Кусь

— Итак, — произнес главврач, со вкусом опускаясь в кресло.

Гость жизнерадостно хрустнул пальцами.

— У вас, Егор Ипатьевич, замечательная клиника, — похвалил он. – Просто чудесная. И коллектив отличный, я посмотрел в фойе фотографии. Открытые, умные лица. Прямо захотелось у вас полечиться!

— Так за чем же дело стало? – дружелюбно осведомился начмед, который уселся в углу и тонко улыбнулся.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают, — лицемерно посетовал гость. – Перехожу к делу. Наша фирма предлагает вам новейшие виртуальные шлемы для релаксации. С ощутимой скидкой, ибо это пробная партия. Я отметил, что лица ваших сотрудников не только умные и открытые, но и усталые. Сразу видно, каким тяжелым трудом они заняты. Какая на них ответственность. Мне кажется, они заслуживают права на отдых.

— Мы отдыхаем, — заметил главврач. – Администрация заботится о кадрах. Корпоративы на День медработника и Новый год, розыгрыши, шарады, веселые викторины… Дни рождения регулярно. Скромные денежные сюрпризы. Недавно самые дружные сходили в боулинг…

Гость положил ладонь на сердце:

— Кто бы сомневался! Но все это, Егор Ипатьевич, уж извините – прошедший век. Мы предлагаем виртуальную реальность, ничем не стесненную и никем не ограниченную. Шлемы обойдутся в сущие пустяки. Отработал смену – заходи в рекреацию, надевай. Музыка, шум прибоя, альпийские луга и альпийские снега. Желаете выпустить пар – на здоровье: фехтовальные поединки, авторалли, сафари, звездные войны. Да что угодно! У нас очень чуткие сенсоры. Что человек пожелает, то и возникнет. Любая картинка, любой пейзаж, любые персонажи.

Главврач повернулся к начмеду:

— Что скажете, Дмитрий Васильевич?

— Любая картинка, — скептически повторил начмед. – Без ограничений это как-то чересчур. Может, они нарисуют женскую баню.

— Вам жалко, что ли? – На лице гостя написалось сострадание. – И почему сразу баня? Мне казалось, что врачам это уже не сильно интересно.

— У нас нет гинекологии, — хмыкнул главврач.

— Вот и появится, — гадко хихикнул гость. – Извините, — спохватился он.

Главврач побарабанил толстыми пальцами по колену. Начмед сидел с видом постным, ни к чему не обязывающим и на все согласным.

— Ладно, — сказал главврач. – Почему бы и не попробовать? Мы не будем сразу покупать ваши шлемы, мы возьмем их на месяц в аренду. А вашей фирме за это будет скидочка на самое передовое лечение. Можете сами прямо сейчас оформиться…

— Это слишком щедро, повременим, — отказался гость. – Аренда у нас как-то не предусмотрена, но для уважаемых клиентов… — Он нащелкал номер и бросил: — Заноси.

 

***

 

Общее собрание объявили средь белого, рабочего дня, что само по себе уже было делом неслыханным. В клинике даже дышали по графику. Прервались приемы, процедуры – все, кроме расчетов на кассе.

Сотрудники перешептывались, делились свежими впечатлениями о виртуальной реальности. Шлемы прижились. В клинике уже четвертую неделю колыхалось благодарное и сытое удовлетворение.

— Я на море была, — чирикала кадровичка. – Как вживую! Волны, чайки… А вы, Николай Семенович?

— Да я мячик гонял, — благодушно отвечал терапевт. – У меня все незатейливо.

— А вы, Сергей Иванович? Как выпускали пар?

— Не скажу, — буркнул седой и тучный рентгенолог. – При дамах не смею. – Он вдруг гадко подмигнул и мелко захрюкал.

Вошел главврач со шлемом в руке. Он встал перед собравшимися. Начмед сидел отдельно, наискосок, с выражением крайне строгим и огорченным.

Главврач прищурился, покачивая шлемом, как будто собирался сыграть партию в боулинг и выбирал мишень.

— Чей это шлем? – осведомился он наконец.

Ему ответили тревожным молчанием.

— Чей, повторяю?

Воцарилась уже мертвая тишина.

— Дмитрий Васильевич, — обратился главврач к начмеду. – Просветите коллектив.

— Вам не сказали, потому что думали, что это подразумевается само собой, — заговорил Дмитрий Васильевич. – Сюжеты ваших игр не являются тайной для руководства. Все, что вы сочиняете, пишется и может быть выведено на экран.

— О господи, — вздохнул рентгенолог.

— И я повторяю вслед за Егором Ипатьевичем, — продолжил начмед. – Чей это шлем?

— У меня был очень тяжелый день, — сказал главврач. – Я вел исключительно трудные переговоры о снижении арендной платы. Это напрямую касается ваших заработков. Я устал и решил развеяться. Пошел в рекреацию и перепутал шлем. Просто ошибся, понимаете? Надел, включил и увидел. Может быть, хозяин все же признается?

— Это не мой, — пискнула кадровичка.

— Я знаю, Вера Сергеевна. Никто на вас и не думает. Так чей же?

Сотрудники начали переглядываться и преувеличенно пожимать плечами.

— Хорошо, — зловеще молвил главврач. – Дмитрий Васильевич! Выводите содержимое на экран.

С готовностью чуть большей, чем приличествовало, начмед наладил проектор. Он и свет погасил, хотя это не требовалось.

Сеанс начался.

Все увидели обычную квартиру: стены, пол, потолок. Диван и шкаф. Стол и стулья. Внезапно из коридора, из-за угла, вырулил Егор Ипатьевич. Он двигался на четвереньках и имел не то собачье, не то кошачье туловище. Полосатый хвост стоял трубой.

С небес опустилась длань.

— Хороший, хороший Егор Ипатьевич, — заворковал умышленно искаженный голос. – Очень хороший!

Рука принялась гладить Егора Ипатьевича и почесывать ему короткую шею. Следом вышел и начмед, представший в похожей животной версии.

— И Дмитрий Васильевич очень хороший, — курлыкнул голос. – Хороший, хороший Дмитрий Васильевич!

Главврач и начмед принялись тереться о тренировочную в лампасе ногу.

— Кто сегодня нассал? – добродушно осведомился голос. – Кто сейчас жрать не получит? Плохие, плохие Егор Ипатьевич и Дмитрий Васильевич!

Главврач внезапно сверкнул глазами и вцепился зубами в голень. Кусь!

— Ты что? – ахнул голос. – Ах ты, сука! Кто тебе разрешил делать кусь? Поджопник тебе, зараза!

Появился тапок. Егор Ипатьевич заработал звучный пинок и полетел через комнату.

— А ты что смотришь? – обратился голос к Дмитрию Васильевичу.

Экран погас.

Главврач обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Такие дела, — проговорил он тихо. – Я жду. Никто не признается?

Сотрудники вжались в кресла и смотрели в пол.

— Хорошо. Шлемы пронумерованы. Вы все расписывались. Мы поднимем ведомость и выясним.

— Егор Ипатьевич, это эндокринолога шлем, — пролепетала кадровичка.

— Вот как? И где эндокринолог? Не вижу его.

Начмед немного сгорбился, принимая стойку.

— Его сегодня нет. Он позвонил и сказал, что заболел. У него что-то с ногой.

 

(c) июнь 2020

Катюша

Нет, благодарю, я некурящий. Знаете, гражданин следователь, скажу вам начистоту. Вы ждете каких-то признаний, а мне не вполне понятно, за что меня скрутили. Но я наслышан о позорном свойстве интеллигентных людей доносить на себя и самостоятельно плести для себя паутину. Уж не знаю, подпадаю ли я под такую категорию и насколько интеллигентный, но книжки читаю. Потому я чистосердечно признаюсь в том, что меня гнетет. Опять же, может быть, станет полегче. Я не ведаю за собой других общественно значимых прегрешений и расскажу о единственном возможном.

Месяц назад ваш покорный слуга отмечал — как и вы, надеюсь – общенародный священный праздник День Победы. Отмечал в том смысле, что сознавал: вот он, собственно говоря, наступил. Во мне уже выработалось преступное, по всей вероятности, убеждение в полной деградации этого некогда светлого торжества. Я имею в виду соответствующие мероприятия – как общегосударственные, так и частные. Смотреть и слушать все это стало решительно невыносимо, но у меня есть дурная привычка держать телевизор включенным. Я не выношу тишины. Пусть бормочет и бредит. К вечеру мое подсознание уже обкушалось до кислого рефлюкса, и я собрался выключить, но там вдруг запели «Катюшу». Это было целое представление, и до того необычное, что я решил досмотреть.

Вы государственный человек и наверняка знаете эту программу. Ее ведут гладкие прохиндеи с бешеными глазами и змеиным запасом ядовитой слюны. Может быть, видели? Нет? Ну, я расскажу. Вся эта хищная свора сидела за прозрачным столом и улыбалась во всю пасть, а стены студии были сплошь увешаны экранами с поясными изображениями героев. Старцы и старицы запевали поочередно, а дальше студия остервенело била в ладоши и подхватывала припев. Или рефрен, черт его разберет. «Выходила на берег Катюша». Веселье нарастало волнами: соло – припев, соло – припев. На втором куплете ведущие принялись дирижировать и подмигивать друг другу. Старички старались, были предельно серьезны и выводили дребезжащими голосами: «Расцветали яблони и груши… На высокий берег на крутой». Они сдвигали мохнатые брови, моргали слезящимися глазами, напрягали шейные жилы. Представьте картину: штук пять или шесть развеселых гиен в полный рост – и сотня развалин, обрезанных под ордена. Тут-то во мне и совершилось непотребство. Ничего крамольного не желая, помимо сознательной воли, я мысленно дорисовал им ножки. Короткие. Торс неподвижный, лицо как поющая маска – сами понимаете, паркинсонизм, а самоварные ножки приплясывают как бы отдельно на радость студии и ее хозяевам. Хорошо! Матрешечный визг, шакалы рукоплещут и раскачиваются, а престарелая ассамблея послушно сучит конечностями и повинуется, как ее приучили за долгую непростую жизнь. Все они, за исключением дирижеров, пляшут вприсядку, несмотря на тотальный артрит. Я им, конечно, сочувствовал в меру личных душевных способностей. Да что стыдиться – сильно жалел. Рисовал себе похожее действо в будущем, где, по причине его государственной важности, запоют уже не старички, а их бессмертные эмалевые портреты. Думаю, современные технологии позволят им открывать рты.

Вы скажете, что ничего подобного не было и все это плод моей грязной фантазии. Согласен. Я же не снимаю с себя ответственность. Вам хочется каких-то объяснений – я и выворачиваю карманы. Чем богат. Беда в том, что эта воображаемая картина приклеилась и дальше я шагу не мог без нее ступить. Вы уж не обижайтесь, но даже сейчас представляю, как и вы пляшете ножками там, у себя под столом. Ведь вы ничего такого не делаете? Мне не видно. Да, я догадываюсь, что еще сам попляшу. Прошу извинить. Продолжу: стоило мне выйти на улицу, как все в моем умозрении пускались в пляс – пешеходы, водители, пассажиры, дворники, продавцы, ваши подручные. Плясали мои сослуживцы, родственники; плясали руководители страны и деятели науки. Чума не обошла стороной давно умерших классиков отечественной литературы; она распространилась на произведения скульптуры, живописи и даже архитектуры. Везде Кривые беспокойные ножки как несущая конструкция для серьезных и вдохновенных лиц мерещились мне везде. У меня нарушился сон, потому что они мне снились. Пропал аппетит, потому что я и сам ловил себя на том, что приплясываю за едой. Разговаривая с кем-нибудь по службе или просто так, я машинально чертил на первом попавшемся листке таких же уродцев. Начал принимать успокаивающие таблетки, но танцы никуда не исчезли и только замедлились. Они стали более плавными, приблизившись не то к балетным, не то к гимнастическим.

Вот так я и очутился в том тире. Пошел прогуляться по парку. Шел и смотрел себе под ноги, чтобы не видеть толпу, которая медленно и с улыбкой выписывала кренделя. Тир стоял на отшибе, и я, естественно, непроизвольно к нему подался. Купил десять пулек. И с первого попадания понял, что пропал: фигурки были в точности такими, какие мне представлялись. Кувыркаясь и опрокидываясь, они смешно сучили ножками. Говорят, что раньше там фигурировали разные империалисты и недруги нашего государства, всякие кулаки и буржуи, ковбои, Иосип Броз Тито и прочая сволота. Я перестал дышать. Не помню, как уложил первые десять – знаю только, что ни разу не промахнулся. Взял еще пулек. И еще. Заслужил призовую игру. Выиграл плюшевого медведя, он сучил ножками. Полез за бумажником, и тут меня взяли за плечо. То есть за локти. И за все остальное. Я по-прежнему не понимаю, гражданин следователь, за что еще конкретно меня схватили, но чувствую, что заслужил, и глубоко раскаиваюсь. Надеюсь, вы удовлетворены? Что, простите? Выделите в отдельное дело? А за какие же тогда грехи… Погодите минуточку… Хорошо, я все понял, я не буду буянить и чинить препятствия. Только верните шнурки, а то у меня обувь сваливается, когда я… ну, вы уже поняли.

 

(c) май 2020

Иосип и Иван Иванович

Они воспринимались как одно целое и на афишах значились под общим сценическим псевдонимом «Четыре И».

Иосип выступал в амплуа классического клоуна: рыжая грива, нездоровый румянец, накладной красный нос, безобразная багровая пасть, желтый жилет, полосатые брюки и огромные лакированные штиблеты.

Иван Иванович был мутант. В нем, собственно, не всегда признавали и человека. Он имел форму бородавчатого шара с тонкими ножками и ручками. На верхнем полюсе сферы бугрилась выпуклость, которая означала голову: расползшиеся щеки, две мохнатые ноздри, свиные глазки и условный лоб. Шеи не было.

Их первый выход оставался неизменным: Иосип тискал концертино, а Иван Иванович колесил вокруг и басом распевал какую-то дичь. Удивительные дела: никто впоследствии не мог пересказать содержания его песни, сохраняя притом впечатление о некой смысловой нагрузке.

Они были ветеранами сцены – арены, неизвестными широкому зрителю. Уж не один десяток лет эта пара выступала на закрытом увеселительном скотстве сперва для партийных начальников, потом для бандитов и наконец – для тех, что возникли после слияния первых и вторых. Почему так сложилось, никто толком не знал. Вернее, некоторые знали, благо сами все и устроили, но помалкивали. Афиши с цирковыми программами рассылались по секретным каналам в кабинеты, дачи, особняки и замки. В секретных маленьких шапито возникали аншлаги. Представления обычно давались между охотой и баней, иногда – после охоты и бани, а в редких случаях – и в бане, и на охоте.

Программа всегда заканчивалась свальным грехом с участием труппы и зрителей. А клоунада, хлеб Иосипа с Иваном Ивановичем, этот грех предваряла и разогревала публику всякими номерами, гнусность которых нарастала геометрически.

Все это знали, все именно за этим шли в шапито и в предвкушении пускали слюни, как только Иван Иванович затягивал под гармошку свою белиберду. Показав пару акробатических этюдов, партнеры переходили к сюжетным номерам. Сначала они отдавали дань традиции: Иосип выпивал огромную бутылку с надписью «сорок градусов» и орошал зал слезными струями, а Иван Иванович коварно колол его чудовищной булавкой. Затем, когда завершался вводный стриптиз в исполнении олимпийских чемпионов и чемпионок, дуэт его пародировал, и тут, конечно, Ивану Ивановичу не находилось равных. В конце же представления оба вступали в полноценные брачные отношения, смешно подражая мелким супружеским распрям.

А под утро Иосип и Иван Иванович возвращались в каморку, полученную за выслугу лет, купались в чугунной ванне и грустно проедали гонорар. Жили они скромно, так являлись государственными людьми – фигурами подневольными, преждевременно переведенными в бессрочный и безнадежный резерв до востребования.

Оба они, будучи кадровыми офицерами безопасности, пострадали при ликвидации чрезвычайного секретного происшествия. Суть последнего осталась для них тайной. Давным-давно обоих отправили в некий очаг. После этого Иосип сделался полным дураком, а Иван Иванович в придачу стал таким, как сказано выше.

Звали их, конечно, иначе.

Долго думали, как с ними быть. В итоге пристроили в культурно-развлекательный отдел, благо в анкетах поминались музыкальные и вокальные наклонности, после чего приспособили к цирковому обслуживанию чинов.

Но их геройское прошлое не забыли. О нем и размышлял полковник госбезопасности Бобров, когда поднимался по лестнице в их скромное казенное жилище. Шагая, Бобров обнимал два внушительных пакета. Из одного торчали горлышки бутылок и свисала связка сосисок. Из другого выглядывал ананас.

Родное ведомство редко баловало ветеранов продовольственными наборами. К приходу Боброва отнеслись со всей посильной комитетской выдержкой. Иосип принял дары, а слабосильный Иван Иванович с серьезным видом закатился в огромное кресло с умышленно продавленной под его форму ямой. Там он сцепил на экваторе пуза ручки и приоткрыл слюнявый рот.

— Грешен, каюсь, не проявлял по занятости подобающего участия, — повинился квадратный Бобров, снимая в прихожей шляпу и просторный плащ.

Он пригладил русые волосы и с бодрой улыбкой вошел в гостиную, где поначалу как бы растерялся, но быстро сообразил подсесть к столу. Яства выставили, вывалили, высыпали, так что замурзанной скатерти стало не видно. Иосип расставил чайные чашки с цветочками, Бобров без промедления разлил армянский коньяк.

Иван Иванович смотрел не мигая.

Выпили по первой и сразу же по второй. Порозовевший Иосип ударил в ладоши, сорвал целлофан со свекольного салата, погрузил в него ложку. Бобров одобрительно закивал.

— Ешьте, товарищи, — призвал он.

Иван Иванович поел. Пока он этим занимался, отвернулся даже Иосип, а Бобров подумал о полной беспомощности медицины катастроф. Он явился с деликатным поручением и счел правильным подготовить почву, навести мосты, укрепить контакт.

— Сколько же лет прошло? – воскликнул он с деланным недоумением. – Ведь кажется, будто было только вчера. Я бы с удовольствием еще раз послушал, товарищ Иосип, про тот проклятый очаг. Ведь вы наши герои, и слава тех дней никогда не смолкнет.

Но ответил ему не Иосип, а Иван Иванович: запел. Исполнял он все то же, что и всегда на арене. Бобров с удивлением обнаружил, что слышал эту песню неоднократно, однако ни разу не уловил, что речь в ней идет как раз о пресловутом подвиге. Вблизи, в интимной обстановке, он разобрал отдельные слова.

Иосип, сидевший с тупым лицом, дослушал до конца, а дальше заговорил сам.

Речь его была примитивна и отрывиста. Лес. Взрыв. Темная ночь, детская кроватка. Прожектор, который осторожно шарил по дымящимся пригоркам. Зеленые существа, запах хлорки, автоматные очереди. Огонь на себя. Разгерметизация. Молоко за вредность. Ящик водки. Подземный стационар и угрюмые медики в противочумных костюмах. Далекие крики: «Пидарасы, всех под суд!»

— Кошмар, кошмар, — сочувственно качал головой Бобров.

Они выпили по шестой, и он перешел к сути дела.

— Рад сообщить вам, товарищи, что ваше заточение, ваше прозябание кончилось, — объявил Бобров.

Иосип внимал ему по-прежнему невыразительно. Иван Иванович перестал жевать. Ломоть ананаса свисал у него изо рта, как плавленые часы на картине Дали.

— Вам предстоит зарубежная гастроль. В Англии. Выступать, как обычно, вы будете не для широких слоев. Это закрытое мероприятие для обеих палат – общин и лордов. Ну, то есть все как здесь, но только там. Согласитесь, что в Англии тоже живые люди. Будет присутствовать кабинет министров, пожалуют члены королевской семьи. Наши отношения желают лучшего, и требуется разрядка. Для которой не сыскать кандидатуры лучше вашей. Родина ждет, товарищи.

Иван Иванович икнул.

— Не исключается приезд самой королевы, — задушевно шепнул Бобров.

Иосип встал. Иван Иванович, глядя на него, попытался сделать то же самое, но после выпитого не справился с креслом.

— Служим Отечеству, — отчеканил Иосип.

— Вот и славно! – Бобров пристукнул кулаком по столу. Подпрыгнули апельсины, звякнули вилки. – Мы знали, что не ошибемся. Что ж, тогда не буду больше утомлять вас присутствием. Вы получите инструкции непосредственно перед отъездом…

Он встал и лучезарно улыбнулся. Аккуратно придвинул стул, щелкнул из почтения к инвалидам каблуками и направился к выходу, но вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Чуть не забыл! – Бобров сунул руку в карман пиджака и вынул металлическую коробочку. – Насколько я помню, у вас есть замечательный номер со слезами, которыми вы поливаете зрителей. Я сам смеялся до слез. Государство доверяет вам ответственное дело. Здесь пузырек. Перед выступлением добавьте его содержимое в вашу жидкость. Открывайте в перчатках и постарайтесь не вдохнуть. И еще постарайтесь обрызгать британское руководство, а если повезет – и ее величество.

Он замолчал и впился в обоих взглядом. Из Боброва улетучилось всякое добродушие. Рот улыбался, зато глаза сделались ледяными.

— Это особенный номер с сюрпризом, — объяснил Бобров, снова полез в карман и вынул сложенную вчетверо афишку. Расправил. – Вас называют «Четыре И», а тут специально для англичан сделали перевод: «For Y». Это каламбур. Искаженное «For you», что означает «Для вас, от всей души». «For» и «four», четверка, читаются одинаково. Улавливаете соль? – спросил он с жалостью, видя полное непонимание на лицах двух идиотов.

Иосип и Иван Иванович переглянулись, не зная, что сказать.

— Место проведения операции? – молодцевато осведомился Иосип.

— Заштатный городишко, Солсбери, — махнул рукой Бобров. – Там состоится какой-то фестиваль английской песни и пляски. А может быть, юбилей или богослужение – это неважно. Главное, они все туда съедутся. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в абсолютной секретности этого поручения.

Тут уж Иван Иванович таки выкатился из кресла, чтобы по-военному щелкнуть шлепанцами, а глаза Иосипа стали сперва просто оловянными, а потом пуговичными.

Бобров залихватски, с кривой усмешкой, подбросил на ладони и поймал коробочку. Со стуком поставил ее на стол.

— Не подведите, ветераны, — бросил он и на сей раз удалился уже совсем.

Притихшие Иосип и Иван Иванович уставились на коробочку. Иван Иванович подкатился к товарищу бочком, обнял за талию и тихо затянул привычную песню. Других он или не знал, или по нездоровью забыл. Иосип одернул вытянутую майку. Проведя рукой по лицу, он обнаружил, что шишковатый нос так и сидел, где его прицепили. Память все чаще подводила Иосипа.

— Это наш звездный час, — проговорил он хрипло. – Понимаешь, Иван, о чем я?

— А как же, — неожиданно внятно откликнулся Иван Иванович.

И они еще долго сидели за столом. Пили сначала чокаясь, потом не чокаясь, дальше просто из горла – пока не забылись горячечным сном, не меняя поз и застывшего выражения лиц.

 

***

 

— Суки! Сволочи! Гниды, сгною, достану из-под земли, зажарю и четвертую!

— Товарищ генерал…

— Молчать! Отвечать! Кто их допустил? Кто разрешил?

— Товарищ генерал, вы сами…

— Молчать!… Как упустили? Как вышло, что они сбежали? Как добрались до МИ-5?

— Товарищ…

— Молчать!..

— Они считались полными дебилами, проходили по расходной статье…

— Вот, значит, каковы ваши дебилы?

— Товарищ генерал, в иной ситуации даже дебил сбежит…

— На весь мир! На весь мир ославят теперь!

— Товарищ генерал, разрешите исправить и загладить…

— Найти! Связать! Сжечь в печке!

— Товарищ генерал, будет исполнено. Найдем. Достанем. Накажем показательно. У нас уже есть на примете…

— Такие же, да? Других вы не держите?

— Никак нет, товарищ генерал. Вот эти уже полные дегенераты. Им уже выписали командировку, они вылетают завтра…

— Смотри, полковник. По тебе плачет трибунал. Молись, чтобы вернулись. Если окажется, что не полные – не обессудь…

 

© май 2020

 

Концерт на карантине

Пищевая цепочка господина Лю

 

Евгении Дудник

Вводная: «Вот разные рыбы»

 

— Вот разные рыбы, — благожелательно отмечал господин Лю, шествуя через рынок. – Вот разные крабы. Вот разные гады, благоухание которых пленяет…

Мутноглазые рыбы подрагивали в корзинах, неуклюжие крабы норовили слинять. Их попытки были смехотворны! Господин Лю смеялся от души.

Гады уже никуда не спешили, они скворчали на гигантских жаровнях. Повара ловко подхватывали их шумовками, подбрасывали, жонглировали ими и выдыхали огонь, который ровно обжаривал гадов.

Рынок уже не просто гудел, а местами визжал – так вырываются из-под крышки струи раскаленного пара.

Господин Лю шел дальше.

— Воину, следующему Путем, нет дела до рыб, — провозглашал он негромко, но колебания воздуха достигали чутких ушей отдаленного Шаолиня, и тридцать тысяч мудрецов одобрительно кивали в ответ. – Нет ему дела и до жалких гадов.

Каждое слово господина Лю становилось загадкой.

— Вот жабы, мой господин! – воскликнул какой-то оборванец.

Лю коротко начертил в воздухе иероглиф, и глупец, устыдившись, умер на месте. Его немедленно уволокли в палатку, из которой доносились тяжелые удары вперемежку с хакающими и хекающими возгласами.

— Вот сколопендры, — приговаривал Лю, двигаясь дальше. – Вот панголины, тараканы, опарыши, аскариды, ежи и ехидны. Воин, сознание которого светло и чисто, пренебрежет ими.

Он достиг шатра, который стоял особняком. Шатер охранялся вооруженной народной милицией, но господина Лю пропустили беспрекословно как видного деятеля партии. Приказ о его аресте и расстреле за взяточничество надлежало исполнить через четыре дня.

Толстый торговец, владевший шатром, искренне умилился и обрадовался при виде Лю. Его хребет заходил ходуном. Цены на редкостные диковины, которыми он торговал для утонченных гурманов, были заоблачными.

— Ты знаешь, чего мне надобно, — кивнул господин Лю.

Тот угодливо осклабился и зашептал:

— Проследуйте внутрь, уважаемый товарищ. У меня свежие поступления из-за семи морей.

Он провел господина Лю в главное помещение, отделенное шторой. Там стояли клетки, из которых летели рычание, визг, шипение и нецензурная брань.

— Люди-Пауки, — шепнул торговец. – Женщины-Кошки…

Лю презрительно глянул на клетку с отвратительным молодым человеком в красно-синем костюме и маске. Из юноши тянулись клейкие сопли, а сам он застыл, готовый к прыжку.

— Специально для вас распоряжусь сварить его в поту Капитана Америки.

— Бэтмены, — коротко бросил господин Лю. – Мне нужны Бэтмены.

— Пожалуйте сюда. Их нынче целых двенадцать штук.

Коренастые, метрового роста Бэтмены мрачно глядели из высокой обезьяньей клетки. Некоторые висели на жердочке вниз головой.

Какое-то время Лю стоял, прикидывая и выбирая.

— Мне вон того, упитанного. Но…

Названный Бэтмен вдруг метнулся к прутьям, вцепился в них и яростно затряс, грязно сквернословя. Торговец просунул палку и ударил его по голове.

— Тихо сидеть! Но – что, уважаемый товарищ?

— Но только яйца. Отрежь и выстави на солнышко. Я вернусь за ними через два дня, когда подгниют.

— Он спаривался с Женщиной-Кошкой, товарищ.

— Вот как? Это меняет дело. Тогда через четыре.

— Вы пальчики оближете…

— Я их всегда облизываю…

И на душе господина Лю расцвели лотосы, венчавшие десять тысяч нефритовых столбов.

 

Стопудовое соглашение

 

Ане Пономаревой

Вводная: «Брачный контракт»

 

 

Гражданин был рослый и тучный, но едва виднелся за продуктовой тележкой.

— Карантин, соблюдайте дистанцию! – загремел репродуктор. – Не заходите за ограничительную черту!

Гражданин и его тележка заняли две разделительные черты.

И очередь не выдержала.

— С голодного острова!

— В могилу с собой унесет!

— Пихать в себя будет – и куда столько влезет?

— Тайга неогороженная! На всю деревню набрал!

Кто-то особенно въедливый наплевал на дистанцию, подскочил и ткнул пальцем в гору пакетов:

— Что это? Как это понимать, позвольте спросить?

Тучный гражданин побагровел и вытаращил глазки, похожие на перепелиные яйца.

— Это пуд соли! – пророкотал он, сунул руку за пазуху и потряс какой-то бумагой. – На, читай! Государственный, нотариально заверенный документ!

— Нет таких документов! – заартачился оппонент.

— Нет, есть! Надень очки и прочти! Брачный контракт! Я обязуюсь по нему съесть с моей дорогой супругой пуд соли!

Народ начал стягиваться.

— А это? – насмешливо осведомился кто-то. – Что же, гречневая каша у вас тоже в контракте прописана?

— Я же не буду есть пуд соли гольем! – воскликнул гражданин.

— Оно и видно, — подхватил третий. – Хороший контракт! Одних окорочков не счесть! Туалетную бумагу тоже солить изволите?

— Это соразмерно съеденному! – крикнул тот. – Из контракта следует…

— Что вы еще будете пить неупиваемую чашу, — продолжил четвертый. – Два ящика бухла!

Кольцо вокруг гражданина начало смыкаться.

— Галя! Галя! – заблажил гражданин, туго вращая головой на короткой шее.

К нему подъехала объемная женщина, тоже с тележкой, и всякие карантинные разграничения окончательно лишились смысла.

— И у нее пуд! – ахнул кто-то.

— Нас двое! – запальчиво огрызнулась она. – У нас брачный контракт!

Вперед шагнул не столько толстяк, сколько великан. Он быстро выдернул из пальцев гражданина брачный контракт и со змеиной улыбкой располовинил его.

— Развод, — объявил он сладким голосом.

И очередь дружно зааплодировала, а тут и репродуктор подоспел – он начал уведомлять, что в одни руки отпускается всего понемногу.

 

Наседка

 

Рае Сабуровой

Вводная: «И я по улице ходил»

 

— Дело вышло такое, — начал седой арестант лет двадцати четырех. – У меня во дворе есть клумба. Такая, знаете, самопальная, в автомобильной покрышке. Ну, сезон начался, пора высаживать незабудки, а я под замком. У нас на службе один баклан нарушил режим, сгонял на блядки в Рязанскую область. Всех под карантин. Что делать? Я маской прикрылся, захватил семена, выскочил. Дело уж за полночь было, стемнело давно. Только присел над клумбой – включили прожектор, подкатил матюгальник и давай на меня гавкать. Ну, зло взяло. По беспределу же полному! Я его сразу на Ютуб и залил. Попутал бес, не отрицаю, но сами понимаете…

— Понимаем, братское сердце, — закивали сокамерники. – Но ты парень резкий!

— С ментами иначе нельзя, — авторитетно заговорил второй, беззубый и матерый, годами не меньше тридцати. – Я уже четвертый раз чалюсь, а как бегал, так и буду бегать. Хер им в зубы, чтоб голова не качалась. Я их вообще на видео снимал минут десять, залез на крышу гаража. Они прямо осатанели. Ну а что? Мне воду отключили, толчок не работает. Вышел поссать. Тоже было темно, но луна и звезды. Как на ладони!

— Поссал бы так, — сказал кто-то.

— Зашквар это, — нахмурился урка. – Западло. Ты можешь ссать куда хочешь, если по жизни чушкарь, а я пацан правильный.

Третий рассказчик презрительно фыркнул. Это был иссохший полутруп лет девятнадцати, сплошь покрытый хипстерскими татуировками.

— Вы ночью шастали, а я ходил внаглую, средь бела дня! И не на сраном карантине, а с доказанным вирусом! Пять томов дела сшили, как анализ пришел! А я с детства люблю голубей. Вот и вышел степенно так – сперва в магазин, там все аж бледные стали, а после на лавочку, в скверик. Начал крошить батон…

— На кого?

— Не на кого, а кому. Голубям… Они и прилетели. Не, не голуби – вертолеты. Эпидемиологический спецназ ФСО. Накрыли меня сетью и понесли…

Повисло уважительное молчание.

— И я по улице ходил, — послышалось из угла.

Все разом повернулись и уставились на затюканного хмыря неопределенного возраста. Тот уже две недели помалкивал, ел у параши, вовсю пользовался всеобщим презрением. И вот неожиданно разинул вафельник.

— Ты? – прищурился авторитет.

— Ну да, я, — робко кивнул задрот.

— А по-моему, ты наседка. Что скажете, бродяги? Как по-вашему, может такой тихушник ходить по улице?

— Баклан он! – понеслись крики.

— Нет, олень!

— Под шконку его!

— Очень, очень подозрительный человек! Куму дует!

— Мочи его, бродяги! Всех уже по десять раз допросили, а этого не трогают!

Заскрежетала дверь камеры. На пороге нарисовался тюремщик в противочумном костюме.

— Гаврилов, на выход! – скомандовал он.

Заторканный хмырь, который уже сжался в своем кутке, медленно выпрямился и пошел на зов. Резиновая рука схватила его и поволокла прочь. Дверь лязгнула.

В камере снова примолкли.

— Вот увидите, он больше не вернется, — пообещал седой. – Мы его раскололи.

Но через два часа дверь снова распахнулась, и хмыря швырнули через порог. На нем не осталось живого места. Глаза заплыли, на голой груди багровели ожоги. Челюсть была свернута, зубы выбиты, руки и ноги сломаны. Гениталии раздулись и приобрели синюшный оттенок.

— Вот как оно повернулось, — тихо сказал кто-то.

Над хмырем склонились.

— Прости, брат, — повинился авторитет. – Твоя правда. Ошибка вышла. Прости нас, честных бродяг.

 

 

Исполнитель желаний

 

Елене Thegreat

Вводная: «Мой единорог»

 

— Вот так девочка и поправилась, — жизнерадостно сказала мама и захлопнула книжку. – Папа привел ей слона, потому что очень ее любил!

— А чем она болела? – прохрипела Любочка. – Тоже косоглазым говном?

— Тоже, — кивнула мама. – Так говорить нехорошо, больше не повторяй.

— А Николай Фомич говорит.

— Он взрослый, ему можно.

— У меня-то папы нет, — пригорюнилась Любочка.

— Есть, только он неизвестно где. Зато Николай Фомич с нами. Он, если нужно, приведет тебе и слона, и кого хочешь еще.

— Я не хочу слона, мне нужен единорог. Чтобы у меня был мой единорог.

— Что за фантазии? – озабоченно спросила мама и потрогала Любочке лоб. – Ты снова бредишь?

— Нет, я хочу! Хочу! Я читала, что он только по девочкам ходит!

— К девочкам, — машинально поправила мама. – Не надсаживай горлышко, тебе вредно. Поспи немного, а я подумаю, что тут можно поделать.

— Я его поцелую и стану принцессой, — сонно проговорила Любочка, и стало ясно, что это уже точно бред.

Она забылась тяжелым сном. Ей снились разные животные, большей частью неприятные. Среди них постоянно вертелся Николай Фомич. Потом животные растаяли, а он остался, и, когда Любочка проснулась, оказалось, что Николай Фомич и правда не снится, а стоит перед ней в резиновых перчатках и респираторе.

Рядом куталась в шаль раскрасневшаяся мама. Она вытирала губы.

— Вот! – прогудел из-под маски Николай Фомич. – Смотри, что я тебе принес! Это аппарат искусственного дыхания. Не каждый может себе позволить!

— Осталось доктора найти, — подсуетилась мама.

— Найдем, — уверенно сказал Николай Фомич. – В крайнем случае, попрошу Валеру.

— Он же шофер.

— Ну и что? Валера что угодно запустит, даже ракету. Между прочим, и доводилось…

— Мой единорог! – захрипела Любочка. – Где мой единорог?

— Вот же он, — осторожно улыбнулась мама.

— Это Николай Фомич!

— Он не просто Николай Фомич, а еще единорог. Ну, почти. Николай Фомич – единоросс. Так даже лучше. Хочешь стать принцессой – станешь! И целовать его не придется…

— Ну почему же, — протрубил Николай Фомич.

— Я сама его поцелую, — перебила мама. – Куда он захочет.

 

 

Опись имущества

 

Роману Мельникову

Вводная: «Сижу на диване, положив ноги на стул»

 

Пристав шагнул за порог и полной грудью вдохнул морозный осенний воздух. Он вышел налегке, чемодан с инструментами был у сержанта.

— Что там? – спросил сержант.

Пристав молча показал ему распечатку сообщений. Одно и то же значилось уже полтора месяца, изо дня в день, в ответ на все уведомления: «Сижу на диване, положив ноги на стул».

— Заело, — широко улыбнулся сержант.

— Все как обычно, — кивнул пристав. – Они такие умные на изоляции.

— Как вчерашний, да. «Считаю лично для себя недопустимым открывать дверь и подвергать судебных исполнителей опасности заражения».

Дальше оба шагали молча. Занятие успело им приесться, и обсуждать одно и то же по десять раз не хотелось.

Прибыв по адресу, для порядка позвонили. Из-за двери немедленно донесся далекий голос:

— Сижу на диване, положив ноги на стул!

— Понятно, — сказал пристав. – Значит, придется по-плохому.

Сержант распахнул чемодан, вынул болгарку и примерился. Металл завизжал, посыпались искры, закурился дымок. Дверь качнулась и стала заваливаться. Сержант и пристав подхватили ее, отставили в сторону и вошли в жилое помещение.

Внутри было шаром покати, то есть ровным счетом ничего. Ни в прихожей, ни в кухне – голые стены. В комнате оказалось побогаче, не без предметов роскоши: там стояли диван и стул, а на диване, положив на стул ноги, сидел гражданин с тупым лицом. Он держал в руках телефон и набивал очередное уведомление о своих действиях.

— Карантин, — пролепетал гражданин, не меняя выражения.

— Вы, уважаемый, изрядно задолжали государству и частным лицам, — объявил пристав. – Я вижу, что добра вы не цените. Что ж! Начинаем описывать имущество.

Сержант извлек бланк протокола. Пристав огляделся.

— Ну-с, из имущества мы имеем – что? Собственно диван и стул.

Он подступил к гражданину и нехорошо оскалился:

— Праздник кончился, Буратино! Папа Карло пришел…

Сержант в очередной раз сунулся в чемодан и вынул пилу. Провел по зубьям пальцем.

— Затупилась уже…

— Давай, а я его малость нагну.

Сержант завел пилу под седалище гражданина и чиркнул на пробу. Тот  вдруг истошно завизжал.

— Молчи, сволочь, — приказал пристав, а сержант принялся пилить.

Посыпались опилки, неплательщик продолжал визжать. Минут через пять его удалось отделить от дивана.

— Смотри, какие корни пустил, — восхитился пристав и погладил ровный пенек. – Давай теперь стул.

Они отпилили стул, а изолянта уложили на пол, на бок. Он остался лежать согнутый под прямым углом и уже тихо скулил. Пристав и сержант вынесли на улицу сначала диван, потом стул. Следом, немного подумав, и дверь. Вызвали эвакуатор и стали ждать.

 

Последний специалист

 

Сергею Сырову

Вводная: «Котик ожил»

 

Давным-давно. Год 2019

 

Ветеринар вышел из операционной пошатываясь, срывая перчатки и маску.

— Водки, — распорядился он коротко.

А по клинике уже полетели восторженные, отчасти недоверчивые вопли:

— Ожил! Котик ожил! Хозяева, не плачьте! Он ожил! Им занимался маг и волшебник! Воистину, кудесник, не имеющий равных!…

Ветеринар изнеможенно привалился к стене и сполз на пол. Ему уже принесли.

 

Наши дни. Год 202…

 

— Сейчас с вами будут говорить, — важно сказал телефон.

Ветеринар стоял у окна и мрачно смотрел на костры. Связь была паршивой, но в этом случае почему-то лучше обычной. Двор пересекли какие-то тени. Один оседлал другого и с гиканьем погонял. В далекой дали завывали сирены.

— Это вы оживили котика? – спросил телефон строже.

— Был такой случай…

— Не смейте никуда выходить. Ждите дома, за вами приедут. Это дело государственной важности. Нет, планетарной.

Ветеринар опустился на диван и стал ждать. Лампа мигала. По лестнице кто-то спускался; донеслись глухие удары, короткие крики. В дверь позвонили через десять минут.

Осунувшийся, небритый, в растянутых трениках он подошел и безнадежно отворил. На пороге сверкал орденами полковник.

— Следуйте за мной, — приказал он. – Машина ждет.

— Машина? – поразился ветеринар. – Откуда? И что случилось?

— Вы – последний медик в стране. Последний медик для Первого лица. Оно заболело. В бункер просочились фекально-оральные воды из инфекционного госпиталя.

— Но я ветеринар!

— Тем лучше! Раз вы последний, вас ждет головокружительная карьера. А еще сильнее ждет депутатский корпус, который уже месяц работает удаленно и не подает признаков жизни. Только сохраните лицо.

— Но почему?..

— Потому что котик ожил! – заорал военный, округляя глаза. – Мы в курсе! Хватит болтать, ступайте за мной!

Стоявший у подъезда лимузин аж трясся от нетерпения. Ветеринар заполз в салон, не веря глазам. Громыхали разрывы чего-то. По асфальту стелился дым, смешанный с туманом и чем-то еще. Шагах в пятидесяти прошествовала длинная фигура в балахоне и с косой на плече.

Лимузин сорвался с места и под воронье карканье вылетел на изрытый воронками проспект. Патрули расступались, потому что полковник без умолку орал в рацию:

— Код «Котик ожил»! Код «Котик ожил»!

— Не знаю, справлюсь ли я, — затравленно пролепетал ветеринар. – Такая ответственность…

Полковник развернулся к нему с переднего сиденья.

— Но котик-то ожил!

По прибытии на место ветеринара раздели, просветили лучами, провели комплексное полостное обследование. В него вонзилось двадцать игл, ему ввели полкило вакцин и сывороток. С него взяли пять подписок о молчании под страхом пулемета и отпечатки пальцев. В отдельной комнате заставили подрочить на случай непроизвольного благоговейного возбуждения. Потом отвели к пациенту и окружили в звании не ниже генерала-полковника.

Ветеринар пощупал пульс, поднял веки.

— Ну? – подались к нему строем.

Он профессионально вздохнул и отступил от стола.

— Что ж, на данный момент я могу сказать следующее. Котик-то ожил….

 

Термоизоляция

 

Льву Холоднокровному

Вводная: «Трудности сурдоперевода»

 

Миша и Слава были дружинниками, но моровое поветрие перевело их в волонтеров и обязало помогать престарелым. В опорном пункте им выдали адрес и наказали купить все нужное: крупу, консервы, какие-нибудь лекарства.

— Что конкретно купить-то?

— Вот навестите и выясните.

— А позвонить и спросить нельзя?

— Нельзя. Бабка глухонемая. И ведьма вдобавок, как поговаривают. Никто из соседей не желает с ней знаться.

Миша и Слава встали на моноколеса и покатили в адрес. Оба имели довольно зловещий вид на пустынном проспекте. Прибыв на место, они долго трезвонили в домофон. Им не хотели отпирать, но в итоге пришлось, когда Миша назвался дезинфектором и пригрозил очередному квартиросъемщику виселицей.

Они поднялись на третий этаж. Звонить не стали – бесполезно. Слава принялся бить ногой, и дверь, на Славу не рассчитанная, заходила ходуном. Это подействовало, бабка мгновенно откликнулась. На пороге и в самом деле нарисовалась ведьма, какую показывают в детских фильмах. Дряхлая, горбатая, нос крючком, на подбородке бородавка, платок завязан узлом на лбу. В руке был ухват, а об ноги терся жилистый черный кот.

— Добрый день! – крикнул Миша бессмысленно громко. – Что вам купить, бабуля?

Очевидно, старуха разобрала сказанное по губам. Она принялась жестикулировать. Волонтеры переглянулись.

— Трудности сурдоперевода, — вздохнул Слава. – Что это она изображает?

— Раз она ведьма, то похоже на летучую мышь. Вот это тебе надобно, бабуля? – Миша принялся хлопать руками, как крыльями.

— Вот откуда зараза пошла, — кивнул Слава. – А мы все валим на китайцев.

Бабка пришла в исступление и стала приседать.

— Жабу? – догадался Миша. Он присел на корточки и запрыгал по лестничной площадке. – Такую, правильно?

Старуха выпрямилась, сколько могла, и на миг застыла. Вдруг лицо ее стало масляным, беззубый рот растянулся в улыбке. Она усердно закивала, посторонилась и сделала приглашающий жест.

— Нет, нам нельзя, — покачал головой Слава и показал на свою маску.

Ведьма не унималась. Хуже того: вцепилась в его рукав и потащила в прихожую. Слава невольно шагнул и оцепенел. Внутри все было шоколадным: стены, пол, потолок.

Следом вошел и Миша. Дверь тут же захлопнулась сама собой. Ведьма стала пятиться, продолжая кивать и приманивая волонтеров согнутым пальцем.

— Да ведь это шоколадный домик, — поразился Миша. – Я в детстве мечтал о таком!

Все прояснилось в кухне. Там дышала жаром огромная печь, но не деревенская, а больше плита из тех, какие можно встретить в старых квартирах. Булькал котел. Под потолком висели гроздьями сушеные ящерицы, нетопыри, змеи, крысы и да, действительно – жабы. Ведьма торжествующе взвизгнула и взяла из угла большую лопату. Сдвигая мохнатые брови, она принялась тоненько выть и кивать на нее, приглашая сесть.

— Как же, мы сядем, а она нас зажарит, — усмехнулся Слава.

— Бабушка! – сказал Миша. – Ты покажи нам, как сесть-то!

Он произнес это настолько выразительно, что ведьма поняла. Досадливо махнув рукой, она уселась на лопату, обхватила колени и выжидающе, с терпеливым укором воззрилась на волонтеров. Слава схватил лопату и всадил ведьму в печь. Полетели искры, повалил черный дым, в печи затрещало. Заухал потайной филин. Кот заорал и принялся нарезать круги по кухне.

Миша вынул из кармана мобильник, набрал номер опорного пункта.

— Нам пришлось кремировать источник заразы, — доложил он. – Особо опасный вирусоноситель.

— Как, снова? – устало спросили на другом конце. – Вы, знаете ли, не первые. Послушайте, это хорошая инициатива, но она еще не санкционирована.

 

 

 

На посошок

 

Алексу Сальникову

Вводная: «Лихой конец»

 

Не первой молодости супружеская чета смотрела на администратора собачьим взглядом. Они прорвались правдами и неправдами, миновав санитарно-полицейское оцепление, полосатые ленты и грозные объявления.

— Мы же закрыты, — выгнул бровь администратор Бюро Ритуальных Увеселений. – У нас карантин.

— Мы знаем, — проскулила чета. – Но в виде исключения! Наши родители – заслуженные работники культуры. Это плоть от плоти ваши люди. Они несли радость. Они выступали на юбилеях и утренниках, их сценические псевдонимы – Пипа и Пуп. Возможно, вы даже их знаете…

— Не имею чести.

— Они даже пробовались в «Аншлаг» и «Кривое зеркало»! Но их не взяли…

— Даже туда? Это сомнительная рекомендация.

— Обычная человеческая неблагодарность. Они смотрели все передачи! Вот уже много лет садились бок о бок, брались за руки и от души смеялись. Помогите проводить их по заслугам! Они герои развлекательного труда…

Администратор поскреб переносицу.

— Мы больше по части застолий, а тут… Для детей у нас имеются Джейсон и Фредди, но для людей преклонных лет… Да нас туда и не пустят. Они, насколько я понял, тоже изолированы?

— Какое там, — махнул рукой супруг. – Палата, конечно, отдельная, но на искусственную вентиляцию – очередь. Им написали на ладошках номера. Они не дотянут. Пройти можно запросто, в эту больницу пускают всех! Им даже диагноз поставили «пневмония» — и все.

— А мы уж не поскупимся, — пообещала супруга.

Администратор крепко задумался.

— Пипа и Пуп, говорите? «Аншлаг»? Такие персоны, конечно, заслуживают бодрого прощания. Оно должно им запомниться на всю оставшуюся жизнь. Полагаю, тут лучше всего подойдет Лихой Конец.

— Это что?

— Это кто. Наш сотрудник. У него такой сценический псевдоним.

— И дорого берет?

— Недешево. Но у него почасовая оплата, а в вашем случае, как я понял, речь о часах не идет…

 

***

Пипа и Пуп лежали в постелях и тяжело дышали. В носы им были вставлены канюли. Оба из последних сил простерли морщинистые руки и сплели пальцы.

— Я всегда тебя любил, Пипа, — прохрипел Пуп.

— И я тебя любила, Пуп, — прошелестела Пипа.

— Нам уж с тобой недолго осталось…

— Мы прожили хорошую жизнь. Нам есть, что вспомнить.

— Есть, Пипа. Помнишь, как он упал на гвоздь?

— Помню. Не смеши меня, мне трудно дышать…

Дверь в палату распахнулась. В проеме возник дюжий громила в ковбойской шляпе и сапогах со шпорами. На поясе с обоих боков висели огромные револьверы. Из-за пояса торчала кривая сабля, за плечами расцветали воздушные шары. Лихой Конец выдул гигантский жвачный пузырь и смешно его лопнул. Из потайных пипеток брызнули слезы, и струи выгнулись дугой. Лихой Конец упер руки в боки и чуть прогнулся в талии назад.

— Ахха-ха-ха! – загремел он. – Ах-ха-ха-ха!

 

Печать Зверя

 

Алине Оськиной

Вводная: «Надоело мне готовить»

 

На двенадцатый день бессрочной изоляции Капитолина произнесла роковые слова:

— Надоело мне готовить!

Василий был не дурак и сразу понял, что катастрофа при дверях. Капитолина бунтовала редко, но если такое случалось, то полагалось беспрекословно ложиться ногами к вспышке. Сам Василий пользовался всеми преимуществами государственного человека и ежедневно патрулировал улицы. Всем, кто осмеливался высунуться из норы, он с удовольствием демонстрировал разные виды на зимовье раков – от удаленных, штрафных, до ракурсов с эффектом присутствия в форме пиздюлей.

Поспешно сожрав утреннюю яичницу, он выкатился вон.

К ночи явился во всеоружии.

— Пляши, Капитолина, — оскалился он. – Ликуй. Нынче у нас будет секс.

Та обомлела. Тяготы государственной службы давно исключили это блюдо из семейного меню. Ужин, который приготовила Капитолина, она опрометчиво сочла последним, но после такой новости заколебалась.

Приготовления растянулись минут на пять. Это время было израсходовано на душ, а последние четыре минуты Василий просидел на толчке.

Затем состоялся сам процесс.

— Ох! – потрясенно выдохнула Капитолина через секунду. – Как будто это и не ты! Что у тебя там такое?

— Получил электронный пропуск, — довольно улыбнулся Василий. – Мне не надобно, но ради тебя – пожалуйста.

Капитолина выкатилась из-под него.

— Как – пропуск?

— Шар. Капля. Загнал под шкуру для остроты ощущений. Это микрочип.

— А почему все так быстро? Почему уже все?

— Так пропуск только на два выхода, оба и отгулял. Раз-два. Но ты не горюй! Он еще пишет домашнее видео. Будем смотреть и пересматривать.

— А кто еще будет смотреть? – подозрительно спросила Капитолина.

Василий, застигнутый врасплох, наморщил лоб.

— Где примут сигнал, там и посмотрят. Кому положено.

— И что они там увидят?

Василий задумался уже крепко, но скоро его лоб разгладился, и он просиял.

– Достроят общую картину для лучшего понимания ситуации!

 

Параллельная реальность

 

Валико Половинкину

Вводная «Синяя вечность»

 

Вызов на «синюю вечность» поступил в пять утра, когда эпидбригада совсем измудохалась.

— Что-что? – переспросил фельдшер.

— Синяя вечность, — раздраженно повторил диспетчер. – Мне так сказали. Добавили, что очень плохо – и все. Отключились.

— А мы при чем? Мы в инфекционную возим.

— А при том, что только что вышел приказ любое заболевание считать инфекционным.

— Ну, принято, — вздохнул фельдшер и обратился к доктору: — Синяя вечность!

Тот повел себя непонятно: промолчал и нахмурился. Фельдшер принялся рассуждать вслух:

— Не иначе, галлюцинации, или напились до синевы. Хоть какое-то разнообразие!

— Не торопись, — буркнул доктор. – Возможно, это как раз по теме.

— Где же тут тема?

Тот снова помолчал. Потом заговорил:

— Ладно, расскажу. Ни с кем не хотел делиться, за психа примут. Но раз такое дело – слушай. Я ведь переболел, ты в курсе?

— Ну да, а как же.

— Лежал в реанимации. Умер там. Потом оживили. Тоже в курсе?

— Я же первым поздравил! Стакан поднес…

— А, точно. Память ни к черту. Правильно говорят, что эта зараза по мозгам бьет. Ну так вот. Я, как помер, вышел из тела. Не перебивай. Вдруг стало легко, приятно и совершенно ничего не жаль. Я парил под потолком, а труп лежал на столе. Мне до него не было ни малейшего дела, но я все видел и слышал. Как они бегали там, суетились, проводили мероприятия. Меня другое разволновало: вечность – она, оказывается, синяя! Как море или небо, но только намного лучше. Я прямо в дикое возбуждение пришел, захотелось всем рассказать, чтобы все поняли. Ору им с потолка: дебилы! вечность-то синяя! вы там не знаете ни хрена, а я вам скажу, потому что это очень важно! И хорошо мне сразу быть перестало, раз им не слышно. Я взбесился – думал, лопну. Только нечему было лопаться. Парю над ними и визжу: вечность – синяя! вечность – синяя! И чувствую, рядом кто-то. Слева и справа. Покосился туда-сюда, а это демон и ангел. Недоуменно так смотрят и хором говорят: ну да, она синяя, и что? Полетели отсюда, у нас впереди много важных дел. А у меня заело. Какие могут быть дела, если вечность синяя? Ангел и демон покружили немного вокруг, а потом махнули руками. Да иди ты, сказали. Залипай на свою вечность. Ну, я дыхание – или что там у меня было – перевел и давай снова орать. А коллеги уже подогнали дефибриллятор, уже нацелились в сердце колоть, уже намечают открытый массаж. К черту, кричу, ваш массаж! Вечность – синяя! Только они все равно меня оживили. И я, как пришел в себя, хотел рассказать им правду о вечности, а потом передумал. Сам понимаешь, какая будет реакция. Так что нечего скалиться – может быть, мы едем к родной душе…

— М-да, — только и сказал посерьезневший фельдшер.

Дальше ехали молча и мыслями пробовали унестись в сферы, соприкоснувшись с тайнами бытия.

Прибыли, позвонили. Открыла глупая баба. Позади нее виднелся гражданин в майке, который сидел за столом. Когда он медленно обернулся, выяснилось, что у него заплыли оба глаза.

— Сосед его треснул по голове, да по роже, — доложила хозяйка. – И веки сделались совсем синие. Такая сделалась синяя вечность, что я сразу звонить.

 

© апрель 2020

 

Город Дит

Кто-то захаркал коврик, и Пищ, приложившись лбом к электрическому щитку, сосчитал до семидесяти восьми. Потом вставил ключ и так подержал его. Дверь не была заперта. Он потянул ее на себя, и она отворилась внутрь.

— Дима вернулся? – крикнул Пищ из прихожей.

Из спальни выпорхнула Амалия Хребтова.

— Маленький мальчик снова звонил, — сообщила она. – Не нам.

Пищ снял трубку древнего телефона. Поднес к уху.

— Вы скоро все сдохнете, — произнес далекий тоненький голос.

Пищ положил трубку на рычаг.

— Кому он звонил? Где?

— Передавали, что в Аргентине. Шесть человек уже умерло.

Пищ проследовал на кухню и сел за стол. На блюде лежала небольшая рыба с человеческим лицом. Она была нарезана ломтями с хвоста и до брюшного полюса. Пищ взял ее всю огромными руками и проглотил. Положил на место и повернул колесико радиоприемника.

— Ситуация с маленьким мальчиком продолжает ухудшаться, — прохрипел диктор. – Новые звонки получены в Мексике, Аргентине, Германии, Великобритании и по всему миру. Число умерших достигло трех тысяч пятидесяти шести…

— Дима где? – спросил Пищ.

Амалия Хребтова воздела руки, сложила их кольцом, закружилась на месте и запела. Нижняя юбка мела дощатый пол.

Пищ оделся вдвое против обычного и вышел.

Двор был подсвечен красным. Кривые деревья замерли в полупоклонах. Навстречу Пищу шел Дима с папкой под мышкой. Пищ, ненадолго остановившийся, снялся с места и прошел мимо. Он устремился по касательной ко двору, а Дима стал удаляться на запад. Вскоре Пищ скрылся из виду, и Дима увидел костер. Вокруг сидели четверо и жарили дедушку. Тот медленно поворачивался на вертеле и что-то беззвучно шептал.

— Эй, поди сюда, — окликнул один. Это было длинное лицо с короткими ножками, обутыми в галоши.

Дима ускорил шаг и оставил костер позади.

«Дедушка, дедушка», — стучало у него в голове.

За спиной ему что-то кричали. Кто-то встал и вырос до неба, но Дима свернул за угол и очутился на проспекте. Женщина, доходившая ему до колена, вынула из-под чепца  огромные ножницы и отстригла Диме голову. Женщину немедленно задержали.

Пищ наблюдал за ее допросом. Двое склонились над ней, и один был еще ниже, но тоже склонился. Вокруг высились остроконечные башни, звучала музыка без контрапунктов и обертонов. Свет был красный, и все было красное, где не черное, а мест иного цвета было не счесть, но тоже красные и черные. За башнями замер багровый солнечный полукруг. Пустыня давила мертвой тишиной и простиралась до горизонта во всех направлениях. Прогромыхала маленькая тележка, в которой хихикали и удовлетворенно вздыхали. Следом возник колесный репродуктор.

— Мальчик звонил, мальчик звонил, — повторял он на разные лады. – Да, представьте себе, он звонил! Он позвонит еще… Десять тысяч смертей по данным нашего источника, но все пока живы.

— Это ты, Дима? – спросил Пищ.

Тот из двоих, что задержали женщину, обернулся.

— Да, это я, — ответил он и ушел.

Второй вернул женщине ножницы и забрался к ней под чепец. Тот сразу раздулся, и конструкция заковыляла к городской ратуше.

Дима Пищ сунулся в первую открытую дверь. Внутри царила тьма, и он протянул папку. Тьма разошлась, явив огромное бесстрастное лицо.

— Ам, — сказало лицо, глотая Диму и Пища.

Включилось радио.

— Государственное собрание снижает налог и доход, всем явиться, — объявило оно. – Прием чешуи, а также слизи и книг повышенного спроса приостанавливается до особого распоряжения.

Весь район мерно сдувался и опадал. Красный свет оставался ровным.

— Я Дима, — равнодушно провозгласило лицо.

Зазвонил телефон, и оно тупо уставилось. Ему было нечем снять трубку, но оно ее сняло.

— Вы скоро все сдохнете, — пообещал далекий мальчик.

— Скорее бы, — ответило лицо. – Как здоровье твоего дедушки?

— Пищ, — пискнул мальчик.

— Как здоровье дедушки? – повторило лицо.

Но никто уже не слушал.

А оно все растекалось и растекалось, растекалось, а потом растекалось все шире, скрывая в себе молчаливое блеяние, хрюканье, щебетание, весенние шорохи и рык; играя красками черными, жонглируя красками красными посреди пустыни в остроконечном городском центре.

Пищ вышел с черного хода. Это был парадный ход, только красный.

Мимо протопало волосатое ухо на четырех ногах и с птичьим клювом.

«Прямо какой-то Босх, — подумал Пищ, заворачивая в контору, где ему вручили папку. – Не знаю такого, — подумал он в следующую секунду. – Известное дело – Босх. Это же Дима».

Он сразу позвонил Амалии Хребтовой.

— Я здесь, — ответила та, как только выслушала.

— Где ты был? – спросила она, когда Дима вошел.

Дима снял галоши, проковырял ухо и снял телефонную трубку.

— Вы скоро все сдохнете, — сказал он тоненьким голосом.

Амалия Хребтова закружилась и запела, но не там.

 

© апрель 2020

Ультиматум

В ночь с девятого на десятое Вооруженные силы созвездий Журавля и Тукана вступили в открытый контакт с руководством государства. В составе делегации был замечен представитель Объединенных Штабов США. Стало ясно, что они давно и плодотворно сотрудничали.

Ультиматум был столь же лаконичен, сколь и необычен. Терпение истощилось, и государству конец, если оно не пойдет на сознательную жертву. Тут возникла небольшая путаница в переводе, и после сдержанной перепалки пришельцы уточнили формулировку: не пойти, а выбрать кого-нибудь и принести. Жертва должна быть сознательной и выбранной произвольно. Требовалось превратить ее в мудака, сделав специальный укол. Жертве следовало пойти на этот шаг добровольно и мудаком при этом еще не быть.

— Зачем им это? – изумилось руководство.

— Разве поймешь этих пришельцев? – пожал плечами американец. – Они довольно долго разглагольствовали о вселенской гармонии и каком-то балансе.

— А если мы откажемся?

— Тогда вам крышка.

— А если согласимся?

— Тогда вас оставят в покое. Короче говоря, крутите барабан. Как там у вас принято выражаться? Выпьем на здоровье, товарищи!

Деваться было некуда, и барабан раскрутили под пристальным наблюдением сторон. Превратиться в мудака выпало сорокалетнему врачу общей практики по имени Май Брумович Солодков.

На рассвете к нему и поехали.

Май Брумович еще спал. Его разбудили. Время поджимало, и вывозить Мая Брумовича на какую-нибудь местность никто не стал. Жену заперли в кухне, а с ним самим провели самую пафосную беседу в истории компетентных органов.

— Что ж, если так надо… — выдавил бледный Май Брумович.

Происходящее фиксировалось со всех сторон, и у сторон не осталось сомнений в добровольном согласии жертвы. Пришельцы наскоро проверили, не мудак ли он все-таки, и убедились, что еще нет – единственный на всю поликлинику.

Укол ему сделали сразу.

— Подействует через сутки, — объяснил седой генерал медицинской службы. – День и ночь побудете прежним, а уж наутро, завтра…

— Завтра конец света, — безжизненным голосом подхватил Май Брумович.

— Что вы, вовсе нет, как раз наоборот! Вы спасете Отечество!

— Это рассказ был с таким названием, — вздохнул Май Брумович. – Я полагаю, на этом все?

Действительно, на этом было все. Незваные гости удалились, а мир, конец которого припомнил Май Брумович, ни о каком конце не ведал, преспокойно где-то проснулся, а где-то уснул и вообще продолжил сравнительно безмятежное существование.

Продолжили его и Май Брумович с супругой. На работу они решили в этот день не ходить: им сказали, что можно, все предупреждены. Но где-то, наверно, произошел сбой, и уж с работы Маю Брумовичу незамедлительно позвонили. Накричали и назвали мудаком, на что он ответил, что пока еще нет, но скоро. Это последнее обещание почему-то особенно задело собеседника.

Жена Мая Брумовича вообще заранее отключила свой телефон. Они решили сходить в кино. Вышли, зная, что отовсюду за ними следят.

— Давай, не будем об этом думать, — предложил Май Брумович.

— Давай, — согласилась жена, хотя ей было трудно не поднимать глаза и не коситься на дрон, зависший на уровне третьего этажа.

Фильм оказался дурацкий, под аудиторию, но они посмотрели его от души.

Потом пошли прогуляться по набережной, завернули в сад, посидели на лавочке. Нашли небольшое кафе, заказали блины и уху.

— Знаешь, а я тебя и таким любить буду, — сказала жена.

— Это ты сейчас говоришь, — ответил Май Брумович.

Они прошлись еще немного, потом разорились на такси и вернулись домой. Заняться было нечем.

— Надо бы привести в порядок дела, — неуверенно предположил Май Брумович.

— Какие? Зачем? Ты же все-таки не умрешь.

— Это как посмотреть. Но дел и правда нет. Можно заплатить за квартиру.

— Ничто не помешает тебе сделать это и завтра, и когда угодно.

Помаявшись, отважились на любовь, однако тут у Мая Брумовича случилась осечка.

— С каждым бывает, — сказали оба в унисон.

— Я тебя все равно…

— Да знаю, — улыбнулся Май Брумович и включил телевизор.

Они взяли орешки, чай, устроились на диване и посмотрели несколько передач подряд.

— Мне кажется, укол уже начинает действовать, — пожаловался под конец Май Брумович.

Жена вместо ответа поцеловала его в лоб.

Никто их не беспокоил, звонков больше не было. Дрон отлетел в сторонку, чтобы не маячить в окне. Очевидно, его страховали и следили с крыши дома напротив.

Легли рано, едва стемнело. Перед сном немного почитали.

Жена обняла Мая Брумовича со словами:

— Ты герой. Ты это знаешь?

— Еще не знаю. Может быть. Ты завтра… ну, это… если я вдруг чего…

— Тсс. – Она приложила палец к его губам. – Давай спать.

— Давай.

Но сон не шел долго, и оба лежали молча, неподвижно, прислушиваясь к тиканью часов и уличному шуму. Заснули не заметили, как.

Жена очнулась первой в семь утра. Приподнявшись на локте, она уставилась на мирно сопевшего Мая Брумовича. Наглядевшись, встала и отправилась готовить завтрак.

Май Брумович нарисовался минут через десять. Он с хрустом потянулся и сладко тявкнул, когда зевнул. Такого за ним раньше не водилось. Жена ничего не сказала, но уронила ложку.

— Женщина придет, — заметил Май Брумович и скрылся в ванной.

Выйдя оттуда, он сел за стол и в один присест умолотил много всего. Рыгнул. Взглянул на помертвевшую супругу, расплылся в улыбке и подмигнул.

— Не терпится спросить, как оно?

— Не терпится, — призналась она.

Он подмигнул еще раз.

— Все будет хорошо. Я не стал тебе вчера говорить, но мне сообщили под строжайшим секретом: они подписали дополнительный протокол. Секретный. Наши тоже не дураки. Марсиане то ли не поняли, то ли не стали возражать.

— И что там сказано?

— Мы настояли, чтобы добавили одно слово, — ответил Май Брумович и со значением поднял палец. – Оно изменит ситуацию в корне. Добровольца превращают в хитрого мудака.

                        © февраль 2020

 

Квантовое кино деда Гордея

Случилось Мишутке нахулиганить, и на сей раз терпение лопнуло. Его немедля отослали на перековку к деду Гордею. А хулиганил Миша часто, если не сказать – постоянно. То напишет на стенке слово, оскорбительное для всех; то наложит кучу в углу, то важные книжки порвет; бывало, он и покуривал, и поворовывал, и попивал. От бани не отдерешь, когда там женщины моются – уж ловили его в лопухах, уж припирали рогатиной к пожарному щиту, с которого, к слову сказать, давно уже свел Миша весь положенный инвентарь. Сморкался Миша пальчиком детским еще и пока, зато с великим чувством, на кого бог пошлет и не разбирая розы ветров. Учился так себе, слабенько. Как многие. Да все, если правду сказать.

Наружности Миша был самой обыкновенной – плюнуть и растереть. Чумазый шкет с айфоном и на моноколесе; мышастые вихры, косуха, кривые зубы, весь от горшка два вершка. Зеркальные очки, не по чину огромные. Последней проделкой Миши стало обогащение соседского нужника пачкой дрожжей. Сосед был инвалид, одноногий и однорукий зоотехник, в придачу контуженный. Жизнь его неописуемо осложнилось. Родительское решение было мгновенным и непреклонным: к деду Гордею.

Старцу перевалило за сотню лет, и жил он на отшибе, где от поселка оставалось всего ничего. Дом деда Гордея напоминал, скорее, научно-производственную постройку советских времен, давно пришедшую в запустение и ни к какому научному производству не пригодную. А если смотреть с косогора, то он больше смахивал на дом культуры и творчества того же периода. Бетон и почерневшее стекло, колючие скатки, какая-то даже вышка, но никого забора. Если же описать еще полукруг, то взору открывалась собственно обитель деда Гордея: сочетание маленького терема, сарая и сеновала, все о двух этажах. И без единого гвоздя, как утверждал жилец.

Перековка Мишуток сводилась не к порке, а к попытке хоть как-то, пусть ненадолго отвлечь от убогих интересов и выходок. Дед Гордей славился умением найти с молодежью общий язык. «Ваши гаджеты, — кривился он.- Я их паял еще по распоряжению товарища Микояна». Где же они? – возникал законный вопрос. Старик безнадежно отмахивался и отбрехивался невнятицей про некую сущность, зловредно внедренную и давным-давно тиражируемую. Дед Гордей обрабатывал шалунов, шалопаев и просто дегенератов в помещении склада. После их вдумчивых бесед то одна, то другая шельма вдруг начинала обнаруживать в себе зачатки сознательности и призрачного сострадания к окружающим.

Дед Гордей не впервые принимал Мишу, и тот, желанию вопреки, признавал слабую притягательность этого места. Вот и нынче, когда мишино моноколесо вкатило в раздолбанные ворота, старик поджидал его на пороге. Встреча старого и малого выглядела не совсем так, как обычно рисуется в поучительной литературе: благообразный, убеленный сединами старец, готовый наставить робкого филиппка в лаптях, а повсюду вокруг – хомуты, онучи, кадушки, грибные связки и прочая дельная утварь. Нет. Дед Гордей походил на мумию Циолковского, причем его кинематографического образа. Долговязый Гордей стоял, привалившись к выщербленному бетонному столбу. Позади него белело обвисшее, некогда алое обещание чего-то добиться.

— Ну, ты достукался, я вижу, — определил дед Гордей. – Шестой раз за месяц.

Мишутка ожесточенно сплюнул.

— В музей? – предложил старец.

Миша взглянул исподлобья на эту жилистую, лысую образину, где в чем душа; на вылитого маньяка с удавкой и вазелином в потертом портфеле.

— Идем, но не туда, — кивнул дед Гордей. – Потолкуем о других возможностях. Ведь ты же, недоросль, понятия не имеешь, что можно сделать и кем можно стать.

— Как будто сами стали, — буркнул Миша.

Старик сделал вид, что не расслышал, повернулся и заковылял к центральному входу. Миша последовал за ним. Все окрест было пыльно, усыпано щебнем, зелень торчала чахлая и белая от бессильной ярости.

— Я уже видел ваш «Буран», — напомнил Миша. – В печенках сидит.

— Видел, ты видел «Буран», — напевно подхватил дед Гордей, не оборачиваясь. – Видел Спутник, видел танк Т-34, другие танки ты тоже видел… «Ангару» тебе показал, Гагарина, «Кинжал»…

Миша прикидывал, не засветить ли деду за ухо подходящим голышом.

Но дед вдруг резко остановился и развернулся. Черепашьи очки свернули гестаповским блеском.

— Может быть, оно и музей, — дрожащим голосом произнес дед Гордей. – Может, не все всмаделишное. Но! – Он рванул китель, и на тельняшке тускло звякнули ордена. Два, казалось, были пришпилены к рыжим соскам. – Это все я! Все мое! И не все еще хлам, сударик, далеко не все! – Он погрозил пальцем. – Думаешь, дедушка спятил и барахтается  в ржавом говне, чмокает былой славой через переломленную трубочку…Нет уж, радость моя, пора тебе посмотреть, как устроено!

Дед Гордей не в первый раз рвал на себе китель пошива царского еще, но еще никогда не водил Мишу к центральному крыльцу с пятеркой раскрошенных ступеней. С торца и тыла – бывало, водил; там и стояли макеты этих «Буранов», «Салютов», «Союзов» и первых паровозов; в обнимку сидели братья Черепановы, слушал радио Попов из папье-маше, а облупленный, из каких-то загашников выволоченный Вавилов сосредоточенно держал за хвост девятую в поколении мышь. Об отдельных методах внушения в таком антураже, которые дед Гордей практиковал, когда впадал в состояние редкой уже предрасположенности, дед Гордей запрещал рассказывать дома, но провинившиеся время от времени все равно кто жаловался, кто хвастался; деда Гордея не трогали, полагая, что лучше так, чем никак, хотя сам он трогал – авось, что-нибудь да отложится, а участковый в поселок не захаживал почти ни когда.

Миша хвастался как бы наоборот: выставлял героем себя и рассказывал, что сам, не оскользнись на лужице, отхватил бы стариковский писюн перочинным ножом.

Так или иначе, деда исправно посещали. Там было все-таки лучше, чем под родительским ремнем или чем посерьезнее.

Но и дед Гордей не особенно привирал, распространяясь о своем научно-техническом прошлом. Дом ему, ранее – филиал института, и вправду выделила власть. Старожилы помнили, как приезжали к нему высокие гости: упомянутый Микоян, да не один, а с Лаврентием; Нильс Бор и чета Чаушеску, Норберт Винер, Андропов, Калашников, слепая старуха Ванга, несколько начальников ФСО и патриарх; последним привозили в креслице увечного, полумертвого Хокинга – возможно, в чем-то провинившегося, потому что состоялся у них  с дедом Гордеем двухчасовой разговор.

— Айфон? – презрительно кивнул он на мишину игрушку. – Я такой еще в тридцать четвертом сладил…

— А почему же тогда, а где?

— А пидарасы потому что вокруг, — огрызнулся дед, поднявшись на последнюю ступень. – Иначе бы все было, на родниковых молекулах…

Насчет пидарасов Миша с готовностью согласился, Гордей и сам был такой по общему убеждению, а на молекулы Миша решил забить. И поступил опрометчиво.

Старый и малый вошли в пыльный вестибюль. В углу были свалены какие-то стяги, чуть подальше стоял гипсовый бюст Ленина с приклеенным к нижней губе окурком, а темноте, у эстрадного возвышения, маячило пузатое сооружение, похожее на доисторический батискаф с медными заклепками и несовременными иллюминаторами. От него тянулись провода, напротив, новенькие, с какими-то насадками и переходниками. Сбоку примостился вроде бы музыкальный клавишный инструмент вида жалкого, насколько смог оценить Миша по примеру электрооргана из поселкового клуба.

— Случалось ли тебе, Мишутка, ходить в кино? – мечтательно осведомился дед Гордей.

Тот пожал плечами. Дурацкий вопрос – конечно.

— А пленка видел, как загорается?

Тут уже Миша заколебался. Нет, кинотеатров, где посреди фильма вдруг загоралась пленка, он припомнить не мог.

Дед Гордей причмокнул и огляделся в поисках места, где бы присесть. Конечно, он давно его знал и нашел бы вслепую – зеленый сундук из тех, в которых перевозят всякие боеприпасы. Мише сесть было негде, и он остался стоять, ковыряя носком цементную крошку. Очки он имел наглость не снять и даже шарил в кармане, как бы катая нечто постороннее.

— Смотришь, бывало, — продолжил дед, — какую-нибудь дребедень, и нате! На экране расплывается огненное пятно. Дыра, а по краям плавится пленка. Медленно и неотвратимо, ничего тут не сделать. Народ, понятно, ругается, галдит, да без толку. Врубают свет – и все. Кино кончилось. Конечно, временно. Через пару минут все чинили, и оно как бы продолжалось.

— Что мне кино-то? – процедил Миша.

— Как бы продолжалось! – повторил дед Гордей, воздевая палец. – Пленку склеивали, и крутилось оно дальше. А кадр сгоревший не так уж бывал и важен, и без него все было понятно. Знаешь, сколько в секунду таких кадров прокручивают?

Миша не имел об этом ни малейшего представления.

— Двадцать четыре. Что ты успеешь за эту секунду? Ногу поднять. А получается, что эта самая нога заранее разрезана на двадцать четыре такие же ноги. И пленку пускают так быстро, что разных ног никто и не замечает. Всем кажется, что вот она, цельная, шагает себе, куда ей следует.

До Мишутки внезапно дошло, что кое-что из этой механики ему все же известно. Он и сам на минувшей неделе стащил у Маруси розовый блокнот с бабочками и розовыми девичьими секретами. В этом блокноте Миша на каждой страничке, в углу, нарисовал кривой половой орган, зажатый в мохнатой руке. И если быстро-быстро перелистывать розовые девичьи секреты, то орган активизировался, дрочимый этой – предположительно мишиной – пятерней. Теперь он представил, насколько серьезно пострадало бы аниме, лишись оно десятка страниц.

Дед Гордей понял, что угодил в самый цвет. Он закруглил лекцию с опорой на реминисценции и перешел к другой ее части, созвучной дню современному.

— Пора из тебя дурь-то повыбить, — рыкнул он без всякого перехода. – Ты сколько сюда уже шляешься? Сколько я тебе показал, про каких рассказал людей? Без толку. Я правильно говорю?

Мишутка шмыгнул носом и дерзко спросил:

— А какой нужен толк-то?

— Такой, чтоб человеком ты стал… Я ведь про каждого, кого помню… а помню именно каждого…. Фрунзе, Косиор, Сергей Лазо… Академик Вернадский. Бехтерев. Павлов, Эйнштейн, нарком Ежов, Кшесинская, Раневская, Орлова, Капица, Гэс Холл… Ты ведь слушал?

— Слушал.

— И как горох о стену. Товарищи Микоян, Ворошилов, Отто Скорцени, Лев Ландау, Юрий Никулин, Борис Николаевич Ельцин… Знакомые личности? Знакомые. И что? И ничего. Хоть тебе целый Тарковский!

Миша начал перетаптываться, ему захотелось в туалет.

— Ссы здесь! Хуже-то не испортишь! – Старик воздел руки. – Музей! Да, это макеты. Да, это куклы. Но в них сошлась, сосредоточилась, сконцентри… ты правда, что ли, ссышь? Ну, парень, это ты меня огорчил. Всерьез расстроил.

Схватив Мишу за руку, дед Гордей поволок его к допотопному батискафу. На ходу он сумрачно пришепетывал:

— Мне лично товарищи помещение выделили… Площадку для новейших эффектов. У меня в изголовье, в тряпице нога святого Амвросия преет, духом напитывается… Товарищи Подгорный, Кириленко, Андропов приезжали в черных манто… Пыжиковая шапка от Зайкова. Меня администрация курирует и помереть не дает… А ты здесь лапу задираешь…

Он толкнул Мишу в продавленное пластмассовое кресло, а сам уселся на одну из коротких латунных ступней, что торчали из-под агрегата. При близком рассмотрении тот, невзирая на полумрак, перестал быть похожим на батискаф – скорее, на огромную стиральную машину с квадратным застекленным люком. Стекло было расчерчено вертикальными полосами, которые в совокупности напоминали штриховой код.

Дед Гордей потянулся за айфоном.

— Дай сюда.

Помявшись, Миша дал. Старик презрительно повертел коробочку в пальцах.

— Квантовый, что ли?

— Не, пока еще нет. Но скоро будут.

— Будут, — передразнил его дед. – Все уже есть! Тут, своими руками… Еще в тридцать четвертом году… э, да что вспоминать. Гордею сказали – Гордей козырнул, и пошла работа. Привозили ко мне однажды вашего Джобса, так и разговора не вышло. А потому что не о чем говорить! Он и помер, а я повременю.

Мишутка огляделся. Какие еще технологии, откуда, где? Миша был не из робких, однако в печенках завязался страх. Он начал подозревать деда Гордея в опасном помешательстве не того безобидного рода, которое вменяли ему в вину иные негодники, а в остром сумасбродстве, помимо простительного старческого эротизма.

— Ты и есть квантовый, — задушевно шепнул между тем дед Гордей.

— Ага, — неуверенно поддакнул Миша. С него не убудет. Так он решил – и снова жестоко ошибся.

— Ты тоже кино, — беззубо улыбнулся дед. – И я кино. Да все вокруг, — взмахнул он рукой, — сплошная кинофильма. Впрочем, не такая уж и сплошная. Вот я тебе расскажу. Вызывают меня в середине тридцатых на Площадь и вопрошают: известно ли тебе, Гордей, о квантовой природе вселенной? Так точно, отвечаю, давно известно, да я помалкивал на случай чего. Тогда, говорят мне товарищи, изготовь нам, товарищ Гордей, квантовый резак! Мне-то куда деваться? Слушаю и повинуюсь, отвечал.

В заброшенном здании вдруг как бы что-то провернулось. Света стало меньше. Миша сунул руку в другой карман.

— Ты не за ножик хватайся, а стариковскую мудрость воспринимай, — назидательно молвил старец. – Представь, что и сам ты, и я, и все вокруг – длинная, быстро бегущая кинолента. Ты думаешь, Мишутка, что якобы цельный. А на самом деле ты куча мелких-премелких кадриков, которые показывают на экране. Это и есть кванты.

— Кто показывает? – машинально спросил Миша. Голос у него осип.

— Это, — строго ответил Гордей, — остается главным вопросом философии. Но наше дело не ждать милостей, а пользоваться тем, что под рукой. И вот спросил меня, помнится, товарищ Каганович: а что получится, Гордей, если какой-нибудь кадрик вырезать? Я ему отвечаю в том смысле, что до того они мельтешат, так и порскают, что изъятия кадрика никто не заметит. Ну, а если десять? – не унимается он. А сорок? А сто? Тут я серьезно призадумался. Вот взять хотя бы тебя. Зафиксировать в этой квантовой кинокамере и вырезать эпизод. Миллион, предположим, квантов! Уж такую недостачу непременно заметят! Но что получится? Ну-ка, отгадай!

Старик принялся возбужденно приплясывать, а до Мишутки дошло, что дело нынче не обойдется обычным внушением с развратными действиями.

— Не знаю, — тупо уронил он.

— А я тебе скажу! Получатся два Мишутки! До изъятия и после, а посередине – щель, зазор. И в клине том есть промежуток малый…Поскольку ты совершенно отбился от рук, настал и твой черед пройти небольшое усекновение.

Миша попятился. Дед Гордей уселся за пульт, уже не казавшийся клавишным инструментом. Вспыхнули разноцветные огни, а внутренность камеры неприятно осветилась. Стремясь заговорить деду зубы и оттянуть время, Миша быстро – не то, что в школе – задал вопрос.

— А что же тогда… в тридцатые…

— Какое там – сороковые! – засмеялся дед Гордей.

— Ну, пусть сороковые. Что-нибудь вышло с этими квантами?

— Еще как вышло! – взвизгнул дед. – Откуда, по-твоему, взялись все эти безымянные герои? Да что герои – вся наша мощь, все наши стройки! Прииски, рудники, зарубежные сети! Двое из ларца, мальчишечка! А то и трое! И четверо! Теперь-то просрали все начисто, поставили на воспитание…

Миша понял, что пора удирать, но дед Гордей настиг его тигриным прыжком и стукнул по голове. Оглушенного затащил в аппарат, защелкнул дверцу. Штриховой код ожил и пустился в чопорный вертикальный танец.

— Я тебе, Миша, еще важного не сказал, — пробормотал старец, подкручивая там и сям. – Бывает еще двадцать пятый кадр. Это кадр вредоносный, разрушительный, внедряемый насильно разнообразными недоброжелателями. Он летучий, стремительный, тебе его и не заметить, а он отпечатается! И сделает свое черное дело. Такие кадры бывают рекламные, пропагандистские… а иные исходят напрямую от нелюдей. Они подлежат изъятию… Всех за один раз не выстрижешь, но и Москву построили не сразу. Если бы не нелюди эти… Ну вот, полюбуйся, как склеились жабы! – Дед Гордей остановил картинку. — Целый кластер рептилоидных квантов.

Охая, Миша встал в камере. Он увидел себя самого, бесконечно размноженного. В середке зеленел отталкивающий блок, который по всем статьям выглядел Мишей,    но при этом имел в себе нечто от мерзкой и похотливой ящерицы.

— Не вина твоя, а беда, — вздохнул дед Гордей и опустил рубильник.

Посыпались искры. Дверца распахнулась, и выпали Мишутки – двое, совсем одинаковые, до и после, при всех положенных аксессуарах, включая зеркальные не по размеру очки.

— Я и родителев твоих почистил не раз, — сообщил дед Гордей, довольный славно справленным делом. – Другие тоже приходят, приводят. А как иначе? Где правду найти?

Мишутки лежали ничком на пыльном полу. Дед Гордей куда-то сходил и вернулся с лопатой. Ее штык был наточен до бритвенного качества.

— Спички-то есть? – спросил он. – Еще бы. Как не быть у таких. Тяните, которого в расход.

 

© февраль 2020

Опыты уплощения

Вы живете на широкую ногу, — заметил гость, прогуливаясь по кабинету. От него преизрядно воняло рыбой и приятно – устрицами. – Сплошной Айвазовский – между нами, преизрядный халтурщик. Врун. Секстанты, штурвалы, барометры, компасы. Вот это все натуральное, смею заметить, медь и латунь. Вон я вижу на под потолком – чучело нарвала. А шкура – белого медведя. Теперь мне ясно, что океанологам недурственно платят.

— Профессорам, — уточняя, разгладил слегка раздраженный академик махровый халат. – И тем, кто выше рангом. – Сказать по правде, я принял вас исключительно из-за вашей назойливости. В придачу, признаюсь, мне хотелось позабавиться тихим – ведь тихим же? – безумием. Человек, который утверждает, будто живет на дне Тихого океана…

В квартире было душно, пахло нафталином и еще какой-то мерзостью. Гость, дюжий молодец, сел и поморщился.

— Никак не привыкнуть, — пробормотал он. – Сказать по правде и только вам, иначе меня запрут в звуконепроницаемое помещение, ибо я первый терранавт, который проник в вашу почвенную гумозь. Мне тесно и объемно. Я до отвала наелся вашей трупной корюшки. Вы не заметили, сударь, как уплостилась ваша грудь? А где же ваши черные от ультрафиолета квадраты, профессор? Солярий потерял привлекательность? На вас уже не клюют маленькие пираньи?

— Член-корреспондент, — машинально поправил океанолог.

— Они уже точно не те, какими были когда-то. Мы долго общались в ваших масляных, водообволакивающих снах. Они омерзительны. И вы напрасно приняли меня за масляное пятно. Я ваш Гагарин в космосе, где, кстати, всем вам тоже ничего не светит. Вернее, светит, но так морозит и жарит, что даже нас пробирает озноб. Я ведь вообще это вы. Гляньте в зеркало. Вас всех заменят.

Профессор, много дет живший затворником,  вдруг опознал себя в загаженном кофейнике и взвыл:

— А меня куда же?

— Вы избыточно растопырились, господин мой хороший. Для  этого, — нравоучительно сообщил гость, любуясь жеманной жемчужиной внутри своего истонченного естества, — внизу и стоит полицейский наряд. С циркулярной пилой. Эти ребята снимут с вас лишний слой, омерзительные наросты и напластования: они переведут вас в плоскость невидимости – разумеется, постепенно, чтобы вы привыкли к океаническим перегрузкам: обернут дыхательной пленкой, пока за миллиард лет не сформируются жабры. Пленка потом снимается, и вы будете учиться, пока не будет жабр, с позволения сказать, всем телом. Жабой выползете на берег, превратитесь в рептилию, погибнете от холода и метеоров… Шучу, мы этого не допустим. Вас интересует дно океана? Вы знаете, какое там давление? Как там жарко? Вам известно, что мы нарастали слоями, источившись до микронов, ангстремов, нуклеотидных цепей? И при этом – учились? Но вот мы выбрались туда, где можно худо-бедно развиться из придонного ила. И даже развернуться. Поворотить всех жаб. как у вас выражаются. Вам-то сюда больше нельзя, вы плохо себя проявили.

— А дальше? – уронил слюну академик.

— Дальше? А я же сказал, полицейский наряд.

— Ваши камбалы?

— Пока еще нет… Вы, кстати, не подписывали никаких воззваний? Намек вам, для ума. Говорят, в рыбе много фосфора, способствует разумению…

По лестнице затопотал наряд.

— А я верую в Бога! – вдруг выпалил океанолог. – И никакой эволюции не было!

— Дя? А где же он, ваш Бог? Не Рыба ли он?

Рассвет был близко.

— С иконками этими, ребята, аккуратнее. Оклады дорогие, снимайте их осторожненько. Образа – вообще крутизна. Полгода пасли! Конечно, через перископы.

 

 

© апрель 2017, февраль 2020

 

 

Градус внимания

— Внимание, — вздохнул Главврач. Он покачал кудлатой головой, воздел бородавчатый палец, а шею затем втянул уже окончательно, в самую свою бочкообразную клетку. Она исчезла, шея. Бородка слилась с рыжеватой грудной порослью.

— Внимание, — вздохнул он еще глубже, как будто эта мысль, это открытие сию секунду пришло ему в голову. Но это было не так. Планерка молчала. Откровение начальника звучало дважды в неделю, и всякий раз преподносилось как невидимая, но увесистая скрижаль.

— Люди хотят внимания, — укоризненно молвил Главврач. – Вот у нее ничего не болело, а хотелось внимания. И вот вам отзыв: доктор очень внимательный, но плохо нажал. Как раз где болело, там и не нажал!

— Я… — подал голос хирург.

Главный не стал его слушать.

— Мы маленькая частная клиника. К нам идут за тем, чего не находят нигде. За вниманием! Вы знаете, сколько мы тратим на рекламу, чтобы заполучить единственного клиента? Это вообще нерентабельно! И если уж он приходит, мы обязаны облизывать его, не выпускать. Я вот вообще три года не имею прибыли. Вы это осознаете?

Терапевт покосился в окно, где виднелся новенький мерин Главного.

— Приходят старушки, — продолжил Главный. – Им хочется поговорить. Спросите, что с них возьмешь? У старушек есть дети! Старушка расскажет на лавочке! Сколько раз, изо дня в день я объясняю вам эту простую истину. Разденьте, уложите, подвигайте ноги, колупните вросший ноготь! Вот история вашей тезки, Нина Гаевна. Вот она пишет: рук не вымыла, тряпочку не подстелила, не вопросы отвечала непонятно… Пахло табаком – это вообще что такое? От геморроя отмахнулась…

— Это я Нина Гаевна, — подала голос докторша средних лет, затянутая в синюю ленту вместо положенного медицинского кушака.

— Эта ваша форма одежды… Что значит – это вы?

— Не тезка. Это я приняла саму себя. Провела через кассу, осмотрела, назначила обследование и лечение. Потом меня обзвонил центр контроля качества, и я оставила отзыв.

Главврач завалился в кресле, сцепил на пузе пальцы. Его короткие ножки в миниатюрных ботиночках непроизвольно дернулись.

— Зачем?

— Для взгляда со стороны. Чтобы отследить ошибки. Я тоже не нажала, где больно, потому что уж очень больно.

Лицо у Главного сделалось фиолетовым.

— Вы издеваетесь,- проворковал он. – За это из вас вычтут.

— А собственно, почему?

— Вычтут! – гаркнул он и вытер лоб платком. – Но ничего. Сегодня вас ожидает особой сюрприз. Это будет тренажер. Мы заплатили технологам, и все вы сейчас пройдете тренинг на роботе, который требует к себе повышенного внимания. Все ваши косяки будут безжалостно фиксироваться и караться рублем.

— Вы имеете в виду психологов? – уточнил невролог. – Тех, что сулили нам супертренинг с погружением… Полную иммерсию с катарсисом на выходе.

— Их тоже, — кивнул Главный. На его лицо вернулось обычное, коварное и обманчивое благодушие. – Они работают в тандеме, поскольку это мода и тренд. Это умный робот, запрограммированный на ваши промахи. – Он снял рубку: — Введите!

Дверь распахнулась, и дюжий грузчик вкатил в маленький конференц-зал огромный ящик. Сам он деликатно отступил в сторону, распушил усы и поправил в нагрудном кармане комбинезона гаечный ключ. Ящик был железный, на колесах, с лампами и почему-то с пышной бородой. На груди, спине и в паху тоже росли мочального вида волосы.

— Вот и наш тренажер, — потер руки Главврач. – Сейчас вы, коллеги, проведете прием и осмотр. А мы послушаем и поглядим. Нина Гаевна, вам и карты в руки за инициативу. Начинаете!

Врачиха покорно взяла блокнот.

— Ваше имя, фамилия, отчество…

— Сначала представьтесь, — проскрежетал ящик.

Главный удовлетворенно сделал пометку.

— И возьмите у меня информированное согласие на ваш прием, — продолжил робот.

— О, простите, распишитесь вот здесь…

— Это что? – покосился тот.

— Бумага. О том, что вы в курсе и не возражаете…

Аппарат простер суставчатую руку и нехотя нацарапал «Я, робот».

— Итак, на что вы жалуетесь?

— На что я жалуюсь? – издевательски рассмеялся прибор. – Да не все! Гардероб не работает, полы мокрые, очередь восемь рыл…

Главврач зловеще взглянул на старшую сестру. Та побледнела.

— Мы учтем все ваши пожелания и вышлем электронный ответ, — быстро пообещал Главный. – Давайте к сути. Что вас беспокоит?

— А сесть можно?

— Конечно, присаживайтесь, — хирург схватил стул и подскочил к аппарату.

— В тюрьме сидели? – мигнул тот лампой.

— То есть как?

— Так в тюрьме выражаются, а нормальные люди предлагают садиться.

— Садитесь, — хором взмолились все.

Автомат неуклюже взгромоздился на кушетку.

— Вот история моей болезни. – Он предъявил папку толщиной в бицепс культуриста. – Между прочим, вы мне не подстелили клеенку. У меня недержание.

— Клеенку! – скомандовал Главный, и та явилась, и была подсунута под робота.

— Уважаемый, — елейный голосом пропела докторша. – Боюсь, нам не хватит времени ознакомиться со всеми вашими документами. Доложите, пожалуйста, главное.

— Главное – вши, — буркнул ящик.

— Простите?

— Вы плохо слышите? Вши. Они повсюду – в бороде, под мышками, в мудях. Я слышал о вашей клинике только хорошие возгласы… я имею в виду – громкие… и требую немедленно избавить меня от вшей.

Главврач заерзал в кресле и повернулся к дерматологу.

— Каюм Оганесович, история по вашей части…

— Он сам чесался, — немедленно заявил робот.- Пусть наденет три пары перчаток. Еще у меня болит вот тут, сзади.

— Этим сейчас же займется наш хирург. Олег Борисович, начинайте осматривать пациента. А вы, Каюм Оганесович, обработайте руки и принесите дезинфицирующий раствор.

— В кладовке на средней полке, — подсказала старшая сестра.

— А где цветы на окнах? – огляделся робот и замигал лампочками. – Где санитарные плакаты?

— Олег Борисович, умоляю вас.

Хирург уже подкрался к роботу сбоку.

— Где болит? – осторожно осведомился он.

— Вы врач, вам и виднее, — огрызнулся тренажер.

Тот осторожно ткнул его пальцем в металлическое плечо.

— Не здесь, ниже.

— Тогда здесь?

— Ниже, вам говорю! Вы невнимательно меня смотрите! Где градус обещанного внимания?

— Невролог, помогите ему, — приказал Главный.

— Пусть он встанет тогда, — пожал плечами тот. – Встаньте, пожалуйста.

Робот нехотя сполз с койки.

— Только гоняете друг к другу, — проворчал он.

— Здесь больно? Здесь? Здесь? – затараторили невролог и хирург.

— Нет, не здесь! Да, правду я слышал – где больно, там-то и не нажимают!

— Вот! – поднял палец Главврач. – О том и речь! Никого внимания. Так, побалакать о том, о сем, и вроде бы все замечательно, на уровне, а как до дела – до свидания. И вроде бы все цивильно, а пациента нам впредь не видать. Дайте я сам!

Он выпрыгнул из кресла.

— Не геморрой ли у вас?

— Геморрой был у меня, — робко напомнила Нина Гаевна.

— Дойдем и до вас. Какая разница. Больного смотрим с ног до головы!

Вошел Каюм Оганесович с бутылью ядовитой жидкости.

— Повремените, — отмахнулся Главный. Он оценивающе обошел вокруг робота, остановился сзади, примерился. – Видите эти точки на месте лопаток? И третью, на месте геморроя? Смотрите и учитесь! Двумя руками я берусь так, а коленом – сюда. И – ррраз!…

Под мощными руками панель отлетела, и прямо в объятия Главного с истошным воем свалился из ящика начальник АХЧ. Он был весь красный и раздет до белья. В тот же миг на него обрушился душ из ядовитой бутыли.

— Это что? – отскочил Главный. – Это как понимать?

— Уговор был другой, — прокричал начальник, воя от боли. – Уговор был навешать этим горе-врачам! Не лейте сюда, здесь провода!

Но уже заискрило. Начальник АХЧ забился в корчах и вытаращил глаза.

— Сэкономили на Школе Мастерства, — змеиным тоном подытожил заместитель по маркетингу. – А я ведь предупреждал. Там, в этой Школе — уж вши так вши. Там Киборги так Киборги!

Не дожидаясь ответа, он пошел писать по собственному желанию.

 

 

© февраль 2020

 

Русская горка: 2019

Дневник 2019

 

1

 

Если измерять градус народного удовольствия в петардах, то в нашем районе он нынче оскорбительно близок к нулю. Лет десять назад казалось, что берут рейхстаг. А прячусь в нем я. Сейчас какие-то спорадические вспышки метеоризма. Я не готов делать выводы, но любое явление заслуживает анализа.

 

2

 

О Голубом огоньке. Нет, я не стану хвалить прошлые, но мне кажется, что даже дегенерат понимает смысл нескольких базовых слов — «мама», «папа», «срать-ебать», «с чего начинается родина». Нынче пропало понимание даже этого.

 

3

 

Мне не дает покоя собственный сценарий блокадной комедии, а то чужую проклинают. Что бы снял я?

Ну вот, например. Подвыпивший товарищ Сталин звонит Жданову и требует, чтобы тот сию секунду сожрал сто пирожных и сплясал. Сразу ста пирожных в Смольном не набирается, и за ними спешат по райкомам, обгоняя саночки с трупами. Пирожные привозят, но тут начинается авианалет. Товарищ Сталин ждет. Все силы ПВО брошены на защиту Смольного. Грохочет канонада, подростки тушат зажигалки. Товарищ Жданов тем временем давится пирожными и пляшет вприсядку.

Мне бы и 4 миллиона не понадобились. Я нарядил бы Ждановым приятеля и снял дома на телефон, а потом нарезал бы кинохронику.

 

4

 

В магазине отоваривался вылитый Джесси Пинкман. Физиономия, риторика, повадки. Набрал гору всего — пивка да пожрать, покурить.

Надо же, думаю. Когда я переварил эту мысль и решил, что мало ли, бывает всякое, его подруга спросила:

— Ты шприцы купил?

 

5

 

У нас классически правильный котик. То есть катает клубочек, мурчит, хочет есть. Ведет себя как по букварю. Полагаю, незачем рассказывать, как он поступил с елочкой.

 

6

 

Оказывается, Государя крестили в том же храме, что и меня. Мрачно: мне это отделение известно, там кому попало выдают паспорта. Это я в порядке самокритики, конечно.

 

7

 

Хотели сходить в кино, а там на всех почти сеансах — Т-34. Это по-рождественски. Кто что мог, то и подогнал. Волхвы там, животные разные, от каждого по способностям и потребностям.

 

8

 

Мы с Государем продолжаем пересекаться. Мало того, что нас крестили в одном храме — мы еще и артиллеристы. Я тоже был приписан к артиллерии. Мне это сразу не понравилось, и я предотвратил развитие ситуации в эту сторону. Начинаю тревожиться.

 

9

 

Телевизор рассказывает о правилах смены имени и фамилии. Выясняется, что соотечественники хотят называться звучно, красиво. Среди дам фигурируют фамилии: Красивая, Румяная, Богатая. Среди Джентльменов — Долгорукий, имена (или фамилии) Марс и Юпитер.

 

10

 

Любопытное. В школе мы с друзьями выучили стихотворение, которого не помню, но был в нем такой пассаж: «липкий мудень вошел, суча похотливыми лапками». И еще фигурировал «мешок вмороженных в гной спирохет». Готовясь к вечернему приему, решил поискать — вдруг народное? Забил в поиск. Он выдал мне галерею обложек славянского фэнтези.

 

11

Ишь, раскудахтались, девяти яичек в упаковке им мало.

 

Наши яйца срамят

Козни вражьей стихии –

Обойдемся двумя,

Если нужно России!

 

12

 

Есть у нас такая ярмарка «Юнона», мы туда съездили ради хобота для (от) пылесоса (не обрели ево). Пишу, потому что удивлен, ибо это сукабляпиздец, я был там раньше всего однажды лет 20 тому назад, и ничего, решительно ничего не изменилось.

Барахолка образца 90-х, всякий хлам, ларьки, шаверма, течение времени пресеклось. Слышал, что там периодически гастролирует некий медведь, которого держат в купчинских гаражах. На что там медведь? Его не признают, не заметят, он совершенно не выделится из массы.

 

13

 

Ходил сегодня в жилконтору и видел Страшное. Пожилая дама отрицала Само Существование Очереди. Она просто прошла к окошку и потребовала формы 7 и 9. Я не верил глазам, я не думал, что такое возможно.

Сначала с ней хотели по-хорошему. По-человечески. Ей сказали, что у всех дома младенцы и инвалиды. Мало того, что сказали — сразу и предъявили их. Отовсюду, как по волшебству, внезапно появились инвалиды и младенцы. Но это не вразумило кощунницу. И тогда состоялся физический бой. Молодой отец инвалида и сын младенца не пощадил своего живота. И ейного — тоже.

 

14

 

«Лучшую кровавую Луну будет видно в странах Северной и Южной Америк».

Еще не то вам будет! «Но можно понаблюдать и с территории России».

 

 

15

 

Изучал программу воскресных мероприятий по случаю блокадного юбилея. В метро. Меня озадачил возрастной ценз. Кое-что допускается видеть с 0+. Например, парад. Кое-что — с 6+. Забыл, что именно. Что-то еще, на Итальянской улице днем, даже с 12+. Прямо хоть иди и разбирайся.

 

 

16

 

Штрафы за неуважение к власти это гораздо серьезнее, чем кажется. Вы все приравниваете неуважение к оскорблению. Но это не так. Это отсутствие уважения. Если я молча еду в метро, я тоже не уважаю. Придется выработать в себе механизм непрекращающегося наглядного уважения. В какой-то мере могли бы помочь значки с соответствующим текстом. Нацепил — и ходи спокойно. До поры. Полосатые тряпочки все же недостаточно конкретны.

 

17

 

Про нынешний блокадный юбилей я как местный скажу, что с самого раннего детства у меня чувство, будто блокаду и не снимали. Я это впитываю с детского сада и живу с ощущением навсегда замерших и замерзших троллейбусов. А нынче видел на Красносельском шоссе небольшой обелиск микромуниципального значения.

Мордоворот в камуфляже с аксельбантом учил детишек начальной школьной поры печатать шаг и стоять навытяжку. Человек пять. Столько же пап это фотографировали. Так что традиция не погибнет. Заметьте, что я излагаю вполне безоценочно, а насчет мордоворота — ну, это просто фотографический реализм. Куда же деваться.

 

18

 

— Да, времена-то хорошие были…

— Чем же хорошие, дедушка?

— Да тем, что я мог Паулюса шесть раз взять! А сейчас и разочек еле-еле.

— Так есть таблеточки. Немецкие. Вот я вам выпишу. Будете брать Паулюса, как молодой!

— А осложнений на голову нет?

— Случаются, но вам об этом уже незачем волноваться.

— Дорогие небось?

— Недешевые, да. Зато Паулюса два раза возьмете. Но вот рейхстаг уже не советую.

 

19

 

Новый начальник горздрава:

«13 лет назад мы пришли в такой же стационар, как 15-я больница, если не хуже. Я прекрасно понимаю ужас, который охватывает пациентов, госпитализированных в некоторые давно не реконструированные стационары, потому что помню свои первые впечатления от 40-й больницы: дверь здания администрации больницы едва открывалась, потому что почти наполовину ушла в землю, примерно в таких же условиях находились и пациенты. И помню, каких сил стоило с этой бедой справляться, опыт есть.»

…Пришел он! Пиздит он! Дверь открывалась! Это ж моя родная, где он начмедом стал. Правда, уже без меня. Каких сил ему стоило справиться этой бедой, я немного в курсе. Храм уже больше больницы.

…Черт, я невнимательно прочел. Дверь ЗДАНИЯ АДМИНИСТРАЦИИ. Ну, это да. С этим он разобрался, беру свои слова назад.

 

20

 

Телевизор: «в стране хозяйничает хорошо известный вирус АН1N1».

Это они правильно. Виновник найден, бессловесная тварь. Впрочем, черт его знает.

 

21

 

Случайно выяснил, что прикрыли ночной подвальчик. Сейчас мне и незачем, но раньше-то бывал очень кстати.

Перевернута очередная страница. Теперь в округе по ночам царят холод и мрак. Замолкли шаги, затих радостный смех. Уходят, уходят, уходят друзья.

 

22

 

Услышал по радио, как Верховный Космонавт объяснил аварии. Передаю близко к тексту: техника падает, потому что вся техника вообще ненадежна, и то, что падает, это и есть те самые ненадежные проценты.

Я буквально ошеломлен. Надо же! Вот в чем дело. Не доебешься.

 

23

 

Оказывается, по НТВ идет отечественный научно-фантастический сериал. Вчера нечаянно включил минуты на две.

Оперативно-розыскная обстановка. Героиня, гостья из будущего, говорит: «Я прибыла из 2075 года, чтобы убить Орехова».

Вот она, цель и национальная идея! В эти слова поместилась вся программа партии. Чего еще желать в прекрасном далеко? «Не зря мы, глаза завидущие, мечтали увидеть грядущее» (с)

 

24

 

Собираюсь к финнам за визой, пальчики откатать. Добровольно! Какая свинская покорность. Будь я гордый, сказал бы: да провались она, эта европа. Поехал бы в Крым. Хотя таким, как я, там тоже запросто откатают. Еще и отрежут.

 

25

 

Снежочек у нас опять. Хорошо! Давно не было. Заметает зима, заметает все, что было до тебя — это нашему и.о. губернатора.

Настроение праздничное. Хочется какой-нибудь парад. Чтобы танки прямо с него уезжали в Сирию, например. Или какой-нибудь реконструкции. Например, как царь Петр обходит верфи и вынимает из арапчонка глисту. Можно все это сочетать на разных площадках. Или на одной.

 

26

 

По ходу просмотра семейного кровавого кино вспомнился старый случай. Имел место реально с какими-то друзьями родителей. Там был маленький мальчик, лет шесть или семь. Нагрубил бабушке, его отправили просить прощения. Вернулся, с искренним изумлением сообщил:

— Представляете, эта блядь меня не простила!

 

27

 

Через час отрубят свет, до шести вечера. И вчера вырубали. Что-то чинят.

Вчера заползаю на лестницу, на первом этаже открывается дверь. Из мрачной своей, черной, проспиртованной норы медленно вываливается туша Константина. Это мой медведеобразный сосед.

— Света нет, — делится он, расползаясь в оскале.

— Да, нет.

Жизнерадостно, с огоньком:

— Ну что, потерпим?

В этой капле отразился большой океан.

 

28

 

…Нет, свет пока не отключат. Запугали с запасом, все сделали вчера. Так мне сказали на лестнице. Потому что я туда высунулся, услышав развязные голоса. Спросил, когда наступит конец света.

— Мы водопроводчики! — радостно сказал один. — Я же Федя.

Не признал я его поначалу. Точно, Федя. То есть Фархад. Он, пропитанный солнечным Узбекистаном, сиял.

Его пожилой напарник пропитался местными болотами и был мрачнее смерти.

— Могу воду отключить! — с энтузиазмом продолжил Федя.

Из соседней квартиры тянулся шланг. Подумав, что это не пустые слова, я поскорее убрался.

 

29

 

Государь сразился на татами с каким-то имраном. Показали, что повредил палец. Наложили пластырь. Если пластырь, то там какая-то рана, наверно. Откуда? Чем можно пораниться на татами? Думаю, укусили его. От избытка чувств, сгоряча.

 

30

 

«Страшную весть принес я тебе…»

Юбилейный городской сборничек, в котором я поучаствовал мелкой шуткой, прочат в президентскую библиотеку. Прочтет! Как пить дать, прочтет!

 

31

 

ЧП у нас просто прекрасное. Показывают. Итак, рухнули перекрытия в университетском здании, где шли занятия. С 5 по 2 этаж. Там изучали новейшие технологии.

Спойлер: все живы-здоровы. На место прибыл ИО губернатора. Очень кстати все это. Отважно вывел преподавательницу, которая «оставалась со своими студентами и покинула здание последней». Перевернута еще одна героическая страница в истории города.

 

32

 

Первый канал, доброе утро. Преступник похитил у Кати сережки. Хотел телефон, но она откупилась. Негодяй побежал, но телефон-то остался! Катя позвонила в полицию. Чудовище задержали, но сережек при нем не оказалось. Что же делать, неужели отпустить? Но полицейский оказался не прост, он отправил монстра на рентген. Сережки оказались в желудке! На следующий день они вышли естественным путем и были возвращены Кате.

Это сию секунду был обнадеживающий репортаж.

 

 

33

 

Что такое любовь и самоотречение? Вот я вам сейчас расскажу.

Какая-то сука повесила на лестнице бумажку: «Курить на лестнице запрещено!» Да не просто повесила, а намертво обклеила скотчем.

Спускаемся с женой. Я, как увидел такое новое нельзя на самом пороге, неописуемо возбудился. Подскочил и начал сдирать. А ногти у меня короткие, никак. Очень крепко приделано. Так вот жена мгновенно рванулась на помощь. Не рассуждая. И отодрала. Она не такая, как я, ей все это по барабану, но я заведомо прав! нечего и думать! Вдобавок она меня уже знает и очень боится, что я во что-нибудь ввяжусь. Лучше управиться поскорее, пока меня не расстреляли.

 

34

 

Зашли вчера в кондитерскую. А там наливали, и сидели поэтому двое. Мы чинно кушали пироженное с морожено, и до нас долетало:

— Я кого-нибудь хочу убить… мне не помочиться… оружие не тем дают…

— Война это жизнь… понимаешь, это жизнь!

— Ты, блядь, козел! Смотрите все, это козел! Вот это — козел!

При этом тронула отечественная душевность. Один, который мог помочиться, побрел в сортир. Проходя мимо нас, задел и опрокинул стул. Подался к нам:

— Не обидел?…

 

35

 

О сокровенном. Вздох в очереди:

— Была бы я богатая — вообще с дивана бы не вставала…

 

36

 

Говорят, товарищ Бортко собрался к нам в градоначальники. Удачная мысль. Мы знаем, какой фильм у него особенно хорошо получился.

 

37

 

Подъезжаем поздно вечером к дому и видим на углу, перед «Фермером» и пекарней, два реанимомобиля и мусоров.

Какая драма могла разыграться в столь злачном месте? Решил погуглить. Тишина. В процессе наткнулся на сообщение годичной давности: «Голый парень пугал петербуржцев на проспекте Стачек».

Почему сразу пугал? Мы приветствуем. Может быть, нынче снова был он.

 

38

 

Из телевизора — непрекращающийся матрешечный визг по случаю масленицы. Я выключил, конечно, но подумал, что ракетный договор и правда немножко устарел.

 

39

 

Правильно тут сказали: не надо вести себя так, чтобы орден давали. А уж если дадут, то надо и орден взять, и на фуршете все сожрать, и еще домой насовать за пазуху. Я бы так поступил! Но увы.

 

40

 

Анализировал песню про то, как «он уехал прочь на ночной электричке». Очень глубокая вещь, между прочим. Продолжающая литературные традиции.

«В городе осень» — там и горюет героиня. Значит, ебарь ездил к ней из области. Осенью в области наступает очередная горячая пора. Собирают урожай: картофель, капусту, морковь. Знаю из собственного опыта. Ну вот он и уехал заняться делом. Это Стрекоза и Муравей. Так поди же, попляши! Героиня и пляшет, вооруженная микрофоном, ей хочется плакать.

 

41

 

Слушали органный концерт в лютеранской церкви. Духовную музыку. Как занесло — не спрашивайте. Заботливые пациенты! Духовность музыки вызвала во мне сомнения, потому что она возбудила совершенно бездуховные и даже вредные мысли. Я уважаю орган. И весь концерт думал о том, до чего не могу терпеть музыку отечественную.

— А это у вас клавесин? — спросил я после, ткнув пальцем в какой-то гроб, стоявший в углу.

— Это фисгармония.

Мне бы покраснеть, но я благодушно кивал и приговаривал: «Так, хорошо».

 

42

 

Упал, стало быть, самолет, расшиблись какие-то наши. Вроде как блогеры. Маленький штрих: вчера прослушал эту новость по радио. Там огласили предварительный результат. «По имеющимся данным, сотрудников российского посольства на борту не было».

Полагаю, такие формулировки закрепятся, чтобы все с облегчением выдыхали. Хотя повод к волнению остается: не было ли там каких-нибудь депутатов? членов правительства?

 

43

 

Драма на кассе. Отнимают бутылку водки, уже купленную ровно с боем курантов, в одиннадцать ноль-ноль; отнимают прямо из корзины у почтенной пожилой женщины ее. Система зависла. Не узнает и не бьет. Вынимают, изымают ее, уже мысленно выпитую. Бездушный машинный век.

 

44

 

Транслируют с Универсиады похвалу из уст западного гостя:

— Мы в Европе утратили связь с природой. Здесь люди ближе к истокам и предкам.

Понятно.

 

45

 

Что-то котик взял много воли. Я сказал ему, что нельзя сидеть жопой на пищевом столе, и смахнул, а он погнался и укусил изо всех сил челюстей и небольшого мозга.

 

46

 

Маменька вспоминала коммунальную жизнь. Рассказала ранее не известное.

Соседка наша была та еще свинья. Жарила рыбу, валяла ее в муке, и муку оставляла на общей кухне. На неделю, на две. Там заводились черви.

Маменька (хирург, завотделением, ветеран труда) брала котика Джерри, ставила в муку и ходила им по квартире с заходом к соседке, когда той не было. Дверь не запиралась. Трям, трям его лапами — и тут, и там. У себя тоже немножко ставила — для алиби.

Это действовало.

«Джерри!» — игриво восклицала свинья и убирала муку.

 

47

 

Покупаю пирожок. Восточная продавщица хочет сунуть его в целлофановый пакетик. Тот не расправляется. Она надувает щеки.

— Фффу! — внутрь.

И кладет пирожок. Потрясенный сервисом, я чуть не съел его с целлофаном.

 

48

 

Архетипическое. Отечественное.

«Вот приходим мы на суд — судья яйцами трясут, а налево — прокурор, по глазам он чистый вор».

Это не что-нибудь, а песенка, которую пели мне родители, когда мне было лет семь. Интеллигентные, законопослушные, непьющие люди!

 

49

 

Съездили в Лаппеенранту. Та еще сонная дыра. Ледяная каша.

«Когда обратно?» — каркнул мне гостеприимный пограничный финн.

Да хоть сейчас. Но все же волнует пересечение этой линии. Раз! И уже другая юрисдикция.

Граница знаковая, конечно. Финны что? Ну, поставили штамп и пропустили. Но с нашими так не выйдет. Один раз проверили паспорт: штамп. Второй раз: пересчитали всех. Третий раз: поставили свой. Четвертый раз: снова проверили. Прошлись по автобусу с какой-то хуйней, что-то искали. На таможню — с вещами. Блядь! При этом какой-то иностранец ухитрился не только отбиться от своей экскурсии, но и нарушить границу. Пришлось нашему автобусу забирать его с собой. Как он проник за шлагбаум? — недоумевал шофер.

Но был еще, был зарубежный случай, который наглядно показал, какой я мудак и до чего глубоко ошибаюсь в людях.

Потерял зажигалку. А все вокруг некурящие, да и нет никого вокруг в этом сонном царстве.

Сидим на лавочке в супермаркете, греемся. Я, как обычно, язвительно комментирую:

— Вот, полюбуйся. Типичный экземпляр. Разве такой закурит?

Мимо важно прошел типичный финн. Толстый, косолапый, с тестообразным лицом, рыжей бородкой без усов и пирсингом в губе.

Он купил шоколадку и стал возвращаться. Возле урны остановился. Вдруг поприветствовал меня невнятным возгласом, показал большой палец и вынул спички.

Я прямо задрожал. Мы вышли на улицу, он дал мне прикурить. Назвался Саймоном. Английская речь была ему непонятна, и дальше он лопотал что-то на своем шалтай-болтай. Светлый, бесконечно свой человек! Видя, что я ни хера не понимаю, Саймон покровительственно хлопнул меня по плечу, снова показал большой палец и ушел.

 

50

 

Я еще не рассказал про шофера, который возил нас автобусом за границу. Просто душка.

— Паспорта! — рявкнул он, едва зашли.

…У Дьюти-фри остановка. Все вышли. Один ему, озорно:

— А что, здесь можно купить бутылочку?

— Откуда я знаю, нужна вам бутылка или нет? Это магазин!

— Нет, но я слышал…

— Гав-гав-гав!

Обратно ехали, когда смеркалось. Добрый человек погасил свет. Он принял решение: чтобы всем спать. Не знаю, что и пожелать такому приятному. Полостного досмотра, я думаю, будет нормально.

 

51

 

Телевизор: «Желаю вам целый день позитивных людей рядом!»

Нет, это все-таки дьяволы, присланные из ада в наказание.

 

52

 

Балкон осыпался. Ну, не у нас, у нас нету, а по соседству. Где я регулярно хожу. Если бы шел в звездный час, то больше уже не ходил бы — в лучшем случае, катался. Приехала пожарная лестница, пришли озабоченные безразмерные женщины.

Гляжу — красота. Тряпочкой подвязали снизу. Чтобы стал помягче, когда целиком упадет.

 

53

 

Большие войны начинаются с мелочей. Спускаюсь давеча по лестнице, закуриваю. Останавливаюсь проверить ящик. Вдруг сзади:

— А, так это вы курите в подъезде!

Стоят двое, он и она. Довольно молодые. Впервые их вижу, откуда взялись-понаехали?

Завязался короткий, но ожесточенный индопакистанский инцидент. Я до того опешил, что растерял все красивые формулировки. Пошел себе дальше, куря и ругая себя. Но на ходу досочинил и отрепетировал. Еще увидимся, лестница узкая!

 

54

 

Фрондерская реклама от простатита в телевизоре: «Жизнь течет, а не капает!» Такая, намекают, наша жизнь.

 

55

 

Ходили в театр. Больше всего понравилось, как одну овощную тетю вывели из второго ряда, куда она села, и вернули на ее родной, последний.

Все произошло бесшумно, хотя и не сразу. Тетя попыталась сопротивляться. Но потом пошла с поджатыми губами, сильно огорченная мировым злом.

 

56

 

Намедни к вечеру бате вдруг взбрело в голову почитать Ветхий Завет. Книгу Левит. Про упорядочивание половых отношений. Он восхищенно закричал в трубку, что Суперкнига запрещает связи с котом.

Естественно, я поправил его: со скотом. Но батя уверенно возразил, что нет, там коты и скоты идут через запятую, вместе с однополыми. Он, дескать, сам удивился.

Я решил, что батя празднует 1 апреля, что на него не похоже, ан нет. Отрицал. Я не поленился, полез в книгу Левит и не нашел там кота. Очевидно, у бати какое-то сектантское издание.

 

57

 

Смотрю, с курением все снова хорошо. Уже вернули в метро — щитами прикрыли, но все на месте. Рядом тоже не возбраняется, мусорша сама стоит курит.

Дай бог, дай бог! Со всем остальным будет так же. «И скалу пробивает зеленый росток» (с).

Еще цитата из хорошего писателя: «Хуй вам, люди».

 

58

 

Висит объявление про падение СОСУЛИЙ. Тут я уже не знаю. В качестве имени это неплохо, но опять же падеж.

 

59

 

Приехали к старичкам, начали парковаться. А там какой-то фургон. Сначала он загораживал путь, а водила долго перетирал с какими-то черными. Потом стал разворачиваться. Короче, разошлись на миллиметр. Водила и его пассажир были приветливы, с юмором.

Все хорошо. Посидели у старичков, вышли. Только начали разворачиваться — опять подъезжает этот фургон. Ну, мы уже веселимся. И водила тоже. Сунулся к нам:

— Мы вообще-то ищем серебряный мицубиси. Не видели здесь такого?

— Да вроде нет.

— А вообще здесь живете?

— Нет, в гостях были.

Диалог завершился, и тут до нас дошло, что за фигуры эти ребята. Очень милые. Соприкоснулись, так сказать, рукавами, приятно. А ведь хотел поначалу скандалить и залупаться.

 

60

 

Читал последние очерки Войновича, где он, в частности, вспоминал знакомого, который готов был дать по еблу за анекдот о Чапаеве.

Подумал, что для меня ведь Чапаев тоже со знаком плюс при всем понимании. А почему? А потому что в детстве мне читали про него детскую книжку, откуда я ни хера уже не помню, и кормили при этом любимой кашей. Сформировалась условно-рефлекторная дуга. Так что до сих пор хорошо, когда слышу «Чапаев».

Прикидываю, что же такое вкусное, доступное кушало и кушает наше население, внимая песням о Родине и ее отдельным представителям. Это должно быть нечто универсальное и приятное, не сильно дорогое и легко доставаемое. Ну не картошка же и не хлеб! Не те ощущения, чтобы сложился условный рефлекс. Ничего, кроме водки, подобрать не могу.

 

61

 

Хорошо бы объединить тотальный диктант с крестным ходом и субботником. Например. Эх, руки коротки у меня.

 

62

 

Старички засмотрели на ТНТ передачу под названием «Общение Аллы Пугачевой и Максима Галкина с народом».

Я сказал, что это юмор такой, но батя не внял. Пребывал в полном ахуе. Домик шесть этажей за сорок миллионов евро, а внутри небось вообще миллиарды. Какие там цари!

— Ну и что, — говорю. — Зато вон, пишут, что на бывшей вашей работе кто-то насрал посреди ординаторской травматологов.

— Мда. Вовремя я оттуда свалил!

Ну и вот. Либо шесть этажей, либо уж вовремя свалить если не куда, то откуда.

 

63

 

Обзавелся новым телефоном. Ну, там всякие опции, поле чудес. Батя интересуется отличием от кнопочного.

— А вам зачем? (Да, мы на вы). Маманя сказывала, что смску набить не умеете.

Батя обиделся.

— Я не умею? Мне просто не нужно! Я и на хуй могу послать, все слова пока помню!

 

64

 

Я совершенно не против паспортов для донбасских соседей. Только пусть они все приезжают сюда. Чтобы не защищать их там в режиме уже великой отечественной операции. Я нисколько не возражаю. Пусть едут куда угодно сюда! Хоть в соседний двор. Здесь таких много, никто особо и не заметит. С распростертыми объятиями приму. Ну хорошо, без объятий. Я скуп на сантименты, есть такой изъян.

 

65

 

С приходом тепла расцвела и скамейка. Слышу мудрое, пожилое:

— Работать надо с трудовой, а они за деньги! Голову надо иметь!

 

66

 

Пришла смска»: Христос воскресе!!!»

Отвечаю: «Да. А ты кто?»

У меня телефон новый, еще не перебил номера. Оказалось, одноклассник. Старый товарищ. Порадовал меня стихотворением Вадика Пугача про Бологое. Начало такое:

 

«Отпоите меня молоком,

Я вчера побывал в Бологом,

Я догадывался о многом,

Но и думать не смел о таком».

 

Пасха тут не при чем, но где-то близко.

 

67

 

Обучал батю компутерным киносеансам. Кое-что получилось. Торжествующий батя прокомментировал свои стариковские страхи так:

— А ты боялась, дурочка! Надевай штанишки.

 

68

 

Недавно я сокрушался насчет закрытия круглосуточного алкогольного подвальчика. Дескать, эпоха ушла. Сегодня гляжу — магазин возродился. Висят воздушные шарики: мы открылись!

Не сдержался, заглянул. Осторожно справился: сохранится ли курс у вновь избранного президента?

Выяснилось, что преемственность будет соблюдена. Внешняя и внутренняя политика не только останутся неизменными, но и получат новый импульс, он же виток. Магазинчик разжился лицензией кафе-бара.

 

69

 

На кассе Петроэлектросбыта — горы полосатого мусора. Бери не хочу! Ажиотажа не видно. Активное предложение тоже не прослеживается. Диды кряхтят во гробах.

 

70

 

Увидел по телевизору государя. Вздрогнул: на этот раз его неудачно накололи. Во такие валики на щеках, прямо бугры. Не рассасываются. Нет, серьезно, я не стал бы писать, но впечатление яркое. У меня тоже бывает — наколю кого-нибудь под шкуру с избытком, до валика, потом переживаю. Бывает, и перезваниваю: как дела? Надеюсь, ему тоже перезвонили и сделали скидочку на следующий раз.

 

71

 

Имею в голове проект реконструкции: военно-полевая каша со слоганом «Спасибо деду за обеду».

 

72

 

Обратил внимание на странный факт: пациенты наши когда слышат, что у нас нет праздников, нет даже 9 мая, не возмущаются и не сочувствуют, а все поголовно восхищаются. То есть мы, получается, молодцы, коль скоро не отправимся бессмертным полком любоваться танками и кушать победоносную кашу. Червоточина!

 

73

 

В Севастополе один Бессмертный полк спиздил портреты у другого. Конфликт. Напомнило мне ссору поликлиники с больничной физиотерапией — не поделили на субботнике участок.

 

74

 

Странный эпизод. Первомай, утро, свежо и безлюдно. Почти. На солнышке греются трое, два постарше и молодой. Мимо проходят солдаты. Может, курсанты. Двое. Молодой вдруг вскакивает:

— А ну-ка стоп, стоп!

И за ними. Военные УБЕЖАЛИ. Не догнал.

 

75

 

«Организация несогласованного митинга внутри согласованного шествия». А может быть несогласованное шествие внутри согласованного митинга?

 

76

 

Колясочки, пилоточки, дегустация блокадного хлеба, прочая реконструкция — это все недобор.

Похоронки! Этот важнейший элемент незаслуженно забыт, надо подсказать администрациям, чтобы рассылали всем гражданам. Можно наладить соответствующие смайлики в Одноклассниках. Напечатать открытки. Вкладывать в булочки вместо пожеланий-сюрпризов — ну, или в их качестве. Звездные прогнозы. Можно торжественно вручать, лучше всего — разному начальству на торжественных мероприятиях.

 

77

 

То, что нашего градоначальника наградили за чистоту помыслов и благородство дел, меня не удивляет. Наоборот, я с облегчением вздохнул. Наконец-то заметили. Меня другое тревожит: почему за то же самое не награждают всех остальных? Ведь медаль должна выдаваться по умолчанию, в комплекте с разными верительными грамотами.

 

78

 

К юбилею пионерии. Однажды я пришел к дедушке и спросил, был ли он первым пионером. Расскажи! Дедушка отложил газету. Он стал готов прослезиться. Все происходило, как на его любимых полотнах, в его любимых фильмах и передовицах. Внук пришел перенять опыт, выслушать мудрые речи, перехватить эстафету!

Да, он был первым пионером. Дрогнувшим голосом дедушка начал рассказ.

Не помню ни слова. Да и рассказ длился не дольше минуты. Не исключаю, что он оказал на меня воздействие, обратное желаемому.

 

79

 

Наткнулся на книжку Прилепина «Некоторые не попадут в ад».

Хочется напроситься в соавторы. Я написал бы вторую часть: «А некоторые — попадут». С эпилогом: «И чем скорее, тем лучше».

 

80

 

С запозданием узнал, что логотип Макдональдса оскорбителен для дам намеком на крупные перси. Между прочим, его стали часто использовать в перевернутом виде для обозначения шавермы, что еще хуже, ибо ближе к жизненной правде.

Я бы еще обиделся на метро. Но лично мне куда неприятнее разные дорожные знаки — в частности, стрелки, особенно кривые и направленные косо вниз.

 

81

 

Изучил программу Книжного Салона. Мама дорогая, сколько бездельников! Азбука малышам, выступление хора, любимый город, край родной, Россия в мире, презентация сборника стихов. В шатрах — ДИСКУССИИ. Шатер номер такой-то — дискуссия о путях и развитии, в другом — о задачах и месте. Какая дискуссия, епты?

Мы на этом салоне не задержались. Басилашвили, к которому хотели, загнали в какую-то конуру, и мы не сумели пробиться, даже увидеть не получилось. На выходе меня тормознула девушка и предложила сфотографироваться на фоне каких-то шаров. «Еще и подарочек получите!» — соблазнила она.

Лицо у нее странно менялось. Странно. Бесплатно. Зачем это ей? Я присмотрелся и различил много мелких логотипов.

— Россия-один?

— Да, Россия-один!

— Сами, сами фотографируйтесь! — радостно прошипел я, сокрушаясь, что нельзя ничего добавить — жена огорчается, когда я выражаюсь.

 

82

 

Пишут, Кабаева родила близнецов. Подозреваю, что малыши уже умеют читать и возводить в степень, у них белоснежные зубы и высший дан. Не нашел сведений о родителе. Не Иосифом ли его зовут?

 

83

 

Явлен новостной телесюжет об открытии курортного сезона в Крыму. Показаны дорогие отели. Рассказано, что это даже не бизнес, а целая философия отдыха.

Начальник поделился лайфхаком: как поймать туристов на крючок?

Слоганом. Слоган такой: «Для внутреннего вдохновения и для раскрытия внутреннего гения».

 

84

 

Говорят, Яровая мечтает на день России переодеть все дамское население в национальные одежды и таким выпускать на улицу. Но это сексизм, я тоже хочу. Этот день у меня рабочий, я бы надел хромовые сапоги. Ну, ватничек обязательно назло тропическому плюсу. И — на прием. Всем пациенткам — одноразовые кокошники, сарафаны и накладные косы до жопы. Мне бы тоже пошел какой-нибудь удалой вихор.

 

85

 

Одной новостью не могу не поделиться, потому что она низводит до нуля всякое художественное воображение. Мэр Анапы, у которого недавно околел волнистый попугайчик, отказался спонсировать номер Волочковой «Агония какаду», который исполняется ею во вращающейся клетке.

 

86

 

Дамский крик с дворовой скамейки:

— Я матом, блядь, не ругалась! Ты меня оскорбил, ты меня сравнил! Да пошел ты на хуй! Ты же не русский! Никогда больше ко мне не обращайся!

 

87

 

Названа дата «Прямой Линии». Я-то всегда про кардиограмму думаю, мне простительно. Профдеформация.

 

88

 

Всероссийский скандал. Оказалось, журналисту подбросили наркотики.

 

«Ты не должен был подбрасывать Кирпичу кокаин!»

«Так что же я, по-твоему, честь офицера замарал?!..»

— Холмс, Холмс! Проснитесь! У вас опять кошмары!

— А, Ватсон… Прибавьте освещение, снова тени.. подайте мне шприц… он в том несессере…

 

89

 

Говорят, в инете будут две зоны — белая и черная. Поправочку внесу: красная и черная.

А можно так, чтобы для всех красная, а подзамок у меня черным будет? И всем штраф за посещение? В красной у меня котик будет. В черной — тоже.

 

90

 

Говорят, что продукты, быть может, больше и не будут давить.

— Это маленькая победа, друзья, — изрек поседевший Чиполлино. — Сделан первый шаг к конструктивному диалогу с органами пищеварения.

 

91

 

Обещают вырубить свет через пару часов. До шести вечера. Это дело знакомое, это дело привычное. В соседнем доме с торца есть закуток, в котором прячется Звезда Смерти. Время от времени она, понятно, требует починки. Бывает, что даже срочной, и тогда к ней съезжаются небольшие озабоченные звездолеты. В общем, высадка на Луну не за горами.

 

92

 

В метро поставили лотки для сбора подписей за нынешнее ио. Очень предусмотрительно поставили их возле мусарни. Впритык. А то я хотел порадовать их оригинальным псевдонимом. Адрес тоже был бы не дом и не улица. Телефон — не знаю. 03?

 

93

 

Немного почитал патриотических товарищей — полифонию насчет величия отечества и его праздничных дат.

Я уж давно не спорю! Однако в день медработника не грех и выступить за охрану здоровья. Смутно помню из медицины, что ватка со спиртом это такая отечественная нанотехнология, которой обрабатывают жопу перед болезненным уколом. Не стану расшифровывать образы.

 

94

 

Телевизор с дебильной радостью и гордостью: вопросов к президенту становится все больше!

 

95

 

Побывали на кладбище. Родственников хватает, большая семья. Дружная.

Батя по возрасту забыл, где могилка, а мы и вовсе не знаем, потому что не совсем наши там отдыхают. Мы заблудились. Тут как тут мужичонка кладбищенский — щуплый, проникновенный. Спросил участочек, сориентировал. И скрылся, исчез, как его и не было.

Могилку мы нашли. Мужичок уже здесь: это я, говорит, ладил эту могилку. Перечисляет обстоятельства так живописно, что вроде и правда. Спрашивает, не нужно ли подкрасить, приподнять, обнести, снабдить скамеечкой.

— Это вылитый мой стоматолог, — сказала жена.

Может, и правда? Кто мешает совместить? А то и хобби.

 

96

 

Батя читает зарубежный детектив, восхищается:

— Что, у них так и говорят «ебать-колотить»? Надо же! Это же наше, всеволожское выражение. Чуть что, так сразу!

— Трудно сказать. Очевидно, переводчик — наш земляк. У переводчика главная задача — найти достойный аналог и передать эмоциональный посыл.

 

97

 

Немного обучил батю компутеру и перевел его с отечественных ментовских серьялов на Мистера, например, Мерседеса. Смотрит.

— Да… Они, конечно, американцы ебнутые!

— А наши, конечно, нет! Ага!

 

98

 

Заокеанские сериалы для бати — открытие. Короткая рецензия на Тру детектив-1:

— Десять лет водку жрал и все на звезды смотрел! Хуйню несет такую с глубокомысленной рожей! Но водку они жрут хорошо, это да… Вступают в связи выпивши, садятся за руль… Этого не отнимешь… Ну, что ж! О вкусах, как говорится, не спорят! Жду чего-нибудь еще, только не надо с ливером во весь экран… мне бы романтически-ебательного… Не, ну я понимаю, что у тебя нет… неси ливер…

 

99

 

Подхожу к рабочему месту. Лето, птички, прохлада. К водопою уже стянулось местное общество. Радостный смех:

— Расчленил, снес в мешках на помойку, а мне говорят: это не ваша помойка, она платная!

Наверно, вымысел, но доброй шутке и посмеяться не грех. Умонаклонение задано на весь день. Рутина.

 

100

 

Котик больше один не гуляет. Снял этого мудака с оконной сетки. Повис всей тушей, как Дракула, и замер. Воробей ему не дает покоя, который сидит на проводе.

 

101

 

Сбор подписей за ИО не прекращается.

Метро. Я там бываю ежедневно и наблюдаю динамику. Стоят и томятся какие-то нашмаренные соски. Им невыносимо скучно, даже жалко. Всем похуй. Ни разу никто не подошел.

Меня все подмывает расписаться за Хуя Хуича с телефоном 03 и таким же адресом, но там еще мусор топчется.

 

102

 

Телевизор берет интервью у румынки. На повестке дня — Дракула.

— Он, конечно, был никаким не вампиром, а просто храбрым человеком, любившим и защищавшим свою родину…

 

103

 

Пара слов о дороге на Коркинские озера.

Отъезжаем от кольцевой километров на десять. Сворачиваем на проселочную дорогу. Там лес и поле, самые перди и ебеня. Дорога не сильно ровная, там колдоебины. Потряхивает прилично. Делаем поворот, и вдруг навстречу выруливает большой экскурсионный автобус. С иероглифами на боку. Набитый китайцами.

 

104

 

На Кирзаводе (на самом, не в метро) предпринята попытка взорвать банкомат. Закачали какой-то газ, подожгли. Немножко загорелся цех, наебнулась сигнализация, еще что-то. Банкомат цел. Слегка покорежен, расперло его.

 

105

 

Эстетика победила, и я не стал фотографировать. Рисуйте себе сами! А я даже в школе не рисовал, только писал пальцем на запотевших стеклах.

Итак: на Комендантской площади уже третью, а то и больше, неделю стоит большой афишный стенд. Чистый. Хотя как сказать. В правом верхнем углу отпечатано: «Санкт-Петербург». А на самом белом поле красной краской — большое «Хуй». Метровый как минимум.

Я бы не стал писать, но уж больно давно стоит. Место оживленное. Расцениваю это как предвыборную агитацию.

 

106

 

Домучив «Поправку-22», решил-таки по свежим следам сравнить с кино. Это у них военная драма, да? Столовка, бляди, пляж и джаз?

Моя бы воля, всех законопатил к Василию Теркину или Платону Каратаеву. Хотя нет. Я против войны. Я гуманен, но беспощаден. К солдату Ивану Бровкину! В мирное время. Вот тут всем и пиздец.

 

107

 

Я разбил Николаевское блюдо. Пылесосил у старичков и разбил. Вернее, оно само съехало со стула от общей вибрации.

Откуда у бати это блюдо — загадка. Не стал выяснять в горестной атмосфере. Батя-то мне отчим, мало ли. А Николай — Первый. Зачем батя выложил его на стул — тоже мохнатая тайна.

— Жопой крутил и задел! — негодовал батя. — Николаевское блюдо!

— Я не кручу жопой! Путаете меня с кем-то!

-Да, конечно!

Живешь так лет сорок и не знаешь, что обладаешь Николаевским блюдом. И хер с ним. Разве без него стало хуже? Очень даже ничего.

 

108

 

Я вообще добрый.

Этажом выше завелась деточка, топотала так, что стены дрожали. Сочиняя «Колчан», я пошел наверх. Пока поднимался, сложился спич про пизденыша-слоненыша, которого самое время приковать к батарее. Позвонил.

Мне открыло чудесное доверчивое дитя. За ним выползли улыбчивые мама и бабушка. И я малодушно просиял. Только пальчиком погрозил. Посоветовал бегать на цыпочках. Даже показал на месте, как.

 

109

 

Посмотрел видео про попа, как он крестит. Купель ходит ходуном, летят брызги. Хрясь его лбом, хрясь!

Формируются сумбурные комментарии.

— Отец Епидобий — он-то крестит, да! Знамо дело! К нему со всех губерний ездиют. Уж крестит, так крестит! Еще не каждого берет. Сначала беседует, смотрит. Если что не понравится — не станет и говорить, сразу в рыло! Он у нас батюшка серьезный, Епидобий. С ним не забалуешь.

— Что же, правда бьет?

— Случается. Притопит раз, другой, третий. Потом поджопник. Потом ебет…

 

110

 

Лютой ненависти псто, стравливаю давление. Маменьке с утра чуток поплохело — не, ничего фатального, но сами понимаете, на нервах.

Помчался. Пошел в аптеку за но-шпой и анальгином. Нет! В аптеке нет но-шпы и анальгина! Зато есть очередь. И «Beauty nails».

— Ой, я вот это забыла! Можно, я докуплю? По карте… ах, где она…

Да ты ж ебанись. Да чтоб тебе скорая ногти покрасила, когда живот скрутит.

Дальше пошел за половинкой батона. Все, что мне было нужно — половинка батона. Нету! Та же история. Зато на каждом шагу — салон красоты.

Пожелания те же. Чтоб их подстригли в голодный год во избежание тифозных вшей! Там, где батон в итоге нашелся, население закупалось так, что я решил — теперь уж точно война. Чтоб запихать в себя напоследок, перед самой бомбардировкой

 

111

 

Читаю про шамана, который идет через всю страну изгонять государя. Не верю в успех, хреновый шаман. Каков его радиус действия? Зачем идти, почему не удаленка? Что это за километраж в духовном пространстве?

 

112

 

Еще про шамана: меня огорчает безальтернативность злу. Если один идет изгонять, то навстречу ему должен выступить и другой — сохранять!

Только не говорите, что такие уже в избытке. Мне видится в этой роли Всероссийский Дед Мороз. Ему уже пора зашевелиться, он обычно посреди лета просыпается.

 

113

 

Зашли в «Ашан» за пляжной шляпой. По ходу взяли селедочки. В пластиковой банке. Из банки капнуло, шляпу залило. Мы повесили шляпу на место, взяли другую, положили туда же. Ее тоже залило. Мы вернули вторую шляпу и взяли третью. Короче, все получилось хлопотно, но селедочка отступила.

 

114

 

Еще про «Ашан». Не может не стать приятно, когда кассирша рассказывает, что прибыла из чернобыльской зоны и у нее выпали все зубы.

 

115

 

Люди ржут над делопроизводителями, которым хочется увидеть справку о том, что Стругацкий был писателем. Чтобы повесить мемориальную доску.

Напрасно! Такой профессии нет. А справку должен выдать, как я понимаю, государственный орган. В Союзе, может быть, и дали бы, но где тот Союз?

В общем, с государственным документом может выйти заминка, а тогда выйдет заминка и с доской. Может выглядеть так: «В этом доме жил и работал нигде не работавший Борис Натанович Стругацкий».

 

116

 

Похвальное слово Росгвардии. Ее все ругают, а нам, когда искали ресторан, очень помогла.

Мы не знали, куда идти, а столик заказан. Там парк, и в будке сидела Росгвардия. Она чрезвычайно приветливо рассказала нам, что и как. Это, конечно, ее не спасет, когда она будет гореть в будке.

 

120

 

Видел субъекта в футболке с надписью «Головорез». Сфотографировать не решился. Похоже на правду. Ну, может, нейрохирург какой.

 

121

 

С дружелюбной улыбкой знакомлюсь с повальным негодованием оппозиции: мы пошли записываться в кандидаты, а нас послали на хуй; мы пошли стоять с утра до вечера, а нас снова послали на хуй; мы принесли бумажки, а нас и с ними послали на хуй; мы собрались и возмутились, а нам еще и тем же органом по еблу.

Все это двоечники, которые плохо конспектировали В. И. Ленина. А то и вовсе не читали.

 

122

 

Как наткнусь, так стремительно наливаюсь отравой:

«Эта книга достойна стоять на моей полке».

«Такую книгу я себе на полку не поставлю!»

Да ты ж ебанись. В Библиотеке Конгресса стоит все, а у них, видите ли, недостойно.

 

123

 

На зеленогорском пляже имел удовольствие посетить кабинку для переодевания. В ней зачем-то железный лоток, встроенный в стену. Без выходных отверстий, просто лоток. Внутри не то песочек, не то ржавчина. И эта емкость благоухает так, как не бывает и в привокзальных нужниках.

Я в замешательстве. Ведь это зачем-то прилажено — для чего? Для этого самого? Не уверен. Но другого применения наши граждане не нашли по-любому. И главное — все недовольны: выходят, рожи кривят, комментируют. Как будто ни за что и никогда в жизни.

 

124

 

Слушал по радио что-то про поваров, услышал новое для себя слово: «яйцебитня». Это помещение. Первая мысль, естественно, про мусарню. Потом уже достраиваются рюмочные и все остальное.

 

125

 

На БизнесФМ оговорочка: 26 бакинских комиксаров. Прикидываю, на кого бы еще примерить.

 

126

 

Батя, конечно, ничего не знал о столичных гуляниях с ментовским беспределом. Представил ему лаконичную сводочку.

— Даа… ни хера не выйдет!

— Ну да, пока не выйдет…

— Ничего! Хехе! На наш с тобой век хватит! Репродуктивный возраст, епты!…

 

127

 

Жизнь-то налаживается! Не зря бунтуем, власть меняется! Новые тарифы на коммуналочку.

Вода: было — 32.75, стало 31.59

Лепездричество: 4.75 — стало 4.65

И старые цены так четко зачеркнуты — никогда больше! все теперь хорошо

 

128

 

Долго рассматривал фотографию Государя на дне залива в батискафе и проникался сочувствием. Ему невыносимо скучно, ему неинтересно там. Он не хотел туда, он и летать не хотел, и вообще никуда. Но надо. У него вид дедушки, который в двухсотый раз читает внучатам-даунам сказку про Садко. Одно развлечение — медленно, очень медленно оторвать яйца фотографу. Да и то не допустят лично.

 

129

 

Уже который вечер южный гость распространяет возле метро духовно-просветительскую газету «Ас-Салам». Как бы раздает, но в действительности «надо немного денег».

Меня одолело любопытство. Пошарил в кармане, дал ему 12 рублей, и меня с поклонами обогатили Ас-Саламом. Решил полистать. Не буду пересказывать содержание статьи «Как правильно совершать намаз в полете», остановлюсь на кроссворде.

Он называется иначе: «Разминка для ума». Ум складывается такой по вертикали и горизонтали: Дочь Пророка Мухаммада. Военнопленные. Лица, обратившиеся в Ислам в день покорения Мекки. Центральная и самая возвышенная часть Рая. Крупные животные, предназначенные для жертвоприношения в Мекке. Верблюдица, почитаемая доисламскими арабами.

 

130

 

Телевизор: «Дальше ее прессуют в один пластиковый лист…»

Да, времена изменились. Я первым делом подумал, что это опять про какое-нибудь следствие.

 

131

 

Проморгал праздник. Давеча скучал на остановке и подумывал дружески доебаться до десантника — решил, что он у метро поет, а на грудь нацепил цацки. Одну я даже рассмотрел, там что-то латиницей.

Хотел спросить, не из Иностранного ли он Легиона. А потом гляжу — и выбритый весь, аккуратный, и волком посматривает, и кольцо на пальце. Не, думаю. Мало ли что. Сегодня сообразил, что все это день ВДВ. Мог бы и не доехать до службы.

 

132

 

Товарищ рассказывал о буднях одного прихода.

Пришел кабан на 150 кило с голосами в голове. Голоса принадлежали чертям, черти не подпускали кабана к храму. Кабан горевал, бушевал, снял штаны. Пришлось обратиться к свечнице, которая работала в дурдоме старшей сестрой.

— Сходила бы ты к нему!

— Да? Ну, тогда я к нему схожу.

Кабан при виде свечницы просветлел.

— Бабуленька! — заревел. — Ведь я к тебе и шел!

— Ну, иди же сюда, иди.

Они долго шептались. В итоге кабан купил у нее волшебных товаров на две тыщи рублей и ушел счастливый.

Потом состоялась беседа между свечницей, сторожем и пономарем.

Пономарь:

— Но зачем он снимал штаны?

Сторож (с подъебкой):

— Неужели ты не знаешь, что дьявола изгоняют голой жопой?Пономарь (с досадой):

— Да иди ты!

Свечница:

— Нет. Дьявола изгоняют поясными поклонами. Он кланялся, и у него сползли штаны.

 

133

 

На Дворцовой — забег в честь Дня Железнодорожника. Это символично, ножками. Выступил главный железнодорожник. Он сказал, что все население страны — железнодорожники, потому что так или иначе пользуются железной дорогой.

Означает ли это, что все мои пациенты — доктора? По факту — да, они даже высказывают собственное мнение. Хорошо. Все ли мы работаем, скажем, в платном сортире? Тоже правильно, черт побери. Еще мы тут все президенты.

 

134

 

Еще церковно-приходское.

— Он даже не знает, что находится в алтаре!

— В алтаре находится мусор, бутылки и грязные сапоги настоятеля. Зачем ему это знать?

 

135

 

Пишут, что Росгвардия это дети. Я давеча шел по проспекту и повстречал гвардейца. Он спешил мне навстречу. Без экзоскелета, один, с пустыми руками. Вот просто так шел, беззащитный! Совсем ребенок.

Я не поверил глазам. Мальчик! Дитя. Один. никто ему, если что, не поможет. Можете представить мои чувства. «Ты уже взрослый, Агапит, у тебя растут волосы на лобке».

 

136

 

Яркое зрелище. Мамы гонят со двора подростка-анацефала.

Мамы из Азии, горячи на расправу. Стоит истошный визг на птичьем языке. Шагают быстро, анацефал семенит прочь и оглядывается. Он из тех же широт. Все происходит стремительно — не успеваю определиться, за кого болеть.

 

137

 

За городской чертой стоит огромный плакат по случаю снова каких-то выборов. Сфотографирован какой-то хуй и написано: «Чухлебов идет!»

Оно бы и ладно, пусть идет туда же, куда написано выше. Но других плакатов нет. Чухлебов один. Вокруг не то чтобы поле, но нечто вроде. И он идет. Не очень-то и тревожно, но хочется поскорее проехать.

 

138

 

Сижу в кабинете, скучаю. Первый этаж. За окном каркает ворона. Прохожий уговаривает ее:

— Пошла на хуй, тварь ебучая! Заткни ебало свое!

Чеховские мотивы. Может, и вересаевские. Нет, Вересаев таких слов не знал. А Чехов знал, но не повторял.

 

139

 

У нас город-музей. Дядя в магазине у кассы:

— Это что за магазин?

— «Магнит».

— Ааа… Я пройдусь? Когда еще попадешь…

 

140

 

О том, как работала юная мысль в нашей культурной пушкинской среде. В каком направлении.

Классе в пятом мой однокашник заявил, что знает ругательства почище матерных (конечно, придумал сам, разрабатывал язык). Их, дескать, мало кто знает, потому что страшный секрет. «Хуй» будет «тромбон», а «пизда» — «трансельванс».

Вот так мы росли, под зонтиком царскосельским.

 

141

 

Сестрорецк — знакомый мне город с ленивыми мухами. Ностальгия. Особенные жители, особенная атмосфера.

Зашли в ресторанчик, с позволения сказать, где осетинские пироги. Во дворе, в отдельном павильоне, был накрыт банкет. Все замерло в неспешном ожидании — водочка, салатики, колбаска. Ни души. Куда спешить? Все состоится, больница рядом.

Мы долго ждали, когда испекут пирог. Наконец, я не выдержал и заглянул в кухню. Там, ярко освещенный солнцем, сидел за железным столом полуголый, бритый налысо человек. Очевидно, осетин. Он спал, улегшись на стол лицом. Все было устойчиво, предрешено, спокойно, торопиться некуда.

 

142

 

У нас тут предвыборные плакаты — ио, режиссер, еще хуй какой-то, а в правом нижнем углу стоит метка: 0+ Считаю, что пора поинтересоваться.

 

143

 

Батя смотрит ментовские сериалы. Маменька негодует:

— Помешательство! Одно и то же! Какие-то Сучьи Войны!

— Ну уж нет! — вдруг кипятится батя. — Вот уж Сучьи Войны я не смотрю! Никогда!

Я тихо млею над загадкой: почему?..

 

144

 

На двери объява, назначен протест. Во дворе. То есть собрание по вопросу вывоза мусора. Власти задумали брать побольше. Народное терпение истощилось!

Полагаю, резолюция будет единогласной гневной и без меня. Мы поборолись, дадим дорогу молодым.

 

145

 

Старички вспоминали славные советские премии. Мамане за срочное двухчасовое удаление сложной миомы дали 2.50. Не взяла. На нее орали: нет, придите и возьмите!

А бате дали просто за то, что хороший: ленту через грудь «Лучшему наставнику молодежи», три гвоздички, книгу «Танки идут ромбом» и десять рублей (минус подоходный).  И ленту помню (он явился в ней домой), и литературное произведение (сгорело вместе с другим, «На линии доктор Кулябкин»). Осталось непрочитанным.

 

146

 

Смотрю «Превращение». Я бы сейчас, конечно, написал, а потом бы и снял иначе.

Однажды утром Грегор Замза обнаружил, что превратился в большое насекомое. Семейство пришло в неописуемый восторг, а господин управляющий лично одобрил панцирный экзоскелет. Уже на следующий день Грегора поставили в оцепление и пообещали двойной паек.

 

147

 

— Студент!

Так меня не называли давно. Это сделал чернокожий детина, раздававший какие-то листовки. Он метнулся ко мне, а я — от него. Мало ли, за кого еще примет.

 

148

 

Шаман, который пошел на Москву изгонять государяч — мощный мужик. Я вот недавно отшагал три километра по шоссе, на солнцепеке, так умаялся.

Интересно, а он уже пробовал кого-нибудь изгнать? Кого-то помельче? Губернатора или главу районной управы?

Я знаю: остановить его в состоянии только один человек. Это Федор Конюхов.

 

149

 

Включил телевизор, а там, как положено, русский народный напев: ай, люли-люли. И льется, и льется.

«ЛЮЛИ́, межд. (простореч,). При восклицаниях: хорошо, славно, лучше не надо. Люли малина!»

В сочетании с «получить люлей» это и правда корневое.

 

150

 

Карелия — она, конечно, Карелия, но мы не посетили суровые скалы и гранитные разломы. Нам бы грибов.

Немного озадачила абсолютная засранность мест, которым вроде бы полагается быть дикими если не девственно, то хотя бы сразу после потери девственности. Очевидно, лишение оной продолжалось долго и непрерывно в режиме автомотопаломничества, однако многие признаки указывают на деятельное участие аборигенов в этой групповухе.

На обратном пути завернули в монастырь купить меду. Присмотрелся к доске информации. Можно сравнить отечественную версию с англоязычной. Из последней волшебным образом исчезли подробности о советском периоде — казармах, дурдоме и совхозе. Стрельбу тоже как-то краем обошли. Видно хреново, но при желании можно прочесть.

Я в целом расчувствовался, узнав, что 500 лет назад на этом месте валаамскому иноку явилась Троица, но не настолько, чтобы отозваться на призыв местного просителя подаяния.

 

151

 

Топонимическое. Поезжали сначала Андреевщину, потом Алеховщину. Какие-то страшные люди там отметились и запомнились навсегда.

 

152

 

Выборы. Мы изменили себе, совершили гневное волеиспускание. Ну и отстой же там нынче! Где веселая музыка? Где показательные футбольные матчи старшеклассников? Какие-то вояки, того и гляди уложат мордой в пол.

— Направо! — гаркнула нам разъетая свинья под электрический ламповый гул.

Мы взяли бумажки, пошли в кабинку.

— Нельзя вдвоем! — заголосил весь избирком.

— Почему? — ощерился я. — Мы муж и жена!

— Ну и что? Может быть, у вас взгляды разные!

— Нет, они у нас одинаковые!

В баню можно, а в кабинку нельзя. Будет мне еще всякая ебань указывать. Ладно. Мы зашли в смежные, и я все равно ознакомил супругу с нашими взглядами.

 

153

 

Собираемся за грибами, а телевизор как раз про них. Мыть нельзя! Ни в коем случае. В крайнем случае — протереть влажной тряпочкой.

Следующим номером Онищенко говорит, что все антибиотики — грибы. Угу, особенно синтетические грибы пятого, седьмого поколения, вот это самые грибы, их и будем искать.

 

154

 

Передают, что у писателей отнимают какие-то дачи. В частности, у Прилепина. «Вместо того, чтобы создавать произведения, писатели вынуждены…»

Видит Бог, мне не нужны их дачи! Но если вопрос стоит так… Отвлечем декадента, я на стороне карающего экономического меча.

 

155

 

Шамана поволокли на козлодерню. Тут уж не знаю, кто впишется. Умозрительно махнул рукой. Я это предсказывал чуть ранее, цитатой из книжки про Ходжу Насреддина. Тут пожизненный зиндан.

 

156

 

Как-то вот избирательно у них все, непродуманно, с двойными стандартами. Почему одного шамана в психушку? Там еще шагают Ангел, Ворон… Их умения неизвестны. Чего угодно можно ждать.

 

157

 

Рассказывал бате про психологический тренинг. О том, как ведущая спокойно признавалась в подработке тайным пациентом. Ходит, понимаете ли, по клиникам и фиксирует, кто не представился, не там встал, не то сказал… Гештальтистка, короче. Я эту публику хорошо знаю.

— Вот блядь! — не без веселости негодовал батя. Потом пустился вспоминать: — Когда на комиссии сидел, у нас тоже был психолог. Доказывал людям без ноги, что они до хера как здоровы и все хорошо…

— Ну вот, а теперь объясняют обратное при двух ногах!

 

158

 

Только что услышал из уст нашего местного спикера слово «теребонить». Применительно к разному активному недовольству. Не надо теребонить то, что не надо, или то, что надо — не понял, короче, главное — не теребонить. Слышу впервые. Что ж, олигофреническая повестка дня требует непростых, подчас тяжелых решений.

 

159

 

Государь пошутил про вмешательство в ихние выборы — «обязательно будем», но это зря, это то же самое, что ответить погранцам, везешь ли бомбу с наркотиками — пошутишь так, и пиздец тебе. Ну, последний в данном случае растягивается во времени и пространстве.

 

160

 

На рынке продают носки. Написано: «Носки. Очень прочные». Ниже — очевидно, немного подумав: «Уникальные».

 

161

 

Завороженно пронаблюдал за таежной прогулкой Государя. Он сорвал сыроежку и по-детски удивился тому, что на шляпке пристроилась шишечка. Даже показал оператору. Шел бы с нами! Мы бы ему показали моховик.

Потом, как пояснил телевизор, «пешком поднялся выше облаков». Отныне — Заоблачный.

 

162

 

Недобрые шептуны пишут, что если шаман, который идет изгонять Государя, невменяемый, то как отнестись к другим, которые заклинают дожди и засухи с вертолета? Ответим им резко: шаман признан опасным для себя — что совершенно верно, как мы убеждаемся. А эти для себя ничуть не опасны.

 

163

 

Лукавый шаман клянется, что ни один волос не упадет и ни одна капля крови не прольется. Есть случаи, когда кровь не льется, а вообще не поступает. Волосы при этом, если еще есть, сохраняются.

 

164

 

Давно гадал, куда бомжи относят сплющенные жестянки, и качал головой: везде надо знать места, ничто не просто. Многомерная вселенная. А намедни выяснил.

Это у нас за рынком. Сам рынок выходит фасадом на проспект и ничем не выделяется, зато позади него чем дальше, по рынку уже не парадному, тем интереснее: — гаражики, шиномонтаж, пустырь, и вот там уже находится Приемный Пункт с амбарным замком на двери и разъебанными весами у входа.

Там-то и сформировалось гнездо. Ощутил странный укол зависти. Хорошо! Солнышко светит, на него щурятся. Никто никуда не спешит. Добыча в мешках, замок рано или поздно снимут. Впереди — скромные радости. Ах, как хочется ворваться в городок, где все просто и знакомо… как там, не помню?.. где друзья… Забыл.

 

165

 

Китайские Любители северной Венеции справляют малую нужду прямо возле Александрийского столпа, а один справил в зале Эрмитажа большую.

Информация инсайдерская. Мы, конечно, понимаем, что натуральные отправления не имеют национальности.

 

166

 

Поднялся шум насчет воспитательницы, которая объяснила деткам, что такое сажать на кол. Маменька нынче вспомнила, как я тоже пришел из детского сада вконец огорченный до слез.

Это был 1970-й год. В детском садике была политинформация в стиле спокойной-ночи-малыши. Я этого не помню. Нам рассказали про Вьетнам и тамошних деток, которых не то пожгли напалмом, не то еще с ними что-то сделали. Вот как надо действовать, политически грамотно. И никому не попало. И не было никакого кола в рассуждении абстрактного, да еще сказочного гуманизма. А я, как видите, закалился.

 

167

 

Шел на кухню. Котик семенил рядом, подрезая меня и приоткрывая пасть. Он готовился кусь.

Не смей, сука! — говорил я ему, зная прекрасно, чего он хочет. Только попробуй! Котик отступил, закричал от горя и отошел в сторону.

Я налил кофию и беспечно, забывшись, пошел обратно. Он догнал меня в два огромных лошадиных скачка.

 

168

 

Я давно говорю, что чудес много, но они мелкие и не всегда выделяются. Лет 15 назад однажды, когда я сильно бухал, меня вывезли за город на реабилитацию. И вот уже почти осень, сыро, холодно, вечер. Я выхожу перед сном прогуляться по проселочной дороге. Бодуна уже нет, я весь устойчиво на колесах, только голова пустая. Иду неспешно, как совсем уже вялый и нездоровый, предпенсионный хуй. Дорога широкая, вокруг ни души, всякое жилье в отдалении. Денег нет и не надо.

Скажите, какова вероятность увидеть в таком контексте бутылку пива, стоящую посреди дороги? Не лежащую, стоящую. Закупоренную. Абсолютно естественную. Вокруг никого и ничего, повторяю. Смеркается. Законы природы как бы не нарушены, но тем не менее?Я не стал ее пить, если найдутся любители продолжений, которым «что было дальше» важнее сабжа.

Не знаю, зачем вспомнил. Вероятно, влияние климата и пейзажа. Я когда-то об этом писал, но продолжаю удивляться вслед за Кантом.

 

169

 

О прорванной красноярской дамбе с жертвами: я смотрю, траур местный вполне прижился взамен общегосударственного. Регионам делегировали больше прав, как и давно считали нужным. Федерация как-никак.

 

 

170

 

Озадаченно: после недавних местных выборов у нас во дворе нарастает необычная активность. Регулярно объявляются сходы жильцов у зубной поликлиники. На повестку выносятся разные вопросы: в основном, обсуждение помойки.

Я, разумеется, ни разу не посетил, но думаю: не те ли эти самые ростки гражданского сознания и самоуправления, которых мне не хватает? Вот что себе же отвечаю на это по поводу раздельного сбора мусора. Что там, стекло, пластик и органика? Для раздельного сбора мне понадобится три помойных ведра. А не одно. То есть еще два. Во-первых, купить. Это влетит в копеечку! Во-вторых, где мне их держать? Так что хер, а не ростки демократии. Да и работаю я во время несанкционированных сборищ. Еще просигналю! Ругают, нажалуюсь, руководство страны и строят сепаратизм. Раздельный сбор мусора прекрасно под него подпадает, в самое сердце направлена отравленная стрела.

 

171

 

В очередной раз прочел, что все вокруг голограмма. Это единственное, что несколько утешает в глобальном смысле. Но все равно хочется доковыряться до установки, которая транслирует такую хуйню.

 

172

 

Ознакомился с предложением закрыть театры, потому что туда ходят вместо церкви. Какие-то мелкие, половинчатые решения. Вместо церкви ходят еще много куда. Вывод очевиден.

 

173

 

Сходили на выставку Репина.

— …Эта картина повествует нам об одном эпизоде из жизни Садко. Морской царь решил соблазнить Садко парадом гейш…

Вот как об этом рассказала экскурсовод, которую мы ненароком подслушали.

— …А Садко хотел в Новгород, его там ждала жена Любушка, он скучал. Ну, как можно воздействовать на мужскую психику? Сами знаете, только таким путем. И вот морской царь решил, чтобы наверняка…

 

174

 

…Китайцам, конечно, до чертиков интересен и Репин. Им все интересно. Понравилось в гардеробе: две дорогие гостьи подали пальто, которые остались свисать снаружи, с их стороны. На что им было строго указано: перебросьте и подайте как следует.

Мяу-мяу-мяу! Исправились. То ли дело мы. К нам и отношение моментально сердечное.

 

175

 

Открылся необычный магазин, обвешан шариками. Называется «Фасоль. Продукты. Добро пожаловать».

Внутри только бухло. Свободных полок нет и не предусмотрено.

 

 

176

 

Пишут, с шамана сняли подписку. Ему, понятно, не терпится взяться за старое. Как надежнее, чтобы духи прониклись — начинать квест заново или долететь до места, где остановился?

Игра такая есть, Змейки и Лесенки. Я любил. Можно выпустить такую про шамана и бросать кубик. Выпало три шага — хоп, попал на засаду. Четыре — проскочил. Уже остался шаг до цели — раз, и снова в дурке. Можно и компьютерную. С уровнями. Играть за шамана, за духов, за Господа Бога.

 

177

 

Телевизор сзади, нравоучительно: «Русская выхухоль. Она осталась без крыши над головой…»

Такой вот праздник Единства.

 

178

 

Фильм Валериана Боровчика «Аморальные истории» показывали еще при совке, на его излете, в структуре тематического чествования продюсера. На большом экране.

Там есть новелла «Зверь», где некое чудище гонится за барышней по лесу. Барышня пошла в лес как была, в парике, а до того играла на клавесине, но увидела барашка, и почесала скорее за ним, пока не заблудился. Зверь же караулил в чаще. Он возбудился и погнался за барышней.

Реквизит был подобран весьма убедительный, и на бегу зверь прыскал мыльной пеной из своего первобытного писюна. Он догнал барышню, но барышня сама заебла его насмерть. К чему я это рассказываю? Я хотел поделиться наблюдением из жизни котиков и кинематографа. Это первый фильм, на который котик осмысленно отреагировал. Он заскочил на стол к экрану. Он откровенно следил за происходящим, порывался остановить кадр лапой, живо интересовался сначала барашком, а потом и барышней, и вообще соучаствовал. Тема Зверя оказалась ему неожиданно близка.

Весь прочий кинематограф оставлял его до сих пор глубоко равнодушным. Ну, кроме Дракулы, но его котик не смотрел, а просто орал так пронзительно и гневно, что пришлось выключить.

 

179

 

Вот смеются над пещерными русофобами, а зря. В этом глубокий намек на смысл. Кто живет в пещерах? Уже никто, но раньше жили первобытные люди. Значит, русский народ существовал уже тогда, но его необоснованно и клеветнически боялись, хотя он приходил с единственной целью: вежливо познакомить пещерных жителей с русской письменностью в форме электронной российской энциклопедии, да показать концерт духовного танца ко дню мамонта.

 

180

 

Пишут, что Кремль хотят отбелить. Подозреваю, дело не столько в Кремле, сколько в самой процедуре отбеливания, которая пустила глубокие корни и работает по аналогии.

 

181

 

Скончался один литератор, RIP. Вот что пишут о скорбных мероприятиях: «Поминки состоятся в Российской Национальной библиотеке. Всех, кто знал и помнит Имярек, прошу прийти на отпевание. До скорой встречи! »

 

182

 

Общество возмущается: «В Архангельске студентов Северного государственного медицинского университета «согнали» на часовую лекцию главы миссионерского отдела Архангельской епархии Евгения Соколова.»

Понятно, что епархия отправляется на хер. Но давайте подсчитаем. В мое время: история КПСС — полтора года, по 2 пары + лекция в неделю. Марксистско-ленинская философия — 1 год, тот же режим. Политэкономия не то год, не то полтора. Научный коммунизм — год. Научный атеизм — год. Плюс еще разная хуйня. При грубом подсчете из 6 лет мы изучали нечто профильное 4 с половиной. Меньше, конечно. И попробуй, блядь, пренебречь.

 

183

 

Креативная реклама у метро Старая Деревня. Динамик орет на всю округу:

— Я разбила свой телефон. Что мне делать?

— Скорее бегите на второй этаж деревянного здания у метро Старая Деревня! Замена экрана… тырмырмыр…

— Спасибо. Я немедленно бегу на второй этаж деревянного здания у метро Старая Деревня чинить мой телефон.

 

 

184

 

Товарищ рассказывал про человека по имени Иван Ильич.

— Когда он ничего, я зову его Иван Ильич. Когда раздражает — Леонид Ильич. Когда раздражает очень сильно — Владимир Ильич. А когда уже ни в какие ворота — Петр Ильич.

 

185

 

Первый канал: долгожданная премьера! новый сезон фильма «Тест на беременность!»

Сука, кто его долго ждал?

 

186

 

Прочел, что государь решил обнести территорию радиолокационным забором, после чего любое нападение лишится смысла.

В 15 году, за полгода до кончины дяди, я имел с дядей разговор под много водки. Дядя в свое время занимался этим забором. Деталей, конечно, не помню. Зато помню суть. Дядя выдал мне военную тайну. Но вам я ее, разумеется, не скажу.

 

187

 

Я тут затеял детективы читать экзотические — прочел сперва сборничек австралийских, 90-го года выпуска, на очереди — греческие, 87-го. Не спрашивайте. Так вот: там есть послесловия-предисловия. Мне они, разумеется, глубоко интересны. Произведения, как мне кажется, анализу в принципе не подлежат — о чем же там пишут на излете советской власти?

О том, что показаны срезы и нравы буржуазного общества. Я растроган. Советской власти ничто не грозит. Критик практически сообщил, кто убийца. И правильно. Советскому читателю это неинтересно. Он ищет другое. Ему хочется срезов и нравов. Какая разница, кто убил? Главное, что не он.

 

188

 

Имел беседу с престарелым родителем моего старого товарища. Он лечится у меня и заслуживает абсолютного доверия.

Патриарх поделился опытом дежурства по разным авариям в масштабах города. Не знаю точно, как называлась его должность, но что-то родственное МЧС. Дежурил, принимал звонки, выслушивал разное безумие — ну, мы почти коллеги в смысле последнего. Так вот однажды ему позвонили и доложили, что нашли светящуюся металлическую хуйню. Лежит и искрит. Он счел очередной галлюцинацией, но потом пришлось поехать.

Действительно, какие-то хищные граждане затеяли пиздить деревянные поддоны. И в несколько таких поддонов, в брусья, была вмонтирована та самая хуйня. Выяснилось, что это вполне себе уран. Так, валялся.

Дело было на Васильевском. Вызвали гестапо, и дальнейшая судьба ценного металла неизвестна.

 

189

 

Государь в форме Октавиана Августа на торговом центре — признак поступательного развития и успешной селекции. Сами посудите, разве раньше такое было возможно? Посмотрите на ебла прошлых государей. Попробуйте втиснуть. И вот наконец нашелся «патрон, примерно подходящий по размеру». Надо радоваться и надеяться, что потянулась чистая линия.

 

190

 

Без всякого предупреждения меня посетил экстремистский сон. Будто я решил, что пора что-то делать, и еще целая толпа молодых людей так решила. То есть не просто возмущаться, а пойти в оперный театр и арестовать Берию.

Мы пошли, связали милиционера в будке на углу. Мимо уже поехали скорые с муляжами раненых — тренировка и репетиция крупных событий, как весело поясняли медики. Мы заняли театр, но Берии там не было, и я начал недоумевать и подозревать неладное. Не иначе, он только должен приехать в театр — и приедет. А мы там как-то с удобствами расположились, наладили нехитрый быт.

191

 

Об африканских диктаторах: вот наши, кажется, в отличие от них никого систематически не ели и не едят. Эпизодически — вполне возможно, в режиме ознакомления, но традиция не сложилась вопреки великолепным предпосылкам. Не понравилось просто.

Помню, смотрели с дядей советские новости из Анголы, там шла какая-то перестрелка, кого-то потащили прочь на носилках.

«К столу понесли», — удовлетворенно прокомментировал дядя.

То есть представление укоренилось. Нет ли расизма в констатации этого небольшого кросс-культурного различия?

 

192

 

Читаю, как у нас тут очередного задержали: женат на двоюродной сестре, 8 детей, все живут в молитвенном режиме, дети в школу не ходят, меньшую ебал под предлогом массажа, дома склад оружия — ну, очевидно: дегенерат, вырожденец.

И что же за хобби? Реконструктор! Переодевался полковником царской армии.

 

193

 

Политические беседы с батей. Следит за кампанией. Кряхтит:

— Не, я за Трампа! Хе-хе! Мы всегда за Трампа! (Он не за Трампа, если что, ему похуй).

— Не знаю, не слежу. Не входит в сферу интересов…

— Ну да, конечно! Интерес-то один: как объебать полуграмотное население!

— А у него другой, что ли?

— Не, ты это зря, мы все равно за Трампа!

 

194

 

У нас ураган. За окном проплыл памперс. Может быть, большие трусы. Зацепился за ветку, повис и затрепетал.

Пока я включал телефон, чтобы задокументировать, исподнее снялось с якоря и отправилось дальше во славу Балтики.

 

195

 

«Во Владивостоке идет закупаться семья Букетовых. Это их 55-й год вместе… Оставайтесь с нами на Первом, у нас еще много интересного»

 

196

 

Постоянно всплывает: почему так плохи дела в отечественной фантастике?

На исходе столетия я несколько раз побывал на семинаре Бориса Стругацкого. Одно заседание пришлось не то на его ДР, не то на 8 марта. И все птенцы гнезда его, едва мероприятие завершилось, с нетерпением объявили себя готовыми к празднику (почти цитата из того же БНС). На что Борис Натанович решительно возразил:

— Нет, я всего этого не люблю, отмечайте без меня…

— Ну, а мы отметим! — обиженно пропели птенцы не без лихости, отчасти даже утратив почтение.

Предполагаю, что дело в этом.

 

197

 

Поделюсь настороженным удивление в адрес бабушки Мориц («шмаровоз на холуятне русофобских голосов»). Я раньше о ней не высказывался, потому что слабоумие ожидает нас всех, иных уже и настигло преждевременно, но я привык к тому, что этот процесс не затягивается надолго. Месяца два-три, от силы — год, в сочетании с бродяжничеством и собиранием травок, дальше фигурантка не выключает газ и не узнает окружающих при полном пока еще телесном — но не мозговом — здоровье; телесное довольно жестко улетучивается еще за месяц-другой.

А тут счет идет уже на годы, и это нарушает привычную клиническую картину.

 

198

 

Реклама кино про декабристов достигла пика.

«Для петербуржцев эта тема… еще и глубоко личная….»

Неужели? Ночь не сплю, вспоминаю.

«Уходя, зрители могли взять с собой вот эти фигурки, чтобы украсить ими елку…»

Показано: висят фигурки в мундирах. С учетом судьбы фигурантов это довольно пикантно и вообще намек.

 

199

 

Нам выдали новые календари, по кабинетам развесить. Выбирайте. Вариантов два: наш местный газпромовский Барад-Дур и Крым.

Я, разумеется, цапнул Барад-Дур. Но сменщица запищала: море! хочу море, Крым!

Я махнул рукой — забирай. Сменщица из Беларуси. Глядишь, следующий календарь будет с родными пейзажами.

Будем считать эту запись предновогодней, поздравительной и обнадеживающей.

 

© 2019