопнув стопарик, я развалился и развязно осведомился:

— Отец Алексей — а на чем, собственно, зиждется ваша вера?

Повисла тишина. Я решил поправиться:

— Меня, если точнее, интересует ваш личный мистический опыт…

Отец Алексей, пожимая плечами, о чем-то весело заговорил, но я не уловил смысла. Жена решительно поднялась и увела меня домой, а я не особенно сопротивлялся, довольный собой и проведенным временем.

 

  1. Зимовье зверей

Больше, собственно говоря, рассказывать не о чем — да и рассказанное не особенно примечательно. Я теперь с интересом узнаю, что так было у многих.

Никто меня, конечно, из рая не выгонял и от церкви не отлучал, хотя в старые времена уже давно бы предали анафеме. Все постепенно сошло на нет самостоятельно: не пошел однажды, не пошел во второй раз — и потекло. Ребенок появился, так что и у жены религиозный пыл не то чтобы резко улетучился, а как-то убавился, заменился иными интересами.

Напоследок почему-то особенно врезалась служба в Лавре, по случаю какого-то праздника. Служил митрополит (который ныне патриарх), и я изнемог в толпе. И все происходившее казалось мне не каким-нибудь таинством, а утомительным сценическим представлением, вдумчивые участники которого очень ловко управляются со здоровенными горящими свечами, скрещенными по две и по три. Затянувшееся представление пожилых жонглеров.

Значит ли это, что я разочаровался в религии вообще? Это был бы преждевременный вывод. Наоборот — я теперь уважаю всякую религию, если только это религия, а не маркетинг с выводом на улицы полоумных тетушек и бабушек, у которых под мышкой Библия, а в голове хрюкают поросята. Более того — я много раз сталкивался в жизни с явлениями, которым не мог придумать никакого рационального объяснения. И до сих пор не могу. И пару раз было, что мысленное обращение к Небесам избавляло меня от очень неприятных жизненных потрясений. Наверно, эти обращения можно было назвать молитвами, если разуметь под последними очень сильное желание. Традиционными текстами я пользоваться не умею и знаю лишь «Отче наш». Возможно, что наработанные формулы действительно позволяют в силу своей фонетической организации влиять на какие-то атомарные процессы, метафизические и диалектические. Но я этому так и не научился, и очень не люблю само слово «молитва». Я даже не помню, когда в последний раз посетил церковь не по случаю похорон, а под влиянием потребности исповедаться и причаститься. Как-то неловко. Я думаю, что Бог, в которого мне хочется верить, простит мне и это непосещение, и эти записи, и все остальное — как и всем остальным, потому что никто тут не находится по своей воле, и все делают только то, что либо умеют от природы, либо выучили у других. А верить в Бога, который одних сокрушает, а других возвеличивает, мне не хочется. Я пишу все это, чтобы потом, на склоне лет, не обернуться маленьким нашкодившим мальчиком, которого сейчас наконец-то высекут.

Хотя покамест я предпочитаю замыкаться в кьеркегоровской демонической скорлупе, избегая самораскрытия. Со мной происходит зимовье зверей: я вроде бы нахожусь в спячке, но некие процессы активно идут, иной раз даже не обходя сознания.

Однако, будучи некогда доктором, я не могу удержаться и не поставить один диагноз. Мамушки с кумушками не давали мне покоя, да и многие собственные действия в русле православной традиции казались странными. Я долго думал, и мне казалось, что тут какая-то нравственная проблема. Или духовная. Но неожиданно понял, что проблема — эстетическая.

Диагноз такой: заимствование чуждого кодекса поведения в эстетических целях, соразмерных с уровнем обывательского мышления.

Рекомендуется перечитать, переварить и примерять на себя — кушать подано.

Январь 2006