Сверх ожидаемого

— О вас нехорошо отзываются, — свел брови главврач. – Плохо все, с упором на бесчувственное отношение.

Хрулев позволил себе кривую улыбку.

— Она разбила телефон. Он у нее выпал, когда ложилась, и вдребезги. Понятно, настроение испортилось! Пошла писать губерния!

— Я в курсе, — кивнул главврач. – Вам следовало учесть это обстоятельство и прореагировать.

Хрулев, готовый было продолжить, запнулся и уставился на главного. Тот был высокий, весь гладкий и обтекаемый, как влажное морское млекопитающее; немного седой и вообще целиком белый, прилизанный, с удлиненным рылом, похожий на горностая. У него даже фамилия была – Горностаев.

А Хрулев смахивал на помесь пуделя с жабой: короткая шея, широкая пасть, рыжие бакенбарды.

Горностаев продолжил:

— Коммерческая клиника обязывает к сервису определенного уровня. Сервис сверх ожидаемого – исключительно важный штрих.

— Как это – сверх ожидаемого?

— Очень просто. Мы не обязаны ремонтировать телефоны, но вы могли подсказать адрес ближайшей мастерской. Это неожиданно, это сюрприз! Такое запоминается, об этом рассказывают. Вам это ничего бы не стоило, а на клинику не легло бы пятно.

— Хорошо, — квакнул Хрулев. – Я возьму это на вооружение.

— Возьмите. А пока потеряете процент.

…Прошло четыре дня, и в кабинет Горностаева постучали. Вошел приличный  господин средних лет – розовый и гладкий, как поросенок; лысый, корпулентный, в очках, в белой футболке и белых шортах. Он вежливо поздоровался, сел и вынул из кармана ложку. Горностаев озабоченно уставился на нее.

— Я вынужден обратиться к вам из-за странного… необычного поведения вашего сотрудника, — заговорил господин. – Речь идет о докторе Хрулеве.

— Со всем вниманием вас выслушаю, — кивнул Горностаев. – Какие у вас претензии?

— Претензий, собственно говоря, никаких. Я лечусь у него уже вторую неделю. Мне лучше. Все на высоте – вежливо, понятно, культурно. Однако сегодня случилось нечто неожиданное…

Господин многозначительно помахал ложкой.

— Что это такое? – тупо спросил главврач.

— Это ложка. Именная. Сувенирная. Они такие продаются, с готовыми именами. Видите, тут выгравировано имя – «Сергей». Это мое. Меня зовут Сергей Николаевич.

— Очень приятно, — машинально промямлил Горностаев.

— Мне тоже, но это странно. Ложку мне подарил доктор Хрулев.

— Доктор Хрулев подарил вам ложку?

— Да. Сувенирную ложку «Сергей».

Главврач побарабанил пальцами по столу.

— Но вы сказали, что претензий не имеете…

— Было бы некрасиво иметь, но согласитесь, что случай неординарный…

— А вы, случайно, не уронили телефон?

— Что? – вытаращился господин. – У вас и в самом деле все очень странно…

Кое-как успокоив клиента, Горностаев его выпроводил и утомленно опустился в кресло. В дверь снова стукнули. Просунулась дама, и через ее руку было переброшено банное полотенце. На нем сусальным золотом было вышито: «Лариса».

…Три следующих дня прошли без происшествий. Затем Горностаеву позвонил менеджер по развитию.

— Вы не могли бы зайти? Я просматривал материал с камер наружного наблюдения…

Материал оказался непонятным, тревожным. Запись явила Горностаеву Хрулева, который как был, в халате и тапочках, вел под руку даму в дождевике. Плескали, чавкали лужи. Оба о чем-то переговаривались, смеялись. Хрулев вынул руку и притиснул даму за талию, будучи ей по плечо. Другой рукой он высоко держал зонт, больше над собой. Они все удалялись и вот исчезли из поля зрения. Потом, минут через пять, Хрулев нарисовался снова, уже один. Рассеянно он зашлепал обратно по лужам и, судя по шевелению губ, напевал. Хрулев брел неспешно, посматривая на мокрых ворон.

Горностаев вызвал его.

— В чем дело? – осведомился он и дернул подбородком в направлении монитора. – Почему вы покинули рабочее место?

— Провожал пациентку до троллейбусной остановки, — пожал плечами Хрулев. – Поверьте, это было сверх ее ожиданий.

— Мне что, взять словарь и запретить вам все подряд, по алфавиту?

— Инициатива наказуема, — обиделся Хрулев. – Убеждаюсь в этом на собственной шкуре. Между прочим, пациентка обещала оставить благоприятный отзыв. Проверьте.

Главврач проверил – и да, отзыв действительно появился. В нем исполнялись  дифирамбы знающему и чуткому доктору Хрулеву. Шерсть на загривке у Горностаева вздыбилась.

Через день отмечали юбилей кадровички. Установили в конференц-зале столы, заказали торты, пироги. Горностаев, припомнив службу в бесплатной больнице, неуверенно разрешил всем по рюмочке. Когда сотрудники покрепче – массажисты – вознамерились кадровичку качать, в зал вошла небольшая делегация, пять человек: семейство подчеркнуто южного происхождения. Ему предшествовал Хрулев. Кадровичка, сверкая имплантами и кудрями, застыла в воздухе всей сотней кило.

— Что, почему? – сдавленно произнес Горностаев.

— С приема, — деловито улыбнулся Хрулев. – Небольшая любезность со стороны клиники. Прошу к столу, дорогие гости из солнечного… — Тут он нахмурился, не зная, какое выбрать государство. – Короче говоря, многая лета юбилярше!

— Иншалла, — кивнул седой аксакал.

— Они приходят всем семейством, сами знаете, — шепнул Горностаеву Хрулев. – С чем пироги? Им не всякое мясо разрешено…

…Ночью Горностаева разбудил телефонный звонок.

— Але, — ошалело прохрипел Горностаев.

— Это Федина, я у вас лечусь, — зашумело в ухе. – Я упала с кровати, и теперь у меня колет в боку.

— Откуда у вас этот телефон?

— Ваш доктор дал, очень внимательный. Сказал звонить в любое время, если что. Я и говорю, что колет, а муж обмочился и теперь не дышит, я не знаю, что делать…

Разговор не затянулся, и Горностаев попытался заснуть, но через десять минут позвонили опять.

— Я Федина, — сказала трубка.

Утром главврач пригласил Хрулева.

— Боюсь, нам придется расстаться. Мне очень неприятно сообщать вам о таких вещах, но я не вижу другого выхода. Все положенное вам выплатят, а дорабатывать не обязательно, уходите прямо сейчас.

Хрулев серьезно кивнул.

— Вы знаете, как я вас уважаю, — ответил он. – Не смею возражать. Уйду. Но степень моего к вам почтения выше, чем вы ожидаете. Она, если выразиться вашими словами, сверх ожидаемого. Пойдемте, я приготовил вам сюрприз.

Предчувствуя неладное и ни слова не говоря, Горностаев проследовал за Хрулевым в фойе. Там сидели в ожидании пациенты, человек шесть, все с гаджетами, каждый таращился во что-то свое. Администраторы обрабатывали еще троих.

Хрулев вывел Горностаева на середину.

— Признаюсь, что степень моего к вам почтения вообще не поддается вычислению!

С этими словами он проворно сбросил халат, выпростался из больничных штанов и оказался голым. Обнажившись, Хрулев встал на цыпочки, крепко обнял Горностаева и впился ему в губы затяжным поцелуем.

Кто-то выдохнул. У Хрулева вспушились бакенбарды, и лица Горностаева не было  видно целиком – только выпученные яростные глаза.

Сверкнули вспышки, в фойе царил приятный сверх ожидаемого полумрак.

Горностаев отцепил от себя Хрулева, отпрянул. Исказившись лицом и не в силах сдержаться, он ударил его кулаком в глаз. Но Хрулев ни капли не огорчился. Напротив, он расплылся в победной улыбке и оглянулся на гаджеты, приглашая их быть свидетелями.

 

© июль 2019

Ночная стража

Почти по Кингу

 

Хэллоран щурился на заходящее солнце и гонял во рту сигарету. Впереди тускло поблескивал покосившийся луковичный купол, венчавший старое четырехэтажное здание. Ветхое строение пошло трещинами, стекла были давным-давно выбиты. Чудилось, будто фундамент пустил в пригорок многокилометровые корни.

Хэллоран выплюнул окурок и с остервенением раздавил его башмаком.

— Парни! – гаркнул он. – Наша задача – расчистить это Богом забытое место. В комендатуре убеждены – там затаилось неведомое древнее зло. Надерем ему задницу!

— Как вам угодно босс, а не сунусь туда, — огрызнулся Джейсон. – Уж больно жуткие слухи ползут об этом проклятом месте.

Хэллоран навел на него лучемет.

— Что я слышу? Повтори-ка, Джейсон, что ты сейчас сказал. Меня подводит слух…

Он не кривлялся. После недавней ядерной бомбардировки Хэллоран и правда неважно слышал.

— Могу и повторить: не полезу!

Хэллоран повел раструбом, и от Джейсона осталась горстка дымящегося праха.

— Еще возражения?

— Все ясно, босс, — буркнул Крамер. – Пусть будет древнее зло. Не привыкать!

— Тогда вперед, — скомандовал Хэллоран. – Мы должны расчистить здание до рассвета. Здесь будет «Макдоналдс», и бургеры уже привезли.

— А что здесь было при русских? – осведомился Пипс, самый молодой в отряде.

— Трудно сказать. Болтают, что поликлиника.

Группа медленно приближалась к зловещей постройке. С купола снялись и закружили вороны. Зарычала и бросилась наутек крыса размером с собаку.

— Что такое поликлиника, босс?

— Вроде амбулатории, Пипс. Медицинский центр для неимущих.

— А зачем тогда купол?

— Черт его знает. Видно, на здание позарилась церковь. Это у них было обычное дело. Начали перестраивать, да не успели. А может, объединили! Такое тоже сплошь и рядом случалось.

— Нам придется все выжечь, босс, — вмешался Дэвис. Он заявил об этом с уверенностью бывалого ликвидатора. — Еще говорят, что здесь многие сгинули. Уборщики, ремонтники…

— Прекратить панику! – гаркнул Хэллоран. Он приосанился. – Заходим!

Зашло и солнце. В прощальных лучах сверкнула оставшаяся храмовая позолота. Пала ночь, и каратели включили мощные фонари, став сразу похожими на озверевших шахтеров, поскольку фонари были встроены в каски. У Пипса на самой маковке сохранились маскировочные ветки с листочками. Хэллоран ударил ногой в дверь, но та лишь горестно застонала, потому что открывалась наружу. Крамер взялся за ручку и отворил. Пахнуло ужасным смрадом.

Хэллоран поднял руку и выбросил пальцы: два, три, четыре, пять. Козырек и к уху ладонь, два шлепка по плечу, повороты.

— Куда идти-то, босс? – прохрипел чернокожий Дэвис. Белки его глаз взволнованно блестели в пыльном сумраке.

— Прямо, парни! – бодро воскликнул Хэллоран, шагнул и моментально провалился. Взметнулся клуб пыли.

Поднялся визг, захлопали крылья.

— Мутанты! – взревел Крамер и повел лучеметом.

Трупы чудовищ с грохотом попадали на загаженный пол. Обвалился санитарный плакат с огромным нарисованным чесоточным клещом.

Пипс заглянул в ощетинившийся досками проем.

— Вы целы, босс? – осведомился он.

— Цел, срань господня! – донеслось снизу. – Фак энд шит! Спускайтесь, парни, ко мне. Я обнаружил нечто странное.

Стреляя по ходу дела в существ, биологическая характеристика которых не поддавалась классификации, отряд спустился уровнем ниже. Хэллоран сидел на корточках и мрачно изучал какой-то документ.

— «Удержано из зарплаты за 2038 год», — прочел он по складам.- Что это за дьявольщина?

Крамер присел на корточки.

— Босс! – позвал он сдавленным голосом. – Смотрите!

Хэллоран подался к нему и вгляделся в бумагу.

— Две тысячи второй, — произнес он упавшим голосом. – Факин шит!

Пипс стоял во весь рост и настороженно оглядывался по сторонам. Линолеум вдруг вздыбился. Хлопнула дверь с табличкой «Статистика». Что-то ужасное метнулось из темноты и с хрустом откусило. Пипс не успел закричать, и через секунду от него остались только ноги. Они лежали и автономно сгибались в коленях, закончившись на уровне верхней трети бедра.

— Босс, — прошептал Дэвис, не обращая внимания на дергающиеся ноги Пипса. – Взгляните на это.

Хэллоран озирался по сторонам в поисках новых неприятностей, но на бумагу взглянул.

— Тысяча девятьсот восьмидесятый, — прочел он. – Не может быть.

Крамер вскинул лучемет.

— Получайте, гады! – заорал он, нажал на спуск и принялся водить раструбом из стороны в сторону.

Хэллоран взял следующий документ.

— Тысяча девятьсот семьдесят первый, — сказал он хрипло.

Он придвинул к себе пачку, перевязанную бинтом. Что-то завыло, заверещало, заклекотало. Стены дрогнули. Дэвис присел и выстрелил очередью в тени, соткавшиеся под потолком. Пол вздыбился горбом и лопнул. Разверзлась страшная дыра, которая в мгновение ока поглотила Дэвиса, а заодно и Крамера – тот безрассудно рассматривал табличку «Автоклавная».

Хэллоран провалился этажом ниже.

Тьма, царившая там, была уже осязаемой. Но фонарь действовал, и он успел прочитать в очередной ведомости: «тысяча девятьсот шестьдесят второй».

Что-то ворочалось и томно дышало во тьме.

Лучемет остался уровнем ниже. Все, что осталось у Хэллорана – просвинцованный камуфляж и десантный нож. Фонарь замигал. Командир отряда схватился за рацию.

— Мэйдэй, мэйдэй, — захрипел он. – У нас чрезвычайная ситуация! Шестьдесят второй год!

— Пятьдесят четвертый, — плотоядно проворковала тьма. – О чем я, мейнготт? Сорок девятый! Нет, тридцать седьмой. Указ Совнаркома о порядке выдаче больничных листов…

Хэллоран стал отползать, отталкиваясь ладонями от цементного пола.

Сгусток надвинулся и прошептал:

— Двадцать девятый год.

Обливаясь слезами отчаяния, Хэллоран дополнительно чиркнул спичкой. Высветился бурый бурдюк – экзожелудок, который уже не помещался в теле и жил самостоятельно. Он чавкнул сформировавшимся, вторым по счету приемным отверстием. Жом приглашающе сократился. За бурдюком маячил собственно организм с бейджиком: «Главный бухгалтер».

Огромная туша на коротких ножках двинулась вперед. Качнулись химические кудри. Сыграл веселый рингтон.

— Ам, — сказал организм.

И Хэллорана не стало.

 

© июль 2019

Грибница предков

Прилетела ворона. Села на ограду.

Пришли кладбищенские коты, они почуяли мясное.

Припорхнул мотылек.

Слепни пели, как высоковольтное электричество.

— Здрасьте, — сказала им всем Капитолина Проновна. Сказала ворчливо, но ласково.

Ворон Воронович нарубил колбасы.

— Иди сюда, кис-кис.

Звать было не обязательно. Коты уже зависли в прыжке.

Ворон Воронович вынул внушительный носовой платок и промокнул лысину. До погоста от автобусной остановки набиралась верста. Жара стояла такая, что пришли уже мокрые. В дрожащем небе мерещился жаворонок, а где-то рокотал невидимый трактор. Зыбкая знойная перспектива предлагала вечный покой.

На могиле разгулялся борщевик. Он вымахал до плеча Ворону Вороновичу. Отступили даже кусты.

Но за тем и приехали: Ворон Воронович сбросил рюкзак, вынул перчатки, лопату, грабельки. Капитолина Проновна повязала косынку. Они сноровисто взялись за дело, и общий кладбищенский паралич нарушился, вскипел локальным пузырем. Резиновые сапоги утвердились в раковинах, из-под подошв полезли черви. Осыпались улитки. Насекомая нечисть зародилась мгновенно, из пустоты – докучливой тучей.

Ворон Воронович сунулся в самую гущу. Борщевик захрустел. Вскоре открылось надгробие: «Мякотка Прон Амурович». Капитолина Проновна не отставала. Она, работая ножом, обнажила других – Увара Амуровича и Прасковью Проновну.

Расправили мусорные мешки.

Затолкали туда сорняки пополам с черноземом, прошлогодние цветы – искусственные, однако увядшие. Ворон Воронович вооружился маленькой     пилой и подпилил сирень.

Кто-то попискивал в ветвях.

Ворон Воронович еще орудовал грабельками, а Капитолина Проновна уже расстелила скатерку. Поставила беленькую, разложила огурчики, помидоры, лук. Чеснок. Вынула соль.

Ворон Воронович, отдуваясь, присел на лавочку и начал шинковать колбасное кольцо.

— Кис-кис.

— Кушайте, кушайте, — кудахтнула Капитолина Проновна.

— Они это, — уверенно заявил Ворон Воронович, присматриваясь к котам. – Увар Амурович и кто-то еще.

Ворона каркнула.

— На, Прасковьюшка!

Капитолина Проновна покрошила хлеб.

Ворон Воронович вздохнул облегченно и глубоко. Ему стало очень хорошо в тени густой, сумрачной зелени.

Он наполнил стопарики.

— Земля пухом, — выпил, и Капитолина Проновна тоже.

— А ты кто будешь? – спросил Ворон Воронович у зеленоватого жука, присевшего на помидор.

— Дядюшка это, дядюшка, — моментально определила Капитолина Проновна.

Ворон Воронович опрокинул второй стопарик.

— Ну что ж, пора и за дело!

Он снова взялся за лопату.

— Голову повяжи, напечет. Пекло такое.

Ворон Воронович прикрылся кепочкой камуфляжной раскраски. Штык лопаты вошел целиком и сразу, земля здесь была хорошая. Не прошло и четверти часа, как Ворон Воронович зарылся по пояс. Его движения выглядели привычными, наработанными. Время от времени он прихлопывал изъятую почву лопатой. Даже мошкара прониклась к нему уважением и временно отступила. Трактор урчал. На далеком шоссе шуршало летнее движение.

Ворон Воронович неуклюже выкарабкался из ямы. Капитолина Проновна смотрела на него, не мигая, и жевала лучок.

— Ну, что Капитолина, поебемся? – деловито спросил Ворон Воронович.

Она приставила козырьком ладонь и прищурилась на солнышко.

— Давай, Воронушка. Уж полдень.

Кряхтя, Капитолина Проновна спустилась в яму. Ворон Воронович молодцом спрыгнул следом.

Всеобщее движение замерло. Возможно, что-то и двигалось – даже наверняка, но незримо, с прежними звуками: далекий рокот, шорох, зуй. Почти неслышно шелестела листва. Минут через пять звуков стало чуть больше. Капитолина Проновна вздыхала, и эти вздохи шли как бы из сердцевины земного шара. Ворон Воронович коротко вскрикивал, как направляющий на марше.

Снаружи ничего не было видно. Только слышно, как ворочались в яме.

…В скором времени оба вылезли, вконец разгоряченные, красные, мокрые, с давлением под двести.

— Не докопал. Все бока охуячила.

— Там корни.

— Ты притопнул?

— Сразу, как вытекло. Доставай.

Капитолина Проновна полезла в рюкзак. Вынула и поставила на столик основное, из-за чего и взмок Ворон Воронович: пятилитровую банку с толстым чайным грибом.

— Надо, чтобы цельный скользнул, аккуратно… не как в прошлый раз.

— В прошлом году тоньше был.

— Перестань, нормальный. Сантиметра три.

— Подержи.

Подрагивая коленями, Ворон Воронович принял банку. Коты уж давно удалились, вороны не стало. Капитолина Проновна распустила бантик, сняла бумажку. Подцепила крышку, откупорила.

— Ну, с Богом! Льем!

Чайный гриб выскользнул и шлепнулся на черное, земляное дно ямы. Настой, его питательная среда, всосался немедленно. Стало, как прежде, только еле виднелось что-то бесформенное.

— Устал? – озабоченно спросила Капитолина Проновна. – Давай вместе.

Они взялись за лопату, поочередно. Быстро засыпали, утрамбовали, вернулись за стол. Ворон Воронович налил себе третий стопарь, и Капитолина Проновна не осадила его. Сама себе тоже налила.

Пожевали лук, помидор. Немного колбасы.

— Прошлый год все иначе было, — сказал Федор Воронович. – Сыро, и гриб развалился.

— Он сросся заново небось

— Небось.

— Но нынешний шлепнулся целый.

— То-то же.

— Как думаешь, до Москвы дорастет?

— Дорастет. Уже прошлый дорос. Сколько лет его льем?

— Уж двадцать, слава Богу, — с достоинством припомнила Капитолина Проновна.

Ее облетел шмель. Примерившись, передумал и ушел в молоко.

— До Саратова, значит. Нет, дальше. До Читы!

— До Саратова дотянулся позапрошлогодний. Когда мы ездили с Леонидом Павловичем. Нет?

— Пожалуй, да. Теперь до Москвы! Да куда там. До Архангельска.

— Тебе, Воронуша, хватит.

— Не лезь, блядь. До Варшавы!

Капитолина Проновна перестала лезть и выпила, но не до дна.

— Там еще город есть… До Европы, короче!

— Даст Бог, через пару лет… До Мадрида!

— До Вашингтона!

— До Мехико!

— До Австралии, мать ее!

— До пингвинов! Пизда им!

— До Марса, Капитолина! Дай-то Бог!

 

(c) июль 2019

Бубновый Туз

 

День Открытых Дверей стал событием муниципального значения. Двери клиники всегда были гостеприимно открыты, но в этот день распахнулись шире. Зал для лечебной физкультуры едва вместил всех желающих. Пришли придирчивые, разборчивые жители окрестных многоэтажек, знатоки и ценители чуткого обслуживания. Кое-кто, привлеченный слухом, прибыл даже из области.

В зале стоял тихий гул. Пришедшие обсуждали пенсии, скидки, надбавки и медицину. На подиуме стояли стулья с бубнами. Бубны были не новые, они внушали почтение следами многолетнего пользования. Кое-где облупилась краска, отдельные бубенцы чуть тронула беспощадная ржавчина. Настуканная кожа потемнела. Трепетно становилось при мысли, что колотили по ней те самые люди, чьи портреты висели в фойе: недосягаемые в жизни обыденной, но здесь — до содрогания близкие доктора.

Менеджер змейкой скользнул меж стульев.

— Добрый день, дорогие гости! Прежде, чем мы начнем, прошу поднять руки тех, кто записался по скидке на полную программу.

Поднялось много рук. Те, кто не поднял, сразу же неуловимо обособились, утратили корпулентность.

Менеджер прищурился, считая.

— Очень хорошо. Теперь позвольте мне начать общую часть! Поприветствуем наших дорогих врачей!

Сбоку отворилась дверца. По незнанию можно было подумать, что там кладовка. Но нет: открылся длинный коридор, из которого потянулись важные, сияющие медики. Все они взяли бубны, все расселись перед публикой полукругом.

Менеджер рассмеялся от искренней радости. Он распространил лучи.

— С кого начнем, друзья? Давайте с Петра Сергеича. У него замечательно получается разогрев! Скидочка на Петра Сергеича у нас всю неделю восемь процентов.

Петр Сергеич, румяный мужчина с острой бородкой, отвесил короткий поклон. Он поднялся, чуть присел и коротко ударил в бубен. Тут же и позвенел. И вдруг пошел вприсядку, далеко выбрасывая длинные ноги. Бубен дребезжал над головой. Зал принялся аплодировать – сперва неуверенно, а дальше уже дружно, ритмично. Выступление Петра Сергеича продлилось всего ничего, будучи, как и было объявлено, затравкой.

— Петр Сергеич с понедельника уходит в отпуск, — сообщил менеджер. – Записаться к нему на прием можно только через месяц.

Петр Сергеич приблизился и что-то шепнул ему на ухо.

— Ах, извините! – менеджер всплеснул руками. – Он уходит в отпуск прямо сейчас!

Петра Сергеича как ветром сдуло.

— Следующей попросим выступить Ульяну Борисовну, — продолжил тот. – Жители района хорошо ее знают. Очень, очень много благодарностей. Она сама жена и мать. Доктор высшей категории, кандидат наук – поприветствуем Ульяну Борисовну.

Ульяна Борисовна – немолодая женщина с лошадиным лицом и розой в прическе – взяла сразу два бубна. Они соударились. По залу растекся громовой раскат. В паузе Ульяна Борисовна задышала по нарастающей. Ее дыхание быстро утяжелилось и сделалось шумным, зловещим, сулящим многие неприятности. Бубны дрогнули вновь. Нарос и звон. Ульяна Борисовна выпучила глаза. Очевидно, этот музыкальный фрагмент соответствовал постановке диагноза. Дальше началось лечение. Бубны запели вразнобой, что было поначалу невыносимо, но пару минут спустя наступила гармония, которая завершилась победным грохотом. Ульяна Борисовна коротко звякнула напоследок, намекая на неизбежность повторного курса, потому что болезнь ей попалась тяжелая и хроническая. Зоркий менеджер подметил, как в зале переглянулись и согласно кивнули – запишутся.

— Тихон Иванович, — пригласил менеджер. – Вы следующий. Обнадежьте наших гостей. Явите им все могущество современной медицины.

Толстый, наголо бритый Тихон Иванович ограничился одним бубном. Он сунул его под халат и затолкал за ремень. Затем приступил к движению. Плавность его поворотов и приседаний оказалась полной неожиданностью. Сюрпризом была и скорость. Тихон Иванович выделывал на подиуме нечто неописуемое для человека своей комплекции. Бубен сотрясался вместе с телесами, выдавая порой вполне осмысленные композиции, и некоторые даже распознавали в них отрывки из произведений великих мастеров. Под конец Тихон Иванович исполнил фуэте, и обезумевший бубен бесповоротно покорил публику.

Остальные врачи выступили еще лучше. Гости размякли. Сидя в сладостном предвкушении терапии, они поглаживали больные суставы. Болезни в оторопи съежились, готовые позорно отступить.

— Дорогие гости, наша общая программа подошла к концу. Всех, кто не записался по скидке на полную, я убедительно и с сожалением прошу покинуть зал. Пока же вы его покидаете, я заранее приглашу на сцену нашего главного врача. Об этом человеке пишут, что он творит поистине чудеса…

Дверца вновь распахнулась, и в проем протиснулся седовласый господин, похожий на кучерявого льва. Ему предшествовал огромный, повешенный на живот барабан с парой железных тарелок и бубенцами по окружности. В руке главный врач сжимал внушительную колотушку, обмотанную тряпьем. Тем временем гости, поскупившиеся на полную программу, униженно плелись к выходу. Они с голодной тоской оглядывались на подиум. Вскоре они все вышли, и двери за ними закрылись. Изгои расслышали слова менеджера, которого тоже распирало от гордого предвкушения:

— Настоящий Бубновый Туз!

Ушедших обступили администраторы помельче.

— Не торопитесь, дорогие гости! К кому вы предпочитаете записаться? К Ульяне Борисовне? А может быть, к Тихону Иванычу?

За дверью между тем разгорелся настоящий праздник. Ритмично заухал барабан. Для тех, кто ушел, все это оказалось недоступным. Разговоры о пенсиях и пособиях возобновились с утроенной силой.

Но записались все, завистливо поглядывая на дверь под рокот барабана. Пусть не главному врачу – хотя бы к Ульяне Борисовне. Нашлись даже такие, кто согласился дождаться Петра Сергеича.

 

(c) июнь 2019

Жираф

Никто не сомневался, что Жак Бюжо примкнул к санкюлотам по случаю достаточной общности убеждений и настроений. Дело, однако, было не только в них. Довольно скоро выяснилось, что основной интерес в этой каше Бюжо проявляет к замечательному изобретению доктора Гильотена. И ладно бы, пусть его, не один такой, но увлечение Бюжо оказалось еще специфичное. Спокойно соглашаясь с общим желанием отсечь побольше аристократических голов, он отбирал для себя исключительно тех, кто отличался необычно длинной шеей.

Заметили это не сразу.

Однажды глубокой ночью, когда смерть расправила над Парижем огромные, черные, кострами подсвеченные крыла, Гастон Кавелье обратил внимание на очередь, которая выстроилась к одной из многих гильотин.

— Это что за жирафы? – нахмурился он.

Его товарищ Луи Пикард остановился, всмотрелся и озадаченно сдвинул на затылок колпак.

— Да это Бюжо!

Подошли поближе, гонимые любопытством. Аристократы обоих полов покорно ждали, когда место освободится. Жак Бюжо – низкорослый, румяный, улыбчивый, приятно упитанный – приплясывал за устройством, стараясь не слишком утомлять роялистов длительным ожиданием. Корзина уже была наполовину наполнена.

Пикард покосился на голову, лежавшую сверху. Возможно, дело было в игре теней, но и она загадочно улыбалась.

Революционный гражданин Бюжо перестал танцевать и со скромным лицом отступил в сторонку.

— Кто они? – осведомился Кавелье, хотя и так было видно.

— Враги революции, — сладко пропел Бюжо.

Немного постояв и полюбовавшись на строгое правосудие, граждане Кавелье и Пикард удалились. В скором времени поползли слухи. Бюжо призвали к ответу. Выразив общее удовлетворение его деятельностью, от него потребовали разъяснений насчет некоторой предвзятости в отборе казнимых.

Бюжо прорвало. Очевидно, он долго копил пылкие чувства и обрадовался возможности воодушевить остальных. Ответ не полился – хлынул.

По его словам выходило, что шея – особенная, ни с чем не сравнимая часть тела в эстетическом смысле, в медицинском, характерологическом, техническом и правовом. Перерубать ее – тоже особое удовольствие, доступное избранным. Но он, Бюжо, всей душой разделяет идеи равенства, избранным быть не желает, а потому готов поделиться чувствами. Усекновение голов – дело полезное и нужное, но это побочный плюс, а главное это волшебный миг рассечения длинной шеи. Тонкий стебель, способный в любую минуту сломаться, чудодейственно сохраняется в целости и сохранности, несмотря на множество бытовых опасностей, которые подстерегают носителя на каждом шагу. Переломить его вопреки изощренному провидению – миг высочайшего торжества разума над изобретательной, но бесконечно глупой природой.

Дальше Бюжо обстоятельно расписал хруст, чавкающие звуки, опасность чрезмерного проседания этого стебля в самый ответственный миг и прочие радости. Собрание сочло его сумасшедшим и довольно быстро утомилось. Деятельность Бюжо назвали в общем и целом целесообразной, а что касалось его небольшой причуды, то она этому делу ничуть не препятствовала – наоборот. Да и в среде аристократической длинная шея встречалась чаще, чем у простолюдинов, которые скорее рисковали сломать ее в пору сурового возмужания.

О Бюжо быстро разошлась молва. Работал он споро, и нашлось много желающих сделать ему приятное. Тех врагов революции, чья шея более или менее удовлетворяла его запросам, перенаправляли к нему. Таких, к сожалению, становилось все меньше, и вот они перевелись почти начисто.

Жак Бюжо захандрил. Получая материал второсортный, он обходился с ним абы как. Порой и вовсе не смотрел на линию разреза, так что она пролегала через уши, плечи, виски, а то и совсем в стороне. У Бюжо испортился аппетит, на щеке выступил фурункул. Он больше не приплясывал и с растущей тоской таращился в небеса. Однажды там, соблазняя его пропорциями, пролетел недоступный журавлиный клин. Перехватив его изголодавшийся взгляд, товарищи поняли, что пора принять меры.

Им пришла в голову мысль опустошить королевский зверинец. В конце концов, тамошние обитатели раскрашивали возмутительное безделье ненавистных аристократов, а потому были достойны разделить их участь.

Бюжо ожил.

В его распоряжение поступили фламинго, страусы и жираф. Доставили еще змей, у которых расплывчатость анатомии в смысле шеи компенсировалась сонной и прожорливой контрреволюционностью. Какое-то время Бюжо блаженствовал, заставляя себя не думать о вынужденном спуске на одну, а то и на три-четыре эволюционные ступеньки.

— А где же у него шея? – коварно спросил у него ехидный гражданин Лафар, кивнув на удава.

— Шея там, куда опустится меч революционного правосудия, — ответил Бюжо, и Лафар прикусил язык.

Но опять не сдержался, насмешник.

— Что будешь делать, когда и эти закончатся? Может, пора обратиться к другим частям тела? В человеке бывает много чего длинного…

Бюжо наградил его взглядом острым, оценивающим взглядом.

— Не исключено.

Лафар отступил, но в конечном счете оказался прав. Животные закончились. Больше других Бюжо порадовался жирафу. Заручившись помощью нескольких дюжих ребят, он потратил на эту каланчу не один час, ибо рассудил, что такой экземпляр заслуживает многократной казни. Но и это удовольствие кануло в прошлое. Вскоре Бюжо стал чернее тучи. Тоска грозила перерасти в нервную горячку, когда случился сюрприз. Не то в подвале, не то в мансарде был отловлен доселе скрывавшийся отпетый аристократ  с шеей настолько длинной, что сочувствующие Бюжо даже вздрогнули от восторга.

Его приволокли в час унылый и поздний, когда расстроенный Бюжо заканчивал шинковать последнего удава. Он мыкался с рептилией довольно долго, но и к ней успел охладеть.

— Ты только полюбуйся, Бюжо! – крикнул все тот же Лафар.

Нож завис в положении «к бою», удав был брошен и забыт. Околдованный Бюжо закружил вокруг аристократа. Тот и вообще был долговяз, продолговат не только удивительной шеей, и Бюжо восхищался им с запрокинутой головой. Враг революции держался тихо, заранее смирившись с участью. Он потому и прятался черт-те где, что много слышал о Бюжо и в этой своей участи не сомневался.

— А принесите-ка краски, — задумчиво проговорил Жак, вспоминая жирафа. Жираф оставил в его памяти неизгладимый след. – Найдите. Коричневой, а лучше охры.

После недолгих пререканий Кавелье, ругаясь, ушел на поиски краски. Через час он вернулся под лай недобитых собак и карканье недосягаемых ворон. Принес он полное ведро какой-то мастики, которая зловеще сверкнула на полыхавшем в бочке огне. Предусмотрительный Кавелье не забыл прихватить и малярную кисть.

— Вот, разденьте его, — приказал Бюжо.

Товарищи подчинились и сорвали с аристократа камзол, давно потерявший блеск, а также те самые кюлоты, без которых обходились сами. Парик полетел в кровавую лужу. Аристократ остался стоять в чем мать родила. Он был парализован страхом и не заботился прикрывать причинное место.

Тени плясали на нем. Бюжо взял кисть. Он обмакнул ее в мастику и нанес несколько смелых мазков. Больное воображение вполне могло соотнести результат с пятнистой шкурой жирафа.

— На колени, — скомандовал Бюжо.

Воображаемый жираф начал приобретать зримые очертания.

— Так, так, славно.

Кисть запорхала.

Не прошло и пяти минут, как аристократ покрылся ржавыми кляксами. Бюжо отошел и критически прищурился. По его мнению, получилось очень недурно. Тут его отвлек шум. Волокли кого-то еще.

— Брось своего жердяя, Бюжо! – крикнул из темноты гражданин Фурнье. – Вот тебе задачка позаковыристее!

Отряд выступил на свет. Он захватил нечто невиданное. Аристократа, конечно, но совершенно иного – полную противоположность тому, что имелся. Этот был круглый, как шар, и шеи у него не было вовсе. Он сильно смахивал на жабу. Мясистые мочки ушей переходили в щеки, а щеки – в плечи. На шею не было ни малейшего намека. Подталкиваемый мушкетом, враг народа выкатился на сортировочный пятачок. Он отдувался, потел, с жилета отлетела пуговица, а грязноватый бант сбился.

— Что скажешь, Бюжо? – осведомился Пикард. – Этот тебе, полагаю, не по зубам! Попробуй, найди у него шею.

Переход на новые рельсы свершился мгновенно. Прибывшие, сами того не зная, успешно применили к Бюжо врачебные техники будущего. Он приблизился к диковинному пленнику на цыпочках. Да и все удивились, рассмотрев аристократа получше. Его принялись поворачивать так и сяк, отступать, прицокивать языками и приговаривать «о-ла-ла». Тараща глаза, аристократ вертелся волчком.

Бюжо, захваченный неизведанными возможностями, разрумянился на глазах. К нему вернулся аппетит, и в животе у него заурчало.

Неприкаянный жираф кротко маялся в стороне. Он перетаптывался и ждал.

— С этим-то что? – спросил Кавелье.

От него отмахнулись.

Тогда Кавелье поворотился к жирафу, заложил в рот два пальца и свистнул.

— Пошел!

Жираф сорвался с места и поскакал. Шарахаясь от собственной тени, петляя, он быстро растворился во мраке.

 

© июнь 2019

Памятные деньки

С надрывом:

— Могу я к вам, мужчина, обратиться? Могу спросить?

Сирота с ударением на «о» – такая была у него фамилия — покосился.

— Спросите, что ж.

— Вы здешний? Откуда вы?

Сирота огляделся, замявшись. Сквер был чужой, а район – родной. Подбирая правильный стиль, он присмотрелся к вопрошавшему.

— Типа, — ответил.

Можно было и не присматриваться. Тот опустился перед скамейкой на корточки.

— Ну, то есть, наш? А разрешите присесть?

— Да пожалуйста, — недовольно буркнул Сирота.

Вопрошавший угодливо осклабился и быстро устроился рядышком. На вид ему было лет тридцать-шестьдесят. Кепочка, плоское лицо цвета серой муки – неподвижное всем, кроме губ. Такие же пасмурные, но цвета уже асфальта, они змеились, кривились, без надобности размыкались и схлопывались.

Над сидящими зашелестел клен. Смеркалось.

У немецких писателей было бы сказано: «К нему подсел незнакомец с глазами, полными темными огня; на впалых щеках играл нездоровый румянец; волосы были аккуратно зачесаны на висках, а лоб возвышался матово-бледный, с одинокой морщиной». «Позвольте к вам обратиться», — сказал бы этот незнакомец не без пыла и с затаенной тревогой.

Плоский длинно сплюнул и спросил закурить.

— Сигареты где-то оставил, — повинился он и гулко охлопал себя по бокам.

Сирота дал.

— Я тоже здешний, — сообщил сосед. – Здесь народился, здесь вырос. Отсюда призвался, здесь присягал, сюда вернулся, отсюда сел…

Сирота ответил неопределенным мычанием. Он сразу начал побаиваться незнакомца и решил ему ни в чем не перечить. Припомнил разные словечки и понятия – вынуть лопатник, поставить на перо, пацан ровный и пацан резкий. Сирота плохо разбирался во всех этих вещах и не хотел, что называется, упороть косяк. Одно неосторожное слово – и учинят ему спрос.

— А тебя вижу впервые.

Сирота глянул в сторону: нет ли кого на подходе. Нет, они были одни. В дальнем конце аллеи молодая мамаша катила к выходу коляску. Промелькнул гражданин в бесформенной куртке, выгуливавший хорька.

— Говорю же, что местный, — вдруг уперся Сирота.

— Да я и сам вижу, брат, ты чего, я ничего, — залопотал плоский. – Просто раньше не пересекались – делов-то! Теперь познакомились, теперь уже родные души. Буду тебя знать. И ты меня. И помнить будем друг друга. А как иначе, скажи? Как, если не помнить?

— Это само собой, — кивнул Сирота.

«Зачем я сижу? – пришло ему в голову. – Пора уходить отсюда».

Сосед, словно – а может быть, и точно – что-то почувствовав, его опередил.

— Вот что это за место, скажи, если местный?

— Сквер, — пожал плечами Сирота. – Парк. Столетия комсомола.

— Так, а раньше?

— Раньше – когда?

— Ну, сорок лет. Полвека. Или подальше.

— Не знаю, — сказал Сирота.

— Не помнишь, — поправил плоский. – Если местный, то не можешь не знать. Просто не помнишь.

Он помолчал и вдруг быстро спросил:

— Ебнуть хочешь?

— А у тебя есть? – с несвойственной ему дерзостью парировал Сирота. Он не хотел, но слова прилетели сами.

— Нету. Давай продолжим: так что тут было? Ты не срывайся, посиди и подумай.

— Говорю же – не знаю! Не помню.

Плоский пожевал губами, каким-то бесом ухитряясь кривиться при этом в улыбке.

— Все вы такие, — произнес он.

— Какие? Кто это — все? О чем вообще разговор?

— О том, что кладбище здесь. На косточках отдыхаем, курим, разговариваем. Часовенку видишь?

Сирота молчал.

— А памятный камень видишь? Вон он. А вон там полевая кухня. А справа фонтан. Видишь, он пентаграммой? Вон еще памятник Убою. Помнишь, кто такой Убой?

— Помню.

— Скажи! Закоротило? Потому что не помнишь. Потому что память не дорога ни хера.

Плоский уже давно перестал курить. Его зрачки, до этого бирюзовые, стали черными и огромными, в половину белков.

— Ладно, — сказал Сирота. – Это Виктор Талалихин. Почему Убой?

— Потому!

Плоский немного придвинулся.

— Вот здесь, — произнес он с шепелявым нажимом, — похоронен мой батя. Отец, понимаешь? Знаешь его? Помнишь о нем? Батю моего, маленького совсем, пяти еще годков, схоронили здесь, свезли на саночках в вечную мерзлоту. Спеленали, перехватили шпагатом и повезли по снегу, по льду, мимо прорубей и троллейбусов. Ты это помнишь?

Сирота, уже твердо решивший сию секунду уйти, решил задержаться и уточнить.

— Постойте, как это – пяти годков? Вашему отцу было пять годков, когда его схоронили? Как же тогда?…

— А так! – дохнул на Сироту сосед. – Почему не носишь опознавательный знак? Где твоя лента? Батю зарыли, мама откопала, зубами грызла мерзлоту, ломала ногти и пальцы… Выкопала, а ягодицы съеденные! Квадратами вырезаны! Она у него из яиц отсосала, и я родился… Они были твердые, как орехи, яица его…

— Но даже если так, то как же вы… погодите. Сколько же было вашей родительнице? Отцу, если я правильно понял, пять…

— Родина – моя родительница! Мать она мне! Спрашиваешь, как? Очень просто, без вывертов! Отогрела во рту! Уселась под Убоем и отогрела! Пред ликом Всепитая Мученика – вон она, часовня! Как отогрела, так повстречала его в аллее…

— Кого?

— Да Всепитая! – с издевкой ответил плоский, придвигаясь уже вплотную. – Батиным семенем благословил ее Всепитай… Наполнил ейное чрево во утешение скорбей, во исполнение и послушание…

Сирота встал.

— Счастливо оставаться, — бросил он и зашагал прочь.

Успело порядком стемнеть, и черные липы неодобрительно дрогнули кронами, когда Сирота заспешил по аллее к выходу. Вскоре он различил шаги позади.

— Сука, — послышалось.

На ветру качнулся фонарь.

— Блядь, — донеслось.

В спину ударил камень. Сирота оглянулся. Плоский шуршал по гравию, не поднимая ног. Сирота втянул голову в плечи. Он успел увидеть, как плоский сгреб с обочины собачье дерьмо.

— Сука безродная!

Сирота остановился, развернулся, о щеку шлепнулось.

— Отстаньте от меня! – крикнул он. – Проваливайте к черту!

Недавний сосед увеличился в размерах. Его лицо уподобилось изрытой метеоритами луне.

— Саночки! – просвистел он. – Вон они стоят! Седлай их, паскуда!

Сирота различил в траве изуродованные временем, еще по зиме выброшенные санки. Необычно большие. Они вросли в землю и стали похожи на детскую горку. Он побежал, но выход начал отдаляться в окружении столпившихся фонарей. Звучавшие сзади шаги ускорились, переросли в тяжелый топот, и больше Сирота уже не оглядывался до самого дома, у двери которого ему поневоле пришлось задержаться, чтобы достать ключи. Тут его сбило с ног что-то мягкое и чрезвычайно увесистое, а он уж себе рисовал, как захлопнет дверь и в прихожей отдышится, прислушиваясь к царапающим звукам.

 

© май 2019

Моцарт и семья Свистунов

Европейский дневник 2019

  1 Водораздел

 

Я редко выезжаю и ловлю себя на чувстве неполноценности. Все мое окружение – фигуры, которые обитают преимущественно в информационном поле – буквально не вылезает из-за границ. Для них это модус, хабитус и все такое. А я как замшелый пень. Мне в новинку всякое пересечение рубежа. Даже просто постоять и подержаться за пограничный столб – уже событие.

Вот и нынче, миновав паспортный контроль, я замер в предвкушении знаков.

Сейчас начнется! Уже и атмосфера не та, хотя еще Пулково.

Необычное не заставило себя ждать. Из кабинки мужского туалета вышел мужчина с девочкой лет четырех-пяти. Он вел ее за руку.

На всякий случай я проверил, туда ли я сам зашел. Туда. Ну, что ж! Европа есть Европа. Я вышел следом.

Мужчина подвел девочку к маме, сидевшей на лавочке.

— Ну, как? – осведомилась мама на чистом русском языке.

— Там водичка была, — пролепетало дитя.

Я не стал разгадывать секреты этого просвещенного семейства. Не по голове шапка.

 

 

2 Голодный край

 

Мы вылетели в Прагу, и Прага встретила нас неприветливо по той причине, что это оказалась не Прага, а Пардубице. Надо смотреть, куда самолет. Почем я знал? Мне показалось, что это название аэропорта. Аэропорт везде как-нибудь называется. В Риме он Фумичино, в Лондоне – Хитроу, а у нас вроде бы Пулково имени Достоевского, как-то так. Я решил, что и здесь будет нечто подобное. Откуда мне знать их села? Сломаешь и мозг, и язык в произвольной последовательности.

Это крохотный аэродром, вроде бы даже военный – вроде того под Питером, возле которого мы собираем грибы. Мы услышали об этом краем уха. Похоже на правду. Местные вояки решили подзаработать и быстренько наладили пограничный контроль с дьюти-фри. Мне показалось, что кроме нас туда никто и не летает. Наш самолет встал одиноким огурцом на брезентовом поле.

Прага была бы нам рада, появись мы пораньше, но нас привезли в нее ближе к ночи. Мгновенно выяснилось, что в эти мрачные часы там просто нечего есть. Все закрыто. Я облился слезами, укоряя себя за недобрые высказывания в адрес питерской шавермы и круглосуточных подвальчиков. Конечно, в центре что-нибудь, да работает, но нас поселили на окраине, в спальном районе тружеников-пражан. Сердце обливается за них кровью. После одиннадцати ни выпить, ни закусить!

В каком-то кабаке, который уже закрывался, мы выпросили кружку пива и пакетик чипсов. Увидев чипсы, работница пансиона бросила: «Все ясно» — и сварила нам сосиски. Добрая женщина! Они там все ничего, только немного напряженные, с Западной Украины.

К нашим в Чехии относятся неплохо. Мы им делаем приличную кассу. Нас там даже больше, чем дома! По-моему, даже больше, чем китайцев. Те бродят стадами, а наши – россыпью. Невыносимо.

 

3 Дрезден

 

Забегая вперед, скажу, что мы побывали и в Дрездене. Дело было 8 мая – первый праздник Победы, который я встретил не только за пределами Отечества, но и в границах Фатерлянда. Никаких подобающих знаков мы там не увидели.

О Дрездене я расскажу очень кратко, хотя мы посетили картинную галерею. Возле нее стояла палатка с магнитиками, где хозяйничали какие-то смуглые люди. К ним приблизился белый, рыхлый и небритый.

— Димитрий, блядь! – воскликнул уроженец Востока. – Хо-хо!

Они обнялись и перешли на дойч. Затем Димитрий переместился ближе к площади, расчехлил флейту, скроил благочестивую мину и заиграл нечто возвышенное.

 

4 Моцарт

 

В Вену была автобусная экскурсия.

Наша погонщица добросовестно развлекала нас историческими экскурсами.

— Ну, вот дальше счастье как-то отвернулось от Наполеона…

Таких непонятных поворотов истории было названо много. Эта женщина чем-то напоминала известного дагестанского спортивного комментатора. Многочасовой рассказ о житье-бытье Габсбургов меня выкосил совершенно. Больше нечего обсудить, как только их сучьи свадьбы! Запомнился дегенеративный дядюшка Леопольд, акромегал с отвисшей губой, который исправно, в согласии с королевским брачным кодексом, сношал свою племянницу на протяжении семи лет. Она ежегодно рожала трупов и на седьмом скончалась, а дядюшка (она его только так и величала) покорно продолжил размножаться с ее правопреемницей.

Короче говоря, я рад, что династия Габсбургов так плохо кончила. Императрицей Сиси, которую проткнули напильником, мне начисто вынесли мозг. На обратном пути, когда слов уже не остались, о ней стали показывать художественную кинокартину, и я горевал от того, что встреча с напильником не произошла еще в начальных титрах. А погонщица сокрушалась:

— Вы понимаете, это была естественная красота, а сейчас…

— Да! – подхватил какой-то дядя. – С губищами во всю рожу!

Пассажиры тоже подобрались хорошие. Был среди них смышленый мальчик лет восьми-десяти. Когда мы остановились возле собора святого Штефана, погонщица лукаво спросила, что означает высеченная в камне надпись «О5». Это зашифрованная «Австрия», «Oesterreich» — «О» плюс пятая буква латинского алфавита. Зачем и кто ее зашифровал, я моментально забыл, как случается со мною на всех экскурсиях.

— Это бутылка водки! – крикнул мальчик.

Погонщица восхитилась его ранним развитием. Дальше выяснилось, что мальчик слышал о Моцарте. После этого не сообщить пары фактов о Моцарте стало нельзя. Записано верно со слов:

— Моцарт и Сальери… Сколько написано об этом романов, даже фильмы снимают! Поэтому исследователи, когда пытаются что-то найти о жизни Моцарта… первым делом поднимают счета. О! Тысячу евро получал Моцарт!..

А что до Вены, то город симпатичный, хотя голубой Дунай произвел впечатление речки канализационного свойства. Наилучшее впечатление произвел мусоросжигательный завод. Обслуживает целый город, не выделяет ни грамма отравы, на крыше – парк отдыха, окрестные дома обогреваются за счет выделяемого тепла и еще получают за это денежную поблажку. Непонятно, почему нельзя построить такой в том же Архангельске. Неужели сложнее ракеты? Хотя нет, вполне понятно.

 

5 Наше сопровождение

 

Гиды нас в целом радовали. Об одной погонщице я уже рассказал. Вторая обнадежила тем, что в Праге «много статУй». Третья оказалась вообще огонь.

К стаду она обращалась «мои хорошие».

— Итак, мои хорошие!..

К нам она потеряла интерес после того, как я осведомился насчет зоопарка. Стало ясно, что с нами каши не сваришь. Мы не купили у нее ни одной экскурсии, не пошли с остальным выводком питаться в аффилиированную столовую, не купили гранатовый браслет в заводской лавке, куда нас нарочно, вопреки нашему желанию завели.

Под конец ее вдруг прорвало, ни с того и ни с сего. Насчет России.

— Никогда ни под кем не были! Язык!.. На Западе не могут даже «Войну и мир» перевести, им не хватает слов!

Дальше – больше. Выяснилось, что иностранцам преподают только историю их стран, а про другие – молчок. Никто не верит в необъятность России. Ткнешь в карту, а они: это русская карта. Покажешь глобус, а они: это русский глобус. Повезешь самолетом в Хабаровск, а они: все это фокусы, мы десять часов летали вокруг Москвы!

Даже не знаю, что и сказать. К кому обратиться. Очень уверенно говорила, с клиническим пылом. А ну как правда? Глядишь, так я и во все остальное уверую.

 

6 Пищевой капкан

 

Расписывать Прагу смысла нет. Каждый может поехать сам или купить путеводитель. Перечислять то, что там есть, неохота. Лучше сказать о том, чего там нет. Из того, что бросилось в глаза и уши.

Нет военных. Ментов почти нет, а если есть, то это амбалы с космическими автоматами. Или конные девицы. Мы видели, как такие подъехали к скамеечке с местными алкоголиками. Не тронули никого, постояли. Другие алкоголики подошли и погладили лошадок. Все кончилось хорошо.

Нет акустических нравоучений в метро. Как и бомбоискательных рамок.

Нет всякого сброда, который шляется по вагонам и клянчит или торгует.

Нигде за городом не растет борщевик. Все пажити разлинованы, всюду рапсовые поля, ни одного зонтика. Как так? В чем дело, почему им счастье, а нам наоборот?

Нигде, ни в одном газетном киоске я не увидел печатного издания с великой отечественной харей на обложке. Вопиющее неуважение.

Не видели мы и сувенирных кружек с изображением их царя. Сплошной Швейк. То есть у нас с ними разные сказочные герои с одинаковой популярностью.

Практически нет и лингвистических заимствований. Все-то у них свое. Даже туалет еще недавно именовался «высерабло», но в итоге все же сдались.

Так и еда повсюду своя. Пищевой капкан! Не сразу поймешь, о чем идет речь, а если и поймешь, благо написано часто по-русски, то неизвестно, в каком количестве это брать. Так получилось с горячей булочкой под названием «трдельник», если не путаю. В нее кладется мороженое. Этой булочкой можно насытить слона, а мы купили на десерт и после этого уже не захотели ни гулять, ни вообще чем бы то ни было заниматься.

Вепрево колено не произвело на меня впечатления. Ничего сверхъестественного не нашел я и в пиве. Короче говоря, дело было так: я захотел необычного и заказал в кабаке татарский бифштекс на деревянном круге. Это все моя гастрономическая неграмотность. Мне принесли сырой фарш, в который влили два сырых яйца. Превозмогая себя и сам себе изумляясь, я это съел.

— Зачем же ты сожрал?! – изумлялся потом батя, когда я ему рассказал.

— Уплочено!

— Да и хуй с ним!..

 

7 Разные впечатления

 

Русских в Праге, как я уже сказал, много. В смысле, живущих там. Постоянно наталкиваешься, где и не ждешь – например, продают билеты дальнего следования или раздают листовки. Один такой раздавал, в Старом Граде, приглашал на концерт. Симпатичный молодой человек из Питера. Очень словоохотливый, мы разговорились. Из беседы я вынес одно: все русские пражане, как и положено, ненавидят друг друга.

Но еще больше приезжих гостей. Впрочем, не все они русские. Есть, например, белорусы. В зоопарке, возле свободно гуляющего павлина, мы натолкнулись на милую молодую чету.

— Вот это зоопарк! Не то, что у нас! Смотри, павлин!

— Чего он орет-то?

— Денег просит, ясно!

Чуть дальше, опять-таки в зоопарке, мы ознакомились с копролитами. Это окаменевшее доисторическое говно. Я его сфотографировал и послал двоюродному брату. Родственникам принято привозить гостинцы. Он очень любит все, что связано с этим делом, и огорчает меня. Вероятно, это семейное по линии прадеда, но во мне этот ген подпал под влияние какого-то другого и придремал. Два наших двоюродных деда, к примеру, терпеть друг друга не могли, и вот один однажды послал другому на день рождения коробку, перевязанную ленточкой – вроде бы торт, а на самом деле оно самое. Так что в смягченной форме я все же уважил предков.

Помимо зоопарка мы побывали в Бржевновском монастыре, где обитают бенедектинцы. Я лишний раз убедился, что у католической конфеты фантик все же посимпатичнее, чем у нашей. Там тихо, но не благостно, а просто спокойно. Попов почти не видно. Буки, липы, дорожки, надменный бенедектинский котик. Шиномонтаж отсутствует, а сувенирный ассортимент настолько жалок, что даже скорбно за них.

Но все-таки есть между нами нечто родственное. Оно проступило во внешних и внутренних автобусных рейсах. Одно дело – в Дрезден, другое – в границах республики. Такие жлобы даже для меня явились экзотикой. Бог им судья! С Божьей помощью и сориентировались.

 

8 Семья Свистунов

 

Карловы Вары оказались приятными во всех отношениях. Жалею только о том, что мне не позволили отведать бехеровки, как я ни убеждал, что это очень полезно для пищеварения.

Зато дали отведать местных вод. Там все покупают узкие кружечки и бродят тенями, подставляя их под неприятного вида струи. Поэтому там очень много отхожих мест, весьма предусмотрительно. Воды же эти… в общем, они мне знакомы. Знаете, когда отключат, а потом пустят воду, она выпрыгивает из крана с ревом, ржавого цвета, с особенным водопроводным вкусовым букетом – вот оно самое.

Говорят, в эти Карловы Вары было принято ссылать пожилых людей, которым за сорок. В том смысле, что пора! Прощайте. Многие не возвращались из тамошних ванн и вод. Это вполне понятно.

Понятно и то, что водами лечили буквально все, включая душевные заболевания. В том числе супружескую измену, которая к ним приравнивалась. Попив воды и шесть раз на дню искупавшись, вероломный супруг необратимо излечивался.

Мы зашли в разоренную ныне императорскую лекарню, где стояли эти ванны. Настенная роспись, перила, собственно процедурные помещения произвели на меня сильное впечатление. Вот бы такое и в мою клинику! Былое величие и в разрухе заметно. Пролистали книгу отзывов. Среди содержательных записей с благодарностями и пожеланиями нашлась одна предельно информативная: «Семья Свистунов. Сергей и Наталья, Владик, Денис, Диана, Аделина, Ригита». И кто-то зачеркнутый – не иначе, малыш перепил воды. Все. Это было предельно информативно и лаконично.

Невдалеке висели фотографии конца позапрошлого века. Картины. Чахоточные юноши, застенчивые барышни, объяснения в чувствах. Кареты. Променад. Сестры милосердия. Старики в бакенбардах и незримо присутствующий Франц-Иосиф.

Sic transit gloria mundi.

© май 2019

 

Немая сцена

У театрального подъезда ревизор притормозил и неодобрительно покосился на выставленный репертуар, где тоже значился ревизор, а он не жаловал кривляния и насмешек над мундиром. Тротуар был усеян окурками и пивными банками. Мела поземка, посвистывал ветер. Было шестое января, и город смахивал на вяло, нехотя оживающий труп.

Ревизор толкнул стеклянную дверь и вошел. Никто его не встретил. Он заглянул в фойе, и там царил кавардак. Растрепанные, чумазые дети пялились в девайсы. Их подвыпившие родители – главным образом, отцы, отряженные на утренник в наказание за новогоднее свинство – бродили полупьяные, курили, некоторые дремали на банкетках. Ревизор посмотрел на них не без зависти. Потом отвернулся и направился к двери с табличкой «Администрация». Требовательно постучал. Из-за нее развязно откликнулись:

— Открыто.

Ревизор вошел. Он коротко представился:

— Роскомнадзор.

Несвежего вида мужчина с дежурной угодливостью перегнулся через стол:

— Директор театра, он же главный администратор и художественный руководитель. Лауреат. Я вас внимательно слушаю.

— Позволите присесть?

— Кто же вам запрещает?

Ревизор опустился в кресло и сцепил кисти на выпуклом животе. Покончив с предисловиями, он перешел к сути, и голос у него стал зловещим.

— Нам пишут жалобы. Уже вторые сутки, и количество растет. Это настоящий шквал. Звонков тоже много. Волнуются, переживают – что случилось с их отцами, мужьями, женами, детьми и внуками? Их нет уже пять суток. Чем вы тут занимаетесь?

— Ожидаемый вопрос, — кивнул администратор. – У нас договоренность с министерством передовых технологий, и все вопросы – к нему. Мы испытываем новое устройство. Как сейчас принято выражаться – девайс. Это сюрприз. Мобильное приложение. В дни школьных каникул.

— Доберемся и до министерства, — пообещал ревизор. – Что за устройство?

— Это своего рода пульт дистанционного управления. Позволяет ставить спектакль на паузу.

— Зачем?

— Ну, мало ли. Кто-то устал, захотел в туалет или проголодался. Кому-то нужно позвонить. Перекурить. Перекусить в буфете, осмотреть экспозицию.

Ревизор неопределенно махнул рукой:

— Это они там экспозицию осматривают? Пьяные, как свиньи! Дети шляются без присмотра, тыкают в свои кнопки…

— Так антракт, — улыбнулся лауреат. – Сейчас дадут звонок, и они с грехом пополам потянутся обратно.

Действительно, раздался звонок.

— Ну, не все, — уточнил администратор. – Но спектакль худо-бедно продолжится. И будет идти, пока кто-нибудь снова не остановит.

— Пять суток, помилуйте!

— Ну и что? У нас отличный буфет. Канализация в исправности, недавно ремонтировали. Да посмотрите сами, сейчас начнется!

Звонок повторился.

Ревизор мрачно встал, расстегнул пальто, снял шапку.

— Что у вас идет?

— «Доктор Айболит», — улыбнулся администратор. – Его новогодние приключения. Вы сами увидите, актеры трудятся на износ! В буквальном смысле.

— С чего бы вдруг? Такая сложная пиеса?

— Не очень сложная, но им никуда не выйти. Постоянно замирают. Вот кому впору жаловаться! Но они верны театральной стезе, и это настоящий трудовой подвиг.

Они вышли из кабинета и проследовали в фойе.

— Не бегай так, ушибешься, — заботливо бросил администратор какому-то малышу, который тупо сидел и икал, таращась на гору конфетных фантиков. На пухлых щеках расцветали красные аллергические пятна.

Ревизор посмотрел налево, направо. Из-за угла торчали ноги, кто-то лежал. Пол был усыпан серпантином и конфетти, валялся чей-то дурацкий колпак. На стопке театральных программок стояла полупустая бутылка с нахлобученным пластиковым стаканчиком. В другом углу было наблевано, плавал табачный дым.

— Это да, — не замедлил сознаться администратор. – Это у нас вопиющее нарушение, но с нарушителей и взыщем. Все их мерзости записываются на камеру.

Двери в зал были распахнуты. Внутри царил полумрак.

— Возьмите бинокль, — шепнул администратор.

На сцене стоял в полусогбенной позе Доктор Айболит. Очередная пауза застала его в таком положении, и теперь ему было не распрямиться. В зал струился сложносоставный, тяжелый запах немытых тел и выделений.

— Это Африка, деточки, — прохрипел, держась за поясницу, Айболит. – Здесь живет Бармалей!

— Ой, ой! – запищала Обезьяна Чичи. Ревизор рассмотрел в бинокль, что у нее мокрые штаны. – Давайте позовем Деда Мороза и Снегурочку!

— Это идея! – обрадовался изможденный Айболит. – Ну-ка, дружно: Сне-гу-роч…

Он снова замер. И Обезьяна окаменела. Еще замерли Витя и Маша, испуганно обнявшиеся; завис выглядывающий из кулис Бармалей. Парализовало Бабу Ягу. Бегемот, почему-то наряженный приблатненной шпаной, так и не поднялся с корточек. Крокодил вытаращил глаза. Он как раз собрался проглотить солнце в исполнении огромного фрукта под названием «помело», но не успел. Его зеленое рыло начало медленно наливаться синевой. Из неуклюжих лап со стоном вывалилась гармошка.

— Опять! – послышался чей-то недовольный глосс. – Хорош тормозить!

— Я поссать схожу, ладно? – агрессивно ответил другой.

Дети взялись за планшеты. Глухо звякнули стаканы, кто-то чиркнул спичкой. Зазвучали приглушенные разговоры. В Бармалея бросили пластиковую пивную бутылку. Тот не шелохнулся, бельэтаж лениво заржал.

— Видите, все довольны, — заметил администратор. – Можете поговорить и убедиться, если вам этого мало.

Ревизор молча взирал на происходящее. Его кулаки медленно сжимались и разжимались.

— Вы заплатите миллиардный штраф, — выдавил он.

Действие возобновилось.

— Разбойники, ко мне! – заблажил Бармалей.

Крокодил выплюнул плод и прерывисто задышал. Бегемот сел, у него отнялись ноги. Витя и Маша собрались расцепиться, но у них свело руки.

— Снегурочка! Снегурочка! Снегуроч…

Очередная немая сцена застигла труппу в новых, не менее нелепых позах, с выпученными глазами.

— Вы слышали? – повернулся к администратору ревизор. – Один звонок – и вас навсегда закроют. Не затрудняйтесь поисками места, вас еще сразу и посадят…

— Да полно вам! – испугался администратор. – Сейчас все исправим. Тут до конца осталось всего ничего. Постойте здесь, я поставлю на паузу зал…

Он поспешил на сцену, никто не обратил на него внимания. Очевидно, его приняли за зрителя, который решил поучаствовать в пьесе и покривляться среди беспомощных актеров. Должно быть, такое уже случалось и даже приелось.

Администратор вложил в руку Айболита смартфон. Пощекотал экран, и ситуация волшебным образом изменилась. Все сделалось наоборот: зал оцепенел, а сцена пришла в движение.

Айболит с усилием разогнулся.

— Уфф, — блаженно выдохнул он.

Витя и Маша разомкнули объятия. Им было обоим под сорок, и Витя страдальчески взвыл от затянувшейся эрекции.

Обезьяна спрыгнула в зал и подступила к какому-то папе. Тот остекленело смотрел перед собой, держа в руках блюдечко с бутербродом. Туда Обезьяна и харкнула.

Айболит расстегнул чемоданчик, вынул шприц и хирургические инструменты. Тоже начал спускаться в зал.

Из кулис потянулись осатаневшие разбойники во главе с Бармалеем.

— Это у меня настоящая сабля! – заверил безмолвных зрителей Бармалей.

Он прыгнул и очутился сразу в четвертом ряду. Свистнул и чавкнул клинок.

— Не трогайте Роскомнадзор! – спохватился администратор, но никто его не услышал и слушать не стал.

(c) апрель 2019

Противостояние

Иван Иванович, эйджист и лукист, прославился скандальными статьями в адрес всевозможных уродов. Статьи эти были разоблачительными, клеветническими и высокомерными.

Как-то раз Иван Иванович вышел из дома. За порогом его караулил карлик, пожилой и горбатый.

— Я давно за вами слежу! – запищал он без предисловий. – Как вам не стыдно!

— Кто вы такой? – прищурился Иван Иванович.

— Я горбист, — ответил карлик. – Теперь вам плохо придется!

Не говоря ни слова больше, Иван Иванович пошел своей дорогой. Он завернул в кафе, где снял пальто и заказал кофе с булочкой. Позавтракав, он снова оделся и отметил, что пальто у него какое-то необычно тяжелое. Иван Иванович был занят абстрактными человеконенавистническими мыслями и не стал вникать. Но через пять минут он повстречал на бульваре знакомого лукиста и эйджиста.

— Что это с вами? – неприятно поразился тот. – У вас, простите за выражение, горб!

Переполошившись, Иван Иванович сорвал с себя пальто и вытряхнул горбиста. Тот успел пригреться и задремать, да и самому Ивану Ивановичу, что греха таить, стало с ним как-то тепло и уютно.

Отвесив горбисту пинка, Иван Иванович быстро зашагал на рынок.

Там он спросил картошки. Торговка сунулась под прилавок и принялась насыпать. Через пару минут она вручила ему увесистый мешок. Приняв его, Иван Иванович подумал, что получилось как-то тяжеловато. Он заглянул внутрь и обнаружил горбиста, который хитро смотрел на него из гущи корнеплодов.

Иван Иванович не поленился дойти до ближайшей помойки. Там он вытряхнул содержимое мешка в мусорный бак.

Слушая проклятья в свою спину, Иван Иванович помчался домой. Нецензурная брань сменилась мелким топотом, и он припустил во весь опор. Еле успел. Захлопнув дверь, Иван Иванович привалился к ней ухом. Горбист скребся под дверью и угрожающе попискивал.

Остаток дня Иван Иванович провел в расстроенных чувствах. Он выходил в прихожую, прислушивался. Наконец наступила тишина. Он осторожно высунулся: пусто. Тогда, облегченно вздохнув, Иван Иванович решил пойти в кино. Он снова оделся и вышел.

Перед крыльцом высился подозрительный бугор, которого раньше не было. Хлебнувши лиха, Иван Иванович предпочел его обойти, но кочка проворно сдвинулась прямо под ноги. Иван Иванович упал и непоправимо, неизлечимо разбил лицо.

Кочка глянула на него острыми глазками.

— Ну и рожа, — обличающе пропищала она. – Нет такой партии!

 

© март 2019

Полнолуние и полнокровие

Картина первая

 

— Здравствуйте! – Скороговоркой: — Сегодня по случаю полнолуния в нашей клинике акция, все желающие могут за небольшую наценочку попить из доктора крови…

— А большая наценочка?

— Маленькая, всего десять процентов и можно в рассрочку, плюс если у вас есть наша накопительная карта…

— Мне бы только попить, мне на прием не нужно…

— Но как же без приема? Доктор должен решить, сколько крови вам пить.

— Я сама знаю, сколько…

— Ну, дело ваше! Желаете записаться к кому-то конкретно?

— Дайте полистать книгу отзывов. Так… «Очень хорошая кровь у доктора… Придем всей семьей… Плотность в самый раз… Щадящий напор…» Я вот к этому пойду.

— Удачный выбор. Баран Бараныч работает на износ. Очень внимательный. Сейчас у него как раз окошечко – пойдете?

— Пойду, конечно, раз уж пришла!

— Возьмите наклеечку. Когда наберете десять, можно будет бесплатно, профилактически.

— А можно две?

— Нет, извините, две только с приемом и комплексным лечением.

— Так никакой пенсии не хватит. Придется напрягать деток.

— У вас разве пенсия?

— Пока еще нет, но ведь когда-нибудь будет.

— Вот и нужно комплексное лечение, чтобы на пенсии не болеть!

— Как же мне не болеть, если не попью крови? Замкнутый круг!

— Да, соболезную. Что ж, проходите в девятый кабинет. Доктор уже волнуется, ждет.

 

Картина вторая

 

— Здравствуйте, здравствуйте. Присаживайтесь. Вы попить?

— Да, только у меня еще вопросик. Мне поставили диагноз болезнь сустава…

— Извините, не смогу вам ответить. Это уже прием, а у вас врачебная манипуляция.

— Ах, какая досада… Мне же только спросить, вот у меня с собой карточка из поликлиники…

— К сожалению, не могу. Одно посоветую: вам не следует таскать такие тяжести. Итак, откуда желаете напитаться?

— Из головы.

— Вы уже начали… Извините, это я так. Рассуждаю вслух. Прошу! Берите вот этот шланг, вставляйте наконечник.

— А куда?

— Сейчас я сниму колпак. Видите дырку? Аккуратно ввинчивайте по резьбе. Вот так, правильно. Теперь возьмите в рот мундштук. Удобно?

— Ммм, ммм.

— Приятного аппетита.

— По-моему, вам достаточно.

— Ммм!!…

— Я говорю серьезно, нельзя так много.

— Мм!..

— Лично я не возражаю, чтобы вообще до дна, однако ваша комплекция плюс анамнез требуют известных ограничений. Должно быть разумное чувство меры.

— Ммммм….

— Давайте сюда мундштук. Было очень приятно оказать вам неотложную помощь, но наше с вами время, к сожалению, вышло.

 

Картина третья

 

— Присаживайтесь, Баран Бараныч. У меня к вам очень неприятный разговор.

— Слушаю вас, Жуй Жуевич. Что случилось?

— Пациентка написала на вас жалобу. В книгу отзывов. Как вышла, так сразу и написала.

— Да за что же, помилуйте? У меня после нее гемоглобин пятьдесят…

— Ничего. С вашей зарплатой он должен быть пятьсот пятьдесят. Баран Бараныч, жалоба в книге отзывов – это очень плохо. Книгу читают все.

— Я обязательно позвоню ей и выясню…

— Можете не звонить, она лопнула на автобусной остановке. Но это бог с ней, это уже за порогом клиники. А запись – документ. Пятно.

— Что же она такое написала, чем я не угодил?

— Вот она жалуется: «Я не увидела в глазах доктора сочувствия и заботы, он дал мне пососать без удовольствия. Очень обидно наталкиваться на такое равнодушие». Баран Бараныч, все это чрезвычайно серьезно.

— Жуй Жуевич…

— Баран Бараныч, выньте пробку. Сядьте ближе, у меня короткий шланг…

 

(c) март 2019