Там ступа с Бабою-Ягой

«В лесу Иван».

«Взял даже Вялого».

«Иван продвигается. Не пощадил Крепышей. Там были маленькие».

«Рыжего Хлюпа выдернул с корнем. Деда-с-Бугра располовинил ножом».

Невидимая грибница дрожала под избыточным напряжением. Гневные сообщения разлетались на многие версты и претворялись в молитвы, воззвания к Лесовику. Их принимали всем миром, древесные корни вбирали их и рассылали по неподвижным паучьим сетям.

«Останови Ивана».

«Пошли ему отраву».

«Закружи его».

«Сделай, чтоб заплутал».

Подземный стон ширился и набирал силу, но оставался беззвучным для ограниченного неприятельского слуха. Мертвая тишина нарушалась лишь старческим скрипом иссохших сосен.

«Пошли ему лихих людей».

***

Иван немного разбирался в грибах и на отраву не повелся. Он раздавил одну поганку и наподдал другой. Но малость заблудился, это да. День выдался пасмурный, и, когда Иван все же выбрался из оврага на грунтовую дорогу, сокрытое солнце уже пошло на закат. Вокруг стало сумрачно, неприятно. Птицы молчали. Заросли папоротника, местами рыжего, не сулили ничего, кроме сырости и мокриц. Осенний лист спланировал на безветрии в корзину, где упокоились дряблый подосиновик, такой же дряхлый белый гриб и кучка моховиков мал мала меньше.

Иван присел на кочку, сунул руку в карман милицейского плаща. Спички намокли в болоте, куда он получасом раньше провалился по пояс. Чертыхнувшись, Иван беспомощно огляделся. Разбитая лесная магистраль изогнулась подковой: поворот слева, поворот справа. Куда идти, он понятия не имел и утешался одним – куда-нибудь, коли уж есть дорога, он выйдет. Ему здорово повезло, места были дикие, многих искали с собаками по прошествии дней. Многих не искали.

Порхнула сорока, Иван проводил ее взглядом. Корзина с убогим уловом стояла в ногах воплощенной укоризной. Иван легонько пнул ее, оттягивая минуту, когда придется встать и возобновить скитания, пускай и в облегченном режиме. Коротко выдохнув, он решительно поднялся, двумя пальцами подцепил корзину и уж собрался пойти направо, когда уловил шорох с другой стороны. Не шорох – затяжное шуршание, которое приближалось. Иван и сам не знал, что побудило его скатиться с обочины обратно в овраг. Корзина осталась стоять. Иван перевернулся на живот и осторожно пополз наверх. Там, на краю, он замер в папоротниках.

Слева, за поворотом что-то двигалось, вот мелькнуло. Малая скорость, не больше пятнадцати километров. Вот обозначилось снова, пропало, и появилось опять, уже ближе. Никак не автомобиль – скорее, нечто вроде дрезины. И вот оно выехало на Иваново обозрение, а Иван уже понял, что это Баба-Яга, но не сразу понял, что понял.

Вопреки представлениям ступа не летела – ползла по дороге, оставляя за собой широкий маслянистый след. Этим она смахивала на улитку. Ступа не выглядела изделием человеческих рук, она составляла единое целое с содержимым. По окружности, от краев, тянулась бурая пленка, которая врастала в Бабу-Ягу на уровне плеч, напоминая пелерину или грибной велюм. Возможно, это была кожа наподобие той, что натянута в перепончатых крыльях нетопырей. Монолитная ступа была сродни то ли панцирю, то ли раковине, но с виду мягче. В средней трети она мерно, чуть заметно пульсировала, будто дышала. Собственно Баба-Яга вырастала из ступы естественно и вид имела точно такой, как в детской книжке. Седые космы из-под платка, только это был не платок; крючковатый нос, длинный и острый подбородок, тонкая полоска синюшных губ. Рот – запавший и, вероятно, беззубый. Бурая кожа ступе в тон, глубокие морщины, насупленные брови. Глубоко посаженные глазки смотрели прямо перед собой. Иван пошевелился и хрустнул сучком, но ведьма не повернула головы. Казалось, что внешний мир ей абсолютно безразличен, а чувствует она себя в нем, как рыба в воде, и ее медленный выезд – событие, не выбивающееся из ряда прочих явлений окружающей жизни. Иван подумал, что в голове у нее, возможно, не найдется и капли разума.

Лес невозмутимо пропускал Бабу-Ягу. Так пробегает заяц, проходит лось.

Иван зачарованно смотрел, как она проезжает. Наряду с интересом острейшим он испытывал невыносимую гадливость, смешанную с ужасом.

Ведьма не двигалась и чинно смотрела вперед. Ивана обдало ленивой волной запаха, в котором он распознал унавоженную почву, грибы, кошачью мочу, старушечий сундук и тяжелые пожилые духи.

Ступа миновала невидимого – а может быть, просто не важного – Ивана и скрылась за поворотом. Иван остался лежать. Он вдруг усиленно задышал, к лицу прихлынул жар. Весь он принялся мелко дрожать, покрываясь испариной. Вставать не хотелось. Он и не встал бы еще долго, не громыхни по соседству выстрел. Затем – второй и третий, кто-то вдруг визгливо и неразборчиво запричитал. Лес наполнился пронзительным воем пьяной плакальщицы по свежему покойнику. Четвертый выстрел оборвал эту музыку.

Иван поднялся на четвереньки, затем выпрямился. Надо бы лесом, но он слегка ошалел, и ноги сами понесли его по дороге. Он чуть не забыл корзину. Под сапогами зачавкало: он двинулся по ведьминому следу, и от подошв потянулись клейкие, болотного цвета нити. Еще издалека потянуло горелым мясом и просто гарью. Иван обогнул последнюю ель. Ступа опрокинулась, Баба-Яга так и осталась торчать, щекою лежа в грязи. Из четырех пулевых отверстий струился дымок, но почему-то казалось, что разлетаются споры. Крови не было. Немного дальше стояли двое: раскосый толстяк с автоматической винтовкой, какую Иван видел только в кино, и долговязый, в почтенных годах субъект с испитым лицом. Оба были в камуфляже. Чуть поодаль в молодых елках виднелся чудовищный внедорожник, похожий на танк с отвинченным хоботом.

Иван остановился. Толстяк повернулся к верзиле и замяукал. Тот не ответил и деловито, неспешно направился к Ивану. Он шел уверенно, по-хозяйски. Когда приблизился, представился егерем и покосился на корзину.

— Ты не местный, — утвердительно прохрипел егерь. – Лишнего не болтай.

— Это кто? – спросил Иван, не уточняя.

Егерь не отнес его вопрос к Бабе-Яге.

— Это господин Лю из города Гуанчжоу. Прикупил здесь землицы, лесу, будет ставить завод сувенирной продукции, а сейчас у него сафари.

— Да я не про Лю. Вот это кто? – взволнованный Иван кивнул на ступу.

— Места у нас заповедные, — уклончиво ответил егерь. – Потому и сафари. Встречаются редчайшие экземпляры, воистину Красная книга. Только и в ней ничего подобного нет.

Ивану вспомнилась большая красная книга из детства. В ней были сказки.

Подошел господин Лю.

— Мяу-мяу, — произнес он полувопросительно.

— Все путем, — отозвался егерь и показал ему большой палец. Обратился к Ивану: — У них это лакомство и стоит бешеных денег. Они большие охотники до экзотики. – Он обнажил огромный зазубренный нож. – Вообще, деликатес пока внутри, но мы его оттудова сию секундочку вынем…

Егерь присел перед ступой на корточки, толкнул, и Баба-Яга улеглась навзничь. Глаза были открыты. Взгляд закоченел и стал строже, чем показалось Ивану при беглой оценке из укрытия. Егерь взмахнул ножом и рассек Бабу-Ягу от горла до середины ступы. Взлетело облако действительно спор, он отвернулся, сощурился, задержал дыхание, а господин Лю поспешил надеть респиратор. Егерь же, переждав, повернулся к ступе и погрузил в нее руки выше локтей. Он немного напрягся, дернул, осторожно потянул. Из нутра ведьмы поднялся неожиданно влажный подрагивающий ком величиной с человеческую голову.

— Думаешь, это мозги? – бросил егерь, угадавший мысли Ивана. – Нет, господин хороший, это гельминты. Волшебный клубочек ейных аскарид. Дороже жемчуга!

Он выпрямился и коротким броском отправил шар катиться по дороге. Тот начал разматываться.

Господин Лю согнул в колене ногу и на секунду застыл.

— Стойка «Журавль», — шепнул Ивану егерь.

Господин Лю раскинул руки и бросился за клубком.

— Поза «Дракон».

Иван смотрел, как чужестранец накрывает клубок своим корпусом, как совершает с подвывертом кувырок и обрывает нить.

— Говорят, так получается вкуснее, — пояснил егерь. – Господин Лю сварит глисты в медвежьей желчи и приправит утку по-пекински. У него намечено десять шагов к успеху, и это шестой. Поди сюда.

Иван не шелохнулся, и егерь подступил к нему сам. Приставил лезвие под нижнюю челюсть, слегка надавил.

— Не разевай пасть, олень обосранный, — повторил он.

Иван сдавленно каркнул. Егерь отвел нож, оглянулся. Господин Лю заталкивал ком в швейцарский рюкзак. Он успел снять респиратор и теперь широко улыбался. Егерь надвинулся на Ивана вплотную, шикнул для верности, повернулся и направился в елки. Господин Лю принялся кланяться Ивану. Тому показалось, что с издевкой, хотя улыбка выглядела искренней и доброжелательной. Внедорожник заурчал и выехал на дорогу. Не выключая двигатель, егерь вышел, вернулся к ним. Вдвоем с господином Лю они подняли ведьму, и та, судя по вздувшимся жилам на их лицах, оказалась неожиданно тяжела. Швырнули в багажник, утрамбовали, захлопнули дверь.

Егерь обернулся, погрозил пальцем. Сел за руль. Господин Лю уже сидел рядом.

Внедорожник плавно тронулся с места. Иван остался стоять. Ему не пришло в голову напроситься в компанию.

Дорога выпрямилась и протянулась далеко. Иван смотрел, как они удаляются. Он увидел, как пошатнулась приличная ель. Как медленно накренилась и рухнула, перегородив трассу. С обеих сторон из леса высунулись лихие люди, вооруженные кто чем – рогатиной, дубиной, колом, топором. В зипунах и ушанках, обутые в болотные сапоги они посыпались на дорогу.

Но внедорожник рассудил по-своему. Взревев, он без особых усилий перевалил через ствол и стал стремительно удаляться. Из окошка со стороны водителя выглянула рука. Можно было ждать пальца, но она обозначилась до плеча. Вторая рука протолкнулась следом и рубанула по локтевому сгибу. Взлетел кулак. Внедорожник вильнул, но не съехал с маршрута и вскоре превратился в далекое пятнышко.

Тогда лихие люди обратили внимание на Ивана и развернулись к нему.

 

© октябрь 2019

Опыты соприкосновения

Распоряжение: в целях дальнейшего повышения качества и перевода городской поликлиники № 23 на самоокупаемость в условиях комплексной оптимизации перепрофилировать поликлинику № 23 в коммерческий контактный зоопарк.

 

Билетики, пожалуйста. Все в бахилах? Учтите, уборщица гуляет на воле. Прошу всех сюда. Вот здесь находится главный врач, но он сыт, он не выйдет. Проследуем далее…

Здесь у нас хирург. Видите, какой? Нет, руку не суйте, нельзя! Да, зоопарк контактный, но контакты случаются двусторонние. Один недавно сунул, так он вцепился.  А сколько денег взял! Он не особенно голодный, это просто порода такая. Гражданин поехал в контактный стационар…

А вот участковый терапевт, можно покататься. Да, сударыня, залезайте. Это ничего, что сто двадцать четыре кило. Суставы-то болят? Само собой, болят. Стало быть, вам это напрямую рекомендуется. Садитесь и поезжайте. Полы у нас еще ровные. Можете сделать круг и выполнить индивидуальную экскурсию по всем специалистам… да, здесь тоже терапевт. Зачем яйца? Странный вопрос. В магазин выходила, купила… Убедительная просьба никого не кормить! Видите, этот болеет? Ему подсыпали в поилку крысиного яду. Не знаю, кто – очевидно, благодарные посетители. Этот невролог тоже болеет, но ему в поилку налили коньяк… Окулист здоров, он просто хочет домой. Не дразните его. Лучше любуйтесь, как мечется!

Если кто-нибудь хочет почесать за ухом медсестер, прошу за шторку. Да, написано правильно — серпентарий. Сынка своего оставьте, там восемнадцать плюс. А вот уролога нынче нет. Да. Табличка висит – фамилия-имя-отчество, а сам он в отпуске, поехал на родину. И как вы догадались, что в джунгли? Шутки шутками, это понятно, однако вы напрасно язвите, он и правда оттуда. Подарок из братского зоопарка от главы ихней страны…

Почему запах звериный? Нет, у нас убирают, все чисто. Это от прошлой группы не выветрилось.

Здесь, обратите внимание, представлен исчезающий вид: иглорефлексотерапевт. Время нынче такое, что он линяет. Чего вам не видно, что не заметно? Он не сам по себе линяет, он отсюда линяет. В коммерцию напротив. Там тоже контактный зоопарк, но уже с клиентами. А так все то же самое – погладить за ухом, покататься…

Кого еще желаете осмотреть? Здесь бухгалтерия, скоро начнется кормление. Слышите, как визжат? А у этих спаривание. Эндокринолог – редкий, исчезающий вид. С ним медсестра процедурного кабинета. Да любуйтесь на здоровье, они не стесняются. Может быть, и потомство дадут. А что? В неволе это тоже случается. Вот, извольте: физиотерапия. Тут маленький родился. Тоже будет доктором. Ну что ты смотришь, мой хороший? Нет у меня для тебя ничего! Можно погладить. Ты наш сладкий! Да, да… ну, ступай.

Что? Слон? Нет, мальчик, у нас нет слона. Можешь спуститься посмотреть на охранника. Если доплатишь пять рублей, он еще нацепит красивую полосатую ленточку и крест за отвагу. Да не страшный он совершенно! Вы, граждане, вообще напрасно тревожитесь. Я вижу по лицам, что вам не по себе, но у нас очень прочные решетки. Вы не окажетесь внутри никоим образом – ни по электронной записи, ни через живую очередь.

 

© сентябрь 2019

 

Козырная масть

Робкое подражание Юзу Алешковскому по случаю его юбилея

 

— Дорогие присутствующие! Называйте меня просто – Игнат. Для меня большая честь и сюрприз выступить перед вами на семинаре «Успех как залог успеха». Постараюсь не обмануть ваших ожиданий и показать на личном примере, как выдержка, настрой на результат и минимальная смекалка позволяют добиться, прямо скажем, невозможного – даже выиграть, казалось бы, безнадежную партию у самого государства. Заранее прошу извинить за неприличные слова, которые, может быть, вкрадутся в мое исповедальное выступление. Бывает, что специфика моего бизнеса и общая атмосфера отечественного предпринимательства понуждают к их непроизвольному употреблению.

Я состоялся как организатор и владелец магазина сексуальных утех для дома и для семьи. Коллектив у нас маленький, всего двое – ваш покорный слуга и продавщица Злата Куевна, которая, скажу вам откровенно и не в порицание, есть просто опытная старая блядь с весьма удачно раскрывшейся коммерческой жилкой. Она продаст что угодно и кому угодно. До недавнего времени мы ютились в подвальном помещении дома, уже лет двадцать приговоренного к сносу, но в скором времени рассчитываем переместиться в престижный многоквартирный дом с парковкой и внутренней детской площадкой. В этом нам поспособствовал многогранный талант Златы Куевны – он же, признаюсь, нас едва не погубил. Тут выручила уже моя способность предугадывать курс и предлагать востребованные неожиданные решения.

К нам заходят разные посетители. Иные теряются, их приходится ориентировать и направлять. Другие робеют еще сильнее, но маскируют свою малодушную неуверенность повышенной развязностью, которая порой переходит в гогот и прочее жеребячество. Особенно, если заявляются парами. Дама жмется, а кавалер отважно приплясывает и строгим голосом задает нелепые вопросы. Зачем, например, у нас продается плюшевая корова? Какой в ней сексуальный навар и профит? Злата Куевна пожимает плечами, ибо ответ очевидный. Это просто сувенир для пожилых людей, у которых сексуальные подвиги уже в прошлом. Они страдают от ностальгии, а это им игрушка-пердушка. Можно отправить дедушке в деревню, пусть вспоминает функциональную молодость. При достаточном здоровье можно эту корову даже употребить… А то еще спросят про фаллические галстуки, про вагинальные передники – куда и по каким случаям их полагается надевать. Это вам решать, господа! Абсолютный простор для личной инициативы. Но перейдем к конкретному делу.

Повадился к нам один гражданин эконом-класса. Образцовый реликт, персонаж советского эстрадного юмора – может быть, инженер, или мелкий бухгалтер, а то еще участковый геронтопевт, начальник автоколонны, кандидат экономических наук, физик-ядерщик. Не исключено было, что вагоновожатый (оказалось, что нет). Пальтишко, шапчонка облезлая, авоська с пельменями, мощные линзы, развальцованные боты – мы так и прозвали его: Чикатило. Злата Куевна мигом просчитала всю недотепистость этого черта. Призналась потом, что рука сама потянулась за мотком бечевки и анальным лубрикантом. Очень хороший, говорит, немецкие моряки не нарадуются. Чикатило топчется, очки у него съезжают, шапка взопрела. Молчит. Склонился над прилавком до прямого угла, рассматривает пробки со стразами. Стрельнул коротким взглядом по корове. Есть у нас розовые анальные шарики большого размера – солидная такая гирлянда, похожая на елочную (можно использовать, между прочим). На этот товар он не выдержал, разинул рот, губа отвисла, взор остановился. Злата Куевна гирлянду с крючка сняла и давай растягивать, как чулок. Тут она для первого раза переборщила, и Чикатило ушел, не проронив ни слова. Злата Куевна мне говорит: помяни мое мнение, Игнат, он вернется. Может статься, даже не однажды. Я особенно не переживал. Вернется, не вернется – свет клином на нем не сошелся, мы таких наблюдаем систематически, они нам делают статистику продаж своей предсказуемой бесполезностью.

Злата Куевна оказалась права, он вернулся. Прав был и я – пришел еще много раз. История повторялась. Чикатило мало-помалу осмелел. В пятый или четвертый заход попросил инструкцию к мини-мячу с фаллической насадкой коричневого цвета. Мы давно поняли, что он – человек одинокий. Злата Куевна предложила ему Черную Виниловую Простынь для эротических игр и Качели Любви, которые вешаются на дверь, но он не заинтересовался. А в ней развился простительный азарт, и в этом нет ничего предосудительного, ибо свидетельствует о любви к делу и неподдельной лояльности к бизнесу. Я, говорит, его дожму. Рано или поздно, никуда он не денется.

И не делся. В один прекрасный день этот замурзанный черт, это бюджетное мудило явилось к самому открытию и купило чуть ли не все. Взял мини-мяч, взял игрушку «Музыкальный Шалун в виде фаллоса». Приобрел Чёрную Подушку для фиксации мастурбаторов, Анальную Вибропробку с дистанционным управлением и Анальную втулку из змеевика в футляре-матрёшке. Сгоряча прихватил даже Менструальную Чашу. Купил пердячую корову для дедушки, хотя его дедушка, как сам он признался в ответ на подсказки Златы Куевны, давным-давно преставился без всяких разнузданных игр и затей.

Будь у нас план, мы бы его выполнили в секунду. Чикатило не хватило рук, и он подогнал фургон, которым, как оказалось, управлял не знаю уж, на каких правах. Синий фургон с рекламой ветеринарной службы на борту и трафаретным девизом «За Родину!» на заднем стекле. Загрузив приобретенное, Чикатило дал по газам. Нам это не свойственно и сервисом не предусмотрено, но мы вышли его проводить. Фургон умчался, а Злата Куевна со вздохом призналась мне в нехороших предчувствиях. А женская интуиция, как многим известно не понаслышке, страшная вещь.

Как выяснилось в дальнейшем, у Чикатило не заладилось с гирляндой повышенного диаметра. Оторвалось колечко. Помочь ему было некому, он играл сам с собой, и ни в коем разе не в поддавки. Даже заперся от старенькой мамы. Когда у него развился инфаркт, у старой суки он развился тоже. И сразу за первым – второй, когда службы, которые она все-таки пригласила, взломали дверь. Тем не менее оба – мама и сын – оклемались, чем создали для нас колоссальную проблему. Дорогие присутствующие! Я вижу в зале много молодых, открытых лиц. Я наталкиваюсь на лучистые взгляды, в которых прочитываю желание и готовность заниматься предпринимательством, выбирать нестандартные решения и повышать планку. Но в молодости заключена и проблема. Вы не нюхали старой закалки. Возможно, вы уже ездили на стрелки и даже прикопали пару конкурентов, но вам невдомек, кто написал, как выразился классик, четыре миллиона доносов. А настрочили их такие, как мой Чикатило. Язык не поворачивается назвать его гондоном, ибо гондон – почтенное, полезное изделие, на которым мы делаем кассу.

Короче говоря, прошло какое-то время, по истечении коего ваш покорный слуга был арестован за возмутительное оскорбление государственной символики. По чьей наводке – этого следователь не стал и скрывать.

Тут мне придется дать пояснение. В любой частной инициативе желательно какое-нибудь ноу-хау, оно же – воображаемый ларчик с вполне осязаемым секретом. Был такой ларчик и у меня. Речь идет о личных связях с некоторыми производителями. Давнее знакомство, единство целей и средств – все это позволило мне в ряде случаев принимать индивидуальные заказы на изделия невиданные, существующие только в разгоряченном воображении. Сам я тоже не лишен фантазии, а потому в ассортименте содержался предмет, которым больше не торговали нигде. То есть нечто подобное, конечно, давно существует, но модель моя собственная, плод моего индивидуального бессознательного. Это так называемая «вилка», фаллоимитатор двойного проникновения. Применяется он, как нетрудно сообразить, при гетеросексуальных контактах, но это – скажу, забегая вперед – необязательно. Чикатило не обошел вниманием этот предмет и усмотрел в нем сходство с государственным гербом, на которое и обратил внимание заинтересованных лиц. Так и написал прямым текстом, гнида: используем в сношениях символику, священную для политически грамотных граждан.

Чуете, каким веком запахло? Не чуете, откуда вам знать. Я вам отвечу: это даже не тридцатые годы минувшего столетия, это где-то на стыке нэпа и продразверстки.

Посуди сам, сукин ты сын, говорит мне следователь или кто у них там. Вот тебе головы разнонаправленные, вот основание, вот крыла!

Я бы его посудил, будь моя воля, да где судья, а где мы. Но вижу, что истинно – при достаточно извращенном восприятии мира в моем изделии легко заподозрить сходство с великой отечественной птицей. Два слегка искривленных дилдо с нижними боковыми наростами для дополнительной стимуляции. Совсем уже снизу – упор. Ограничитель, как у ножа. И короткая ручка, шишечка. Если правильно сориентировать эксперта в сексуально-идеологическом рассуждении, то вывод напрашивается однозначный – диверсия. Тут можно приплести что угодно – и экстремизм, и при желании шпионаж. После перерыва у нас будет практическая часть, деловые игры. Сможем поупражняться в применении разнообразных статей. А пока поднимите руки – какие прозвучат предложения насчет моей предельно паскудной ситуации? Что ответите? Чем возразите, как оправдаетесь перед страной в лице таких пидарасов?

Не вижу леса рук. Почему-то не удивлен. Осмелюсь предположить, что в лучшем случае вы уйдете в глухое отрицалово, а скорее – повалитесь на колени, да начнете блажить: черт попутал, умысла не имел, давайте как-нибудь договоримся на личном взаимовыгодном уровне. Кстати сказать, последнее – вариант, но только не в том смысле, о котором вы думаете, а в моем широком. И я не стану вас томить и растягивать латекс. Вы спросите, что сделал я? Выложил козырную масть. Моментально признался. Да, говорю, так и есть. В руках вы держите тот самый символ. Имею только добавить конкретности: изделие это из пробной партии, предназначенной для нашей молодой, но уже заслуженной жандармерии. Моя личная инициатива, с каковой я еще просто не управился предстать пред очи вашего высокого начальства. Сей, с позволения выразиться, условный крылатый хищник есть инструмент углубленного дознания и профилактического воздействия, который в грамотных руках ощутимо ускорит судопроизводство и повысит статистику раскрываемости. Пригласите, требую, кого-нибудь уровнем повыше вашего. С полномочиями решать государственно, а не в пределах милицейского обезьянника.

И вижу я, сказав так, что мой следователь поплыл. Попался. Деваться ему некуда. Глаза забегали, руки зашарили. Тут уже дело под сукно не положишь, но и ходу ему не дашь. Долго ли, коротко – доставил он мою персону к начальству. Ну, а там уже пошел вполне конкретный деловой разговор с бизнес-планом и сроками поставок. Я не буду углубляться в эту арифметику.

Это, дорогие мои вольноопределяющиеся, вам наглядный пример творческого подхода к беспощадной действительности. Без этой искры вы не бизнесмены, а лагерная пыль. В лучшем случае – слякоть. О, вижу руку. Внимательно слушаю, какой у вас вопрос? Так я и думал. Вам интересно знать, что было дальше. Вы, бедолага, ничем не лучше старой бабки перед экраном мыльной оперы. Какая разница? Хорошо, я отвечу. Да многие, уверен, уже и сами знают, благо сталкивались с последствиями лично.

Изделие поставили на поток, а пенки со сливками, естественно, потекли в единственном направлении вашего покорного слуги. Девайс прошел десяток экспертиз, включая санитарную. Отныне им оснащены все подразделения правоохранного воздействия. Я внес в конструкцию небольшие изменения. Коль скоро контакты приобрели, в основном, однополый характер, мне жаловались на некоторые неудобства собственно вилки, и я добавил объединяющую корону. Впрочем, многие говорили, что отлично обходятся и без нее. Еще я приладил державу и скипетр. Позолотил, обозначил солидность, плюс пара-тройка других мелочей. Я очень чутко прислушиваюсь к нареканиям. Достаточно одного. Как-то раз мне не то что пожаловались, а просто с досадой сообщили, что некий молодой сотрудник переусердствовал с изделием и повредил плечо. Нельзя ли, намекнули, как-нибудь автоматизировать процесс, дабы смирительные службы не прилагали физическую силу вообще? Ну, чтобы хлопали крылья или еще что-нибудь? Я пошел дальше. Я изготовил совершенно новый прибор с батарейкой на пятнадцать суток работы. Видели детские вертушки на палочке? Ветер дует, лопасти крутятся. У меня принцип тот же, только ветер не нужен. После полостного сокрытия в нарушителе лопасти приводятся в движение простым нажатием кнопки.

Меня похвалили, однако сделали замечание, и снова пришили символизм. Лопастей, мол, четыре штуки, и очень похоже на свастику. Я спорить не стал – наоборот, полностью согласился, и добавил еще столько же. Свастика, говорю, теперь будет сугубо славянская, допустимая — солнцеворот. Это устроило заказчиков. Правда, на поток пока не поставили, упрятали в закрома. Еще не время, сказали, обнажать наши корни, но ты, Игнат, соображай и дальше с прицелом на многолетний постмодерн.

Перерыв, господа. Потом, как и обещано – тренинг. Предвкушаю знакомство с вашими новейшими технологиями. Мы попытаемся оценить их практичность в сопоставлении с описанной.

 

© октябрь 2019

Сверх ожидаемого

— О вас нехорошо отзываются, — свел брови главврач. – Плохо все, с упором на бесчувственное отношение.

Хрулев позволил себе кривую улыбку.

— Она разбила телефон. Он у нее выпал, когда ложилась, и вдребезги. Понятно, настроение испортилось! Пошла писать губерния!

— Я в курсе, — кивнул главврач. – Вам следовало учесть это обстоятельство и прореагировать.

Хрулев, готовый было продолжить, запнулся и уставился на главного. Тот был высокий, весь гладкий и обтекаемый, как влажное морское млекопитающее; немного седой и вообще целиком белый, прилизанный, с удлиненным рылом, похожий на горностая. У него даже фамилия была – Горностаев.

А Хрулев смахивал на помесь пуделя с жабой: короткая шея, широкая пасть, рыжие бакенбарды.

Горностаев продолжил:

— Коммерческая клиника обязывает к сервису определенного уровня. Сервис сверх ожидаемого – исключительно важный штрих.

— Как это – сверх ожидаемого?

— Очень просто. Мы не обязаны ремонтировать телефоны, но вы могли подсказать адрес ближайшей мастерской. Это неожиданно, это сюрприз! Такое запоминается, об этом рассказывают. Вам это ничего бы не стоило, а на клинику не легло бы пятно.

— Хорошо, — квакнул Хрулев. – Я возьму это на вооружение.

— Возьмите. А пока потеряете процент.

…Прошло четыре дня, и в кабинет Горностаева постучали. Вошел приличный  господин средних лет – розовый и гладкий, как поросенок; лысый, корпулентный, в очках, в белой футболке и белых шортах. Он вежливо поздоровался, сел и вынул из кармана ложку. Горностаев озабоченно уставился на нее.

— Я вынужден обратиться к вам из-за странного… необычного поведения вашего сотрудника, — заговорил господин. – Речь идет о докторе Хрулеве.

— Со всем вниманием вас выслушаю, — кивнул Горностаев. – Какие у вас претензии?

— Претензий, собственно говоря, никаких. Я лечусь у него уже вторую неделю. Мне лучше. Все на высоте – вежливо, понятно, культурно. Однако сегодня случилось нечто неожиданное…

Господин многозначительно помахал ложкой.

— Что это такое? – тупо спросил главврач.

— Это ложка. Именная. Сувенирная. Они такие продаются, с готовыми именами. Видите, тут выгравировано имя – «Сергей». Это мое. Меня зовут Сергей Николаевич.

— Очень приятно, — машинально промямлил Горностаев.

— Мне тоже, но это странно. Ложку мне подарил доктор Хрулев.

— Доктор Хрулев подарил вам ложку?

— Да. Сувенирную ложку «Сергей».

Главврач побарабанил пальцами по столу.

— Но вы сказали, что претензий не имеете…

— Было бы некрасиво иметь, но согласитесь, что случай неординарный…

— А вы, случайно, не уронили телефон?

— Что? – вытаращился господин. – У вас и в самом деле все очень странно…

Кое-как успокоив клиента, Горностаев его выпроводил и утомленно опустился в кресло. В дверь снова стукнули. Просунулась дама, и через ее руку было переброшено банное полотенце. На нем сусальным золотом было вышито: «Лариса».

…Три следующих дня прошли без происшествий. Затем Горностаеву позвонил менеджер по развитию.

— Вы не могли бы зайти? Я просматривал материал с камер наружного наблюдения…

Материал оказался непонятным, тревожным. Запись явила Горностаеву Хрулева, который как был, в халате и тапочках, вел под руку даму в дождевике. Плескали, чавкали лужи. Оба о чем-то переговаривались, смеялись. Хрулев вынул руку и притиснул даму за талию, будучи ей по плечо. Другой рукой он высоко держал зонт, больше над собой. Они все удалялись и вот исчезли из поля зрения. Потом, минут через пять, Хрулев нарисовался снова, уже один. Рассеянно он зашлепал обратно по лужам и, судя по шевелению губ, напевал. Хрулев брел неспешно, посматривая на мокрых ворон.

Горностаев вызвал его.

— В чем дело? – осведомился он и дернул подбородком в направлении монитора. – Почему вы покинули рабочее место?

— Провожал пациентку до троллейбусной остановки, — пожал плечами Хрулев. – Поверьте, это было сверх ее ожиданий.

— Мне что, взять словарь и запретить вам все подряд, по алфавиту?

— Инициатива наказуема, — обиделся Хрулев. – Убеждаюсь в этом на собственной шкуре. Между прочим, пациентка обещала оставить благоприятный отзыв. Проверьте.

Главврач проверил – и да, отзыв действительно появился. В нем исполнялись  дифирамбы знающему и чуткому доктору Хрулеву. Шерсть на загривке у Горностаева вздыбилась.

Через день отмечали юбилей кадровички. Установили в конференц-зале столы, заказали торты, пироги. Горностаев, припомнив службу в бесплатной больнице, неуверенно разрешил всем по рюмочке. Когда сотрудники покрепче – массажисты – вознамерились кадровичку качать, в зал вошла небольшая делегация, пять человек: семейство подчеркнуто южного происхождения. Ему предшествовал Хрулев. Кадровичка, сверкая имплантами и кудрями, застыла в воздухе всей сотней кило.

— Что, почему? – сдавленно произнес Горностаев.

— С приема, — деловито улыбнулся Хрулев. – Небольшая любезность со стороны клиники. Прошу к столу, дорогие гости из солнечного… — Тут он нахмурился, не зная, какое выбрать государство. – Короче говоря, многая лета юбилярше!

— Иншалла, — кивнул седой аксакал.

— Они приходят всем семейством, сами знаете, — шепнул Горностаеву Хрулев. – С чем пироги? Им не всякое мясо разрешено…

…Ночью Горностаева разбудил телефонный звонок.

— Але, — ошалело прохрипел Горностаев.

— Это Федина, я у вас лечусь, — зашумело в ухе. – Я упала с кровати, и теперь у меня колет в боку.

— Откуда у вас этот телефон?

— Ваш доктор дал, очень внимательный. Сказал звонить в любое время, если что. Я и говорю, что колет, а муж обмочился и теперь не дышит, я не знаю, что делать…

Разговор не затянулся, и Горностаев попытался заснуть, но через десять минут позвонили опять.

— Я Федина, — сказала трубка.

Утром главврач пригласил Хрулева.

— Боюсь, нам придется расстаться. Мне очень неприятно сообщать вам о таких вещах, но я не вижу другого выхода. Все положенное вам выплатят, а дорабатывать не обязательно, уходите прямо сейчас.

Хрулев серьезно кивнул.

— Вы знаете, как я вас уважаю, — ответил он. – Не смею возражать. Уйду. Но степень моего к вам почтения выше, чем вы ожидаете. Она, если выразиться вашими словами, сверх ожидаемого. Пойдемте, я приготовил вам сюрприз.

Предчувствуя неладное и ни слова не говоря, Горностаев проследовал за Хрулевым в фойе. Там сидели в ожидании пациенты, человек шесть, все с гаджетами, каждый таращился во что-то свое. Администраторы обрабатывали еще троих.

Хрулев вывел Горностаева на середину.

— Признаюсь, что степень моего к вам почтения вообще не поддается вычислению!

С этими словами он проворно сбросил халат, выпростался из больничных штанов и оказался голым. Обнажившись, Хрулев встал на цыпочки, крепко обнял Горностаева и впился ему в губы затяжным поцелуем.

Кто-то выдохнул. У Хрулева вспушились бакенбарды, и лица Горностаева не было  видно целиком – только выпученные яростные глаза.

Сверкнули вспышки, в фойе царил приятный сверх ожидаемого полумрак.

Горностаев отцепил от себя Хрулева, отпрянул. Исказившись лицом и не в силах сдержаться, он ударил его кулаком в глаз. Но Хрулев ни капли не огорчился. Напротив, он расплылся в победной улыбке и оглянулся на гаджеты, приглашая их быть свидетелями.

 

© июль 2019

Ночная стража

Почти по Кингу

 

Хэллоран щурился на заходящее солнце и гонял во рту сигарету. Впереди тускло поблескивал покосившийся луковичный купол, венчавший старое четырехэтажное здание. Ветхое строение пошло трещинами, стекла были давным-давно выбиты. Чудилось, будто фундамент пустил в пригорок многокилометровые корни.

Хэллоран выплюнул окурок и с остервенением раздавил его башмаком.

— Парни! – гаркнул он. – Наша задача – расчистить это Богом забытое место. В комендатуре убеждены – там затаилось неведомое древнее зло. Надерем ему задницу!

— Как вам угодно босс, а не сунусь туда, — огрызнулся Джейсон. – Уж больно жуткие слухи ползут об этом проклятом месте.

Хэллоран навел на него лучемет.

— Что я слышу? Повтори-ка, Джейсон, что ты сейчас сказал. Меня подводит слух…

Он не кривлялся. После недавней ядерной бомбардировки Хэллоран и правда неважно слышал.

— Могу и повторить: не полезу!

Хэллоран повел раструбом, и от Джейсона осталась горстка дымящегося праха.

— Еще возражения?

— Все ясно, босс, — буркнул Крамер. – Пусть будет древнее зло. Не привыкать!

— Тогда вперед, — скомандовал Хэллоран. – Мы должны расчистить здание до рассвета. Здесь будет «Макдоналдс», и бургеры уже привезли.

— А что здесь было при русских? – осведомился Пипс, самый молодой в отряде.

— Трудно сказать. Болтают, что поликлиника.

Группа медленно приближалась к зловещей постройке. С купола снялись и закружили вороны. Зарычала и бросилась наутек крыса размером с собаку.

— Что такое поликлиника, босс?

— Вроде амбулатории, Пипс. Медицинский центр для неимущих.

— А зачем тогда купол?

— Черт его знает. Видно, на здание позарилась церковь. Это у них было обычное дело. Начали перестраивать, да не успели. А может, объединили! Такое тоже сплошь и рядом случалось.

— Нам придется все выжечь, босс, — вмешался Дэвис. Он заявил об этом с уверенностью бывалого ликвидатора. — Еще говорят, что здесь многие сгинули. Уборщики, ремонтники…

— Прекратить панику! – гаркнул Хэллоран. Он приосанился. – Заходим!

Зашло и солнце. В прощальных лучах сверкнула оставшаяся храмовая позолота. Пала ночь, и каратели включили мощные фонари, став сразу похожими на озверевших шахтеров, поскольку фонари были встроены в каски. У Пипса на самой маковке сохранились маскировочные ветки с листочками. Хэллоран ударил ногой в дверь, но та лишь горестно застонала, потому что открывалась наружу. Крамер взялся за ручку и отворил. Пахнуло ужасным смрадом.

Хэллоран поднял руку и выбросил пальцы: два, три, четыре, пять. Козырек и к уху ладонь, два шлепка по плечу, повороты.

— Куда идти-то, босс? – прохрипел чернокожий Дэвис. Белки его глаз взволнованно блестели в пыльном сумраке.

— Прямо, парни! – бодро воскликнул Хэллоран, шагнул и моментально провалился. Взметнулся клуб пыли.

Поднялся визг, захлопали крылья.

— Мутанты! – взревел Крамер и повел лучеметом.

Трупы чудовищ с грохотом попадали на загаженный пол. Обвалился санитарный плакат с огромным нарисованным чесоточным клещом.

Пипс заглянул в ощетинившийся досками проем.

— Вы целы, босс? – осведомился он.

— Цел, срань господня! – донеслось снизу. – Фак энд шит! Спускайтесь, парни, ко мне. Я обнаружил нечто странное.

Стреляя по ходу дела в существ, биологическая характеристика которых не поддавалась классификации, отряд спустился уровнем ниже. Хэллоран сидел на корточках и мрачно изучал какой-то документ.

— «Удержано из зарплаты за 2038 год», — прочел он по складам.- Что это за дьявольщина?

Крамер присел на корточки.

— Босс! – позвал он сдавленным голосом. – Смотрите!

Хэллоран подался к нему и вгляделся в бумагу.

— Две тысячи второй, — произнес он упавшим голосом. – Факин шит!

Пипс стоял во весь рост и настороженно оглядывался по сторонам. Линолеум вдруг вздыбился. Хлопнула дверь с табличкой «Статистика». Что-то ужасное метнулось из темноты и с хрустом откусило. Пипс не успел закричать, и через секунду от него остались только ноги. Они лежали и автономно сгибались в коленях, закончившись на уровне верхней трети бедра.

— Босс, — прошептал Дэвис, не обращая внимания на дергающиеся ноги Пипса. – Взгляните на это.

Хэллоран озирался по сторонам в поисках новых неприятностей, но на бумагу взглянул.

— Тысяча девятьсот восьмидесятый, — прочел он. – Не может быть.

Крамер вскинул лучемет.

— Получайте, гады! – заорал он, нажал на спуск и принялся водить раструбом из стороны в сторону.

Хэллоран взял следующий документ.

— Тысяча девятьсот семьдесят первый, — сказал он хрипло.

Он придвинул к себе пачку, перевязанную бинтом. Что-то завыло, заверещало, заклекотало. Стены дрогнули. Дэвис присел и выстрелил очередью в тени, соткавшиеся под потолком. Пол вздыбился горбом и лопнул. Разверзлась страшная дыра, которая в мгновение ока поглотила Дэвиса, а заодно и Крамера – тот безрассудно рассматривал табличку «Автоклавная».

Хэллоран провалился этажом ниже.

Тьма, царившая там, была уже осязаемой. Но фонарь действовал, и он успел прочитать в очередной ведомости: «тысяча девятьсот шестьдесят второй».

Что-то ворочалось и томно дышало во тьме.

Лучемет остался уровнем ниже. Все, что осталось у Хэллорана – просвинцованный камуфляж и десантный нож. Фонарь замигал. Командир отряда схватился за рацию.

— Мэйдэй, мэйдэй, — захрипел он. – У нас чрезвычайная ситуация! Шестьдесят второй год!

— Пятьдесят четвертый, — плотоядно проворковала тьма. – О чем я, мейнготт? Сорок девятый! Нет, тридцать седьмой. Указ Совнаркома о порядке выдаче больничных листов…

Хэллоран стал отползать, отталкиваясь ладонями от цементного пола.

Сгусток надвинулся и прошептал:

— Двадцать девятый год.

Обливаясь слезами отчаяния, Хэллоран дополнительно чиркнул спичкой. Высветился бурый бурдюк – экзожелудок, который уже не помещался в теле и жил самостоятельно. Он чавкнул сформировавшимся, вторым по счету приемным отверстием. Жом приглашающе сократился. За бурдюком маячил собственно организм с бейджиком: «Главный бухгалтер».

Огромная туша на коротких ножках двинулась вперед. Качнулись химические кудри. Сыграл веселый рингтон.

— Ам, — сказал организм.

И Хэллорана не стало.

 

© июль 2019

Грибница предков

Прилетела ворона. Села на ограду.

Пришли кладбищенские коты, они почуяли мясное.

Припорхнул мотылек.

Слепни пели, как высоковольтное электричество.

— Здрасьте, — сказала им всем Капитолина Проновна. Сказала ворчливо, но ласково.

Ворон Воронович нарубил колбасы.

— Иди сюда, кис-кис.

Звать было не обязательно. Коты уже зависли в прыжке.

Ворон Воронович вынул внушительный носовой платок и промокнул лысину. До погоста от автобусной остановки набиралась верста. Жара стояла такая, что пришли уже мокрые. В дрожащем небе мерещился жаворонок, а где-то рокотал невидимый трактор. Зыбкая знойная перспектива предлагала вечный покой.

На могиле разгулялся борщевик. Он вымахал до плеча Ворону Вороновичу. Отступили даже кусты.

Но за тем и приехали: Ворон Воронович сбросил рюкзак, вынул перчатки, лопату, грабельки. Капитолина Проновна повязала косынку. Они сноровисто взялись за дело, и общий кладбищенский паралич нарушился, вскипел локальным пузырем. Резиновые сапоги утвердились в раковинах, из-под подошв полезли черви. Осыпались улитки. Насекомая нечисть зародилась мгновенно, из пустоты – докучливой тучей.

Ворон Воронович сунулся в самую гущу. Борщевик захрустел. Вскоре открылось надгробие: «Мякотка Прон Амурович». Капитолина Проновна не отставала. Она, работая ножом, обнажила других – Увара Амуровича и Прасковью Проновну.

Расправили мусорные мешки.

Затолкали туда сорняки пополам с черноземом, прошлогодние цветы – искусственные, однако увядшие. Ворон Воронович вооружился маленькой     пилой и подпилил сирень.

Кто-то попискивал в ветвях.

Ворон Воронович еще орудовал грабельками, а Капитолина Проновна уже расстелила скатерку. Поставила беленькую, разложила огурчики, помидоры, лук. Чеснок. Вынула соль.

Ворон Воронович, отдуваясь, присел на лавочку и начал шинковать колбасное кольцо.

— Кис-кис.

— Кушайте, кушайте, — кудахтнула Капитолина Проновна.

— Они это, — уверенно заявил Ворон Воронович, присматриваясь к котам. – Увар Амурович и кто-то еще.

Ворона каркнула.

— На, Прасковьюшка!

Капитолина Проновна покрошила хлеб.

Ворон Воронович вздохнул облегченно и глубоко. Ему стало очень хорошо в тени густой, сумрачной зелени.

Он наполнил стопарики.

— Земля пухом, — выпил, и Капитолина Проновна тоже.

— А ты кто будешь? – спросил Ворон Воронович у зеленоватого жука, присевшего на помидор.

— Дядюшка это, дядюшка, — моментально определила Капитолина Проновна.

Ворон Воронович опрокинул второй стопарик.

— Ну что ж, пора и за дело!

Он снова взялся за лопату.

— Голову повяжи, напечет. Пекло такое.

Ворон Воронович прикрылся кепочкой камуфляжной раскраски. Штык лопаты вошел целиком и сразу, земля здесь была хорошая. Не прошло и четверти часа, как Ворон Воронович зарылся по пояс. Его движения выглядели привычными, наработанными. Время от времени он прихлопывал изъятую почву лопатой. Даже мошкара прониклась к нему уважением и временно отступила. Трактор урчал. На далеком шоссе шуршало летнее движение.

Ворон Воронович неуклюже выкарабкался из ямы. Капитолина Проновна смотрела на него, не мигая, и жевала лучок.

— Ну, что Капитолина, поебемся? – деловито спросил Ворон Воронович.

Она приставила козырьком ладонь и прищурилась на солнышко.

— Давай, Воронушка. Уж полдень.

Кряхтя, Капитолина Проновна спустилась в яму. Ворон Воронович молодцом спрыгнул следом.

Всеобщее движение замерло. Возможно, что-то и двигалось – даже наверняка, но незримо, с прежними звуками: далекий рокот, шорох, зуй. Почти неслышно шелестела листва. Минут через пять звуков стало чуть больше. Капитолина Проновна вздыхала, и эти вздохи шли как бы из сердцевины земного шара. Ворон Воронович коротко вскрикивал, как направляющий на марше.

Снаружи ничего не было видно. Только слышно, как ворочались в яме.

…В скором времени оба вылезли, вконец разгоряченные, красные, мокрые, с давлением под двести.

— Не докопал. Все бока охуячила.

— Там корни.

— Ты притопнул?

— Сразу, как вытекло. Доставай.

Капитолина Проновна полезла в рюкзак. Вынула и поставила на столик основное, из-за чего и взмок Ворон Воронович: пятилитровую банку с толстым чайным грибом.

— Надо, чтобы цельный скользнул, аккуратно… не как в прошлый раз.

— В прошлом году тоньше был.

— Перестань, нормальный. Сантиметра три.

— Подержи.

Подрагивая коленями, Ворон Воронович принял банку. Коты уж давно удалились, вороны не стало. Капитолина Проновна распустила бантик, сняла бумажку. Подцепила крышку, откупорила.

— Ну, с Богом! Льем!

Чайный гриб выскользнул и шлепнулся на черное, земляное дно ямы. Настой, его питательная среда, всосался немедленно. Стало, как прежде, только еле виднелось что-то бесформенное.

— Устал? – озабоченно спросила Капитолина Проновна. – Давай вместе.

Они взялись за лопату, поочередно. Быстро засыпали, утрамбовали, вернулись за стол. Ворон Воронович налил себе третий стопарь, и Капитолина Проновна не осадила его. Сама себе тоже налила.

Пожевали лук, помидор. Немного колбасы.

— Прошлый год все иначе было, — сказал Федор Воронович. – Сыро, и гриб развалился.

— Он сросся заново небось

— Небось.

— Но нынешний шлепнулся целый.

— То-то же.

— Как думаешь, до Москвы дорастет?

— Дорастет. Уже прошлый дорос. Сколько лет его льем?

— Уж двадцать, слава Богу, — с достоинством припомнила Капитолина Проновна.

Ее облетел шмель. Примерившись, передумал и ушел в молоко.

— До Саратова, значит. Нет, дальше. До Читы!

— До Саратова дотянулся позапрошлогодний. Когда мы ездили с Леонидом Павловичем. Нет?

— Пожалуй, да. Теперь до Москвы! Да куда там. До Архангельска.

— Тебе, Воронуша, хватит.

— Не лезь, блядь. До Варшавы!

Капитолина Проновна перестала лезть и выпила, но не до дна.

— Там еще город есть… До Европы, короче!

— Даст Бог, через пару лет… До Мадрида!

— До Вашингтона!

— До Мехико!

— До Австралии, мать ее!

— До пингвинов! Пизда им!

— До Марса, Капитолина! Дай-то Бог!

 

(c) июль 2019

Бубновый Туз

 

День Открытых Дверей стал событием муниципального значения. Двери клиники всегда были гостеприимно открыты, но в этот день распахнулись шире. Зал для лечебной физкультуры едва вместил всех желающих. Пришли придирчивые, разборчивые жители окрестных многоэтажек, знатоки и ценители чуткого обслуживания. Кое-кто, привлеченный слухом, прибыл даже из области.

В зале стоял тихий гул. Пришедшие обсуждали пенсии, скидки, надбавки и медицину. На подиуме стояли стулья с бубнами. Бубны были не новые, они внушали почтение следами многолетнего пользования. Кое-где облупилась краска, отдельные бубенцы чуть тронула беспощадная ржавчина. Настуканная кожа потемнела. Трепетно становилось при мысли, что колотили по ней те самые люди, чьи портреты висели в фойе: недосягаемые в жизни обыденной, но здесь — до содрогания близкие доктора.

Менеджер змейкой скользнул меж стульев.

— Добрый день, дорогие гости! Прежде, чем мы начнем, прошу поднять руки тех, кто записался по скидке на полную программу.

Поднялось много рук. Те, кто не поднял, сразу же неуловимо обособились, утратили корпулентность.

Менеджер прищурился, считая.

— Очень хорошо. Теперь позвольте мне начать общую часть! Поприветствуем наших дорогих врачей!

Сбоку отворилась дверца. По незнанию можно было подумать, что там кладовка. Но нет: открылся длинный коридор, из которого потянулись важные, сияющие медики. Все они взяли бубны, все расселись перед публикой полукругом.

Менеджер рассмеялся от искренней радости. Он распространил лучи.

— С кого начнем, друзья? Давайте с Петра Сергеича. У него замечательно получается разогрев! Скидочка на Петра Сергеича у нас всю неделю восемь процентов.

Петр Сергеич, румяный мужчина с острой бородкой, отвесил короткий поклон. Он поднялся, чуть присел и коротко ударил в бубен. Тут же и позвенел. И вдруг пошел вприсядку, далеко выбрасывая длинные ноги. Бубен дребезжал над головой. Зал принялся аплодировать – сперва неуверенно, а дальше уже дружно, ритмично. Выступление Петра Сергеича продлилось всего ничего, будучи, как и было объявлено, затравкой.

— Петр Сергеич с понедельника уходит в отпуск, — сообщил менеджер. – Записаться к нему на прием можно только через месяц.

Петр Сергеич приблизился и что-то шепнул ему на ухо.

— Ах, извините! – менеджер всплеснул руками. – Он уходит в отпуск прямо сейчас!

Петра Сергеича как ветром сдуло.

— Следующей попросим выступить Ульяну Борисовну, — продолжил тот. – Жители района хорошо ее знают. Очень, очень много благодарностей. Она сама жена и мать. Доктор высшей категории, кандидат наук – поприветствуем Ульяну Борисовну.

Ульяна Борисовна – немолодая женщина с лошадиным лицом и розой в прическе – взяла сразу два бубна. Они соударились. По залу растекся громовой раскат. В паузе Ульяна Борисовна задышала по нарастающей. Ее дыхание быстро утяжелилось и сделалось шумным, зловещим, сулящим многие неприятности. Бубны дрогнули вновь. Нарос и звон. Ульяна Борисовна выпучила глаза. Очевидно, этот музыкальный фрагмент соответствовал постановке диагноза. Дальше началось лечение. Бубны запели вразнобой, что было поначалу невыносимо, но пару минут спустя наступила гармония, которая завершилась победным грохотом. Ульяна Борисовна коротко звякнула напоследок, намекая на неизбежность повторного курса, потому что болезнь ей попалась тяжелая и хроническая. Зоркий менеджер подметил, как в зале переглянулись и согласно кивнули – запишутся.

— Тихон Иванович, — пригласил менеджер. – Вы следующий. Обнадежьте наших гостей. Явите им все могущество современной медицины.

Толстый, наголо бритый Тихон Иванович ограничился одним бубном. Он сунул его под халат и затолкал за ремень. Затем приступил к движению. Плавность его поворотов и приседаний оказалась полной неожиданностью. Сюрпризом была и скорость. Тихон Иванович выделывал на подиуме нечто неописуемое для человека своей комплекции. Бубен сотрясался вместе с телесами, выдавая порой вполне осмысленные композиции, и некоторые даже распознавали в них отрывки из произведений великих мастеров. Под конец Тихон Иванович исполнил фуэте, и обезумевший бубен бесповоротно покорил публику.

Остальные врачи выступили еще лучше. Гости размякли. Сидя в сладостном предвкушении терапии, они поглаживали больные суставы. Болезни в оторопи съежились, готовые позорно отступить.

— Дорогие гости, наша общая программа подошла к концу. Всех, кто не записался по скидке на полную, я убедительно и с сожалением прошу покинуть зал. Пока же вы его покидаете, я заранее приглашу на сцену нашего главного врача. Об этом человеке пишут, что он творит поистине чудеса…

Дверца вновь распахнулась, и в проем протиснулся седовласый господин, похожий на кучерявого льва. Ему предшествовал огромный, повешенный на живот барабан с парой железных тарелок и бубенцами по окружности. В руке главный врач сжимал внушительную колотушку, обмотанную тряпьем. Тем временем гости, поскупившиеся на полную программу, униженно плелись к выходу. Они с голодной тоской оглядывались на подиум. Вскоре они все вышли, и двери за ними закрылись. Изгои расслышали слова менеджера, которого тоже распирало от гордого предвкушения:

— Настоящий Бубновый Туз!

Ушедших обступили администраторы помельче.

— Не торопитесь, дорогие гости! К кому вы предпочитаете записаться? К Ульяне Борисовне? А может быть, к Тихону Иванычу?

За дверью между тем разгорелся настоящий праздник. Ритмично заухал барабан. Для тех, кто ушел, все это оказалось недоступным. Разговоры о пенсиях и пособиях возобновились с утроенной силой.

Но записались все, завистливо поглядывая на дверь под рокот барабана. Пусть не главному врачу – хотя бы к Ульяне Борисовне. Нашлись даже такие, кто согласился дождаться Петра Сергеича.

 

(c) июнь 2019

Жираф

Никто не сомневался, что Жак Бюжо примкнул к санкюлотам по случаю достаточной общности убеждений и настроений. Дело, однако, было не только в них. Довольно скоро выяснилось, что основной интерес в этой каше Бюжо проявляет к замечательному изобретению доктора Гильотена. И ладно бы, пусть его, не один такой, но увлечение Бюжо оказалось еще специфичное. Спокойно соглашаясь с общим желанием отсечь побольше аристократических голов, он отбирал для себя исключительно тех, кто отличался необычно длинной шеей.

Заметили это не сразу.

Однажды глубокой ночью, когда смерть расправила над Парижем огромные, черные, кострами подсвеченные крыла, Гастон Кавелье обратил внимание на очередь, которая выстроилась к одной из многих гильотин.

— Это что за жирафы? – нахмурился он.

Его товарищ Луи Пикард остановился, всмотрелся и озадаченно сдвинул на затылок колпак.

— Да это Бюжо!

Подошли поближе, гонимые любопытством. Аристократы обоих полов покорно ждали, когда место освободится. Жак Бюжо – низкорослый, румяный, улыбчивый, приятно упитанный – приплясывал за устройством, стараясь не слишком утомлять роялистов длительным ожиданием. Корзина уже была наполовину наполнена.

Пикард покосился на голову, лежавшую сверху. Возможно, дело было в игре теней, но и она загадочно улыбалась.

Революционный гражданин Бюжо перестал танцевать и со скромным лицом отступил в сторонку.

— Кто они? – осведомился Кавелье, хотя и так было видно.

— Враги революции, — сладко пропел Бюжо.

Немного постояв и полюбовавшись на строгое правосудие, граждане Кавелье и Пикард удалились. В скором времени поползли слухи. Бюжо призвали к ответу. Выразив общее удовлетворение его деятельностью, от него потребовали разъяснений насчет некоторой предвзятости в отборе казнимых.

Бюжо прорвало. Очевидно, он долго копил пылкие чувства и обрадовался возможности воодушевить остальных. Ответ не полился – хлынул.

По его словам выходило, что шея – особенная, ни с чем не сравнимая часть тела в эстетическом смысле, в медицинском, характерологическом, техническом и правовом. Перерубать ее – тоже особое удовольствие, доступное избранным. Но он, Бюжо, всей душой разделяет идеи равенства, избранным быть не желает, а потому готов поделиться чувствами. Усекновение голов – дело полезное и нужное, но это побочный плюс, а главное это волшебный миг рассечения длинной шеи. Тонкий стебель, способный в любую минуту сломаться, чудодейственно сохраняется в целости и сохранности, несмотря на множество бытовых опасностей, которые подстерегают носителя на каждом шагу. Переломить его вопреки изощренному провидению – миг высочайшего торжества разума над изобретательной, но бесконечно глупой природой.

Дальше Бюжо обстоятельно расписал хруст, чавкающие звуки, опасность чрезмерного проседания этого стебля в самый ответственный миг и прочие радости. Собрание сочло его сумасшедшим и довольно быстро утомилось. Деятельность Бюжо назвали в общем и целом целесообразной, а что касалось его небольшой причуды, то она этому делу ничуть не препятствовала – наоборот. Да и в среде аристократической длинная шея встречалась чаще, чем у простолюдинов, которые скорее рисковали сломать ее в пору сурового возмужания.

О Бюжо быстро разошлась молва. Работал он споро, и нашлось много желающих сделать ему приятное. Тех врагов революции, чья шея более или менее удовлетворяла его запросам, перенаправляли к нему. Таких, к сожалению, становилось все меньше, и вот они перевелись почти начисто.

Жак Бюжо захандрил. Получая материал второсортный, он обходился с ним абы как. Порой и вовсе не смотрел на линию разреза, так что она пролегала через уши, плечи, виски, а то и совсем в стороне. У Бюжо испортился аппетит, на щеке выступил фурункул. Он больше не приплясывал и с растущей тоской таращился в небеса. Однажды там, соблазняя его пропорциями, пролетел недоступный журавлиный клин. Перехватив его изголодавшийся взгляд, товарищи поняли, что пора принять меры.

Им пришла в голову мысль опустошить королевский зверинец. В конце концов, тамошние обитатели раскрашивали возмутительное безделье ненавистных аристократов, а потому были достойны разделить их участь.

Бюжо ожил.

В его распоряжение поступили фламинго, страусы и жираф. Доставили еще змей, у которых расплывчатость анатомии в смысле шеи компенсировалась сонной и прожорливой контрреволюционностью. Какое-то время Бюжо блаженствовал, заставляя себя не думать о вынужденном спуске на одну, а то и на три-четыре эволюционные ступеньки.

— А где же у него шея? – коварно спросил у него ехидный гражданин Лафар, кивнув на удава.

— Шея там, куда опустится меч революционного правосудия, — ответил Бюжо, и Лафар прикусил язык.

Но опять не сдержался, насмешник.

— Что будешь делать, когда и эти закончатся? Может, пора обратиться к другим частям тела? В человеке бывает много чего длинного…

Бюжо наградил его взглядом острым, оценивающим взглядом.

— Не исключено.

Лафар отступил, но в конечном счете оказался прав. Животные закончились. Больше других Бюжо порадовался жирафу. Заручившись помощью нескольких дюжих ребят, он потратил на эту каланчу не один час, ибо рассудил, что такой экземпляр заслуживает многократной казни. Но и это удовольствие кануло в прошлое. Вскоре Бюжо стал чернее тучи. Тоска грозила перерасти в нервную горячку, когда случился сюрприз. Не то в подвале, не то в мансарде был отловлен доселе скрывавшийся отпетый аристократ  с шеей настолько длинной, что сочувствующие Бюжо даже вздрогнули от восторга.

Его приволокли в час унылый и поздний, когда расстроенный Бюжо заканчивал шинковать последнего удава. Он мыкался с рептилией довольно долго, но и к ней успел охладеть.

— Ты только полюбуйся, Бюжо! – крикнул все тот же Лафар.

Нож завис в положении «к бою», удав был брошен и забыт. Околдованный Бюжо закружил вокруг аристократа. Тот и вообще был долговяз, продолговат не только удивительной шеей, и Бюжо восхищался им с запрокинутой головой. Враг революции держался тихо, заранее смирившись с участью. Он потому и прятался черт-те где, что много слышал о Бюжо и в этой своей участи не сомневался.

— А принесите-ка краски, — задумчиво проговорил Жак, вспоминая жирафа. Жираф оставил в его памяти неизгладимый след. – Найдите. Коричневой, а лучше охры.

После недолгих пререканий Кавелье, ругаясь, ушел на поиски краски. Через час он вернулся под лай недобитых собак и карканье недосягаемых ворон. Принес он полное ведро какой-то мастики, которая зловеще сверкнула на полыхавшем в бочке огне. Предусмотрительный Кавелье не забыл прихватить и малярную кисть.

— Вот, разденьте его, — приказал Бюжо.

Товарищи подчинились и сорвали с аристократа камзол, давно потерявший блеск, а также те самые кюлоты, без которых обходились сами. Парик полетел в кровавую лужу. Аристократ остался стоять в чем мать родила. Он был парализован страхом и не заботился прикрывать причинное место.

Тени плясали на нем. Бюжо взял кисть. Он обмакнул ее в мастику и нанес несколько смелых мазков. Больное воображение вполне могло соотнести результат с пятнистой шкурой жирафа.

— На колени, — скомандовал Бюжо.

Воображаемый жираф начал приобретать зримые очертания.

— Так, так, славно.

Кисть запорхала.

Не прошло и пяти минут, как аристократ покрылся ржавыми кляксами. Бюжо отошел и критически прищурился. По его мнению, получилось очень недурно. Тут его отвлек шум. Волокли кого-то еще.

— Брось своего жердяя, Бюжо! – крикнул из темноты гражданин Фурнье. – Вот тебе задачка позаковыристее!

Отряд выступил на свет. Он захватил нечто невиданное. Аристократа, конечно, но совершенно иного – полную противоположность тому, что имелся. Этот был круглый, как шар, и шеи у него не было вовсе. Он сильно смахивал на жабу. Мясистые мочки ушей переходили в щеки, а щеки – в плечи. На шею не было ни малейшего намека. Подталкиваемый мушкетом, враг народа выкатился на сортировочный пятачок. Он отдувался, потел, с жилета отлетела пуговица, а грязноватый бант сбился.

— Что скажешь, Бюжо? – осведомился Пикард. – Этот тебе, полагаю, не по зубам! Попробуй, найди у него шею.

Переход на новые рельсы свершился мгновенно. Прибывшие, сами того не зная, успешно применили к Бюжо врачебные техники будущего. Он приблизился к диковинному пленнику на цыпочках. Да и все удивились, рассмотрев аристократа получше. Его принялись поворачивать так и сяк, отступать, прицокивать языками и приговаривать «о-ла-ла». Тараща глаза, аристократ вертелся волчком.

Бюжо, захваченный неизведанными возможностями, разрумянился на глазах. К нему вернулся аппетит, и в животе у него заурчало.

Неприкаянный жираф кротко маялся в стороне. Он перетаптывался и ждал.

— С этим-то что? – спросил Кавелье.

От него отмахнулись.

Тогда Кавелье поворотился к жирафу, заложил в рот два пальца и свистнул.

— Пошел!

Жираф сорвался с места и поскакал. Шарахаясь от собственной тени, петляя, он быстро растворился во мраке.

 

© июнь 2019

Памятные деньки

С надрывом:

— Могу я к вам, мужчина, обратиться? Могу спросить?

Сирота с ударением на «о» – такая была у него фамилия — покосился.

— Спросите, что ж.

— Вы здешний? Откуда вы?

Сирота огляделся, замявшись. Сквер был чужой, а район – родной. Подбирая правильный стиль, он присмотрелся к вопрошавшему.

— Типа, — ответил.

Можно было и не присматриваться. Тот опустился перед скамейкой на корточки.

— Ну, то есть, наш? А разрешите присесть?

— Да пожалуйста, — недовольно буркнул Сирота.

Вопрошавший угодливо осклабился и быстро устроился рядышком. На вид ему было лет тридцать-шестьдесят. Кепочка, плоское лицо цвета серой муки – неподвижное всем, кроме губ. Такие же пасмурные, но цвета уже асфальта, они змеились, кривились, без надобности размыкались и схлопывались.

Над сидящими зашелестел клен. Смеркалось.

У немецких писателей было бы сказано: «К нему подсел незнакомец с глазами, полными темными огня; на впалых щеках играл нездоровый румянец; волосы были аккуратно зачесаны на висках, а лоб возвышался матово-бледный, с одинокой морщиной». «Позвольте к вам обратиться», — сказал бы этот незнакомец не без пыла и с затаенной тревогой.

Плоский длинно сплюнул и спросил закурить.

— Сигареты где-то оставил, — повинился он и гулко охлопал себя по бокам.

Сирота дал.

— Я тоже здешний, — сообщил сосед. – Здесь народился, здесь вырос. Отсюда призвался, здесь присягал, сюда вернулся, отсюда сел…

Сирота ответил неопределенным мычанием. Он сразу начал побаиваться незнакомца и решил ему ни в чем не перечить. Припомнил разные словечки и понятия – вынуть лопатник, поставить на перо, пацан ровный и пацан резкий. Сирота плохо разбирался во всех этих вещах и не хотел, что называется, упороть косяк. Одно неосторожное слово – и учинят ему спрос.

— А тебя вижу впервые.

Сирота глянул в сторону: нет ли кого на подходе. Нет, они были одни. В дальнем конце аллеи молодая мамаша катила к выходу коляску. Промелькнул гражданин в бесформенной куртке, выгуливавший хорька.

— Говорю же, что местный, — вдруг уперся Сирота.

— Да я и сам вижу, брат, ты чего, я ничего, — залопотал плоский. – Просто раньше не пересекались – делов-то! Теперь познакомились, теперь уже родные души. Буду тебя знать. И ты меня. И помнить будем друг друга. А как иначе, скажи? Как, если не помнить?

— Это само собой, — кивнул Сирота.

«Зачем я сижу? – пришло ему в голову. – Пора уходить отсюда».

Сосед, словно – а может быть, и точно – что-то почувствовав, его опередил.

— Вот что это за место, скажи, если местный?

— Сквер, — пожал плечами Сирота. – Парк. Столетия комсомола.

— Так, а раньше?

— Раньше – когда?

— Ну, сорок лет. Полвека. Или подальше.

— Не знаю, — сказал Сирота.

— Не помнишь, — поправил плоский. – Если местный, то не можешь не знать. Просто не помнишь.

Он помолчал и вдруг быстро спросил:

— Ебнуть хочешь?

— А у тебя есть? – с несвойственной ему дерзостью парировал Сирота. Он не хотел, но слова прилетели сами.

— Нету. Давай продолжим: так что тут было? Ты не срывайся, посиди и подумай.

— Говорю же – не знаю! Не помню.

Плоский пожевал губами, каким-то бесом ухитряясь кривиться при этом в улыбке.

— Все вы такие, — произнес он.

— Какие? Кто это — все? О чем вообще разговор?

— О том, что кладбище здесь. На косточках отдыхаем, курим, разговариваем. Часовенку видишь?

Сирота молчал.

— А памятный камень видишь? Вон он. А вон там полевая кухня. А справа фонтан. Видишь, он пентаграммой? Вон еще памятник Убою. Помнишь, кто такой Убой?

— Помню.

— Скажи! Закоротило? Потому что не помнишь. Потому что память не дорога ни хера.

Плоский уже давно перестал курить. Его зрачки, до этого бирюзовые, стали черными и огромными, в половину белков.

— Ладно, — сказал Сирота. – Это Виктор Талалихин. Почему Убой?

— Потому!

Плоский немного придвинулся.

— Вот здесь, — произнес он с шепелявым нажимом, — похоронен мой батя. Отец, понимаешь? Знаешь его? Помнишь о нем? Батю моего, маленького совсем, пяти еще годков, схоронили здесь, свезли на саночках в вечную мерзлоту. Спеленали, перехватили шпагатом и повезли по снегу, по льду, мимо прорубей и троллейбусов. Ты это помнишь?

Сирота, уже твердо решивший сию секунду уйти, решил задержаться и уточнить.

— Постойте, как это – пяти годков? Вашему отцу было пять годков, когда его схоронили? Как же тогда?…

— А так! – дохнул на Сироту сосед. – Почему не носишь опознавательный знак? Где твоя лента? Батю зарыли, мама откопала, зубами грызла мерзлоту, ломала ногти и пальцы… Выкопала, а ягодицы съеденные! Квадратами вырезаны! Она у него из яиц отсосала, и я родился… Они были твердые, как орехи, яица его…

— Но даже если так, то как же вы… погодите. Сколько же было вашей родительнице? Отцу, если я правильно понял, пять…

— Родина – моя родительница! Мать она мне! Спрашиваешь, как? Очень просто, без вывертов! Отогрела во рту! Уселась под Убоем и отогрела! Пред ликом Всепитая Мученика – вон она, часовня! Как отогрела, так повстречала его в аллее…

— Кого?

— Да Всепитая! – с издевкой ответил плоский, придвигаясь уже вплотную. – Батиным семенем благословил ее Всепитай… Наполнил ейное чрево во утешение скорбей, во исполнение и послушание…

Сирота встал.

— Счастливо оставаться, — бросил он и зашагал прочь.

Успело порядком стемнеть, и черные липы неодобрительно дрогнули кронами, когда Сирота заспешил по аллее к выходу. Вскоре он различил шаги позади.

— Сука, — послышалось.

На ветру качнулся фонарь.

— Блядь, — донеслось.

В спину ударил камень. Сирота оглянулся. Плоский шуршал по гравию, не поднимая ног. Сирота втянул голову в плечи. Он успел увидеть, как плоский сгреб с обочины собачье дерьмо.

— Сука безродная!

Сирота остановился, развернулся, о щеку шлепнулось.

— Отстаньте от меня! – крикнул он. – Проваливайте к черту!

Недавний сосед увеличился в размерах. Его лицо уподобилось изрытой метеоритами луне.

— Саночки! – просвистел он. – Вон они стоят! Седлай их, паскуда!

Сирота различил в траве изуродованные временем, еще по зиме выброшенные санки. Необычно большие. Они вросли в землю и стали похожи на детскую горку. Он побежал, но выход начал отдаляться в окружении столпившихся фонарей. Звучавшие сзади шаги ускорились, переросли в тяжелый топот, и больше Сирота уже не оглядывался до самого дома, у двери которого ему поневоле пришлось задержаться, чтобы достать ключи. Тут его сбило с ног что-то мягкое и чрезвычайно увесистое, а он уж себе рисовал, как захлопнет дверь и в прихожей отдышится, прислушиваясь к царапающим звукам.

 

© май 2019

Моцарт и семья Свистунов

Европейский дневник 2019

  1 Водораздел

 

Я редко выезжаю и ловлю себя на чувстве неполноценности. Все мое окружение – фигуры, которые обитают преимущественно в информационном поле – буквально не вылезает из-за границ. Для них это модус, хабитус и все такое. А я как замшелый пень. Мне в новинку всякое пересечение рубежа. Даже просто постоять и подержаться за пограничный столб – уже событие.

Вот и нынче, миновав паспортный контроль, я замер в предвкушении знаков.

Сейчас начнется! Уже и атмосфера не та, хотя еще Пулково.

Необычное не заставило себя ждать. Из кабинки мужского туалета вышел мужчина с девочкой лет четырех-пяти. Он вел ее за руку.

На всякий случай я проверил, туда ли я сам зашел. Туда. Ну, что ж! Европа есть Европа. Я вышел следом.

Мужчина подвел девочку к маме, сидевшей на лавочке.

— Ну, как? – осведомилась мама на чистом русском языке.

— Там водичка была, — пролепетало дитя.

Я не стал разгадывать секреты этого просвещенного семейства. Не по голове шапка.

 

 

2 Голодный край

 

Мы вылетели в Прагу, и Прага встретила нас неприветливо по той причине, что это оказалась не Прага, а Пардубице. Надо смотреть, куда самолет. Почем я знал? Мне показалось, что это название аэропорта. Аэропорт везде как-нибудь называется. В Риме он Фумичино, в Лондоне – Хитроу, а у нас вроде бы Пулково имени Достоевского, как-то так. Я решил, что и здесь будет нечто подобное. Откуда мне знать их села? Сломаешь и мозг, и язык в произвольной последовательности.

Это крохотный аэродром, вроде бы даже военный – вроде того под Питером, возле которого мы собираем грибы. Мы услышали об этом краем уха. Похоже на правду. Местные вояки решили подзаработать и быстренько наладили пограничный контроль с дьюти-фри. Мне показалось, что кроме нас туда никто и не летает. Наш самолет встал одиноким огурцом на брезентовом поле.

Прага была бы нам рада, появись мы пораньше, но нас привезли в нее ближе к ночи. Мгновенно выяснилось, что в эти мрачные часы там просто нечего есть. Все закрыто. Я облился слезами, укоряя себя за недобрые высказывания в адрес питерской шавермы и круглосуточных подвальчиков. Конечно, в центре что-нибудь, да работает, но нас поселили на окраине, в спальном районе тружеников-пражан. Сердце обливается за них кровью. После одиннадцати ни выпить, ни закусить!

В каком-то кабаке, который уже закрывался, мы выпросили кружку пива и пакетик чипсов. Увидев чипсы, работница пансиона бросила: «Все ясно» — и сварила нам сосиски. Добрая женщина! Они там все ничего, только немного напряженные, с Западной Украины.

К нашим в Чехии относятся неплохо. Мы им делаем приличную кассу. Нас там даже больше, чем дома! По-моему, даже больше, чем китайцев. Те бродят стадами, а наши – россыпью. Невыносимо.

 

3 Дрезден

 

Забегая вперед, скажу, что мы побывали и в Дрездене. Дело было 8 мая – первый праздник Победы, который я встретил не только за пределами Отечества, но и в границах Фатерлянда. Никаких подобающих знаков мы там не увидели.

О Дрездене я расскажу очень кратко, хотя мы посетили картинную галерею. Возле нее стояла палатка с магнитиками, где хозяйничали какие-то смуглые люди. К ним приблизился белый, рыхлый и небритый.

— Димитрий, блядь! – воскликнул уроженец Востока. – Хо-хо!

Они обнялись и перешли на дойч. Затем Димитрий переместился ближе к площади, расчехлил флейту, скроил благочестивую мину и заиграл нечто возвышенное.

 

4 Моцарт

 

В Вену была автобусная экскурсия.

Наша погонщица добросовестно развлекала нас историческими экскурсами.

— Ну, вот дальше счастье как-то отвернулось от Наполеона…

Таких непонятных поворотов истории было названо много. Эта женщина чем-то напоминала известного дагестанского спортивного комментатора. Многочасовой рассказ о житье-бытье Габсбургов меня выкосил совершенно. Больше нечего обсудить, как только их сучьи свадьбы! Запомнился дегенеративный дядюшка Леопольд, акромегал с отвисшей губой, который исправно, в согласии с королевским брачным кодексом, сношал свою племянницу на протяжении семи лет. Она ежегодно рожала трупов и на седьмом скончалась, а дядюшка (она его только так и величала) покорно продолжил размножаться с ее правопреемницей.

Короче говоря, я рад, что династия Габсбургов так плохо кончила. Императрицей Сиси, которую проткнули напильником, мне начисто вынесли мозг. На обратном пути, когда слов уже не остались, о ней стали показывать художественную кинокартину, и я горевал от того, что встреча с напильником не произошла еще в начальных титрах. А погонщица сокрушалась:

— Вы понимаете, это была естественная красота, а сейчас…

— Да! – подхватил какой-то дядя. – С губищами во всю рожу!

Пассажиры тоже подобрались хорошие. Был среди них смышленый мальчик лет восьми-десяти. Когда мы остановились возле собора святого Штефана, погонщица лукаво спросила, что означает высеченная в камне надпись «О5». Это зашифрованная «Австрия», «Oesterreich» — «О» плюс пятая буква латинского алфавита. Зачем и кто ее зашифровал, я моментально забыл, как случается со мною на всех экскурсиях.

— Это бутылка водки! – крикнул мальчик.

Погонщица восхитилась его ранним развитием. Дальше выяснилось, что мальчик слышал о Моцарте. После этого не сообщить пары фактов о Моцарте стало нельзя. Записано верно со слов:

— Моцарт и Сальери… Сколько написано об этом романов, даже фильмы снимают! Поэтому исследователи, когда пытаются что-то найти о жизни Моцарта… первым делом поднимают счета. О! Тысячу евро получал Моцарт!..

А что до Вены, то город симпатичный, хотя голубой Дунай произвел впечатление речки канализационного свойства. Наилучшее впечатление произвел мусоросжигательный завод. Обслуживает целый город, не выделяет ни грамма отравы, на крыше – парк отдыха, окрестные дома обогреваются за счет выделяемого тепла и еще получают за это денежную поблажку. Непонятно, почему нельзя построить такой в том же Архангельске. Неужели сложнее ракеты? Хотя нет, вполне понятно.

 

5 Наше сопровождение

 

Гиды нас в целом радовали. Об одной погонщице я уже рассказал. Вторая обнадежила тем, что в Праге «много статУй». Третья оказалась вообще огонь.

К стаду она обращалась «мои хорошие».

— Итак, мои хорошие!..

К нам она потеряла интерес после того, как я осведомился насчет зоопарка. Стало ясно, что с нами каши не сваришь. Мы не купили у нее ни одной экскурсии, не пошли с остальным выводком питаться в аффилиированную столовую, не купили гранатовый браслет в заводской лавке, куда нас нарочно, вопреки нашему желанию завели.

Под конец ее вдруг прорвало, ни с того и ни с сего. Насчет России.

— Никогда ни под кем не были! Язык!.. На Западе не могут даже «Войну и мир» перевести, им не хватает слов!

Дальше – больше. Выяснилось, что иностранцам преподают только историю их стран, а про другие – молчок. Никто не верит в необъятность России. Ткнешь в карту, а они: это русская карта. Покажешь глобус, а они: это русский глобус. Повезешь самолетом в Хабаровск, а они: все это фокусы, мы десять часов летали вокруг Москвы!

Даже не знаю, что и сказать. К кому обратиться. Очень уверенно говорила, с клиническим пылом. А ну как правда? Глядишь, так я и во все остальное уверую.

 

6 Пищевой капкан

 

Расписывать Прагу смысла нет. Каждый может поехать сам или купить путеводитель. Перечислять то, что там есть, неохота. Лучше сказать о том, чего там нет. Из того, что бросилось в глаза и уши.

Нет военных. Ментов почти нет, а если есть, то это амбалы с космическими автоматами. Или конные девицы. Мы видели, как такие подъехали к скамеечке с местными алкоголиками. Не тронули никого, постояли. Другие алкоголики подошли и погладили лошадок. Все кончилось хорошо.

Нет акустических нравоучений в метро. Как и бомбоискательных рамок.

Нет всякого сброда, который шляется по вагонам и клянчит или торгует.

Нигде за городом не растет борщевик. Все пажити разлинованы, всюду рапсовые поля, ни одного зонтика. Как так? В чем дело, почему им счастье, а нам наоборот?

Нигде, ни в одном газетном киоске я не увидел печатного издания с великой отечественной харей на обложке. Вопиющее неуважение.

Не видели мы и сувенирных кружек с изображением их царя. Сплошной Швейк. То есть у нас с ними разные сказочные герои с одинаковой популярностью.

Практически нет и лингвистических заимствований. Все-то у них свое. Даже туалет еще недавно именовался «высерабло», но в итоге все же сдались.

Так и еда повсюду своя. Пищевой капкан! Не сразу поймешь, о чем идет речь, а если и поймешь, благо написано часто по-русски, то неизвестно, в каком количестве это брать. Так получилось с горячей булочкой под названием «трдельник», если не путаю. В нее кладется мороженое. Этой булочкой можно насытить слона, а мы купили на десерт и после этого уже не захотели ни гулять, ни вообще чем бы то ни было заниматься.

Вепрево колено не произвело на меня впечатления. Ничего сверхъестественного не нашел я и в пиве. Короче говоря, дело было так: я захотел необычного и заказал в кабаке татарский бифштекс на деревянном круге. Это все моя гастрономическая неграмотность. Мне принесли сырой фарш, в который влили два сырых яйца. Превозмогая себя и сам себе изумляясь, я это съел.

— Зачем же ты сожрал?! – изумлялся потом батя, когда я ему рассказал.

— Уплочено!

— Да и хуй с ним!..

 

7 Разные впечатления

 

Русских в Праге, как я уже сказал, много. В смысле, живущих там. Постоянно наталкиваешься, где и не ждешь – например, продают билеты дальнего следования или раздают листовки. Один такой раздавал, в Старом Граде, приглашал на концерт. Симпатичный молодой человек из Питера. Очень словоохотливый, мы разговорились. Из беседы я вынес одно: все русские пражане, как и положено, ненавидят друг друга.

Но еще больше приезжих гостей. Впрочем, не все они русские. Есть, например, белорусы. В зоопарке, возле свободно гуляющего павлина, мы натолкнулись на милую молодую чету.

— Вот это зоопарк! Не то, что у нас! Смотри, павлин!

— Чего он орет-то?

— Денег просит, ясно!

Чуть дальше, опять-таки в зоопарке, мы ознакомились с копролитами. Это окаменевшее доисторическое говно. Я его сфотографировал и послал двоюродному брату. Родственникам принято привозить гостинцы. Он очень любит все, что связано с этим делом, и огорчает меня. Вероятно, это семейное по линии прадеда, но во мне этот ген подпал под влияние какого-то другого и придремал. Два наших двоюродных деда, к примеру, терпеть друг друга не могли, и вот один однажды послал другому на день рождения коробку, перевязанную ленточкой – вроде бы торт, а на самом деле оно самое. Так что в смягченной форме я все же уважил предков.

Помимо зоопарка мы побывали в Бржевновском монастыре, где обитают бенедектинцы. Я лишний раз убедился, что у католической конфеты фантик все же посимпатичнее, чем у нашей. Там тихо, но не благостно, а просто спокойно. Попов почти не видно. Буки, липы, дорожки, надменный бенедектинский котик. Шиномонтаж отсутствует, а сувенирный ассортимент настолько жалок, что даже скорбно за них.

Но все-таки есть между нами нечто родственное. Оно проступило во внешних и внутренних автобусных рейсах. Одно дело – в Дрезден, другое – в границах республики. Такие жлобы даже для меня явились экзотикой. Бог им судья! С Божьей помощью и сориентировались.

 

8 Семья Свистунов

 

Карловы Вары оказались приятными во всех отношениях. Жалею только о том, что мне не позволили отведать бехеровки, как я ни убеждал, что это очень полезно для пищеварения.

Зато дали отведать местных вод. Там все покупают узкие кружечки и бродят тенями, подставляя их под неприятного вида струи. Поэтому там очень много отхожих мест, весьма предусмотрительно. Воды же эти… в общем, они мне знакомы. Знаете, когда отключат, а потом пустят воду, она выпрыгивает из крана с ревом, ржавого цвета, с особенным водопроводным вкусовым букетом – вот оно самое.

Говорят, в эти Карловы Вары было принято ссылать пожилых людей, которым за сорок. В том смысле, что пора! Прощайте. Многие не возвращались из тамошних ванн и вод. Это вполне понятно.

Понятно и то, что водами лечили буквально все, включая душевные заболевания. В том числе супружескую измену, которая к ним приравнивалась. Попив воды и шесть раз на дню искупавшись, вероломный супруг необратимо излечивался.

Мы зашли в разоренную ныне императорскую лекарню, где стояли эти ванны. Настенная роспись, перила, собственно процедурные помещения произвели на меня сильное впечатление. Вот бы такое и в мою клинику! Былое величие и в разрухе заметно. Пролистали книгу отзывов. Среди содержательных записей с благодарностями и пожеланиями нашлась одна предельно информативная: «Семья Свистунов. Сергей и Наталья, Владик, Денис, Диана, Аделина, Ригита». И кто-то зачеркнутый – не иначе, малыш перепил воды. Все. Это было предельно информативно и лаконично.

Невдалеке висели фотографии конца позапрошлого века. Картины. Чахоточные юноши, застенчивые барышни, объяснения в чувствах. Кареты. Променад. Сестры милосердия. Старики в бакенбардах и незримо присутствующий Франц-Иосиф.

Sic transit gloria mundi.

© май 2019